Борис Вячеславович Конофальский
Элеонора Августа

© Конофальский Б., 2024

© ООО "Издательство "АСТ", 2024

Глава 1

Сержанту Жанзуану было приказано жечь костры. И первый из них надо было развести на восточной оконечности острова, чтобы баржи в темноте не налетели на мель. Но это оказалось делом ненужным. Офицеры, хоть и знали, что ночи сейчас весьма коротки, не учли, что коротки они настолько, да и к тому же лунны и светлы. Когда подплыли к острову, он уже проглядывал в рассветной дымке черными стенами деревьев – и без костра его было видно.

Волков так и простоял на носу первой баржи всю ночь. Садился и тут же вставал, и был мрачен. Не успевали они до рассвета высадиться. Он уже начинал бояться, что с тех барж, что идут за ним, начнут просить остановки, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Кавалер оглядывался, пытаясь рассмотреть суда в утреннем тумане, и видел только нос той баржи, что шла за ним. Дальше не видно: темно. А солдаты уже не спят – выспались.

– Эй, господа солдаты! – закричал им кормчий. – Вы все на один борт не наваливайтесь, у нас и так перегруз.

А солдаты смотрели на берег, что проплывал слева от баржи. Берег черный: ни огня, ни единого светлого пятна. Берег мрачный, так и верно – вражеская земля.

– Костер! – закричал вдруг кто-то. – Костер справа!

Волков, солдаты и все остальные, кто был на барже, повернули головы направо. Так и есть: на его земле пылает большой костер. Его издали видно, даже через туман.

– Наконец-то, – выдохнул старый солдат, стоявший рядом с генералом.

А генерал лишь взглянул на него быстро и поспешил на корму. Стал вглядываться назад, глядеть на баржи, которые уже можно было различить в первых лучах рассвета.

И тут в темноте сзади вспыхнул и закачался фонарь: туда-сюда, туда-сюда. Карл Брюнхвальд показал, что поворачивает к берегу. Шесть барж с солдатами Брюнхвальда и Рохи начинали свое дело.

– Ну, храни вас Бог, господа, – тихо произнес Волков и снова отправился на нос баржи.

А солнце уже показалось из-за спины. Уже так светло, что третий костер, что развели люди Жанзуана, костер, который должен указывать на вторую цель на пристани Милликона, уже и не потребовался. Волков и так видел торговый город: хорошие дома над рекой, амбары, причалы, еще причалы, по берегу склады, лодки, баржи.

– Господин! – закричал ему кормчий. – У пирсов свободные места! Я туда пристану! Удобное место для всех трех наших лодок.

Он указал рукой, и кавалер увидел те свободные места.

– Давай, – коротко согласился Волков и тут же обратился к своему оруженосцу: – Господин Фейлинг, вина.

Молодой человек принес господину большую флягу. Волков отпил изрядно, а Фейлинг стоял рядом и ждал.

– А теперь шлем, – распорядился генерал, отдав оруженосцу флягу и надевая подшлемник.

Людишки – не спится им, сволочам, – уже на пирсах. Птицы орут над рекой и в деревьях, что растут вокруг. Солнце еще не встало, а приказчики уже считают тюки и бочки. Грузчики доедают завтрак, люди торговые уже выходят из своих барж на свет, потягиваясь со сна. И все с удивлением смотрят, как прямо к пирсам, доски об доски, ловко швартуются большие баржи. А в баржах…

Из барж, гуще, чем рогоз, торчали пики, копья и алебарды. И шлемы, шлемы, шлемы. Увидели местные люди, что приплывшие баржи полны добрых людей – при доспехе, железе и огненном бое.

Волков первый спрыгнул на дощатый настил пирса и пошел по пирсу не спеша, забрала не закрывал, одна рука на эфесе меча, словно прогуливался, поглядывая на всех людей, которые в удивлении на него смотрели. А сидящий на свернутых веревках молодой грузчик еще не прожевал свой завтрак до конца, а тут вскочил и закричал весьма нагло:

– Эй, вы… Господин, а кто вы такой? И что с вами за люди?

Дурак, видно, не знает геральдических цветов. Иначе сразу бы понял по бело-голубому ваффенроку генерала, кто он. А тут Максимилиан с баржи сошел и последовал за генералом, на ходу разворачивая великолепное бело-голубое знамя с черным вороном посередине.

– Эшбахт! – охнул кто-то.

И тут же над пирсами звонко и испуганно полетело:

– Эшбахт! Эшбахт!

– Признали наконец, – засмеялся Максимилиан, глядя, как люди принялись разбегаться с пирсов.

Бежал, позабыв завтрак, и незадачливый грузчик, вопя на бегу:

– Эшбахт напал! Стража! Эшбахт!

Волков тоже усмехнулся. Да, узнали. Он повернулся к своим:

– Господин Габелькнат, где мой конь?

Конь уже был оседлан, подпруга подтянута, только сходни на пирс сбросить. И вот уже Габелькнат подвел к генералу его коня, помог сесть. Гвардия его тоже выводила коней, а прапорщик уже был в седле. Тяжелое знамя едва колыхалось, тревожимое утренним ветерком. Волков огляделся по сторонам: пирсы почти опустели. Он перекрестился. Господи, пусть в лагере врага о нем узнают раньше, чем о Брюнхвальде.

А с трех барж на пристань уже не спеша спускались солдаты. Офицеры их не подгоняли. Без малого четыре с половиной сотни людей выходили неторопливо, словно купцы, осматривались. Положили сходни, принялись выводить коней.

Волкову прикрикнуть бы, да не хотел он поднимать суету. Тем более что к нему уже бежали офицеры третьей роты с Фильсбибургом во главе, капитан Вилли шагал быстрым шагом. Капитан-лейтенант Фильсбибург подошел первым и остановился, ожидая приказаний.

– Господин генерал…

– Стройтесь в колонну по четыре, пойдем через город на юг, в городе никого не трогать.

– Будет исполнено, – поклонился капитан.

– Капитан Вилли, – продолжал Волков, – кавалерии у меня нет, так что вам придется еще дозором заняться. По десятку человек снарядить вправо от нас, влево, пусть пройдутся, поглядят, что и как, нет ли рядом кого; еще десяток людей направьте вперед, пусть дозором идут первые.

– Сейчас же распоряжусь, господин генерал.

– С дозорными отправьте тех сержантов, что посмышленее. Солдаты пусть снарядят оружие, зажгут фитили и будут наготове, пусть смотрят в оба. Не хочу, чтобы местное ополчение ударило во фланг или с тыла.

– Будет исполнено, господин генерал.

Пора было выдвигаться, Волкову не терпелось поскорее добраться до лагеря врага. Но третья рота есть третья рота: сержанты – олухи и болваны. Офицеры все еще строили своих людей на пристани.

Дозорные уже давно разбежались в разные стороны, а стрелки с капитаном Вилли скрылись на широкой улице, ведущей в центр города. Генерал уже раздражался, но пока молчал.

«А господин капитан Фильсбибург все еще строится. К обеду, видно, на войну поспеет».

Кавалер глядел, как офицер командует своими людьми, и оправдывал его тем, что треть людей только что набраны, у Фильсбибурга не было возможности привести часть в порядок, и сразу же думал о том, что Карл Брюнхвальд нашел бы время хотя бы на отработку построения в колонну.

– Господин генерал, вестовые! – сказал из-за спины Максимилиан.

И вправду, по пирсам весьма бодро скакали два всадника, которых Волков знал в лицо. Подлетели, остановились.

– Господин генерал, мы от полковника, – заговорил один из них.

– Как у него дела? – спросил Волков, стараясь делать вид, будто спокоен.

– Все хорошо, все выгрузились, когда мы уезжали, стрелки и первая рота уже пошли к дороге, вторая рота капитана Хайнквиста заканчивала выгрузку.

– Отлично, скажите полковнику, что мы уже тоже… – он бросил недовольный взгляд на колонну солдат, – почти готовы выдвинуться.

– Еще капитан Мильке спрашивал, кого грузить в первую очередь: кавалерию или ландскнехтов? Баржи уже отплывают к тому берегу.

Генерал задумался. Он вспомнил карту, которую нарисовал капитан Дорфус. Вспомнил и сказал:

– Кавалерию. Пусть грузится фон Реддернауф, а выгрузившись – идет в распоряжение Брюнхвальда.

Вестовые ускакали, а Волков со своими размышлениями остался на пристани. Он стал сомневаться, правильно ли приказал грузиться первыми кавалеристам. Но потом плюнул: разве угадаешь? А теперь уже дело решенное, люди-то уехали.

Тут стала отплывать первая баржа, из которой уже выгрузились все пассажиры, и один молодой солдат принялся кричать, да еще и с надрывом, с волнением:

– Господин генерал… Это что?.. Баржи уходят?

Волков тронул коня, подъехал ближе, чтобы не орать в горло, посмотрел на крикуна в упор и произнес:

– У тебя есть алебарда. Зачем тебе баржи?

Солдат молчал. Подбежавший к нему сержант звонко стукнул его по шлему древком протазана.

– Чего ты пасть раззявил, дурак? Стой да молчи, когда скажут – кричи. Что, законов воинских не знаешь, баран? Чего к генералу лезешь? У! – Он сунул под нос солдату кулак.

А Волков уже закричал, чтобы все слышали:

– Баржи уходят за кавалерией и ландскнехтами, нам на баржи рассчитывать нет резона. Рассчитывайте только на товарищей своих, на крепкий строй да на молитву. И помните: горцы в плен берут, да вот только пленных в живых не оставляют.

Солдаты и без него это знали. Но ничего, еще раз о том напомнить не повредит. Тут Фильсбибург дал команду барабанщику:

– Готовься!

Над пристанью рассыпалась, как сухой горох по доскам, короткая дробь. По рядам солдат прошла волна.

– Барабанщик, «простым шагом вперед»!

И под бой барабана колонна людей двинулась прочь от пристаней.

И тут где-то вдали послышался звук… словно крепкую ткань рвут долгим движением.

– Господин генерал! – оживился господин Фейлинг, ехавший на полкорпуса лошади позади Волкова. – Слышали? Залп был!

– Мушкеты, – сухо произнес Максимилиан.

Всё он слышал. Генерал приподнялся на стременах и посмотрел вперед, а затем крикнул:

– Капитан Фильсбибург, думаю, что лучше нам ускорить шаг, иначе полковник одолеет врага быстрее, чем мы придем к делу.

– Конечно, господин генерал, – отозвался капитан. – Барабанщик, «скорый шаг». Слышишь? Играй «скорый шаг».

В конце улицы стрелки Вилли встретили арбалетчиков, которые вышли из лагеря тоже, видно, на разведку. И сразу меж ними завязалось дело. Вилли все-таки был еще слишком молод для капитанского звания, иначе связываться бы с арбалетчиками не стал и отвел своих людей. Но он решил, что для семидесяти стрелков, что были с ним, четыре десятка арбалетчиков не задача, что к приходу колонны он очистит дорогу в лагерь врага. А арбалетчики аркебуз не испугались и не побежали, горцы, даже арбалетчики, редко бегают. И вскоре, к удивлению своему, капитан Вилли понял, что арбалеты мало того что заряжаются быстрее аркебуз, так еще и болты кидают намного точнее, чем ружья – пули.

Когда основная колонна показалась из-за поворота, восемь стрелков уже были ранены, а самому капитану достались аж два болта. Хорошо, что молодой офицер, служивший в стрелках, доспех имел добрый: стеганку отличную, кирасу, шлем с бугивером. Тем не менее пришлось одному из стрелков вырезать ему наконечник болта из ляжки. А вот у его дорогого коня доспехов не было, и горцы сразу нашпиговали его болтами, как рождественский окорок морковью. Конь так и издох у стены большого сарая, тут же на улице.

Волков злился на Вилли, видя все это: «Дурак, сопляк. И людей потерял столько, и сам поранился, и коня хорошего угробил. Роха, старый осел, предлагая его в капитаны, не видел, что ли, что мальчишка еще не имеет достаточного опыта». Впрочем, он и себя винил в этом, оттого еще больше злился. Очень не хотелось ему потерять офицера в самом начале дела. Слава богу, молодой капитан держался молодцом и, крепко завязав бедро тряпкой, остался со своими подчиненными.

Вот так и началась самая, быть может, главная битва в жизни кавалера. И начиналась она не так, совсем не так, как ему хотелось бы.

Генерал уже злился. Все, все было глупо, с самой посадки на баржи, которую ему нужно было поторопить, а не ждать, пока солдаты не спеша насытятся. В баржах бы доели. Потом эта третья рота… Черт бы ее побрал с ее тупыми сержантами и ничтожными офицерами. Рота, которая, как нарочно, долго выгружалась и долго строилась. И тут ему некого было винить, кроме себя, ну не Фильсбибурга же в самом деле обвинять. Волков сам ждал этих баранов, вместо того чтобы рявкнуть и поторопить их. Ну, признаться, он хотел дождаться первых дозорных, которые сказали бы ему, что вокруг ни справа, ни слева нет вражеских частей. Но ведь он все равно их не дождался, так что это не могло служить оправданием. И ко всему этому Вилли, который в простой ситуации, как говорится, на ровном месте потерял столько людей и сам получил рану.

И как результат – вместо того чтобы уже ворваться в лагерь врага, кинуться к его палаткам, чтобы убивать неготовых к бою и мечущихся без командиров и без доспехов солдат врага, Волков видел перед собой вот это!

Им навстречу, перегораживая широкую улицу, такую широкую, что и шесть телег смогли бы разъехаться по ней враз, строились горцы-сволочи. Строились по-деловому, умело, быстро. Это не третья рота капитана Фильсбибурга. Первый ряд в тридцать человек – сплошное железо. У любого, кого ни возьми, доспех на три четверти. Все как положено: пики, пики, копья, алебарды, протазаны. И после первого ряда еще шесть рядов отличных солдат. В первом их ряду, кроме бородатых «стариков», есть и молодые бойцы, так они от нетерпения аж пританцовывают, от избытка сил аж подпрыгивают на месте, так им не терпится начать. Пока до конца не построились, даже кричат в сторону солдат Волкова что-то обидное. Как построятся, так слова больше не произнесут, звука не издадут, драться будут молча, со стиснутыми зубами. А пока задираются.

Надсмехаются, жестами показывают, как глотки резать. Одна радость, что их и на семь рядов толком не хватило, всех горцев тут и двух сотен не будет. А арбалетчики их и вовсе с глаз пропали. Это, с одной стороны, хорошо, теперь для Вилли раздолье, но с другой стороны, они неизвестно откуда могут появиться.

– Вилли! – крикнул генерал. – Чего ждете, капитан?! Начинайте уже, пока арбалетчики не пришли и не перебили вас всех.

– Да, генерал! – Тот, хромая, увлек за собой первую линию своих людей на позицию стрельбы.

– Пятьдесят шагов, не больше! – распорядился Волков. – В морды стреляйте, в лытки, иначе вы их не возьмете!

– Да, генерал.

– Капитан Фильсбибург, – продолжал орать генерал, – вы что делаете?!

– Баталию строю! Десять линий поставлю, господин генерал!

– Нет! Восемь линий по тридцать два человека. Остальных в колонну по шесть, ставьте их в тылу баталии. То резерв будет.

– Будет исполнено, господин генерал.

– Румениге, Габелькнат. – Волков обернулся к молодым господам.

– Да, сеньор. – Господа, сразу видно, волновались.

– Возьмете каждый по три гвардейца…

Господам аж в седлах не сиделось: сейчас им дадут первое боевое задание, настоящее задание.

– Объедете все дворы, что рядом, берите все, что горит…

– Все, что горит? – удивленно переспросил Габелькнат.

– Да. Дрова, хворост, сено, солому, масло, смолу – все-все, что горит, – и свозите сюда. Всякого, кто посмеет перечить, убивайте без промедления.

– А зачем же нам все горючее? – спросил слегка разочарованный Румениге, видно, не такого задания он ожидал.

– Если на крыше какого дома появятся арбалетчики, надо сразу дом тот поджечь, – отвечал генерал, не отрывая взгляда от врага в конце улицы, и по тону его сразу всем становилось ясно, что он знает, что говорит, а старый солдат еще добавил: – А может, нам еще и всю улицу придется запалить… Так что не стойте, не стойте тут, делайте что велено.

Вилли со своими людьми уже вышел на нужную дистанцию, Фильсбибург достраивал роту как надобно, но Волков не очень-то на них надеялся. Единственное, что его успокаивало, так это те звуки, которые опять доносил до него ветер. Это были такие приятные звуки. Он снова слышал залпы мушкетов: Брюнхвальд и Роха делали свое дело.

Глава 2

Вилли вышел на нужную дистанцию и начал стрелять. Видно, что у офицеров было время, чтобы поучить новобранцев. Люди его выходили на позицию стрельбы по двадцать человек, а не всем скопом, как это было принято. Они старались стрелять линиями. Солдаты слушали команды, целились и стреляли, когда Вилли кричал «Огонь». Резко фыркая, аркебузы выбрасывали короткие быстрые струи огня и большие белые клубы дыма. Отстрелявшиеся тут же уходили назад, а их место занимали новые стрелки.

Аркебуза… Да, это совсем не мушкет.

Залп! И из строя врага вышел один человек. Враги наклоняются из ровного ряда, смотрят друг на друга, проверяют, многие ли побиты. Нет, немногие. Стоят дальше. Еще залп. Еще один горец хватается за руку и, отдав ближайшему товарищу пику, начинает пробираться сквозь ряды назад, в тыл. И только с третьего залпа был первый убитый. Невысокий, но коренастый мощный горец плашмя рухнул вперед, а его алебарда звякнула о мостовую.

Три залпа, шесть десятков человек выстрелили – два раненых и один убитый, ну, может, три раненых. И это при том, что люди Вилли стреляли с пятидесяти шагов. Арбалетчиков нет, никто им не мешал. Да, все-таки аркебузы – это и близко не мушкеты. Стреляй его люди из мушкетов, так пятерых или шестерых горцев товарищи уносили бы уже мертвыми, а еще десяток или дюжина уползали бы сами.

Но генерала удивило кое-что в поведении горцев. Славящиеся своим напором, неотразимым ударом великолепных монолитных баталий, горцы терпеливо стояли под огнем и смотрели, как на линию огня выходит четвертая двадцатка людей капитана Вилли. Справа стояли сплошные бревенчатые стены больших амбаров, слева – крепкие заборы. Их баталия перекрывала всю дорогу, ни справа, ни слева их не обойти.

– Отчего же они не атакуют? – сам у себя тихо спросил генерал, он-то на их месте обязательно пошел бы вперед.

Тут за спинами горцев появился всадник и принялся распоряжаться – не иначе как офицер. Хотя офицеры горцев обычно руководят боем пешие, а этот на коне. Мало того, он еще и со щитом. Волков знал, что этот небольшой щит из железа не берут аркебузные пули, даже пущенные в упор.

Вилли вывел на позицию огня четвертую двадцатку стрелков. Солдаты выстрелили. Офицер поднял свой щит к лицу, закрылся – мало ли… Резкие хлопки, пламя, облака дыма и… И ничего, ни один из врагов не упал и не покинул строй. Горцы, кажется, уже смеялись. Волков поморщился, словно у него резко заболела нога, хотя болела она уже час. Посмотрел через дым на смеющихся врагов и вдруг понял, почему эти свирепые воины не идут в атаку. Да эти ублюдки ждут.

– Чего? – снова спросил себя генерал. – Чего они ждут?

– Что, кавалер? – не расслышал Максимилиан.

Волков отмахнулся. Он лихорадочно думал, чего может ждать враг. Ответов было несколько: подмоги, или пока еще один отряд, пройдя по городу, не выйдет кавалеру в тыл, или пока на крышах ближайших амбаров не появятся арбалетчики. От этих догадок ему стало не по себе. Все ясно как день: никак нельзя терять время, никак!

– Вилли! Вилли! – заорал генерал. – Отводите своих людей!

– Еще один залп! – отозвался капитан. – Они уже снаряжены.

Волков подъехал к Фильсбибургу.

– Попробуйте их сдвинуть, капитан.

– Да, господин генерал.

– Но на резерв не рассчитывайте.

– Понятно, господин генерал. – Фильсбибург слез с коня, подбежал к своим людям, ожидавшим его. – Барабанщик! Играй «готовься» и «приставной шаг».

Последний залп аркебузиров был самым удачным. Три врага в первом ряду получили ранения. Это хорошо, первый ряд – самые ценные бойцы.

А барабан, отгремев дробь «готовься», принялся выстукивать мерный «приставной шаг». Сержанты, срывая глотки, орали: «Левой!» Баталия колыхнулась и в такт барабану разом, с одной ноги пошла на врага.

Никаких-никаких иллюзий генерал не испытывал. Он знал, что эти двести сорок солдат не то что не смогут опрокинуть, они и с места не смогут сдвинуть сто восемьдесят оставшихся в строю горцев. Но надо было пробовать, ведь время не на его стороне с самого вчерашнего вечера.

Барабан застучал «пики». Все, кто был в солдатах, хоть арбалетчик, хоть стрелок, – все его отличают от других сигналов, даже если он их и не касается, да что там говорить, даже в кавалерии знают этот сигнал. «Пики опустить, пики к бою. Пики опустить, пики к бою» – так и вылетает из-под палочек барабанщика. Все, что стучал барабан до этого, было только приготовлением к делу. А вот когда он начинает выбивать прерывистую, ритмичную узнаваемую всеми дробь – дело и начинается.

Волков неотрывно смотрел на то, как сближаются две баталии. Пики в три человеческих роста уже опущены, шаг, еще шаг, и вот наконечники одних пик уже почти касаются наконечников встречных пик. Барабан смолк – началось дело.

Глухие удары железа о кирасы, о шлемы, удары, отсюда почти неслышные и совсем, кажется, не страшные. Но не прошло и пяти минут, как два солдата уже притащили первого мертвеца с проткнутым горлом. Положили его к забору, где лежат мертвый стрелок с торчащим из груди болтом и еще один стрелок умирающий. Но Волкову не до мертвецов. Этим уже ничего, кроме могилы да молитвы, не нужно. Он смотрел, как его люди пытаются навалиться на горцев.

Если стоять в стороне, то все происходит не так уж и громко. Казалось бы, столько людей, столько железа, столько злобы, столько усердия, а до генерала доносились в основном резкие крики сержантов да монотонный гул. А еще кавалер следит за офицером врага – тот так и мотается вдоль своего последнего ряда туда-сюда, ни на минуту не остановится.

Кавалер прекрасно понимал, что никакого толку в его атаке нет. Разве что проверить своих людей да чуть-чуть пустить кровь горцам, вот и все. А что еще он может сделать?

Вот еще одного несут к забору. Тоже не жилец: пробили ему шлем, крепко пробили. Из-под подшлемника ручьем течет почти черная кровь. Нет, не жилец. И тут сквозь гул сражения, как елей на истерзанную душу, хороший такой залп мушкетов. Кажется, все сразу ахнули. Брюнхвальд и Роха делают свое дело.

Тащат еще одного к забору, уже мертв, в груди дыра маленькая четырехгранная. Это алебарда. Опасная, зараза, вещь. От прямого колющего удара мало какая кираса защитит.

«Интересно, фон Реддернауф уже начал высадку?»

Он повернулся к своему выезду, посмотрел на Фейлинга – нет, не то. Совсем юн еще. Максимилиан при знамени, тоже нельзя отпускать.

– Господин фон Каренбург, господин Хенрик.

– Да, генерал, – ответил за обоих фон Каренбург.

– Езжайте к полковнику, узнайте, как у него дела.

Но честно говоря, генерала волновало другое: пока что все шло не по его плану. Горцы не разбиты, не бегут, лагерь не взят – напротив, они организовали оборону и тянули время. Они безусловно ждали помощи.

– Потом езжайте на берег, посмотрите, господа, не начал ли высадку фон Реддернауф.

– Будет исполнено, – ответил фон Каренбург.

– Господа!

– Да, генерал.

– Будьте внимательны, не попадите в засаду. Кругом горцы, они не будут просить у ваших родственников выкуп за вас, они просто вас убьют.

Пока говорил с ними, еще одного тяжело раненного уложили у забора. Волков вздохнул, он надеялся, что и у горцев есть потери, но отсюда не разглядеть. Отсюда, из-за спин своих солдат, ему было видно только офицера-врага да голову его лошади.

Подошел, хромая, Вилли.

– Господин генерал, у меня все снаряжены, может, мне попробовать пролезть им во фланг?

Волков повернул голову.

– Господин Фейлинг, скачите к капитану, скажите, чтобы отводил баталию. Но скажите, чтобы делал то аккуратно. Не дай бог опрокинут его.

Отступление, отход войска из схватки – дело крайне опасное, особенно если сцепился с горцами. Те, нащупав слабину, звереют, чуя легкую кровь, наваливаются со всей яростью, стараясь смять врага, а при удаче и вовсе повалить первый и второй ряды наземь. Это и будет разгромом, но Волков был уверен, что его люди отойдут в целости, ведь в резерве у него стоит еще без малого, если считать с гвардейцами и господами, сто человек.

Команда выполнена, барабан заиграл: «Шаг назад раз, два… Шаг назад раз, два…»

И схватка распалась. Пики, те, что не сломались, поднялись к небу. Честно говоря, кавалер надеялся, что враг начнет наседать, будет мять, наваливаться, и тогда, отступая, его люди выведут его на перекресток улицы. Там уже можно будет использовать резерв, он сам с удовольствием спешится и поведет гвардейцев своих во фланг, в бок этой горской сволочи. Но горцы остались на месте.

«Мерзавцы ждут помощи! Ну хоть потрепали их немного».

А офицер так и ездил за спинами своих людей, командовал, а горцы ровняли строй, раненые люди выходили из него, потерявшие оружие снова вооружались. Враги смыкали ряды. Они не собирались ни отступать, ни нападать. Они ждали!

«Чего? Чего они ждут?»

– Вилли! – заорал генерал, он был уже почти в ярости. – Какого дьявола вы стоите?! Вы же хотели пострелять! Так идите, идите и наконец убейте их офицера! Или хоть раньте его. И стреляйте с сорока шагов! Не давайте этим сволочам продыху.

Глава 3

Прибежал стрелок из тех, что были посланы в дозор и находились сейчас правее всех сил генерала на одной из боковых улиц. Солдат был озабоченным: то ли бежал быстро, то ли перепуган.

– Господин, сержант велел передать, что там на улице, – стрелок махнул рукой в западном направлении, – люди.

«Люди». И это не простые граждане города. Не пекари и не купчишки, не какие-нибудь каменщики. Люди – это… люди.

– Сколько? – сразу спросил Волков: сие первое, что нужно знать командиру о враге. – Много их?

– Дюжина, может, больше. Они из-за угла вышли, нас увидали и встали сразу. В доспехе все в хорошем. Постояли и ушли за угол.

– Офицер был при них? Стрелки, арбалетчики, конные?

– Конных не было… Офицер? Не разглядел я…

– Вас, дураков, зачем туда послали? – зло проговорил кавалер. – Не разглядел он, олух.

И было отчего ему злиться: ситуация складывалась неприятная. Скорее всего, это уже местные собираются. Сколько их в городе? Город хоть и не очень большой, но богатый, тут во всяком доме доспех имеется. Волков и так был невесел, а тут еще больше помрачнел. Вот и плоды задержек и опозданий прорастают. И что теперь? Что ему теперь делать? Отводить людей? Или выяснить, сколько там, на улице, человек? Местные даже если сотню соберут, то ему будет очень тяжко.

– Иди, – сказал он резко, – беги к сержанту. Начинайте стрелять, когда их снова увидите. И сразу мне сообщайте.

Солдат, тяжко стуча ботинками по мостовой, побежал к своей части.

И первый раз вместе с рождающимся в глубине души страхом закралась в голову Волкова мерзкая и скользкая мыслишка: «А не пойти ли, пока еще не стало поздно, пока в тылу или во фланге не появился отряд горожан, назад, к пристаням? Не захватить ли баржу да не отплыть ли к себе?»

Нет-нет, то дело ублюдочное, трусость – суть холопская, ему, Рыцарю Господа, такое не пристало. Это от дьявола все, это рогатый искушает. Нельзя бросать Брюнхвальда и Роху. Если придут сюда с соседней улицы отряды, у него есть резерв, почти сто человек, он перекроет улицу и будет стоять, ждать высадки фон Реддернауфа и Кленка.

А тем временем от стрельбы на улице стоял такой густой дым, что дышать было непросто. И теперь пули аркебуз после каждого залпа доставали все больше и больше врагов. Первый ряд горцев, что был в начале боя, почти полностью сменился. Теперь людей с хорошим доспехом стало заметно меньше. Пули стрелков, да и стычка с баталией Фильсбибурга прыти и наглости горцам поубавили. Волков подъехал ближе через дым пороховой и с удовлетворением отметил, что всего у горцев осталось шесть рядов в баталии, и шестой был отнюдь не полон. Жаль, что офицер вражеский все еще ездил на своем чертовом коне за спинами солдат. И, видно, залпы аркебуз так измучили противника, что за спинами его снова появились арбалетчики.

«Слава богу, что не на крышах соседних амбаров».

И тут же через головы вражеской баталии полетели болты, и все опять доставались стрелкам Вилли. Один, второй, третий стрелок, выходя на исходную позицию, ловил арбалетный болт в плечо, в руку или в бедро. Волкова перекосило от злости, а ведь вроде все налаживалось, как хорошо было, когда после залпа одной линии трое, а то и четверо врагов покидали строй.

«Ублюдки!»

Волков проехал немного вперед.

– Вилли, хватит, отводите людей! Отводите!

Он не мог допустить сейчас таких потерь.

Капитан Вилли дал команду, стрелки бегом покинули свои позиции, и тут же арбалетные болты стали лететь уже в людей Фильсбибурга. Тянуть нельзя, время сейчас не на стороне генерала, он подъехал к капитану.

– Капитан…

И тут за спиной Волкова Максимилиан вдруг выругался:

– Дьявол!

А потом вскрикнул господин Фейлинг, и в голосе его послышались страх и возмущение:

– Максимилиан, вы ранены!..

Волков оглянулся.

Болт ударил знаменосца в щеку, под правую скулу. Распорол ее, кажется, выбил зуб, зацепился за край шлема и упал вниз. Из разорванной щеки на горжет и кирасу обильно текла кровь.

– Вы ранены, Максимилиан! – продолжал кричать бестолковый Фейлинг.

– Замолчите, болван! – велел ему Волков и уже спокойнее сказал Максимилиану: – Прапорщик, отдайте знамя сержанту Хайценггеру.

Сержант, услыхав это, подъехал к ним. Он был готов взять знамя, дело это для всякого почетно.

– Нет-нет, я в порядке, – с трудом отвечал молодой прапорщик. Достав из седельной сумки чистую тряпку, он приложил ее к лицу.

«Не хватало еще, чтобы эти ублюдки моего знаменосца убили или чтобы он знамя уронил».

– Капитан Фильсбибург, – распорядился Волков, – идите уже на них, врежьте им как следует.

– Да, генерал, – ответил капитан. – Барабанщик, играй «готовься».

Пока Вилли стрелял, Фильсбибург выровнял линии и взял из резерва людей. Теперь его восемь полноценных линий выглядели заметно внушительнее, чем шесть неполных линий врага.

И солдаты кавалера пошли вперед. Сошлись. Теперь, не имея возможности стрелять в солдат Фильсбибурга, арбалетчики горцев сразу стали кидать болты в Волкова, Максимилиана и молодых господ. Волков хотел быть ближе к своим солдатам, но один болт попал ему в шлем, следующий порвал знамя, другой царапнул незащищенную в тот момент руку Румениге, и еще один слегка зацепил шею его коня. Болты сыпались дождем – пришлось отъехать, чтобы сохранить лошадей.

И опять понесли солдат к забору, чтобы уложить в ряд своих раненых и мертвых товарищей. А горцы дрались так, что не только сами не уступали, а еще давили на баталию Фильсбибурга.

А у забора уже человек тридцать лежало, кавалер перестал считать мертвых и раненых. Он надеялся, что и противник несет потери. Да нет же, он знал, что так и есть, но противник на своей земле, к ним помощь может прийти в любую минуту, а вот к нему…

Он сжимал и разжимал кулаки, приходя в ярость. Злился он в основном на Фильсбибурга, полагая, что тот слишком хладнокровен во время дела. Это было невыносимо. Генерал не мог вот так сидеть и ждать, зная, что дорога каждая минута, что всякая следующая может все изменить, все перевернуть ему во вред и привести к разгрому.

– Фейлинг! – рявкнул он. – Дайте-ка мне мою секиру.

– Господин генерал… – только и произнес оруженосец.

– Сержант Хайценггер, ты и твои люди со мной, знаменосец тоже, – продолжал генерал, уже слезая с коня.

– Господин генерал, сие не должно вам, – вдруг заговорил Максимилиан, так и держа окровавленную тряпку возле лица. Видно было, что он не согласен с приказом. На памяти кавалера первый раз прапорщик заупрямился и оспаривал его решения, но возражения свои излагать тихо ума у него хватило. – Если… вас даже просто ранят, дело будет проиграно… Дело и вся кампания. А может, и всем вашим людям конец придет.

Волков не слушал, он уже ногу из стремени вынул, но тут к ним подбежал капитан Вилли и сообщил:

– Их арбалетчики убежали, господин генерал, пусть Фильсбибург отведет своих людей, я еще постреляю, теперь у них доспехи похуже будут, мы их свинцом нашпигуем, только дайте.

Волков размышлял всего мгновение. Дело было не в предложении молодого капитана стрелков, дело в том, что Максимилиан прав. Сейчас, когда все словно подвисло на волоске или, вернее сказать, висит на весах взбалмошной Фортуны, лучше не рисковать.

– Хорошо, капитан Вилли, передайте Фильсбибургу, пусть отводит баталию, – наконец согласился генерал и снова поставил ногу в стремя.

Он надеялся, что сейчас горцы пойдут за отступающими и выйдут на широкое место, и тогда он точно сам поведет резерв и гвардейцев, чтобы смять им фланг. Но офицер за спинами горцев не собирался покидать позицию, стал ровнять ряды.

«Ждет, он точно кого-то ждет».

А к ним уже побежали стрелки Вилли.

«Высаживались на заре, а сейчас осталось, кажется, два или два с половиной часа до полудня».

Единственное, что его утешало, так это то, что, выровнявшись, враги едва набрали пять целых рядов да еще дюжину людей. А Фильсбибург из резерва взял себе в пополнение столько людей, чтобы снова выставить восемь полноценных рядов. В резерве осталось едва ли пять десятков свежих солдат.

Как только Вилли вывел на позицию стрельбы свою первую линию, Румениге сообщил:

– Хенрик с Каренбургом едут.

Господа подъехали, Волков едва сдерживался, чтобы не поскакать к ним навстречу, так он хотел знать новости.

– Брюнхвальду тяжко, – сразу заговорил фон Каренбург, – против него было шесть сотен горцев. Да еще арбалетчики одолевают, он просит вас больше навалиться на свой край, чтобы отдышаться.

– Только Роха его и выручает, – продолжил Хенрик. – Говорят, дураки-кавалеристы горцев стали из лагеря выезжать, чтобы построиться для атаки, а Роха к ним подошел на сто шагов и так их ударил, что половину лошадей их сразу перебил, им пришлось спешиться.

– А наших кавалеристов не видели? Вы были на берегу? – задал самый главный вопрос кавалер.

– Нет, господин генерал, через берег мы проехали, на берегу никто не высаживался.

– Берег был пуст.

Тут Волков понял, что ко всем его ошибкам, совершенным в этом деле, прибавилась еще одна: никак нельзя было отдавать приказ о погрузке кавалерии в первую очередь. Теперь ему было ясно как день, что первым нужно было грузить Кленка. Его ландскнехты погрузились бы в три раза быстрее, чем кони фон Реддернауфа. Да еще в две баржи сразу влезло бы три сотни человек, а кавалеристов в те же две баржи всего сотня, если не меньше.

И только сейчас это ему стало ясно. Как пришлись бы сейчас кстати хотя бы три сотни этих отличных пехотинцев. Хоть ему, хоть Брюнхвальду с Рохой. И на кого теперь орать, на кого зубами от ярости скрипеть, как не на себя.

Кавалер смотрел на баталию Фильсбибурга – капитан пополнил ее, в ней снова восемь рядов по тридцать человек. В резерве уже меньше пяти десятков.

– Значит, у полковника Брюнхвальда тяжко? – спросил он.

– Да, генерал. Потери у него и Рохи велики, – отвечал фон Каренбург. Хенрик кивнул, соглашаясь с ним.

– Господа Хенрик и фон Каренбург, – сказал генерал, – прошу вас проводить этот отряд, – он указал на оставшийся у него резерв, – в помощь полковнику Брюнхвальду.

– Да, господин генерал, – отозвался за обоих фон Каренбург.

– Прошу вас, сделайте это со всей возможной поспешностью. А на обратном пути снова заезжайте на берег, посмотрите, не выгружаются ли кавалеристы.

– Будет исполнено, господин генерал, – поклонился фон Каренбург.

Глава 4

Снова улицу заволокло пороховым дымом. Вилли командовал линиями, в этом он поднаторел. Волков видел, как после каждого выстрела строй врага покидают раненые: или товарищи их уносили, или выходили сами.

«Крепче, крепче бей сволочей, Вилли, не зря же я тебя капитаном утвердил, бей их быстрее, пока снова не прибежали арбалетчики».

Стрельба линиями, которую изобрели Вилли и Роха, действительно оказалась эффективна. Из восьми десятков людей, что были в распоряжении молодого капитана, шестьдесят уже отстрелялись и, отойдя назад, спешно заряжали оружие, а на линию стрельбы вышли последние двадцать человек.

– Целься! – заорал Вилли.

Горцы уже не бравировали свой силой, лучшие из них, те, что стояли в первой линии в начале боя, почти все уже свое получили, теперь их место заняли другие. Они прикрывали лица латными перчатками или наклоняли перед залпом голову, чтобы пули попадали в крепкие шлемы, закрывали незащищенные места оружием. На их лицах читалась злость, глаза источали лютую ненависть. Они до жути ненавидели стрелков, которые вот так вот, ничем не рискуя, спокойно выходили на свою позицию, чтобы ранить их, увечить и даже убивать. Волков усмехнулся, напряжение, не отпускавшее его с самого рассвета, вдруг отошло, позабылось. Стрелки стреляли сейчас очень неплохо, жаль, что у них не мушкеты. А еще он думал о том, что в случае поражения стрелкам лучше в плен не сдаваться, ибо простым перерезанием горла или ударом в сердце тут не отделаешься. Горцы припомнят этот расстрел, припомнят. Судя по их лицам, они стрелков на куски будут резать.

Он не заметил, как к нему подбежал уже знакомый стрелок.

– Господин!

Все благодушие, что было навеяно таким приятным расстрелом врага, сразу испарилось, Волков почувствовал новую тревогу.

– Ну, говори.

– Началось дело, сержант меня прислал просить помощи.

– Что, снова пришли они? – Кавалер имел в виду горожан.

– Пришли, господин, три десятка, с аркебузами, с арбалетами, уже затеяли кидаться.

«Три десятка. Как вовремя, как раз когда я отдал последний свой резерв Брюнхвальду. Три десятка… Пока что пустяки. Но кто знает, сколько их еще будет». Нужно было поехать посмотреть. Обязательно. Он должен был сам увидеть и оценить опасность.

– Максимилиан, знамя останется тут. – Волков дал шпоры и направился к Фильсбибургу. – Капитан, я отъеду, там на улице горожане, кажется, собираются, при железе, вы за старшего. Пусть Вилли продолжает стрелять, пусть всех перебьет, вы пойдете вперед, если его снова отгонят арбалетчики. И если уж пойдете, так столкните их наконец.

– Да, генерал, – отвечал капитан. – Как пожелаете.

Но вот тон капитана кавалеру совсем не понравился. Фильсбибург, кажется, боялся. Чего – непонятно: то ли что генерал его бросает и убегает, то ли остаться старшим в таком тяжком деле. «Не Карл Брюнхвальд и не Роха. Даже не Вилли». Хоть теперь и не хотелось Волкову ехать, но прояснить ситуацию было необходимо.

– Приглядывайте за ним, – сказал генерал знаменосцу и добавил уже господину Фейлингу: – Останьтесь с Максимилианом вестовым, если что-то пойдет не так, скачите ко мне, я в поперечной улице налево отсюда буду.

Генерал боялся оставить эти позиции надолго, поэтому ехал быстро. Он забрал с собой всех своих гвардейцев, двадцать человек, и двух сержантов, еще с ним были Габелькнат и Румениге. Так и поскакали.

И оказались на месте уже вскоре. И вовремя. Горожан, правда, оказалось не три десятка, а чуть больше двух, но доспех был у них отличный и оружие под стать. Правда, половина из них арбалетчики и стрелки, а уже за ними, чуть поодаль, стояли горожане с оружием белым и другим. И на улице висел пороховой дым. Один из стрелков был уже мертв, еще один тяжко ранен арбалетным болтом, а сам сержант получил пулю в плечо, под самый край кирасы.

Волков закрыл забрало, спешился и пошел вперед. В доспехе ему нечего было опасаться. Он недавно стоял в нем под градом болтов и пуль на берегу одной забытой Богом речушки. Пусть болваны-горожане займутся им, пусть попробуют взять. И тут же ему в кирасу ударила пуля. Щелкнула, расплющилась и отлетела, оставив лишь вмятину.

«Этот доспех делали для курфюрста Ланна и Фринланда, болваны».

Он на всякий случай достал меч.

А тем временим сержант Франк и его люди, уже спешившись, принялись за дело. Не зря этих стрелков Роха и Вилли отобрали ему в гвардейцы. Не прошло и минуты, как сидевший в сорока шагах от генерала арбалетчик получил в свой красивый щит три пули, одна из которых, пробив павезу, перебила ему ногу. Щит упал, арбалетчик, бросив оружие и роняя болты на мостовую, стал прыгать к своим товарищам на одной ноге, те подхватили его, но он все-таки получил еще одну пулю в бок. Одет он был только в стеганую крутку, которую пуля легко прошила, оставив на боку его дыру и черное пятно от крови.

Волков был удовлетворен. «А вот так стреляют мои гвардейцы». Пусть горожане знают. Подумал, что потом наградит за этот поучительный случай своих людей.

Теперь ситуация изменилась: горожан для атаки оказалось мало, и в стрельбе у них не было преимущества, и им пришлось отойти в конец улицы. И оттуда городские арбалетчики лениво кидали болты, больше для острастки, а не для урона. В общем, ничего страшного генерал пока не видел. Раненого сержанта и его солдата Волков уже отправил к своим главным силам, он торопился, хотел вернуться туда сам, не желая оставлять главное место сражения надолго. Но его мнению, Фильсбибург не имел достаточной твердости. И солдаты с таким офицером, как он, могли и размякнуть, и даже начать волноваться. И сейчас генерал уже давал распоряжение сержанту Хайценггеру, решив оставить его тут старшим. И вдруг увидал он господина Фейлинга, который только что свернул с большой улицы на эту и погнал коня вскачь. Он ехал к генералу, и так быстро, что всякому, кто это видел, стало ясно: что-то случилось.

«Пришли арбалетчики врага? Вилли убит? Пришла помощь к горцам – они мнут нашу баталию? Убит Фильсбибург? Что еще? Что еще?»

На сердце похолодело, он захромал к своему коню, почти побежал. Уже садился в седло, когда приблизился Фейлинг и почти крикнул:

– Господин генерал! – У мальчишки горели глаза, лицо тоже. – Отступают, они отступают!

– Что с Фильсбибургом? – первым делом спросил Волков.

Фейлинг удивился:

– С Фильсбибургом? С господином капитаном все хорошо. И с господином капитаном Вилли все было хорошо, когда я уезжал.

– Как же хорошо, если они отступают? – разозлился кавалер.

– Так нет же, не мы отступаем – горцы… горцы отступают! – закричал Фейлинг. – Они отходят к лагерю!

– Заманивают, – решил генерал. Он пришпорил коня. – Что-то придумали.

– Они уже и лагерь подожгли. – Господин Фейлинг полетел следом.

Волков не поверил своим ушам. Не сбавляя хода, он спросил:

– Они подожгли лагерь?!

– Да, господин генерал, они подожгли лагерь! – кричал ему в ответ оруженосец.

… Фильсбибург и вправду был не очень хорошим офицером. Видя, что враг отходит, что он уже в лагере, не стал его преследовать, не пошел за ним, не побежал, не навалился изо всех сил, чтобы смять и раздавить его, когда тот уже потерял строй. Можно было, конечно, предположить, что он побоялся засады или хитрости, но ведь Вилли уже был в лагере. Лагерь горел – не весь, конечно, – а стрелки молодого капитана били кого могли, мешали противнику забирать раненых, выводить оставшихся коней, поджигать провизию. Колонна измотанного врага прошла через лагерь на юг, а Фильсбибург так и стоял со своими людьми у лагеря, не решаясь в него войти. И на вопрос, отчего он не пошел на помощь полковнику Брюнхвальду, капитан, ни секунды не задумываясь, отвечал:

– Вы же не приказывали.

«Кто тебя только назначил капитан-лейтенантом в твоем бывшем полку? Видно, по знакомству».

– Идите, капитан! – заорал кавалер, указывая плетью на восток. – Самым быстрым шагом ступайте на помощь полковнику!

И капитан побежал отдавать приказ, но этого уже не требовалось: прибыл человек от Вилли и сообщил, что с другого конца, с востока, в лагерь уже вошли стрелки майора Рохи.

Волков поехал к восточной стороне лагеря, ехал не спеша среди дыма, а порой и огня, за ним следовали знаменосец, оруженосец, его гвардия.

– Мерзавцы! – закричал он солдатам. Он знал их в лицо, это стрелки из роты Вилли, которые, забыв о враге, выносили из палаток горцев самые разные вещи. – Хватит обшаривать палатки, ищите не серебро, а горцев! Пленных не берите!

Стрелки тут же убежали за соседнюю палатку. Генерал, как никто другой, знал, что они все равно будут искать себе прибыток среди брошенных горцами вещей. Только строгий сержант сможет это остановить: солдаты есть солдаты.

Горцы вышли из лагеря и попытались его сжечь. Конечно, все сжечь им не удалось, но кое-что они запалили. Где-то горели палатки, телеги, масло и жир в бочонках, горело любимое всеми солдатами толченое сало с чесноком – целые бочки сгорали, источая адский запах. Но большую часть всего того, что было в лагере, врагам сжечь не удалось. Они даже не смогли вывести всех коней из стойл, что уже говорить про горы мешков с провизией.

Дым в горящем лагере врага – что может быть слаще для солдата? Ничего, но вот Волков сейчас не чувствовал этой сладости. Уж очень много он переживал за это утро, чудо, что грудь и рука не разболелись.

Брюнхвальд и Роха встретили его у выезда из лагеря.

– Поздравляю вас, генерал, с победой, дело наше вышло. – Карл был доволен, он улыбался.

– Да, непросто было, но получилось, – заметил Роха без всякой радости. – Жаль, что народа много потеряли.

Уж лучше бы молчал, кавалеру и так невесело.

– Сколько же?

– Капитаны рапорты еще не подали, но сдается мне, что ранеными и убитыми у меня полсотни, не меньше.

«У Вилли в роте потери человек пятнадцать».

– А у вас, Карл?

– Две сотни, – на сей раз строго отрапортовал полковник, – никак не меньше. А может, и больше. Дело было очень тяжкое, очень. Они успели к нашему приходу выйти, а пока я строился, они тоже построились. И, как у них принято, уперлись – не сдвинуть. Еще потом и кавалеристы спешились, тоже к ним встали, так начинали даже нас давить. Благо, мушкеты выручали, но вот уж арбалетчики… От них продыху не было ни нам, ни стрелкам. Просто истязали нас. Я уже и не знал, что делать, чувствую, жмут меня, хотя их и меньше было. И тут с севера ваш отряд, что вы мне послали. Очень-очень вовремя. У них сразу пыл иссяк. А за ними следом через десять минут, смотрю, и фон Реддернауф едет.

– Он высадился?! – воскликнул генерал.

– Да, с ним восемь десятков людей, и как он начал им в правый бок заезжать, так они к лагерю и попятились, – завершил рассказ Роха.

– А сейчас где кавалеристы?

– Я велел ему ехать трепать отступающих, сам я преследовать их не мог: устали люди, еле стоять могли, – докладывал Брюнхвальд. – Велел идти кавалеристам. Но наказал преследовать горцев без лишнего рвения, чтобы не терять людей и коней, – так, потоптать раненых да отбившихся от больших отрядов. Может, какого офицеришку раненого в плен изловить. Нам не помешало бы сейчас расспросить кого-нибудь.

«Повезло мне с этим человеком. Все знает, все понимает, ничему его учить не нужно».

– А фон Реддернауф не сказал, почему так долго грузился? – поинтересовался генерал.

– Нет, нам не до того было, – отвечал полковник, – как он приехал, так в дело пошел, а как враг стал уходить, так я его вслед послал.

Вскоре все стало успокаиваться. К полудню огонь в лагере унялся. От реки пришло еще девять десятков кавалеристов. Капитан, который привел их, сообщил, что дальше грузиться будут быстрее.

– Отчего же поначалу так долго грузились? – строго и с укором спросил генерал ни в чем не повинного кавалериста.

– Место было плохое, господин генерал, – отвечал офицер.

– Как же плохое, – чуть не орал кавалер, – я сам его глядел. Чего там плохого, берег полог, и глубина есть, чтобы баржи подошли.

– В том-то и дело, господин генерал, что глубины там и не хватило, – объяснял офицер. – Первая баржа подошла, эскадрон в нее погрузился, а баржа от груза так на дно села, что ее и не столкнуть было. Не смогли ее от берега оттолкнуть, пришлось выгружать всех, или иначе пришлось бы по десять человек через реку в барже возить. Начали искать место поглубже; пока капитан Мильке такое обнаружил, пока баржи туда подогнали… А там места мало, лишь две к берегу встать могут… Вот так и долго вышло.

Волков молчал. Вот что значит война – всякая ничтожная мелочь, всякое незначительное дело, все, что хорошо придумано, может этак на взмах и перечеркнуть. Хорошо, что Мильке додумался новое место найти, а не стал гонять полупустые баржи. Непросто все-таки быть генералом. Непросто.

– Хорошо, – наконец сказал генерал, – сколько людей с вами прибыло?

– Девять десятков, – отвечал капитан.

– Фон Реддернауф ушел гнать врага, а мне нужны дозоры, идите сюда. – Кавалер подозвал капитана к карте, стал ему показывать. – Вот мы тут, у Милликона, вот дорога… Надобно мне знать, что творится в округе. Один разъезд пошлете сюда, на восток, по дороге; один сюда, на запад и один на юг – правда, туда ушел ваш майор, но все равно езжайте, ему там не до дозоров. Вам все ясно, капитан?

– Ясно, отправлю по двадцать человек в каждый разъезд. Сам поеду на восток.

– Лучше вы езжайте на запад, – настоял генерал.

– Будет исполнено, – отвечал кавалерист.

Глава 5

Капитаны принесли сводки потерь по ротам. Это даже слушать было неприятно: полк Брюнхвальда потерял убитыми и ранеными двести человек, включая двенадцать арбалетчиков, к ним еще три десятка из роты Фильсбибурга. А Роха и Вилли – почти шестьдесят человек. Осталось чуть больше двухсот пятидесяти стрелков. Потери были огромны, учитывая, что восполнить их негде.

– Раненых тут держать нет смысла, – сказал Волков, насупившись, глядя на эти страшные числа. – Отвозите их на берег, пусть Мильке переправляет их на мою землю.

Чуть улучшила настроение весть одного из ротмистров, что пересчитал мертвых врагов, которых Волков приказал собрать в одном месте. Их оказалось почти три сотни. То есть люди Брюнхвальда и Рохи с небольшим участием кавалериста фон Реддернауфа убили больше врагов, чем потеряли сами. Когда Волков заметил это и сказал о том Брюнхвальду, полковник задумался – сидел, щурился, взял еще раз у кавалера бумагу с докладами, поднес ее к самому своему носу. Седеющие волосы прибиты подшлемником, большие уши, доброе лицо простофили… Если бы не доспех, так и не подумать, что этот спокойный человек всю свою жизнь воюет. Карл наконец поднял глаза от бумаги и заговорил.

– Мушкеты, – сказал он и, чуть подумав, добавил: – Никакая броня не держит мушкетную пулю. Никакая! Кавалерия их построиться хотела у нас на фланге, так Роха подошел на сто шагов и смахнул ее, как крошки со стола.

Роха кивал, соглашаясь, он уже нашел где-то вино и отпивал теперь из кувшинчика.

– Да… мушкеты… большая сила. Помнишь, в самом начале я тебе говорил, а ты не хотел верить, я сегодня видел, как пуля одному горцу попала в локоть, так его рука оторванная на тряпке повисла. Оторвало ее! Орал он, свалился наземь, руку оторванную хватал зачем-то. Кровью истекал подлец! Все ею вокруг залил. Дружки поволокли его прочь, но думаю, что сдох, еретик. – Старый солдат засмеялся, его лицо от пороховой копоти оказалось почти одного цвета с его черной бородой. Только белки глаз, руки, которые в бою были в перчатках, да зубы выделялись. Он был так черен, как будто ему самому пришлось немало сегодня пострелять.

Офицеры были рады, что взяли лагерь врага, хоть и с большими потерями. А тут как раз появляется капитан штаба Эрик Георг Дорфус. Они с Мильке организовывали переправу войск, теперь капитан докладывал:

– Последние эскадроны кавалерии выгружаются, уже подана баржа под погрузку ландскнехтов. Думаю, через час все наши силы будут на этом берегу реки.

– Хорошо, – кивнул генерал.

Дорфус показал ему карту и с разрешения генерала развернул ее перед офицерами. Все склонились над ней, а Дорфус сказал:

– Первый шаг, господа, сделан. Лагерь наш.

– А второй какой? – поинтересовался Роха.

Капитан штаба ткнул пальцем в точку на карте.

– Висликофен. Центр кантона. Отсюда если с обозом – два дня пути, а без обоза, солдатским шагом, за день управимся. Главный перекресток кантона Брегген. До столицы два дня пути; до границ земли в любую сторону – на восток, на запад – два-три дня пути.

– Осада? – сразу помрачнел Брюнхвальд.

– Штурм, – отвечал ему капитан уверенно. – Город откровенно плох. Ров давно осыпался, его нет, стены кривы, едва стоят, подъемный мост врос в землю.

Капитан, конечно, говорил уверенно, но полковник и майор все-таки смотрели на генерала.

– Я доверяю капитану, – сказал Волков. – Так что ждем Эберста и Пруффа и выдвигаемся на юг, на Висликофен.

– А что будем делать сейчас? – спросил Роха.

– Вы займетесь моим любимым делом. – Волков засмеялся. Офицеры смотрели на него, ожидая разъяснений, а он встал и, все еще улыбаясь, продолжил: – Начинайте укреплять лагерь. У нас времени немного, через два, три или четыре дня они очухаются от поражения и попытаются что-нибудь предпринять, а полк Эберста будет здесь не раньше, чем через неделю, так что частокол, ров, рогатки – все как положено. Старшим назначаю вас, полковник.

Брюнхвальд кивнул. А Роха, сразу потерявший все свое хорошее настроение, сидел теперь с кислой миной: он не любил всего этого – землю копать это не его дело. Стрелки – белая кость на войне, они всегда были лентяями. А вот Карл Брюнхвальд уже встал, напялил на голову подшлемник и сказал то, что Волков и хотел услышать:

– Будет исполнено, господин генерал.

У офицеров одни задачи, у генералов другие. Умный генерал, начиная войну, уже думает, как ее заканчивать. Волков думал.

– Господин Фейлинг! – позвал он оруженосца.

– Да, господин генерал.

– Возьмите с собой господ Румениге и Габелькната и четырех гвардейцев. Езжайте на пристань и пересчитайте все баржи и лодки, что там найдете. Заодно посмотрите, где и какие есть склады. Попробуйте разузнать, что в них хранится.

Молодой человек, видно, не очень хорошо понял, чего желает генерал, и поэтому уточнил:

– И все это сделать тайно? Чтобы местные не видели?

– Наоборот, друг мой, наоборот, пусть как раз вас видят. Займитесь этим немедля.

– Хорошо, сейчас же займусь, – отвечал оруженосец, все еще не понимая сути задания.

А генералу и не нужно было, чтобы тот понимал, он уже садился на коня. Максимилиана, как и других раненых, Волков отправил на свою сторону реки, чтобы лекари зашили распоротую болтом щеку, с кавалером остались лишь господа Хенрик, фон Каренбург и гвардейцы, с ними он и поехал к реке. Посмотреть на выгрузку ландскнехтов и дать распоряжения Мильке.

Капитан Мильке был на берегу. Он, увидав приближающегося генерала, поспешил ему навстречу и доложил:

– Вся кавалерия на нашем берегу. Всех раненых уже вывезли.

– А что Кленк?

– Уже грузится. Признаться, я не понял, почему вы, господин генерал, приказали кавалерии грузиться в первую очередь. Пехота погрузилась бы много быстрее, но раз уж приказали… – говорил капитан, делая удивленное лицо.

«Наглец, глупый мальчишка, вздумал замечать ошибки командира? Ну ничего, допусти хоть малейшую оплошность, и ты пожалеешь!»

– Вы отправитесь с баржами в Лейдениц. – Волков не стал отвечать капитану на его замечание и сразу перешел к делу. – За три дня, я думаю, доберетесь.

– Да, я говорил с кормчими, весенняя вода уже давно сошла, течение теперь мирное, они сказали, что за три дня, если стараться, можно подняться до Лейденица.

– Думаю, что один или два дня вам еще придется подождать Эберста и Пруффа с обозом и пушками.

Мильке кивал, он тоже так думал.

– А потом как можно быстрее спустить их по реке ко мне. Мне потребуются пушки. Нужно как можно быстрее идти вглубь кантона, иначе враг соберется с силами.

– Это понятно, господин генерал.

– Вам придется тащить баржи по моей стороне реки, там у меня есть застава в рыбачьей деревне, и старшим сержант Жанзуан.

– Я с ним познакомился, он помогал мне искать хорошее место для погрузки. Толковый человек.

– Передайте ему мой приказ: пусть досматривает все баржи, которые будут проплывать мимо него по реке. Все. А баржи кантона пусть задерживает. Баржи Фринланда и баржи, идущие с севера, не трогает. Пусть забирает только баржи кантона. А если баржи с севера или из Фринланда будут везти товары из кантона, то пусть товар сгружает, а баржи отпустит. Также пусть забирает все плоты, спускающиеся по реке. Ничего из кантона по реке не пропускать! Вы поняли, капитан, что нужно сказать сержанту?

– Я все понял, – отвечал Мильке. – Товары, лодки и плоты из кантона Брегген конфисковывать, всех остальных пропускать. О том сказать сержанту Жанзуану.

– Именно.

– Сие мудро, – заметил капитан. – И прибыток вам, и купчишки местные взвоют, скорее захотят окончить войну.

«А он все-таки неглуп, этот Мильке».

Тут к ним прибежал человек и сообщил:

– Баржа идет, куда ее прикажете ставить?

– А вот и капитан Кленк со своими людьми, – сказал Мильке и пошел искать место на берегу для выгрузки прибывших солдат.

Капитан ландскнехтов сошел на берег первый, следом вывели коня. Он сразу сел в седло и подъехал к генералу.

– Знаю, что нас можно поздравить с первой победой.

– Да, можно, но бой был очень тяжел.

– С горцами иначе и не бывает, – заверил генерала ландскнехт. – Признаться, я удивлен и даже восхищен полковником Брюнхвальдом. Он одолел почти равного по численности врага, и это были горцы. Я до сих пор думал, что такое под силу лишь ландскнехтам.

– Полковник Брюнхвальд образцовый офицер, – отвечал Волков, сейчас он был рад за Карла и чувствовал себя так, словно высокая похвала предназначалась и ему тоже. – Кстати, вы, капитан, поступаете в распоряжение полковника. Лагерь находится тут недалеко, отсюда прямо на юг. Следуйте туда.

И, не дожидаясь высадки всех прибывших солдат, генерал поехал туда же. Он устал и был очень голоден, как ни крути, а ужинал он вчера со всеми еще в Лейденице, до посадки на баржи. Всю ночь он не спал, все утро дрался. А сейчас время шло уже к трем часам дня. Он проголодался и собирался как следует поесть.

Обед, который на скорую руку приготовили повара из запасов, захваченных в лагере, ему был весьма по душе. Простой горох с толченым салом, вчерашний хлеб и даже плохое вино, которое пили офицеры горцев, – все было ему по душе, все нравилось. Брюнхвальд и Роха уже поели и занимались лагерем, а вот Дорфус и фон Реддернауф присоединились за обедом к генералу. А вскоре к ним за стол пожаловал Кленк и доложил, что все его части уже на этом берегу и что Мильке отплыл за Эберстом и Пруффом. Дорфус рассказывал прибывшим офицерам о плане кампании, об их следующих шагах, когда прискакавший кавалерист просил дозволения видеть генерала.

– Ну что? – спросил его Волков.

– Меня прислал ротмистр Каплец. Приказал доложить вам, что наш разъезд встретил отряд врага на марше. Идут сюда по западной дороге. Уже должны быть в часе солдатского хода.

– Большой отряд? Обоз? Кавалерия? Какое знамя? Стрелки, арбалетчики есть? – посыпались на вестового вопросы от офицеров.

– Обоза нет, кавалерии тоже, стрелков и арбалетчиков… не знаю. А знамени не разглядеть было. Отряд… пара рот… человек четыреста.

– Что же вы, даже не разглядели, сколько у них стрелков? – спросил генерал, вставая.

– Они с горы шли, мы внизу и побоялись ближе подходить, думали, что они нас обнаружат.

– Капитан Кленк, – заметил генерал, беря шлем, – вот, кажется, и для вас дело нашлось.

– Я готов, – отвечал капитан ландскнехтов.

– Майор фон Реддернауф, все свободные от дозоров кавалеристы идут с нами. Румениге, найдите майора Роху, он со своими стрелками тоже идет с нами. Господа, доложите мне о готовности своих частей, как будете готовы – выдвигаемся немедленно.

Нельзя упустить этот отряд.

Глава 6

По правилам военного ремесла надобно было, конечно, догнать отошедшего после боя разбитого врага и со свежими ландскнехтами еще раз по нему ударить, но разъезды побитых горцев не нашли, и бог с ними. Уже через полчаса Волков спешно повел отряд на запад – туда, откуда прискакал гонец.

Вестовой говорил, что враг в часе солдатского шага, а он оказался уже ближе. Через полчаса марша они встретили свой разъезд, и ротмистр Каплец сообщил генералу:

– Встали на привал за поворотом дороги, выставили пикет, человек двадцать. То ли нас увидели, то ли предупредил кто. Сейчас ждут.

– Четыреста человек их?

– Нет, меньше, это по первости нам так показалось. А как пригляделись, так их оказалось человек двести пятьдесят.

«Жаль». Волков уже думал, что ему в руки попалось четыре сотни горцев.

– Что думаете, господа офицеры?

– Атаковать немедля, – сказал Кленк, и, конечно, был прав. – Перережем ублюдков.

– Думаю, ландскнехтам идти в штурмовой колонне по шесть, дорога широкая, – предложил Роха. – Кавалеристы наскочат на пикет, собьют его, а я перед ландскнехтами пойду рассыпным строем и сразу начну дело из мушкетов со ста шагов.

Можно было бы согласиться, но генерал сказал:

– Боюсь, что пикет вдруг за оружие схватится… Не хочу терять ни человека, ни коня. Вы, майор Роха, пошлите вперед Вилли с его ротой аркебузиров, пусть ударит по пикету, а когда те побегут, то уже пусть их кавалеристы потопчут.

– Вилли я не взял, он был бел как полотно, крови утром много потерял. Зачем брать, если человек слаб? – отвечал Скарафаджо. – Другого пошлю.

«Опять жаль. Утром Вилли был бодр и о ране за весь бой ни разу не поминал».

– Хорошо, начинайте дело, господа, пока про нас сволочи горные не прознали.

Так и пошло дело. Стрелки, почти сотня аркебузиров, выбежав вперед, начали стрелять. Но солдаты из пикета не побежали, собрались в кучу и ощетинились алебардами и копьями, готовые хоть и помереть, но дать бой. Одно слово – горцы. Кавалеристы, уже собравшиеся догонять и топтать врага, остановились. Приказ был преследовать и добивать, а кидаться на копья приказа не было. Пришлось уже подойти Рохе с мушкетерами – и сразу все переменить, одним залпом отменить горскую доблесть. А оставшийся на ногах после залпа мушкетов десяток врагов кавалеристы потоптали. И это в том бою была единственная заминка.

Увидав расправу над своими товарищами, главный отряд горцев побежал. Волков, который ехал вместе с Рохой чуть позади рассыпного строя стрелков, удивился такому зрелищу, не видел он, чтобы крупные отряды горцев бегали с поля боя. Генерал уже вертелся в седле, ища глазами командира кавалеристов, готов был бросить кавалерию вслед убегающему врагу, но понял, что торопится. Враг просто нашел удобное для обороны место – длинный холм у дороги. Глупцы, которых было в четыре, если не в пять раз меньше, чем людей Волкова, собирались драться. За исключением пятерых-шестерых, что убегали прочь. Сдайся они без боя, попроси они пощады, так, может, он даже и пощадил бы их, и не потому, что был добр, а из видов дальних, из видов политических. Но, глядя на то, как враг строит баталию на вершине холма, Волков обозлился: «Драться надумали, поганые псы? Гордыню свою непреклонную показать хотите? Что ж, пусть чаша сия не минет вас».

– Роха, – сказал генерал, глядя, как мерзавцы встают в ряды, – бей их без всякой жалости.

– Не волнуйся, генерал, пощады им не будет. Не тот они народ, – заверил его Скарафаджо и повел своих людей к холму.

На ландскнехтов любо-дорого смотреть, когда они идут в бой. Не зря они такие деньги просят. Хоть людей созывай для просмотра их атаки. Не останавливаясь, прямо из походной колонны, они под свой, только им одним известный барабанный бой разворачиваются в линии. Только сержанты разбежались в разные стороны, только подняли над головами протазаны, как колонны умелых бойцов стали переливаться в линии. Глаз не отвести от такого зрелища. Сколько лет понадобится Карлу Брюнхвальду, чтобы научить полк в шесть сотен людей вот так вот, не сбавляя шага, из походной колонны по шесть перестроиться в десять линий по шестьдесят человек в линии?

– Вот красота какая! – воскликнул майор фон Реддернауф, стоявший рядом с генералом.

И молодые господа были восхищены. Да что уж там, и сам кавалер оказался впечатлен таким умением Кленка. За всю жизнь генерал не видал такого фокуса ни разу. И враг, думается, сразу приуныл, поняв, с кем ему придется иметь дело.

А Роха уже безнаказанно палил от подножия холма, нанося врагу огромный урон.

Волков хотел было послать человека передать Кленку, чтобы подождал, пока Роха горцев как следует не побьет, но ландскнехты, подобно огромному пестрому зверю, уже поднимались на холм, даже не замедлив на подъеме хода.

Ландскнехты были весьма умелы, а горцев оказалось слишком мало, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Правое и левое крыло баталии ландскнехтов охватили фланги баталии горцев, навалились на них, смяли – и тут же, понимая, что теперь уже не до геройства, что смерть на этом холме неминуема, задние ряды горцев стали уходить, спускаться с холма, хотя оружие еще не бросая.

– Габелькнат, – велел Волков, – скачите к майору Рохе, пусть пошлет сотню стрелков на ту сторону холма. Пусть не дает им разбегаться. – И тут же добавил: – Майор, отправьте туда еще и эскадрон, чтобы быстроногие не думали, что убегут.

А храбрых горцев ландскнехты, как руками, уже обхватили со всех сторон, окружили, так что тем уже пиками не управиться. Побросали горцы пики. Только алебарды и копья помогали им, да и то немного. Имея преимущество в длине оружия, ландскнехты сжимали, и сжимали, и сжимали, аккуратно, умело и деловито убивая ненавистных врагов одного за другим, не спешили, работали так, чтобы самим потерь не нести. Это были мастера своего ремесла. Бородатые старики, отменные убийцы.

Не прошло и пятнадцати минут, как дело оказалось кончено. Тех, кто был на холме, ландскнехты с удовольствием добивали всякими способами: ножами резали, клевцами или молотами дробили врагам лица или суставы или еще как-нибудь убивали. На этот счет эти господа оказались очень изобретательны. А тех горцев, кто сбежал вниз, у подножия холма встречали стрелки и кончали дело простым ударом ножа или выстрелом в лицо. Надо же разрядить аркебузу после боя, ну не в воздух же стрелять. Некоторых, самых проворных, которым удалось убежать от стрелков, ловили кавалеристы. В общем, вряд ли кому из тех горцев, кто стоял на том холме, удалось уйти живым.

– Есть ли потери среди ваших людей? – спросил Волков, подъезжая к капитану Кленку.

– Семеро раненых, – невозмутимо отвечал тот, – может быть, один помрет, крепко его сволочи пырнули.

– Восхищен вашими людьми, – честно признался кавалер. – Вы просто пример всем иным, как надо воевать.

– Благодарю вас, генерал, – все так же невозмутимо говорил капитан. Эту похвалу он воспринимал как должное. Но было кое-что, что он желал услышать от генерала, кроме восхищения. – Надеюсь, что и награда наша в конце кампании будет соответствовать нашим умениям.

– Будет-будет, – пообещал Волков с усмешкой, думая о том, что о награде говорить еще очень рано.

Ландскнехты, стрелки и кавалеристы тем временем уже обшаривали трупы поверженных врагов. По негласному закону офицеры на поле боя ничего не трогают, все, что там есть, – добыча солдат, все, от кошельков и перстней мертвецов до одежды, доспехов и седел.

Приехавший Роха сказал генералу и капитану Кленку:

– Хорошо, что мы их так поймали, отличные были солдаты, в отличном доспехе.

– Да, – согласился капитан ландскнехтов, – это были бойцы первых рядов. В другом случае весьма много крови нам бы попортили.

Теперь настроение у Волкова явно улучшилось. Утреннее вязкое и тяжелое сражение в лагере, сражение с большими потерями и без явного разгрома отступившего в порядке врага, не давало людям уверенности в будущих победах. А тут совсем иначе. Хороший, крепкий отряд горцев уничтожен полностью, и притом что его люди потерь почти не понесли. Да, это победа.

– Господа, собирайте людей, пора возвращаться в лагерь, – сказал он и добавил: – Майор фон Реддернауф, передайте ротмистру Каплецу и его людям, что они получат пятьдесят талеров награды за отличный дозор.

– Передам, – отвечал командир кавалерии.

– Что ж, и кавалеристы иной раз бывают полезны, – ерничал Роха, – и на этот раз они заслужили честно свою награду.

Отряд собрался, построился, пошел на восток, к лагерю. Часть людей несла неплохие – только что добытые – доспехи, а кто-то даже успел надеть их на себя. Со всех окрестных деревень уже сбегались к месту побоища местные люди. Бабы рыдали, мужики послали гонца в место, из которого был набран отряд. Кому радость, а кому и горе. Это и есть война.

В лагерь отряд входил под радостные крики: первыми там оказались посланные заранее кавалеристы, они уже доложили, что вражеский отряд был уничтожен полностью, и у всех солдат полка Брюнхвальда эта весть вызвала душевный подъем. Еще бы, утром было не до радости, едва-едва удалось пересилить врага, а тут вон какая удача.

Солдаты славили Волкова, когда он въехал в лагерь:

– Эшбахт! Слава нашему генералу!

Но все это было не то, не то. Ему надобно было иное. Похожее, но иное. И нашелся же тот, кто звонким голосом капитана Вилли крикнул главное, то, чего Волков ждал:

– Длань Господня! Храни вас Бог, генерал!

Да-да, именно это он и хотел услышать, и вовсе не для того, чтобы елеем сладким умастить сердце старого солдата, а для того, чтобы в это верили его люди. А они должны верить, что так и есть, что он – Длань Господа. Иначе горцев не одолеть.

– Длань… Длань Господня, – неслось со всех сторон.

Генерал только кивал во все те стороны: да, так и есть, сам Господь меня ведет, а раз так, то и волноваться вам нечего, идите за мной, и воздастся вам, праведным.

Все было прекрасно. Кленк и Роха на радостях хотели было от работ увильнуть, мол, мы же в деле были, но Волков не дозволил. До темноты еще три часа, частокол, ров и рогатки надобно делать. И никто ему, Длани Господней, перечить не посмел.

Не зря кавалер посылал господина Фейлинга на пристань Милликона считать лодки и баржи. Не зря он считал амбары у пристани. Едва солнце осветило мир, еще роса на траве лежала, как пришел фон Каренбург, что дежурил у палатки генерала, и сказал, что к нему просятся люди из города Милликона. Капитан-лейтенант Хайнквист, комендант лагеря, спрашивает, пускать ли их.

Волков знал, что они придут, но не думал, что так рано. Даже позавтракать ему не дали.

Как и положено победителю, он сидел перед ними под своим знаменем, с ним были люди из его выезда и офицеры его. Горожанам сидеть не предложили, просители и побежденные должны стоять согбенно. Пришло народу много, почти дюжина всякого важного люда городского.

– Что же вам не спится, господа, отчего меня отвлекаете от завтрака? – спрашивал он без грубости и даже вальяжно.

– Господин Эшбахт, мы бы не осмелились вас беспокоить, коли люди ваши не беспокоили бы нас, – начал самый старший из пришедших. – Все баржи от нашего берега отошли, ни единой самой утлой лодки у пирсов не осталось. Торговля встала.

– О, торговлишка у вас, говоришь, встала? – едва не ли соболезнующим тоном произнес генерал.

– А еще ваши люди разбирают наши амбары, – добавил другой горожанин.

– И заборы, они все заборы берут себе, что у нас на краю города были, – подал голос третий.

Волков это знал и без них. Он сам на то давал добро. Зачем рубить да пилить да потом тащить деревья, если можно отличные бревна взять, разбирая крепкие амбары, а добротные заборы растащить на доски. Но, признаться, тон этих господ и претензии их Волкова удивили и даже повеселили.

– Вы никак жаловаться, господа горожане, пришли?

Он даже встал и засмеялся. А с ним над глупостью горожан стали смеяться и молодые господа, и старые офицеры. Господа горожане молчали, они и сами поняли всю неуместность своих претензий.

– А не ваши ли люди вчера недалеко отсюда стреляли в меня? – повышая тон, заговорил генерал. – Не ваши ли люди вчера убили моего солдата и ранили моего сержанта?

– Ну, то дело было военное, – промямлил один из пришедших.

Волков тут подскочил к нему – не смотри, что хром, – и прошипел дураку в лицо:

– Верно говоришь, верно, то дело военное. И лагерь ваш дело военное. Для чего его строили? А? Для чего тут припасы готовили, для чего тут добрых людей собирали, как не для войны. А позволь спросить тебя, горожанина, с кем вы воевать собирались? А?

Никто из делегации ему не ответил, только насупились все.

– Чего молчите, господа делегаты? Не хотите говорить, против кого силу собирали? Так я и без вас знаю… Собирались вы воевать против меня. И что же вы думали, что ваши люди на моей земле будут амбары мои беречь? Или торговлишку мою побоятся нарушать? Нет, людишки ваши известны всему свету своими зверствами, мало того, свирепостью и бесчестностью своими еще и кичатся. Так отчего же мне с вами честным быть? Может, скажете?

И опять из горожан никто не ответил. Всё так же стояли насупившись.

А кавалер, вроде как успокоившись, сел в свое кресло и продолжил уже без ярости:

– Три дня вам даю, чтобы собрали мне пятьдесят тысяч талеров Ребенрее или серебра по цене их. Иначе отдам ваш город на меч солдатам своим. И уверяю вас, то вам во много дороже станет. Головешки лишь от вашего города останутся. Все товары заберу, а баб ваших всякий брать будет, а уж дочерей так и вовсе дозволю увозить к себе в землю, моим солдатам в жены, венчая их по нашему ритуалу.

Горожане молчали, теперь они смотрели на него уже с испугом.

«Соберут денежки, соберут. В маленьком Ламберге купчишки и то двадцать тысяч собрали, а уж для торгового Милликона, где ярмарка, почитай, круглый год, пятьдесят тысяч не тяжки будут».

Делегация, кланяясь, ушла, а Роха, смеясь, говорил им вслед:

– Поглядите-ка на этих дураков, еще жаловаться вздумали. Надо же, совсем эти бараны горные про войны на своей земле позабыли.

– Сразу видно, что тут чужие солдаты горожанам в диковинку, – соглашаясь с ним, посмеивался полковник Брюнхвальд.

Глава 7

Вотчина графская, домен дома Маленов, из простых трех сел давно вырос в нечто похожее на город, но без стен, ратуши и мостовых.

Центром Малендорфа был большой графский замок, баронским не чета. Замок был не новый, но еще вполне себе зубастый, такой, что мог и осаду перенести, и при штурме устоять. А вокруг замка в порядке и чистоте стояли домишки, фермы, церкви, сыроварни, кузни, таверны и постоялые дворы. Всего там было в достатке, оттого казна бережливых Маленов никогда не пустовала.

И вот в этой благословенной земле, недалеко от замка, у перекрестка, стоял постоялый двор «У доброй купчихи», который слыл лучшим в округе. В ином месте Агнес останавливаться не хотела. Нажилась она у господина в поместье в отвратном кабаке, с нее хватит. И жила она в том поганом месте, потому как господин не желал ее видеть в доме своем. Почему? Потому что, видите ли, обе бабы его брюхаты. Словно она их беременностям повредить может. Или боялся, что она устроит там ему склоку. В общем, в доме своем он ее не приютил. И сейчас дева сидела в нижней рубахе перед зеркалом, рассматривала лицо, которым теперь пользовалась, и говорила Сычу, стоявшему в дверях:

– Ну, и что эта толстуха? Уговорил ее прийти к тебе?

Фриц Ламме даже ежился, так непривычно ему было говорить с благородной дамой, что сидит пред ним без платья, да еще зная при этом, что эта дама не кто иная, как Агнес. Дама была молода, грудаста, волосы имела рыжие. Красива была. Не знай он наверняка, что в этой даме прячется хрупкая девица, которую он знает не первый год, так не поверил бы никогда. Ну, конечно, если дама не начала бы злиться. Эту злость, от которой стыла в венах кровь, он не спутал бы ни с какой другой. По этой лютости всегда можно было узнать девицу Агнес под любой ее личиной. Впрочем, непривычно – это было не совсем то слово. Скорее, ему было здесь не по себе, но господин велел помогать девице, вот он и помогал как умел.

– Прачка Эмма? Мужа у нее нет, помер, что ли. Ну, говорила сначала, что у нее есть мужчина. Потом я ее пригласил выпить вина, как выпила – стала говорить, что у нее мужчина был… кажется, стражник какой-то. Не поймешь их, баб, никогда… То есть, то был… В общем, я говорю ей, не желает ли она прогуляться вечерком, а она мяться стала, ни да, ни нет не отвечает.

Агнес, не отрываясь от зеркала и пальчиками растирая кожу под глазами, спросила:

– А что, Сыч, не нравятся тебе жирные бабы?

– Да не очень, – признался Фриц Ламме. – Шибко вонючие они.

Агнес, вернее, та женщина, что сидела у зеркала, вдруг повернула к нему свое красивое лицо, зеленые глаза ее были полны удивления.

– Они вонючие? Ты себя-то нюхал?

– К себе-то я уже принюхался, – пояснил Сыч.

А женщина засмеялась.

– Ладно, не любишь толстух, так не люби, скажи лучше: придет она к тебе или нет?

Сыч поморщился, а потом заявил самоуверенно:

– Да куда она денется. Сказал ей, что буду ждать у речки, у мостушек, где они белье полощут, как колокол к вечерне бить начнет.

– Места там тихие? – спросила девушка.

– Тихие-тихие, – подтвердил Фриц Ламме. – Тропинка да речка, вокруг речки по берегу лесок. Тихие места.

Он вздохнул, ему не очень все это нравилось.

– Чего сопишь-то? – резко спросила у него девушка.

– Я? Да я не… Я просто…

– Господин велел сделать дело, так делай, и не сопи, и не зевай. Велено тебе притащить какую-нибудь дуру из замка ко мне, так придумай, как это сделать. Вот и все, что от тебя нужно.

Агнес произнесла эти слова так, что у Сыча мурашки по спине побежали. Холод от нее шел такой, что до костей пробирает, хотя на улице жара. «Как с ней только ее челядь живет? Этакое каждый день терпеть», – удивлялся Сыч. А вслух сказал:

– Да я разве против, приведу ее к вам, к том лесочку, что у мостушек, будет она к вечерне. Сегодня будет.

Агнес изобразила на красивом лице выражение «ну-ну, посмотрим». И вдруг спросила у него, уже спокойно:

– А что, Сыч, скажешь, похожа я сейчас на рыжую бабу господина?

Фриц Ламме от такой перемены или от вопроса такого растерялся и ничего сказать ей не мог, только таращился на красивую рыжую женщину.

Не дождавшись ответа, она повернулась к зеркалу, а ему сделала небрежный знак рукой: убирайся, дурень. И тут же закричала:

– Ута! Вели трактирщику обед подавать. Тут буду есть.

У нее еще оставалось время до вечернего богослужения. Можно не торопиться, тем более что до замка и до небольшой речки, на которой прачки замка полощут белье, совсем недалеко.

Расторопные посыльные вскоре стали таскать в покои еду, а Ута приносила госпоже. Трактирщик ее очень ценил: еще бы, она взяла лучшие покои, согласилась платить за комнаты и стол полталера в день. Деньги неслыханные для такой глуши. Все-таки Малендорф – это не Ланн.

Агнес села обедать, снова ругая повара и подлеца-трактирщика, который за такие деньги мог вино ей и получше давать. А поев, велела Уте готовить платье к вечеру. Сама же, скинув рубаху, открыла сундук и с удовольствием достала из бархатного мешочка свой стеклянный шар. Прижала к груди. Он был такой теплый, как кот. Иногда ей казалось, что он даже урчит, ну, или издает что-то похожее на урчание. В этот день шар был цвета жирного топленого молока и почти непрозрачный. Красивый. Ей нужно было еще кое-что узнать, всякие мелочи, которые могли пригодиться в сегодняшнем деле, и она снова залезла с шаром на кровать, улыбаясь в предвкушении.

Когда девушка открыла глаза, Ута, ее служанка, стояла возле кровати, боясь потревожить госпожу.

– Что? – буркнула Агнес.

– Трактирщик спрашивает: подавать ли ужин?

– Уже вечер? – приподнимаясь на кровати и глядя в окошко, спрашивала девушка.

– Скоро, – отвечала Ута.

– Пусть несут. Но есть не буду, одежду давай и скажи Игнатию, что со мной пойдет.

– Угу, – кивнула служанка и ушла.

Агнес быстро вскочила с кровати, подбежала к окну. Так и есть, дело к вечеру пошло, скоро колокола бить начнут, звать людей к вечерне. Ну и ладно, зато выспалась. А то может статься, что ночью поспать не придется.

Она стала одеваться. И одежды на этот раз надевала мало, платье заранее выбрала самое простое. Без лишних изысков, которое легко снять при надобности. Нижнюю рубаху надела одну, а без нижних юбок вообще обошлась. Одевалась быстро, скорее по привычке ругая нерасторопную Уту. А когда была готова, встала перед зеркалом: хороша. Жаль, что никто ее сегодняшней красоты не увидит.

– Ступай, – велела она служанке, – Игнатию скажи, что выхожу уже, пусть к реке идет. Я там на берегу буду.

Она надела перчатки – что за дама без перчаток. Нет, конечно же, не потому, что дамы без перчаток не ходят. Дело было в другом. Агнес открыла свой сундук и достала с самого низа тряпицу. Развернула ее, и там лежала склянка желтого стекла с черной крышкой. Совсем маленькая скляночка, на две капли, не больше.

Но в ней было варево такой силы, что о ней в мудрых книгах писали знающие люди: не бери отвар открытой рукой, даже если он в сосуде верном, – ибо смерть.

Девушка не знала, получилось ли зелье, варила она его первый раз. И чтобы испытать варево, одну из плошек, которую использовала для конденсации, сполоснув водой, наполнила молоком и поставила в подвале. Утром следующего дня уже звала Уту, чтобы та собрала дохлых крыс. А было их, больших и малых, больше полудюжины. Зная крепкое крысиное здоровье, Агнес не приходилось сомневаться в силе зелья. Поэтому брала девушка желтую склянку только в перчатках. Сказано же: «Не бери отвар открытой рукой, даже если он в сосуде верном, – ибо смерть». Мудрые люди знали, о чем говорят. Она завернула зелье в тряпицу и пошла из покоев вниз, на улицу.

День хоть и клонился к вечеру, было светло, солнце еще и не думало садиться. Агнес пришлось приложить все свои умения, чтобы выскользнуть из трактира незамеченной. Получилось – ни разносчики еды внизу, ни возницы, ни дворовые холопы на подворье ей не кланялись. Значит, не приметили важную даму, что покинула трактир и быстрым шагом отправилась по дороге от замка к захудалой речушке, бежавшей к истоку большой реки. Шла, стараясь скользить от тени к тени, чтобы глаз чей-нибудь ее не заприметил. А то вдруг по улице госпожа пешая идет, и одна. Сие странно. Девушка обернулась. Игнатий шел за ней следом. Быстро шел, оглядываясь при этом, ее найти пытаясь, но тоже не видел. Тогда Агнес остановилась, помахала ему рукой. Он только тут госпожу заметил, прибавил шага, а она продолжила путь дальше. Так и прошла перекресток, что вел к величественному графскому замку, конюх следовал за ней. Тут и колокола в графской часовне забили. Красивый звон у них. Девушка даже остановилась. Вечерня. Сыч уже у мостушек, должно быть. Она прибавила шаг и, почувствовав сырой запах реки, свернула к ней.

И Сыч, и толстуха Эмма уже были там, стояли у воды, беседовали, прачка отмахивалась от комаров сломанной веткой. Только вот не очень походило это на свидание. Сыч был невесел. У него лицо такое, словно его вешать сейчас будут, а толстая прачка по скудости ума или от волнения этого не замечала. Щебетала ему что-то, щебетала, не останавливаясь.

Агнес прошла мимо, их с Сычом взгляды встретились, и она сделала ему знак: за мной ее веди. И направилась к холму, поросшему деревьями и кустами. Сыч вздохнул и нехотя что-то сказал толстухе, а та принялась махать на него веткой, смеяться, прикрыв рот рукой. Он же взял ее под локоть и отвел от реки к кустам. А следом за ними уже и Игнатий спешил.

Толстуха по скучному лицу Фрица ничего не понимала, а как увидала в зарослях в десяти шагах впереди себя женщину, которой в таком месте и близко быть не должно, остановилась и сказала Сычу:

– Ой, люди тут, господин.

Сыч тоже остановился.

– Что встал? – окликнула его Агнес. – Сюда ее веди.

– Что? Меня? Куда? Зачем? – удивлялась прачка.

А Фриц Ламме, морщась, как от кислого, уже взял ее под локоть.

– Пошли, зовут нас.

– Куда? К чему? – Теперь толстуха почувствовала неладное. – Зачем я этой госпоже?

– Не ерепенься, говорю.

– Куда? – захныкала Эмма и стала упираться. – Домой мне надобно, в замок, меня хозяин искать будет.

Но тут на помощь Сычу пришел Игнатий, он схватил толстуху под другую руку, они притащили ее к Агнес и бросили наземь. Тут баба и завыла:

– Ой, госпожа, что вам от меня надо?

– От тебя ничего, а вот платье мне твое надобно, – отвечала девушка на удивление спокойно. – Снимай платье.

– А я как же? – не торопилась снимать одежду толстуха.

– Снимай, – зашипела девушка так, что прачка сразу стала распускать передник, но при этом все еще ныла:

– А со мной как? А со мной что будет?

Агнес сорвала с ее головы чепец и ответила негромко:

– Ничего уже с тобой не будет.

Она стала примерять на себя чепец прачки, надела и покривилась: туда бы две ее головы влезло.

Толстуха тем временем, кинув свою огромную нижнюю рубаху в кучу одежды, сняла и нижнюю юбку, стояла уже совсем нагая. Всхлипывала:

– Госпожа, что теперь? Что теперь будете со мной делать?

Агнес рылась в ее одежде – ужасно все большое. Она, конечно, беря в пример размеры своей служанки Уты, принимала вид крупной женщины, но даже Уте до этой толстухи было далеко. Агнес сомневалась, что сможет стать такой толстой. Но отступать было уже поздно.

Она, не стесняясь ни Сыча, ни Игнатия, стала раздеваться, а толстая дура, видя это, все выла и выла:

– Госпожа, а со мной что? Со мной что?

Девушка, скинув с себя почти всю одежду, обозлилась, крикнула зло:

– Сыч, долго я это слушать буду? Угомони ее уже.

Фриц Ламме с видимой неохотой извлек из рукава свой короткий нож, а баба увидала это, заорала в горло и хотела бежать – хорошо, что Игнатий ее схватил, рот ей пятерней заткнул.

– Тихо ты, падла, тихо, – рычал бородатый конюх, крепко сжимая бьющуюся в его объятиях женщину.

– Дурак, – сквозь зубы шипела на Сыча Агнес, – тихо все делать нужно. Ума, что ли, нет, убогий? Вон у него учись. – Она указала на Игнатия.

А тот уже, повалив на землю толстуху и сидя у нее на спине, душил ее веревкой. Прачка только рот широко разевала, хватала руками землю, глаза выпучивала, а ничего уже сделать не могла, даже звука выдавить не получалось. Лицо ее уже посинело, не успел бы Сыч и до тридцати досчитать, как дело было конечно.

Агнес же, стоя абсолютно голая в лесу, перед двумя опасными мужиками и над трупом только что убитой женщины, командовала:

– Закопайте ее, чтобы не нашли.

– Я дело делал, – сказал конюх, пряча веревку и указывая головой на Сыча, – пусть он копает.

– У меня и лопаты нет, – растерянно произнес Фриц Ламме. Но так как он был человеком сообразительным, тут же добавил: – Может, в реку ее, река-то рядом.

– Камень привяжите, – велела Агнес, разглядывая огромную нижнюю юбку, которую ей предстояло надеть. А потом добавила: – И чтобы тихо все было.

Глава 8

Грязь и вонь. Очень неприятно надевать нестираную нижнюю рубаху какой-то бабы, тем более что она при жизни была до безобразия жирна. Девушка, даже беря одежду, чувствовала влагу этой одежды и запах уже мертвой бабы. Но Агнес даже не морщилась. Дело есть дело, она обещала господину, она придумала, как все устроить, и значит, наденет эти мерзкие влажные тряпки, в которых, без всякого преувеличения, легко поместились бы две Агнес.

Тем временем мужчины с трудом унесли, вернее уволокли, труп бабы к реке. И пока они не вернулись, Агнес оделась, присела, как лягушка, замерла и стала глубоко дышать, стараясь вспомнить пухлое лицо бабы, ее вислые щеки.

Она совершила оплошность: она забыла зеркало. Поэтому не была уверена, что будет очень похожа на покойницу. Впрочем, Агнес считала, что все толстухи на одно лицо. Она и голос по памяти сделала ниже, попробовала, как звучит. Девушка была удовлетворена: ей не требовалось зеркального сходства. Близились сумерки, а полутьма и тьма – это ее время. В темноте она чувствовала себя как рыба в воде.

Когда Сыч и Игнатий вернулись от реки, Агнес уже была почти готова. Сыч подивился тому, как дева преобразилась – в первых признаках сумерек, в лесу, ее было почти не отличить от прачки Эммы. Вот и дивился он молча, про себя. А Игнатий к таким перевоплощениям был привычен, он и бровью не повел. Всякое видал.

– Ждите меня здесь, – сказала Агнес.

Взяла из своей одежды тряпицу со склянкой. Она и перчатки свои взяла, но тут же бросила их на одежду обратно. На распухшие руки прачки благородный предмет туалета ну никак не мог налезть. Придется управляться с зельем аккуратно.

Агнес вышла из леса и приблизилась к замку. Надо было поторопиться: солнце опускалось все ниже, скоро ворота замка запрут.

У ворот стояли два стражника и, глядя на нее, посмеивались:

– Эй, Эмма, где гуляла?

Пока солнце не село, ей нужно быть настороже. Агнес, не поднимая головы, неуверенная, что похожа на толстуху так, как нужно, ответила уклончиво:

– Прошлась до реки малость. Ноги размяла.

– «Прошлась малость»! – Усатый стражник повторил ее слова с ехидством. Второй опять посмеивался.

Они, кажется, что-то о ней знали, и черт с ними, девушка уже прошла мимо них, уже шагнула во двор замка.

Она видела этот двор, видела через легкую дымку, через свое стекло, она знала, куда идти. Прямо конюшни, там сейчас почему-то суета. К чему бы на ночь глядя там люди? За конюшнями склады. Направо лестница на второй этаж – там покои камерария, господина Эбуса, ключника замка, начальника над всей прислугой и доверенного лица самого графа. У лестницы наказывают провинившихся. Удобное место, сам господин Эбус выходит иной раз посмотреть, как палачи исполняют экзекуции, назначенные им. Порки здесь дело обычное. Слева вход к кастеляну замка, к господину Ройсмаху, – это как раз начальник Эммы, туда ей никак нельзя, там ее очень хорошо все знают. У входа к кастеляну стояли бабы, они с интересом глядели на Агнес.

– Эмма, ну что, пришел твой ухажер? – закричала одна из баб.

– Пришел-пришел, – отвечала девушка, не останавливаясь.

– Пришел? – переспросила другая. – А чего же ты невесела? Не понравился, что ли?

Бабы засмеялись. Девушка отмалчивалась: быстрее бы уже ночь.

Агнес деловито направилась к конюшням и складам. Проходя мимо, увидела большую круглую старую корзину. Как раз то что нужно. Она взяла корзину под мышку и повернула к кухням, она знала, что лестница оттуда поднимается прямо наверх, и к обеденным залам, и к опочивальне самого господина. Ей как раз туда. На кухнях повара и поварята работают. Агнес была удивлена: ночь почти на дворе, а тут работы в самом разгаре.

– Эй!

Кажется, это кричат ей. Девушка спокойно повернулась на крик.

Пред ней был мужик в несвежей рубахе, волосатые руки, ноги без чулок.

– Я у кастеляна просил салфетки и скатерти для малой сервировки принести, когда будет?

Агнес размышляла над ответом всего мгновение.

– Не знаю, – ответила она и показала мужику корзину, – мне велено белье из покоев забрать.

Мужик посмотрел на нее неодобрительно и произнес:

– И сколько раз вам нужно говорить, чтобы не ходили по нашей лестнице, у вас своя есть.

– Извините, господин, – отвечала Агнес, но сама, сделав книксен, все-таки юркнула на лестницу, которая вела наверх.

И там чуть не столкнулась с молодым поваром, который бежал сверху с пустым подносом. Едва разошлись на узкой лестнице.

«Пир у них, что ли, или бал?» – размышляла девушка, поднимаясь выше и выше.

В обеденной зале голоса, звон бокалов, музыка. Агнес заглянула в нее мельком. Да нет, на пир не похоже: десяток господ пьют вино, еды на столах мало. Она стала подниматься еще выше – в святая святых всякого замка, в личные покои хозяина. А там комнатушка для лакеев и поваров, столы с постельным бельем. То что нужно, и как раз в этом месте…

– Эмма! – зло и резко прошипел кто-то за ее спиной.

Она вздрогнула, оглянулась. Перед ней какой-то господин, ну, не то чтобы господин, но какой-то важный, судя по одежде, человек.

– Ты что тут делаешь? – все так же зло спросил ее человек.

– Белье пришла забрать, – отвечала девушка и добавила наудачу: – Господин Ройсмах.

Она угадала, это ее начальник. Тут была мало света, девушка почти не боялась, что он почувствует неладное. А господин Ройсмах ругал ее, стараясь не повышать голос:

– Дура, тебе что, неизвестно, что белье забирают поутру, а никак не на ночь глядя? Убирайся отсюда, господа уже легли почивать, им завтра на заре на охоту. Прочь! Прочь отсюда, глупая корова!

Агнес со своей корзиной тут же кинулась к лестнице, но вместо того, чтобы начать спускаться, поднялась чуть выше, прижалась к стене и замерла. Через минуту девушка услышала, как хлопнула дверь: господин Ройсмах покинул комнатушку. Агнес бросила корзину и вернулась туда, откуда ее только что прогнали. Там горела всего одна лампа, но девушке света хватало. Она почти сразу нашла то, что нужно: на двух отдельных столах лежали роскошные вещи. На одном – великолепное платье с тончайшими нижними рубахами, на другом – атласный синий колет, рубаха с кружевным воротником, панталоны, чулки. Там же стояли вычищенные до блеска высокие сапоги для верховой езды. У Агнес не было сомнений, что это одежда графа и графини. Перчатки! Великолепные перчатки из черной замши, расшитые серебром, конечно, принадлежали тому, кто мешает ее господину. Она взяла одну из перчаток. Удивительно мягкая замша, тонкая, только вышивка делала эту вещь чуть-чуть грубее.

Девушка достала свою тряпицу. Теперь нужно быть аккуратной, это не шутка. Держа флакон через тряпку, через тряпку же она открутила крышечку и наклонила флакон так, чтобы капля оказалась внутри перчатки. Коричнево-желтая капля медленно выползла из маленькой емкости и упала в черноту раскрытой перчатки. Девушка мигом положила перчатку на место. Во флаконе оставалась еще одна капля. В книге сказано, что одной капли более чем достаточно, но она не хотела рисковать, и вторая капля отправилась в сапог. Вот теперь все. Агнес закрыла флакон. Работа сделана, можно спускаться.

Возвращалась она через обеденную залу. Из господ там оказались всего два мужчины и одна женщина, да еще музыкант, задумчиво тренькающий на лютне. Ни один из них на девушку даже не взглянул, когда она, подойдя к камину, кинула в золу тряпицу с флаконом и вышла из залы.

Людишки еще суетились у конюшен: на заре охота, – но больше во дворе замка никого не было, ночь ведь. Со стражниками у Агнес тоже хлопот не было. Он подошла к ним и сказала, ткнув одного пальцем в переносицу:

– Спи. – А второму велела: – Отопри мне ворота.

И тот молча подчинился. Так она вышла из замка. Уже вскоре девушка была в лесу, на том месте, где ее ждали Сыч и Игнатий. Она быстро и с удовольствием сбросила в темноте мерзкую одежду мертвой бабы, приняла новый вид и надела свое платье.

Ей было хорошо и весело. Но прежде, чем отправить письма господину, нужно было убедиться, что дело сделано. Нужно пару-тройку дней подождать. Агнес незамеченной вернулась в свои покои в трактире, где, раздевшись, с удовольствием накинулась на остывший уже ужин, что ждал в покоях, и после пошла спать. Ей, конечно, не терпелось узнать результаты, но до утра граф одежду не наденет, так что она легла и спокойно заснула.

Глава 9

Для него не было ничего хуже, чем ждать. Уже горожане принесли требуемые деньги. Еще бы они не принесли… Четыре сундука, полные мешков с серебром. Кавалер сразу даже считать не стал, потом. А стал разговаривать с горожанами, как добрый отец говорит с любимыми чадами:

– Зла на вас у меня нет, коли честны вы, то и я честен с вами буду, скажите купцам всем, пусть открывают торговлю, пусть корабли пригоняют, товары везут, ни один из моих людей вашим гостям и местным честным людям зла не учинит.

Горожане вроде как кланялись и благодарили, но губы поджав и слова признательности произнося как сквозь зубы. А Волков, их неприязнь видя, понимал их: пришлось горожанам много серебра отдать, чего же им радоваться.

А лагерь уже оброс частоколом, ощетинился рогатками, отгородился рвом, став на вид орешком крепким, а Эберста и Пруффа все еще нужно было ждать. Сундуки с серебром Волков отправил на свою землю, в Эшбахт, оставив у себя в войсковой казне всего пять тысяч. А кроме серебра, еще одна большая удача его ждала. Среди захваченных в лагере вещей нашлись две отличные, новые чугунные кулеврины. Пушки были длинные, свежего литья, и четыре бочонка ядер к ним. Пушки эти даже на вид были мощнее, злее, чем его кулеврины, и калибром чуть больше, вот только лежали они в телегах, а не на лафетах. Лафетов не было, видно, еще не привезли горцы. Ничего, Пруфф приедет, придумает что-нибудь. Но ни деньги, ни новые пушки не отвлекали кавалера надолго от ощущения, что время уходит, утекает, и каждый прошедший день, нет, не делает его слабее, но точно усиливает врага. Горцы через день, или через два, или через три переживут потерю лагеря, переживут и разгром отряда. Переживут и озлобятся, захотят отомстить, отбить лагерь и станут собирать еще больше людей, чем планировали по первости. Он уже на третий день не смог усидеть в лагере и поехал с разъездом на юг. Посмотреть дорогу, по которой собирался наступать.

Брюнхвальд и Роха генерала отговаривали: не дело первого офицера, вождя, в которого верят солдаты, таскаться в рекогносцировки. Разъезд запросто может налететь на врага, на засаду, кавалеристы к этому привычны, приучены сразу обращаться в бегство при малейшей опасности, а генерал и его выезд могут и не сообразить, ввязаться в ненужную стычку. Но он все равно ездил, потому что не мог сидеть в лагере, чувствуя, что время уходит, как вода сквозь пальцы.

А тут еще приходил к нему Кленк поговорить. И о чем же мог говорить ландскнехт, как не о серебре. Пришел и начал издалека: мол, людишки его оскудели, хотят знать, можно ли пограбить городишко Милликон. Городишко-то богат, сам мал, а ярмарка в нем большая. Вон какая пристань тут длинная. Волков ему сказал, что грабить здесь никого нельзя. Нельзя, собираясь идти в середину горской земли, оставлять в тылу взбешенные грабежом города. И велел капитану, чтобы люди его были с местными ласковы. Тогда Кленк стал спрашивать: не причитается ли его людям серебра из тех сундуков, что привезли генералу горожане. На что Волков напомнил ландскнехту про законы воинские, которые гласили, что помимо платы солдатам принадлежит только то, что взято ими на меч. Например, все имущество в лагере, включая хорошие пушки, которые Волков у солдат непременно выкупит. А те подарки, что горожане делают генералу, солдат не касаемы. Кленк ушел недовольный, а Волков, глядя ему вслед, думал о том, что не будь ландскнехты так жадны и своевольны, то не было бы солдат в мире лучше.

И сразу после Кленка – радость: родственник его явился, из его земли на этот берег переплыл, да не один. И был то не кто иной, как капитан Рене.

– Ваше приказание, господин генерал, исполнено. Люди до вашей земли доведены, померло и сбежало, а также поймано и повешено мною всего двадцать два человека. Всех людишек по списку передал я вашему управляющему Ёгану и новому человеку. Сама госпожа Ланге приезжала на мужичков смотреть, ласкова с ними была, детей так и вовсе кормить велела хорошо.

Волков встал и обнял родственника. Хоть часто он бывал недоволен Рене, но сейчас был ему благодарен. И за то, что довел мужиков до его земли почти в сохранности, и за то, что взял с собой солдат из конвоя. Пусть далеко не всех, но семь десятков пехотинцев и восемнадцать кавалеристов были совсем не лишними после тех огромных потерь, что понес кавалер при взятии лагеря горцев.

– Благодарен вам, дорогой родственник, – говорил генерал, выпуская капитана из объятий, – ну, садитесь, рассказывайте, как дошли, как госпожа Ланге себя чувствовала?

Небольшой пир спас его от изматывающего ожидания, но лишь на этот день, следующим утром кавалер опять не удержался и поехал снова на юг. Волков тщательно высматривал дорогу на Висликофен, вечерами, сидя с офицерами над картой, он снова и снова убеждался в важности этого города. Это был почти центр земли Брегген. Отличная точка для удара в любом направлении. Висликофен нужно было брать во что бы то ни стало. С этим согласились все его офицеры.

Дождался. Сначала приехал с того берега Максимилиан с воспаленной, красной грубо зашитой щекой. Раньше был красавцем белокурым и румяным, теперь уже стал похож на человека ремесла военного, на солдата, такого, как другие. Волков посмотрел на него и спросил:

– Готовы ли вы, прапорщик, здоровы ли, может, лечиться вам нужно?

– Брат Ипполит сказал, что зашили мне рану плохо, некрасиво, он бы сделал красивее, но еще он сказал, что рана затянется, наказал мазью мазать, и все.

Только поговорил генерал со знаменосцем, так прибежал человек и доложил, что идет с востока баржа – Эберст со своими людьми.

Пока седлали коня, пока ехали, так Мильке уже привел первую баржу к причалам Милликона, стал выгружать людей, а за ней уже по реке другие идут. Волков только и благодарил Бога. А уже к свободным пирсам следующие баржи швартуются. Пришли наконец-то! На еще вчера пустовавших причалах суета: солдаты, лошади, порох и картечь в бочках… Пробираясь через толчею и суету, Волков заметил офицеров.

Эберст, и Пруфф, и инженер Шуберт уже на берегу следили за выгрузкой своих частей. Кавалер едва сдержался, чтобы не спрыгнуть с коня и не кинуться к ним с объятиями. Так был им рад. И при этом еще посмеивался над угрюмым видом горожан, пришедших посмотреть на прибывших врагов. От одних их кислых рож смеяться хотелось.

Не дожидаясь выгрузки всех людей, генерал тут же, отойдя в сторону от суеты, собрал совет, позвав сюда, на берег реки, Брюнхвальда, Роху, Кленка и фон Реддернауфа, Дорфуса.

К счастью, Эберст сообщил, что по дороге от Ланна до Лейденица набрал еще солдат, почти восемьдесят пехотинцев, двадцать два арбалетчика, дюжину стрелков. Волков радовался. Рене привел немного людей, Эберст еще чуть-чуть насобирал – вот и почти покрылись его последние потери, которые он понес при взятии лагеря. Еще Эберст сказал, что солдаты духом крепки стали после того, как капитан Мильке рассказал о его победах над горцами. И что дезертиров почти не было. Вот пока все так шло, и нужно было начинать трудное дело и не тянуть с этим ни дня. И он говорил офицерам:

– Теперь ждать да отдыхать нет времени, уже завтра по всей их земле будет известно о вашем, господа, прибытии. Ума много не понадобится, чтобы понять, что мы на берегу, в лагере, отсиживаться не будем. Горцы начнут готовиться. Станут города укреплять, людей, провиант собирать. Мы не добили их главные силы в лагере, они отошли в порядке, еще они ждут райслауферов из других кантонов, деньги на них давно выделены, так что нам нужно опережать их всюду. Обед уже готовится, кормим людей и сразу выступаем. Нужно решить, какой гарнизон мы оставим в лагере, а вам, капитан Пруфф, стоит посмотреть пушки, что мы нашли. У них лафетов нет, может, что придумаете.

Сразу началось обсуждение, прибывшие офицеры начали стенать, дескать, солдаты устали, не спали всю ночь, надобно дать им передых. Но генерал был непреклонен:

– Выгружаемся и после обеда выходим. Капитан Пруфф, я вижу, вы привезли лошадей, отлично! Мы много коней и телег захватили, но и ваши лишними не будут, пойдем быстро, отставать тут нельзя, иначе убьют вас местные с радостью, так что подготовьте запасные сменные упряжки для орудий, чтобы поспевать за пехотой, не отставая.

Так и стояли на причалах час без малого, всё говорили и говорили, у кавалера аж нога разболелась. Половина людей выгрузилась, уже коней стали сводить с барж, пушки стаскивать, а офицеры всё стояли и разговаривали, разговаривали.

Так и хотели офицеры уговорить командира день сегодняшний провести в сборах. Даже Карл Брюнхвальд говорил, что выходить лучше подготовившись, собравшись и обдуманно, а не бежать впопыхах. Дело-то непростое, тяжелый поход по земле врага и взятие города – это не шутка. Еще говорили, что один день ничего не решит, но на все это Волков отвечал одно:

– Время, господа, нам не союзник, а врагу лучший друг. Часа лишнего не дам еретикам. Тянуть с выходом не будем, в быстроте наша сила, наша удача.

И на своем настоял. Он мог ошибиться в принятии решений. Мог, недавно ошибался, обидно ошибался. Но вот тут… Волков буквально кожей чувствовал, как улетает время, и, улетая, на крыльях своих оно уносит и его удачу.

Офицеры наконец согласились выйти на юг земли Брегген после обеда. Выбрали роту. Худшая рота из полка Брюнхвальда – то третья рота капитана Фильсбибурга. Нет, его он точно не хотел оставлять в ключевой точке его тыла. Капитан был так себе офицер. Решили оставить третью роту из полка Эберста. Командира этой роты капитана Неймана Волков знал не очень хорошо, но Эберст говорил, что человек этот твердый и неуступчивый и что для держания крепости характер у него надобный. Ему придали потрепанную сотню, вернее семь десятков арбалетчиков из полка Брюнхвальда.

А с пушками вышло вот что. Увидав захваченные у горцев две кулеврины, капитан Пруфф сразу сказал:

– Хороши. Наши кулеврины против этих – дрянь. Чугун отличен, литье свежее, раковин ни внутри, ни снаружи и близко нет. Запальные дыры аккуратны и удобно сделаны. Можно пороха класть не скупясь. Из наших я картечью стрелять опасался. Из этих стрелять не испугаюсь. Отличные пушки.

– Лафетов к ним нет, – говорил ему генерал.

– Пустое, – махал рукой артиллерист. – Наши кулеврины с лафетов сниму, эти поставлю, а наши… Тут оставим на стенах, короба пусть Нейман к ним сделает, из коробов, без лафетов, тоже можно стрелять. Оставим им пороха, ядер и канонира. Пусть капитан Нейман полдюжины людей из своих выдаст, вот ему и артиллерия своя будет.

Так и решили, жаль только, артиллеристы долго одни пушки с лафетов снимали, новые ставили. Да и другие копались. В общем, сразу после обеда, до полудня, из лагеря вывести людей, конечно, не удалось, а вышли лишь к четырем часам дня. Но все равно генерал был рад.

Вышли и довольно бодро направились по дороге на юг, на Висликофен, и уже на закате встали у деревни Киглиц у ручья, выставив со всех сторон крепкие пикеты. Палатки не ставили, еду не готовили, ели то, что взяли с собой из лагеря, легли спать, не снимая доспеха – Волков так велел. Он волновался, боялся ночной атаки, почти не спал, изводил себя и других изводил. Все пикеты ночью сам проверил. А еще зари не было, так он уже людей поднял и повел дальше, все в гору и в гору, на юг. Хоть дорога шла в гору, его войско продвигалось очень неплохо. Останавливалось только когда артиллеристы просили привала, чтобы поменять одну упряжку коней. Привалы были частые: пушки тяжелы, путь в гору, – но три упряжки по шесть лошадей на каждое большое орудие значительно ускоряли ход.

– Идем так, как будто без обоза, – удовлетворенно говорил генерал своему первому помощнику.

– Долго из людей и лошадей жилы рвать не получится, – сомневался Карл Брюнхвальд.

– А нам долго и не нужно, – подбадривал его Волков. – Дорфус уверяет, что мы уже сегодня после полудня будем у Висликофена.

– Дай бог, – крестился полковник, – дай бог.

До вечера было еще далеко, когда на фоне неба появились стены и башни Висликофена. Фон Реддернауф подъехал и сказал:

– Противника поблизости нет… Если и есть, то в городе.

Город разросся строениями и вне стен. Ворота были уже заперты, а люди, особенно дети, бежали навстречу колонне войск с криками:

– Паписты идут! Эшбахт идет!

«О, меня тут знают!» – отметил Волков.

Дети, одновременно и радостные, и перепуганные, глазели на колонны солдат. Бабы выбегали ловить ребятишек, хватали за руку, уводили прочь.

На пригорке, с которого было хорошо видно и город, и посады вокруг, собрались офицеры. Стены города были невысоки, как и говорил Дорфус, башни – рубленые квадраты, старый ров давно оплыл от дождей. Горожане и вправду страха не знали, наплевав на укрепления.

– А стены-то толстые, – сказал Эберст, оглядываясь.

– Толстые, но в трещинах, – отвечал ему капитан Дорфус, он указал рукой. – Удобнейшая восточная стена. Вон на том холме можно поставить пушки.

– Верхушку надобно срезать, – сразу заявил капитан Пруфф, – иначе пушки я там не поставлю.

– Инженер Шуберт, делайте, как надобно капитану Пруффу, – велел Волков, – и как можно быстрее.

– Срежьте верхушку холма и постелите доски, чтобы при откате мне в земле не вязнуть. Тогда стрелять я быстрее буду, – принялся объяснять артиллерист. – А с восточного склона холма еще и ступени прорубите, чтобы моим людям сподручнее было ядра и порох к орудиям подавать.

– Хорошо, я сейчас же начну, – пообещал инженер.

– А я пока начну бить им по южным воротам, они самые большие, кажется, и место напротив, за мостом, удобное, как раз для двух пушек – поставлю и выбью ворота к чертовой матери, – продолжал Пруфф. – Не могли бы вы, господин генерал, дать мне роту людей в прикрытие? Там посады вокруг, вдруг враг на вылазку отважится.

Волков засомневался: нужно ли сие? Да, там действительно было удобное место для орудий, прямо напротив ворот, но это место также удобно и для вылазки врага. Открой ворота да пройди старый подъемный мост – вот тебе и пушки, которые ворота ломают, трофей. А если эти пушки потерять, так можно и возвращаться к реке, а после и на свой берег плыть: кампания окончена.

– Надобно ли это? – спросил он, ставя под сомнение слова Пруффа.

– Уж поверьте мне, господин генерал, – говорил капитан Пруфф с привычным для него апломбом, – я дважды осаждал города, дважды сам в осадах сидел, еще раз осаду сбивал. Ничего того, что не надобно, я делать не буду. Разобью им двери еще до ночи, они кинутся сюда их латать, всю ночь провозятся, – а стену укреплять, которую я поутру начну бить, им времени не останется. Главное, чтобы вылазку их не прозевать, посему я и прошу у вас роту людей.

Ну не спорить же с ним, еще обидится опять, надуется. Волков согласился:

– Полковник Эберст, дайте господину капитану первую вашу роту, а вы, майор Роха, выделите ему роту стрелков-аркебузиров.

Роха и Эберст обещали тут же все сделать, а капитан Пруфф, довольный, кланялся генералу и тут же отъехал к своим людям, чтобы немедля приниматься за дело.

– Господа… – говорил тем временем генерал. Все слушали его внимательно. Волков указал рукой на юг. – Перекресток и южная дорога – ваши, полковник Брюнхвальд; здраво рассуждая, ждать удара врага нам в первую очередь с юга. Так что будьте тщательны, полковник. Палисады, контрпалисады, ров, рогатки, огороженные заставы, тайные пикеты – все как по военному искусству должно быть, пусть так будет.

– Не волнуйтесь, генерал, – заверил его Карл Брюнхвальд, – все будет как должно.

– Полковник Эберст, – продолжал Волков, – вам дорога и ворота западные. Направление сие тоже опасное, майор фон Реддернауф обеспечит нас дозорами и разъездами, но и вы будьте бдительны.

– Буду, господин генерал, – отвечал Эберст.

– Капитан Кленк, вам дорога, по которой мы пришли, и ворота северные, там же будет наш главный лагерь, обоз и стойла для кавалеристов, и стрелки тоже будут там. Ставьте лагерь по всем правилам.

– Сейчас же и начну, – пообещал капитан Кленк.

Глава 10

Кавалер не мог сидеть на месте спокойно. Казалось бы, что нужно-то тебе, чего неймется: Кленк и Роха ставят лагерь, ужин варится, дороги, ведущие к городу, запираются палисадами. Офицеры его не новички: и Брюнхвальд, и Эберст, и Пруфф на войнах седыми стали. Люди инженера Шуберта уже облепили холм, что был у восточной стены, фон Реддернауф отправляет разъезды во все концы. Время отдохнуть, ногу не бередить – она и так ноет после марша, – поесть, может, даже поспать, ведь Волков не спал толком со вчерашнего дня. А генерал не может, ему на месте не сидится.

Сидя на телеге у разложенной на мешках карте, он спрашивал у капитана Дорфуса:

– Если город будут деблокировать, откуда нанесут удар? – В том, что горцы попытаются это сделать, у него сомнений не было, он-то на их месте уж точно попытался бы, даже не имея больших сил.

Дорфус тоже смотрел на карту.

– Ну уж не с севера.

Это и так было ясно. Оттуда они пришли, там силы горцам не собрать.

– На западе крупных городов нет: горы, деревни и граница, – продолжал капитан. – Думаю, если и придут, то либо с востока, либо с юга; скорее всего, с юга, в Мюлибахе войско соберут и оттуда пойдут.

Да, генерал и сам так думал.

– Сходите к капитану Пруффу, – заговорил он после минутного размышления, – кулеврины ему для пробития стен не понадобятся, пусть отправит их с канонирами на южный перекресток к полковнику Брюнхвальду.

– Да, генерал, – ответил капитан Дорфус, забрал карту и ушел.

А Волков полез в седло и, уже усевшись, крикнул денщику:

– Гюнтер, есть что из еды у тебя?

Гюнтер нашел, даже к поварам бегать не пришлось. Принес кусок еще не черствого хлеба с подсохшим куском сыра, передал господину, и тот по въевшейся в него с юных лет солдатской привычке стал есть это прямо на ходу, в седле.

Сначала поехал на западную дорогу к Эберсту. Ну конечно же, неправильно его офицеры наметили палисады. Не удержался, полез советовать. Напомнил, что не только дорогу из города надо блокировать, но и дорогу к городу, то есть еще и контрпалисад нужно ставить. А места под него офицеры не наметили. Те соглашались, обещали исправить. При этом Волков поймал на себе недовольный взгляд полковника Эберста. Кавалер его понимал: не дело генерала заниматься заборами. Дело генерала – вести людей. А если генерал ездит и раздает советы ротмистрам, так, значит, он, скорее всего, волнуется. А людишки, особенно нижние чины, отлично чувствуют, когда старшие волнуются, и начинают волноваться сами. А солдатам волноваться нельзя ни при каких обстоятельствах. А посему генерал должен быть спокоен и строг и во всякие мелочи, типа заборов, не лезть. С этим и ротмистры с капитанами разберутся.

И, поняв это, генерал уехал. Но не в лагерь, где ему уже разбили шатер, а на южную дорогу, к полковнику Брюнхвальду. А тот ему без обиняков и говорит:

– Вы, господин генерал, напрасно не отдыхаете. Надобно вам вина выпить да поспать. А тут я и сам управлюсь, волноваться вам не о чем, уж поверьте.

– Я просто хотел узнать, прислал ли вам Пруфф кулеврины, – говорил Волков.

– Кулеврины мне тут будут очень кстати, – обрадовался полковник, – но пока артиллерист мне их не прислал. Уже знаю, куда их поставить, так что жду.

Кавалер думал уже в лагерь поехать, а тут как раз гулко бахнула первый раз пушка. Он уже по звуку знал, что это била не полукартауна, а новое, недавно купленное орудие. Генерал обрадовался. А вот и дело, что отвлечет его от волнений, переживаний и никому не нужной суеты. Волков поскакал к городу, и все молодые господа поехали за ним, им тоже было интересно посмотреть, как ядра разбивают городские ворота.

Вокруг города селились те, кому за стенами купить дом денег не хватало. Особенно много было посадов вдоль южной дороги, по которой и ехал сейчас генерал. Люди выходили из домов, из лавок, еще вчера в лавках шла торговля, а тут раз – и война, враг пришел, из пушек по городу палит, по дороге настоящие кавалеры ездят, с гербами неведомыми и знаменами. Вот люди и выходили из домов, таращились на выезд генерала. По уму, так надобно бы сжечь все посады вокруг города, а людишек разогнать, как и полагается делать при осаде, согласно ремеслу воинскому. Но Волков не хотел обозлить горожан и посадский люд. К чему плодить лишних врагов и людскую злобу? Так и доехал он до места, где прямо посреди улицы стояли пушки. Тут же были пехотинцы, телеги с ядрами, с порохом. На одной из телег стоял капитан Пруфф.

– Вельдбеккер! Давай уже, не жди приказа, стреляй по готовности! – кричал он.

– Да, господин капитан! – отвечал какой-то канонир, которого Волков еще не знал. – Пали, ребята!

Один из канониров поднес к запальному отверстию палку со скрученными вместе тлеющими фитилями. Полукартауна так рявкнула, что кони под кавалером и молодыми господами заволновались, заходили, стали подскакивать, чуть подбрасывая вверх передние ноги, – верный признак того, что могут и на дыбы подняться. Перепугались коняги.

А Волков видел, как ядро врезалось не в ворота, а правее, в стену башни, выбив из нее брызгами обломки старого кирпича.

– Дурак ты, Вельдбеккер! – снова закричал Пруфф. – Ядро и два с половиной совка пороха кинул впустую! Как ты собираешься стрелять в движущиеся баталии, если ты в неподвижные ворота попасть не можешь? Перережут нас горцы, всех перережут с такой твоей стрельбой.

– Извините, господин, – отвечал крепкий бородатый канонир, – еще не пристрелялся, не обвык.

– Не обвык он! – фыркнул Пруфф недовольно и тут, увидев генерала, стал слезать с телеги. – Господин генерал, мы уже начали. – Капитан поклонился Волкову, подошел ближе и аккуратно намекнул, что генералу тут не место: – Господин генерал, здесь опасно.

– Что, враг стреляет с башен? – спросил кавалер.

– Что? Враг? – Пруфф повернулся и посмотрел на башни. – Да нет же, сии башни к артиллерии не приспособлены из-за зубцов, их строили, когда пушки еще были не столь в ходу, как сейчас. – Капитан на секунду замолчал. – Просто пороха для кидания ядра приходиться класть много, по два с половиной, а то и по три совка. Пушка может не выдержать, хоть и не старая еще. В общем, тут опасно.

А Волкову уже поднадоело, что офицеры его отовсюду выпроваживают, он и сказал артиллеристу твердо:

– Ничего, ремесло воинское само по себе опасно, мне не впервой, так что побуду тут. Посмотреть хочу, как вы ворота бьете.

Пруфф вздохнул и развел руками: ну, как вам будет угодно, я, мол, вас предупредил.

Генерал спешился, нашел место, где можно вытянуть ногу и откуда ему будут видны ворота, уселся. К этому времени уже зарядили новую пушку. Лаутшланг был готов, и форвардер криком сообщил о том капитану.

– Ну так запаливай, запаливай, говорил же, не ждите приказа, палите сами! – отозвался Пруфф, снова залезая на телегу.

Лаутшланг бьет басовитее, чем полукартауна. Ахнул так ахнул. Крупное ядро летит медленно, его даже видно. Чуть не долетев до ворот, оно со звонким щелчком чиркает о мостовую, что уложена перед воротами, и, отскочив от нее, пробивает внизу одной из створок ворот аккуратную дыру.

«Выше надо брать».

Волков повернулся поглядеть на Пруффа, а тот молчит: капитан знает, что канонир все видел и сам, так что без окрика исправится.

Следующей должна стрелять полукартауна. Но не стреляет.

– Какого дьявола ты тянешь, Вельдбеккер?! – закричал Пруфф. – Пали уже, или ты ждешь, пока солнце сядет?

– Сейчас, господин капитан, – ответил канонир, – не хочу опять промазать.

Он сидел и сидел у пушки, все уже смотрели на него, а он все копался. Волков уже стал злиться: да сколько же можно?! Наконец канонир отошел от орудия и скомандовал:

– Запаливай!

Тут же к орудию подбежал артиллерист с длинной палкой, на конце которой тлели фитили. Бах-х – коротко и зло ударило орудие. Много дыма, его клубы с ветром долетают и до генерала.

Ворота, как все стены, как и все башни города, старые. Некогда они были необычайно крепки. Лет сто пятьдесят назад дуб, оббитый толстой железной полосой, готов был встретить любого врага. Прочное дерево сдержало бы любого врага, но не пушечное ядро. Ядро из картауны, разогнанное в длинном стволе двойной порцией пороха, ударило точно в стык створок. Прямо в железные края обеих половинок ворот. И ударило так, что одна из полос погнулась, а вторая так и вовсе отлетела от створки и с грохотом упала на мостовую перед воротами.

«Отлично! Не зря этот Вельдбеккер так долго целился».

– Ладно, неплохо, Вельдбеккер, неплохо! – похвалил капитан Пруфф. – Продолжайте, ребята, продолжайте!

Волков еще посидел, поглядел, как артиллеристы почти без промаха укладывают одно ядро за другим в старые городские ворота, и потом все-таки уехал оттуда, чтобы не мешать людям работать. Пообедал или, вернее, уже поужинал, посмотрел, как Роха и Кленк ставят лагерь. Он бы делал по-другому. И снова отправился объезжать окрестности, первым делом заехав на холм к инженеру Шуберту.

Несмотря на вечер, все работали, все трудились. Ни понукать, ни вдохновлять никого не было нужно. Офицеры объяснили нижним чинам, те понимали, что все, что строится вокруг города, – то для сохранения их же жизней, и не отлынивали. А пушки били и били по воротам. И этот звук успокаивал всех, кто его слышал, ну, разумеется, за исключением осажденных.

Волков почти не спал, не мог от себя отогнать мысли. Вернее, вопросы. А вопросы были просты: откуда придут силы, чтобы деблокировать город? Сколько при том будет людей? И когда это случится? Три извечных вопроса войны, над которыми всякий, кто хоть раз брал на себя смелость вести в бой людей, ломал голову. Три главных вопроса: где? сколько? когда?

В общем, спал генерал урывками и встал еще до зари, чтобы поговорить с возвращавшимися из разъездов кавалеристами.

Среди ландскнехтов нашлись охотники, который пошли ночью посмотреть, что там с воротами, хорошо ли побиты. Вернулись и рассказали офицерам:

– Двери разбиты в щепки, держатся на честном слове. И горожане их не ремонтируют, и вообще ничего за дверьми не слышно. Словно спят, сволочи. А еще эти дураки раньше времени опустили решетку. И поэтому ядра, пробивая ворота, еще и всю решетку им переломали.

– И никаких ремонтных работ они не ведут? – удивлялся Эберст.

– Ни единого звука слышно не было, ни огонька не видно, – отвечали лазутчики.

– Хм, – удивлялся полковник Брюнхвальд, – «коридор» нам готовят. Думают, что мы ворота добьем и через них в город пойдем.

«Да, скорее всего, так и есть. „Коридор“, „крысиный тупик“, „каменный мешок“ – названия разные, суть одна: бойня для вошедших, и горожане наверняка уже это приготовили».

Волков бывал в таком «коридоре» однажды. Тогда свою гвардию в пролом стены вел молодой герцог да Приньи. Повел сам, чтобы перед сиятельными своими дружками удалью своей похвастать. Бóльших потерь, чем в тот день, гвардия герцогов де Приньи вряд ли когда несла.

– Да, – согласился генерал, – надобно пушки перетащить на холм и начинать бить стену, делать большой проем. В «коридор» через ворота я людей не поведу. Инженер Шуберт, вы подготовили позиции для артиллерии?

– Почти все готово, – отвечал инженер. – Вырублю ступени, как солнце встанет.

А тут Пруфф и сказал:

– Дозвольте вам возразить, господа офицеры, и вам, господин генерал.

Все молча уставились на артиллериста, ожидая, что он скажет, и тот заговорил:

– А я предлагаю добить ворота до конца и войти в город. Да, я знаю, что такое «каменный мешок», но раз мы о нем знаем, то и неожиданностью он для нас не будет. Возьмем с собой фашины, доски от арбалетных болтов и потихоньку двинемся, посмотрим, что да как, и если они нам подготовили засаду, так просто подожжем фашины, устроим в городе пожар – сушь вон какая стоит, – подожжем, что сможем, да отойдем.

– А бывали ли вы в таких «мешках», дорогой капитан? – с едва заметной издевочкой поинтересовался полковник Эберст.

– Нет, – отвечал артиллерист, – но я такие «мешки» сам устраивал. – И тут же едко добавил, глядя на полковника: – А если среди пехотных офицеров храбрецов не найдется, так я сам готов в ворота штурмовую колонну повести.

Чтобы прервать дискуссию в подобном тоне, Волков сказал:

– Инженер Шуберт, пока ступени не рубите, подготовьте штук сто фашин и щиты из досок, полсотни будет довольно. Может статься, что все это к полудню и понадобится.

Уж никто бы не сказал, что капитан Пруфф душка или, к примеру, приятный человек, но то, что он тверд, как и положено офицеру, и что опытен – тут ни у кого сомнений не возникало. Волков и на секунду не усомнился в том, что если надобность возникнет, то артиллерист станет во главе штурмовой колонны. Другое дело – сможет ли он равноценно заменить офицера-пехотинца? Но встать впереди, под знамя, он точно не испугается.

– Хорошо, капитан, будь по-вашему, – сказал генерал, – если до полудня доломаете ворота, решим, кому пойти в город.

Пруфф, как и всякий самолюбивый человек, всегда радовался, когда выходило по его. И сейчас, кланяясь генералу, он улыбался.

А Волков с едва сдерживаемым волнением думал о том, что колонну поведет сам. Да, сам. Ведь ничто его сейчас так не истязало, как вынужденное генеральское безделье. А еще он находил оправдание себе в том, что у него лучший в армии доспех. Как в таком доспехе отсиживаться в шатрах? Генерал был уже готов идти. «Быстрее бы Пруфф управился с воротами». Единственное, о чем он теперь думал, так это о том, что сказать офицерам, когда они примутся его отговаривать.

Глава 11

Не зря Волков выматывал кавалеристов разъездами, ни коням, ни людям покоя не давал. Знал, что люди устают, что коней мордуют, что злятся на него, что в какой час ни возьми, а половина его кавалерии в седле – объезжает округу. И в этом он никакого снисхождения не ведал, требовал, чтобы все вокруг было изучено. Хватило ему мужицкой засады у реки.

Только-только чуть посветлело после ночи, еще туман не развеялся, еще роса не сошла, бахнула первая пушка по воротам. Генерал едва завтракать сел, а к нему пришел Румениге и сказал:

– Кавалерист привел молодца какого-то. Говорит, поймали его, когда он в город пробирался.

Гюнтер принес от повара суповую чашку из толстой глины, полную горячего кофе, сливки и масло на стол поставил, сахар, хлеб нарезал. А Волков про свой кофе тут же забыл.

– А ну, давай его сюда.

Уставший кавалерийский ротмистр привел парня лет семнадцати с разбитой мордой, в одежде невоенной, хорошей, но грязной, и со скрученными за спиной руками.

– В город пробирался, – доложил ротмистр, – к концу ночи пройти хотел. Мы за ним поехали, а он вскачь в лес. У нас кони за ночь устали, а он на свежем был – думали, уйдет, а он на ветку налетел да свалился. Как брали его, так за железо, подлец, схватился.

– Ну, – заговорил Волков, – зачем пробирался в город?

– Никуда я не пробирался, – буркнул молодец, а сам глаза отводит.

Волков ни секунды не сомневался, что это гонец.

– Бумаг при нем не было?

– Нет, господин генерал, – ответил ротмистр.

– Калите железо, жгите этого молодца до тех пор, пока все не скажет или не помрет, – распорядился кавалер, принимаясь за свой кофе, пока не остыл.

Ротмистр кивнул и поволок молодца прочь. Но генерал не успел завершить завтрак, уже пришли к нему Брюнхвальд, Эберст, Дорфус. Они тоже прознали, что поймали человека, который в город пробирался, и говорили с ним о делах, а офицер вернулся и привел лазутчика.

– Все сказал, кулаками вразумлен был, и железом пытать не пришлось, – сказал ротмистр. Он дал кулаком молодцу по затылку. – Ну, говори генералу, что мне говорил.

– В город я пробирался, – сказал молодой человек весьма печально.

– Кто велел? – сразу спросил Эберст.

– Полковник Майфельд, – ответил лазутчик. – Сказал в город ехать к коменданту Велерингу.

– И что ты должен был сказать коменданту?

– Чтобы держали город десять дней. Что через десять дней он вернется с людьми.

– Вернется? Откуда? – спросил генерал.

– Из Бёльденгена. Полковник идет туда собирать людей из окрестных мест.

Дорфус немедленно развернул карту на столе у генерала, тот даже помогал, отставляя посуду на край стола.

– Бёльденген, Бёльденген, – повторял капитан, разглядывая карту. – Значит, на западе. У самой границы с Эйпенцелем, у Юнг-Хольцкого перевала. Почему там, почему не в Мюлибахе собирают людей?

– Полковник этот ждет райслауферов из соседнего кантона, – вспомнил Волков письмо купца Гевельдаса. – Тысяча четыреста человек их будет.

– Именно! – воскликнул Дорфус. Он поднял глаза на лазутчика. – А ну, говори, мерзавец, сколько наемников ждет твой полковник?

– Откуда же мне такое знать, – нехотя буркнул молодой человек, – знаю, что будут не все, меньше их будет. Говорили, что всего девять сотен придет.

– А сколько уже собрал полковник? – снова спросил Эберст.

– Пока две сотни людей готовы, – отвечал молодой человек.

Офицеры стали расспрашивать его дальше, но больше он ничего ценного не говорил. Скорее всего, и вправду не знал. Наконец генерал махнул рукой: уводите.

– А как с ним быть? – спросил ротмистр.

– Думал, вы знаете, – отвечал генерал и показал на шею: повесить негодяя. И, пока ротмистр не ушел, добавил: – Ротмистр, вам и людям вашим двадцать талеров.

Офицер молча поклонился – но было видно, что он доволен суммой, – после поволок начавшего было рыдать и просить о пощаде лазутчика прочь от офицеров.

Теперь Волкову и не было нужды объяснять офицерам, что нужно торопиться.

– Либо берем город за пять дней, либо придется выдвигаться, оставляя город у себя в тылу, и давать полевое сражение этому полковнику, – сказал Брюнхвальд.

– Боюсь, что полковник тот будет не один, думаю, что они и на юге, в Мюлибахе, собирают людей, – добавил капитан Дорфус.

– Надо брать город, нужен штурм, раз ворота уже разбиты, – произнес полковник Эберст задумчиво. – Иначе придется отходить к обратно к реке.

«Вот и славно, что вы это понимаете».

– Господа, – начал Волков, – прошу вас, соберите в ротах охотников, первым делом доппельзольднеров и стариков, мне нужно триста человек в первой колонне, а во второй уже пойдете вы, господа, с тысячей человек.

– Вам надо будет? – удивленно или даже с негодованием спросил капитан Дорфус. – Господин генерал, неужто сами вы намереваетесь идти в пролом в первой колонне? – При этом он обвел взглядом других офицеров, ища у них поддержки.

Но полковники Брюнхвальд и Эберст молчали, они уже были согласны с решением генерала.

– От Рохи я возьму сто человек аркебузиров и полсотни ваших, Эберст, арбалетчиков, – продолжал генерал, и не подумав отвечать капитану. – Прошу вас, господа, идите в полки и отберите людей для первой колонны.

На этом завтрак и быстрый утренний совет оказались закончены. Генерал пошел к коню, а Дорфус, в дерзости своей неумерен, шагал рядом и учил генерала:

– Не должно первому офицеру идти в самое опасное место. Разве можно рисковать вами в земле, где каждый человек нам враг.

– Должно, – сухо отвечал кавалер зарвавшемуся молодому офицеру. – Иногда нужно первому офицеру под знаменем становиться в первую линию.

– Иногда, господин генерал, иногда, когда выхода другого нет, когда решается все в битве.

– Сейчас именно все и решается, капитан, вся кампания наша, может так статься, сегодня в этом проломе и решится.

Дорфус еще что-то говорил ему, но кавалер уже садился на коня и не слушал капитана. Покинув лагерь, что перекрывал северную дорогу к северным воротам города, он поехал на юг, туда, где били и били тяжелые пушки.

Пруфф на этот раз не стоял на телеге, а раздобыл где-то кресло.

Генерал был удивлен. Одна створка ворот уже рухнула на землю, а другая криво висела на железе, вся разбитая в щепки. За нею виднелась и переломанная решетка, она тоже почти лежала на земле.

– Так что, можно уже и заходить? – спросил Волков.

– Хочу вон ту створку наземь скинуть, иначе затруднит проход колонны, – отвечал Пруфф.

– Добивайте, пойду надену весь доспех, и уже начнем строиться. – Волкову не терпелось начать дело, аж кулаки сжимались.

Тут оба офицера развернулись на крик:

– Где генерал?

Из-за домов выехал всадник, а пехотинец из охраны батареи показывал ему на офицеров. Всадник увидал Волкова и чуть ли не галопом поскакал к нему.

– Говори, – жестко, ожидая беду, произнес генерал, когда всадник приблизился.

– Господин, парламентеры в лагерь приехали.

– Кто? – не понял слышавший это Пруфф.

– Какие парламентеры? – также не понимал генерал.

– Из города, с ветками пришли, с барабанщиком. Вас спрашивают, их пока майор Роха принимает.

– Продолжайте стрелять, Пруфф! – кинул Волков капитану, уже разворачивая коня, и поскакал со своим выездом в лагерь.

С барабанщиком пришел офицер с двумя сержантами. Один из сержантов держал знамя с городским гербом. Офицер кланялся.

– Господин бургомистр спрашивает, согласится ли господин Эшбахт принять его.

– Кавалер Эшбахт, – резко поправил парламентера Максимилиан. – Лучше вам обращаться к монсеньору: кавалер Фолькоф фон Эшбахт.

Парламентер поклонился еще раз.

– Соблаговолит ли кавалер Фолькоф фон Эшбахт принять бургомистра свободного города Висликофена господина Фабельмана?

– Что хочет бургомистр? – спросил Волков.

– Бургомистр желает поговорить об условиях откупа от осады, – отвечал ему офицер.

– Откупа? – Волков даже засмеялся. – Через час ждите штурма. Если отобьетесь, поговорим об откупе.

– Так вы не желаете получать выгоду? – удивился парламентер.

– Я возьму ваш город и получу все, – резко заговорил генерал уже без всяких усмешек. – Если надумает, так пусть бургомистр приедет говорить о капитуляции. Больше говорить мне с ним не о чем.

– Я передам бургомистру, – сказал офицер.

– Я жду час, – повторил кавалер. – Только час.

Фейлинг и Гюнтер помогли ему надеть весь доспех, кроме шлема, Максимилиан разворачивал и смотрел знамя, молодые господа тоже все были уже облачены, уже готовы, предвкушали бой. Стрелки, которых Волков намеревался взять с собой на штурм в первой колонне, вышли из лагеря и пошли к южным воротам.

Но тут над башней северных ворот появился трубач, и ворота раскрылись. И из них стали выходить люди, не менее дюжины, а среди них, под знаменем города, на муле, которого вели под уздцы два солдата, ехал человек.

– Не иначе как сам бургомистр, – удивлялся Роха.

– Неужели капитулировать надумали? – заинтересовался капитан Кленк. Он тоже был при доспехе, его люди должны были идти в пролом сразу за отрядом Волкова.

Генерал не хотел торопиться, он очень надеялся, что так и есть, что это делегация едет говорить о почетной капитуляции. Но не хотел делать преждевременные выводы. Он ждал, пока горожане подойдут. Только бросил капитану:

– Кленк, распорядитесь впустить их в лагерь.

Старый полнокровный человек, бургомистр Фабельман принял безропотно все его требования. Он стоял перед сидящим генералом, опираясь на палку, и тот не думал предложить сесть. Бургомистр потел в своей старомодной и большой шубе, его лицо, от полнокровия изрезанное сетью мелких сосудов, было почти что синим и мокрым от пота. Он ненавидел генерала и едва скрывал это, но после каждой фразы врага лишь устало кивал.

– Цитадель отдадите под гарнизон мой.

– Как вам будет угодно, генерал, – отвечал господин Фабельман.

– Привратные башни отдадите моим людям под охрану. И городской арсенал весь беру себе.

– Да, конечно… – Бургомистр кивал.

– Гарнизон мой, четыреста человек, обещаете кормить, как своих солдат кормили, а офицерам еду подавать офицерскую, и все от казны города.

– Да, генерал, – отвечал старик.

– Деньги… – Кавалер сделал паузу. – Ну, коли сами пришли с честью, то лишнего просить у вас не буду… Четыре тысячи гульденов.

– Что ж, воля ваша, – нехотя произнес бургомистр.

– И еще… – Генерал опять сделал паузу. – Хоть в сеньоры я вам не набиваюсь, но над башнями и над городом флаги будут висеть мои.

Тут старый бургомистр встрепенулся. Глаза раньше держал вниз, а тут уставился зло на кавалера, палку своими стариковскими белыми пальцами перехватил. Волков уже думал, что сейчас перечить начнет. Но нет, сдержался старик:

– Ваша воля.

– Да, то воля моя, воля победителя, – твердо продолжал генерал. – А жителям скажите, что спасли их от моих людей, если бы не приехали сейчас ко мне, так был бы вам в городе грабеж, а женщинам вашим бесчестье. Деньги… Даю вам срок три дня, чтобы золото собрать. А полкам моим пусть ворота отопрут прямо сейчас.

Бургомистр кланялся, все это ему не нравилось, но старик понимал, что генерал прав, золото и позор уберегли город от беды страшной.

А генерал понимал, что у города нет сил отбить его штурм. Теперь он слегка успокоился.

– Капитан Кленк! – позвал он.

– Да, генерал, – откликнулся тот.

– Бургомистр господин Фабельман сейчас прикажет отворить ворота, баталия ваша пусть идет в город, возьмите цитадель, арсенал, все городские ворота под охрану.

– Будет исполнено, – отвечал ландскнехт, сразу поворачиваясь, чтобы уйти.

– Капитан Кленк, – снова окликнул его генерал и, когда бургомистр стал удаляться, добавил негромко: – Под страхом смерти запретите людям обижать горожан.

– Да, конечно, – поклонился Кленк.

«С этими разбойниками иначе нельзя, с них станется».

Глава 12

«Удача», – сказал бы кто-то. И может, был бы прав, и кавалер с ним согласился бы. «Длань Господня», – сказал бы кто-то другой, и кавалер изо всех сил сказанное поддержал бы. Но сам он думал о том, что вовремя пришел к городу. Его появление было неожиданным для врагов, а бесконечные даже ночные разъезды, за которые его проклинали кавалеристы, обернулись поимкой лазутчика полковника Майфельда. Другой опять сказал бы: «Везение». Но умный ответил бы: «Помилуй бог, удача, везение, Длань Господня… А может, уже и умение?» Зря, что ли, он с младых ногтей из войн не вылезал, прошел лестницу от самого захудалого и бедного солдата до генерала. Не одной же удачей и везением пройден этот путь.

Волков въезжал в сдавшийся город в полном боевом облачении, в роскошном ваффенроке, под знаменем, с выездом, с гвардией, с трубачами и барабанщиками. Шлем не поленился надеть: мало ли тут обозленных горожан, которые с арбалетом управиться сумеют. Так и въехал в город под трубы и барабан, но уже после вошедших сюда ландскнехтов.

Первым делом кавалер, конечно же, хотел посмотреть арсенал. Волков не надеялся, что найдет там пушки: были бы у горожан пушки, так они попытались бы отбиваться от Пруффа. И на мушкеты у него особых надежд не имелось, но вот поножи, наручи, латные перчатки и рукавицы он хотел бы найти. Да и дорогие доспехи, включая стеганки и подшлемники, лишними не были бы. Чуть-чуть не доехал до арсенала, заехал посмотреть цитадель, в которой уже обустраивались и располагались ландскнехты. Прошелся с Кленком по стенам, осмотрел ворота. Удовлетворен не был: все старое, стены кривые, ворота провисли. Горожане много лет не видели около города врагов – это было очевидно.

Генерал хотел уж было ехать в арсенал, но тут караульные пропустили в цитадель трех всадников. Двое были кавалеристы из людей фон Реддернауфа, а третий… То был усталый до изнеможения человек в простой и весьма грязной одежде, но уже по большому ножу на поясе и по крепким ботинкам было видно, что он из солдат.

Кавалер сейчас ничего другого, кроме бед, не ждал. Будь то очередной лазутчик, так кавалеристы на коня бы его не посадили. Он и Кленк смотрели на грязного человека и ждали, пока тот спешится. Волков по лицу Кленка понял, что тот тоже ждет беды.

– Да говори уже, – нетерпеливо произнес капитан ландскнехтов, когда человек, подойдя к ним, поклонился.

– Господин, беда.

А Волков уже знал, откуда этот солдат.

– Горцы разгромили лагерь? – опередил он солдата.

– Когда я уходил, так еще не разгромили, – рассказывал солдат, – мы отбились. Они насели с двух сторон, пытались завалить восточный ров фашинами, потом подожгли их, думали стену сжечь, но мы стену потушили. А ночью я и мой товарищ вызвались охотниками идти к вам. С разных стен слезали, где он теперь – не знаю.

– За храбрость будешь вознагражден, – немедленно пообещал генерал. – Говори, сколько их?

– С востока пришло больше пяти сотен.

«Это ерунда, в лагере почти четыре сотни людей, и семь десятков из них арбалетчики».

– Это те же горцы, что с вами дрались за лагерь, – продолжал солдат. – Арбалетчики говорили, что флаги те же, офицеры те же. Но то полбеды.

– Что еще? – спросил Волков.

– Горожане, ублюдки, они тоже пришли. Не меньше трех сотен, и двести из них арбалетчики.

Волков даже не заметил, как его лицо налилось чернотой, как вытянулись губы в нитку, как сжались кулаки. Но он продолжал слушать солдата, не перебивая того и не задавая вопросов.

– Очень многих поранили – у них получилось три сотни арбалетчиков против семи десятков наших, – болты от них как ливень лились, многих наших ранило до вечера, пока мы штурм отбивали и стену тушили.

– А они много потеряли? – спрашивал Кленк.

– Им тоже досталось, – кивнул солдат. – Может, столько же, как и у нас, раненых.

Чтобы отогнать выжигающую его злость, Волков просил Фейлинга помочь снять с него шлем, стянул подшлемник и, пока Кленк расспрашивал солдата, рукой тер лицо, пытаясь притом успокоиться: все успехи, в том числе и взятие города, все было поставлено под сомнение атакой на лагерь. Капитан ландскнехтов еще что-то спрашивал и спрашивал, а солдат ему что-то отвечал и отвечал, а генерал уже знал: ему придется возвращаться к реке.

Видя состояние сеньора, Максимилиан снял с луки седла флягу и протянул ему.

– Возьмите, кавалер.

– Вино?

– Вода.

– Прекрасно. – Он стал умываться.

Ему нужно было успокоиться. Иначе снова потянется боль по всей длине левой руки, от ключицы и до самого безымянного пальца и снова будет отдаваться в груди резью. Отчего он так злился? Нет, не на врага, враг есть враг, и если ты его не нашел и ушел, оставив его у себя в тылу, так что ж тебе злиться – сам виноват. А злился Волков на горожан. Он был оскорблен их вероломством. Он с ними держался ласково, ни в чем не ущемил, несмотря на то что они вышли против него. Взял денег – так что ж, война. По-другому на войне не бывает. А они вон как поступили. Презрели ласку, вероломные.

«Правильно про них сказал солдат: ублюдки».

Ах, как это путало все его планы. Казалось, город сдался, то большая-большая удача. Волков думал уже выдвигаться на запад, к Бёльденгену, Юнг-Хольцкому перевалу, откуда пожалуют наемники из соседнего кантона, чтобы раздавить их там же, на месте, и не дать полковнику Майфельду собрать серьезное войско. А теперь что? Теперь из-за горожан Милликона придется возвращаться на север, к реке, деблокировать свой лагерь. Ведь если лагерь будет потерян, у него останется только одна задача: убраться на свой берег живым и вывести туда войско. Ну как тут не помянуть горожан, вот он и поминал их, скрипя зубами:

– Ублюдки, падаль придорожная, бесчестная погань, еретики… – Кавалер огляделся. – Эй, господа, есть у кого вино?

Румениге тут же дал ему свою флягу.

Генерал отпил из нее как следует, вытер губы рукой, пригладил недельную щетину и сказал:

– Максимилиан, немедля собирайте офицеров на совет.

Генерал уже успокоился. Он уже знал, что нужно делать. И делать это надо было так, как ему нравилось, то есть быстро.

Ни у кого из офицеров не возникло ни малейших сомнений, что надо возвращаться к лагерю. Ни у кого не было сомнений в том, что войско делить нельзя. На вражеской территории дело это весьма опасное.

– Выступать надо немедленно, – говорил Брюнхвальд. – Если горцы возьмут лагерь, останемся без провизии и без связи с берегом.

– Лагерь отлично укреплен, – напомнил Кленк. – Без пушек или без большого превосходства в людях его не взять. Но идти туда, конечно, надо.

– Его не взять… Это в том случае, если там надежный офицер, – продолжал Карл. – Господин полковник, этот офицер, которого мы там оставляли, достаточно ли крепок духом?

Эберст был уверен:

– За капитана Неймана я готов поручиться, будет стоять до конца, но и он может быть ранен или убит. Так что станем уповать на Господа.

– Все пустое, господа, – прервал разговоры генерал. – То, что мы снимаем лагерь и идем на юг, – то и обсуждать нет нужды, как и качества офицера, держащего лагерь. Нам надо быстро решить, кого мы оставим комендантом города Висликофен и какой назначим ему гарнизон.

И вдруг все офицеры и замолчали. Никому не хотелось бы тут оставаться. Кругом беспощадные горцы, что в плен не берут никого. Если лагерь потерян, то и припасы потеряны, армии придется уходить на тот берег, и что тогда будет с гарнизоном и офицером, который тут останется? Придется ему пробиваться к реке самому, со своим отрядом. Случись такое, так дело это было бы абсолютно безнадежное. Волков все это понимал и говорил:

– Если не сложится у нас, обещаю, что за гарнизоном я вернусь и выведу его к реке.

Офицеры переглядывались и молчали. А Волков никого не подгонял, пусть все подумают как следует, вопрос-то важный. И полковник Эберст не выдержал:

– Ну, вижу я, что других достойных, кроме меня, тут нет.

Брюнхвальд и Кленк благоразумно промолчали, а вот генерал был честен и прямолинеен:

– С полковником Брюнхвальдом я уже не первый год, мне с ним привычно. Капитана Кленка с его разбойниками я тут не оставлю. Лучшей кандидатуры в коменданты, кроме вас, полковник Эберст, мне не сыскать. Отберите себе четыре сотни людей из своего полка, забирайте всех своих арбалетчиков, запирайтесь в цитадели с едой и ждите меня, я буду через пять дней. Скажите своим людям, что я вернусь через пять дней. Кто бы ни пришел из врагов и с какой армией ни пришел бы, я сюда вернусь через пять дней. И, чтобы они не волновались, я оставлю вам кулеврины: за ними-то я обязательно вернусь.

Теперь Эберст стал готовиться: принялся отбирать себе людей, собирать провиант, дрова, болты, порох, ядра для кулеврин. Брал с запасом, никак не на пять дней. И правильно, офицер должен предвидеть всякое, и худшее в том числе.

Волков же велел собираться, но сначала приготовить хороший обед, чтобы люди дотерпели до следующего утра, так как идти он собирался до темноты, до ночи, и поутру хотел выйти еще с темнотой. Он очень торопился и сделал до привала почти две трети пути.

Глава 13

Еще до зари, когда солдаты наспех ели, а возницы и кавалеристы занимались лошадьми, он уже был готов и звал к себе фон Реддернауфа.

– Ждать нас нет нужды, майор, идите вперед, поспеете еще до заутрени. В бой не лезьте, главное – разузнайте, что там да как, взял ли враг лагерь, нет ли, где он, сколько его, а когда мы подойдем, так и начнем дело.

Фон Реддернауф кивал: да, понял. Понял.

– Оставьте мне пятьдесят человек для разъездов, а сами вперед выступайте без обоза. Поторапливайтесь, но так, чтобы лошадей не замордовать.

– Только напою коней и сразу выйду, – отвечал кавалерист.

Так он и сделал, ушел быстро еще до рассвета.

Дорога была известна, да еще шла от гор к реке, Пруфф всего один раз перезапряг лошадей, так что шли весьма бодро. И полудня не было, когда подошли к лагерю. От сердца отлегло. Капитан Нейман ни убит, ни ранен не был, лагерь уцелел. А враги стали отходить даже раньше, чем тут появились кавалеристы фон Реддернауфа. Видно, выставлены у врагов были дозоры, предупредили их о подходе противника. Кавалеристы видели хвост колонны, но атаковать не стали: генерал не велел.

А лагерь-то выстоял. И опять тому причиной были генеральская назойливая тщательность, его придирчивость и докучливость. Солдаты не очень-то любят усердствовать, а офицеры идут у нижних чинов на поводу, не хотят их принуждать. А вот Волков изводил всех своими пожеланиями и придирками к сделанной работе. Вот и стоит лагерь, и люди в нем живы, и провиант с телегами и лошадьми цел. Два штурма форт выдержал, и восточную стену горцы поджечь толком не смогли, потому как ров глубокий.

– Два штурма было, – рассказывал капитан, – и когда первый раз пришли, то уже шли с лестницами, фашинами и досками – ров закидывать. Уже готовы были. Внезапно начали, думали нас врасплох взять.

– Это были те, которых мы из лагеря выбили? – спросил Карл Брюнхвальд.

– Да, ваши арбалетчики говорили, что знамена те же, офицеры те же. Видно, хотели исправиться.

– Провиант они хотели сжечь, – сказал Волков, это ему ясно было, как день божий. – Потери у вас большие?

– Большие. В основном от арбалетов. Горожане пришли, человек триста пятьдесят, из них двести арбалетчиков. Замучили нас болтами. Убитых немного, человек семнадцать с утра было, может, уже и еще кто помер, а вот раненых очень много – девять десятков. Одолевали нас арбалетчики, из-за тына головы не высунуть было. Хорошо, что пушки мне оставили, они выручали. Пару раз попали неплохо по сволочам.

– Многих побили за два штурма? – спрашивал Кленк.

– Думаю, что столько же. Сотню, наверное. Или, может, даже меньше. У них-то арбалетчиков было три с половиной сотни, а у меня едва семь десятков, – оправдывался капитан Нейман.

– Вы молодец, – произнес генерал, – упрека для вас нет. Это мы отпустили врагов из лагеря, а кавалеристы их потом не нашли, я думал, что они на юг ушли. А они тут были, поблизости…

Он замолчал, задумался. Да, Нейман был молодец, но что ему теперь делать? Потери, потери, потери – его армия таяла прямо на глазах. Теперь гарнизон лагеря нужно пополнить, а где взять людей? Кроме как из рот, так больше и негде. Тут теперь еще сотню придется оставить, в Висликофене четыреста человек. А если город взять, там гарнизон ставить, так у него в ротах почти никого не останется. Как воевать? Он не думал, что такие большие гарнизоны везде оставлять придется. Ему требовалось пополнение. Можно, конечно, Мильке отправить во Фринланд людей собирать, хоть пять сотен набрать, деньги есть, денег горы, но три дня туда, две недели там, три дня обратно – три недели, а лучше считать, что месяц на то уйдет. Месяц! Это при том, что у большей части его людей контракт закончится через два месяца. И продлять они его не захотят, потребуют добычу взятую раздать и домой их отпустить. Получается, что нет смысла и начинать новый набор, только деньги впустую потратить.

В телеге рядом лежали мешки с горохом, а из одного мешка торчал арбалетный болт. Много болтов валялось на земле тот тут, то там. Волков подошел к телеге, вытащил из мешка болт и, держа его в руке, уставился на него. «Милликонцы, вероломные твари. На ласку злобой ответили, они еще Брюнхвальда избивали, с того все и началось. Они зачинщики распри, они! Что ж, будет вам и моя злоба, горная сволочь, чести не ведающая. Впрочем, когда это горцы честь знали? Не было такого! Вот и с ними церемониться нечего». Он увидел перевернутую лавку, поднял ее и сел.

– Мильке!

– Да, господин генерал.

– Покличьте с того берега баржи, пусть раненых туда заберут. Тут им делать нечего, а там мой монах с лекарями.

– Будет исполнено.

– Господа, – он поочередно посмотрел на Кленка, Брюнхвальда, фон Реддернауфа и Пруффа, – скажите людям своим, что до утра город Милликон в их власти. Пусть до утра ни одного дома в городе не останется, все сжечь: лавки, сараи, амбары, торговые ряды… Все-все сжечь!

Волков опять посмотрел на арбалетный болт. «Я вам покажу, псы горные, как моих людей болтами шпиговать!»

– Эшбахт, виват! – радостно воскликнул Кленк. – Мои люди уж очень такому делу рады будут.

– Да, – кивнул Карл Брюнхвальд, – городок-то не бедный.

– Господин генерал, – вкрадчиво поинтересовался Габелькнат, – а нам можно принять участие в грабежах?

– Габелькнат, вы же из богатой семьи! – заметил ему капитан Дорфус со смехом.

– Все равно хочется, – отвечал молодой человек.

– Никому не возбраняется, даже офицерам, – сказал генерал, вставая. И тут же, повернув арбалетный болт в сторону капитана ландскнехтов, продолжил: – Но… Особенно вас, Кленк, это касаемо… Скажите людям своим, что я не потреплю ни поножовщин, ни драк ни из-за баб, ни из-за денег. Пусть сержанты и ротмистры приглядывают за людьми.

Сообщение о том, что генерал Эшбахт дозволяет взять город на меч, всколыхнуло войско. Даже среди тех, кто был ранен в осажденном лагере, нашлись те, что отказались ехать лечиться, а решили остаться и как следует отомстить горожанам грабежом и насилием над их женщинами.

Прискакали кавалеристы и сообщили, что по западной дороге из города уезжают и убегают люди с барахлом.

– И до них уже дошло! – огорчались солдаты, готовясь бежать в город.

– Кавалеристы, дурьи головы, чего же вы их выпускаете? Они же с деньгами бегут! Ловите их, не давайте убегать!

– И баб, баб особенно ловите.

Даже обозные возницы, загнав свои телеги в лагерь, не выпрягая лошадей, бежали в город. Все стремились туда.

– Скажите своим людям, чтобы не расстраивались, – говорил генерал капитану Нейману, солдаты которого охраняли лагерь и, естественно, никуда уйти не могли, а лишь с тоской глядели поверх частокола на уходящих товарищей, – я прикажу офицерам, чтобы вам отсчитали часть добычи.

– Прекрасно, господин генерал, а как насчет вина и баб? – отвечал капитан.

Волков лишь усмехнулся. Кроме охраны лагеря он оставил в резерве сотню ландскнехтов, хоть те и рвались пограбить, и разослал разъезды по дорогам. Армия во время грабежа была весьма уязвима, генерал сам помнил один случай, когда он и его товарищи побежали грабить обоз разбитого врага, а враг собрался с силами, построился да тресками выбил их из своего обоза и еще дальше погнал. Так что нужно быть настороже. Особенно когда вокруг бродит побежденный, потрепанный, но не сломленный враг. Война зачастую похожа на маятник.

Особенно хорошо пошли дела у кавалеристов. Они грабить дома не пошли. К чему им это? Когда пешие солдаты входили в город с востока, фон Реддернауф с двумя сотнями своих людей проехал вдоль всего города и оказался у западной его оконечности. Зачем грабить дома да мучать горожан, избивая их, пока не отдадут спрятанное серебро, когда можно ловить их на выходе из города и просто обыскивать? Это уж если они упрямиться начнут, тогда, конечно, без кулаков, палок, а иной раз и без железа не обойтись, но многие из тех, что бежали, кошельки сами отдавали, лишь бы их жен и дочерей не трогали. Кавалеристы были люди благородные, обещали не трогать баб, но все равно всех обыскивали, и даже тех, кто сам отдал кошелек. Люди существа лживые, ушлые, предложат тебе малое, чтобы сберечь большое, спрятанное под рубахой, или под юбкой дочери, или в пеленках младенца. Но майор фон Реддернауф был очень-очень опытным человеком, как и офицеры его, и как люди его. Все это он уже видел, обо всем он уже знал. Вот и шарили кавалеристы по телегам и наспех собранным узлам в поисках серебра или даже золота. И не пропускали никого, особенно всякого, кто считал себя важным человеком. Уж этих обыскивали особенно: колечко у тебя золотое – подавай сюда, у бабы твоей золото в ушах – и это позвольте. Конь у тебя? Веди сюда коня. Бархат, мех, парча, шелк? Скидывай, и ничего, что ты в исподнем пойдешь, главное, что пойдешь, и со всеми членами своими. Да еще спасибо скажи, что дочерей твоих отпустили, а не в лагерь увели на недельку или не увезли их на тот берег и не выдали замуж за нищих солдат-папистов. Ну, говори спасибо, подлец, за то, что по-доброму с тобой обошлись, да еще кланяйся, кланяйся ниже, а не то гляди у меня. Ну, а если вдруг у умника какого, что сам деньги первый предложил, в панталонах вдруг малый кошелек с десятком золотых нашли, уж тут не взыщи. Человека такого бьют. А бабу его, от страха воющую, волокут в сторону. И под смешки достают злые кавалеристы ножи. Нет, не для того чтобы женщину резать, а для того чтобы одежду с нее срезать всю. Без одежды ее приходовать удобнее. И ничего, что она орет, что глаза закатывает, что стыдно ей, что соседи-горожане на нее глазеют, все равно всю одежду с нее срежут. Другим в назидание. Пусть все видят и знают: то ее муж-хитрец виноват. И поделом ему, кроме башки разбитой, еще и жена опозорена будет, будут ее брать лихие кавалеристы прямо у дороги, даже в кусты не поведут.

И так хорошо шло дело у кавалеристов. Один мешок под серебро, один под золото, короб под кольца, цепи и серьги. И беспрерывным потоком все в эти мешки сыплется и сыплется отобранное у тех, кто из города сбежать надумал. А еще целая телега под меха да парчу. Там уже куча всякого. Это потом поделят, кому что будет по душе. А к добыче бренной есть и услада для души, два десятка голых баб уже в их распоряжении, пользуйся всякой. В ходу те, что помоложе да попрекрасней, и ничего, что опухли они от слез. Ну, кто скажет, что плоха жизнь доброго человека? А то, что уже одного горожанина зарезали, так то сам виноват: уж больно он упорствовал, когда его дочерей стали раздевать, больно ярился, вот и получил свое – лежит теперь у дороги с распоротым брюхом.

А в городе такого благодушия, которое было у кавалеристов, люди не ждали: раз уж пришли солдаты, прячь деньги свои, прячься сам, прячь женщин своих. От этих не откупишься, с ними не договоришься. Эти все заберут, что смогут найти. И дома они выбирают которые побогаче, что там брать-то в лачугах. Спешат быстрее других в такие дома забежать. Особенно злы были ландскнехты. Они горцев и в поле не жаловали, а уж тут и подавно жалеть не собирались. Дверь с хрустом выбивают, вваливаются, спешат, на лицах алчность, глаза так и рыщут, что бы схватить. Сразу в разные стороны бегут. Не дай бог кому из хозяев тут при железе быть. Все, конец тому без всякого снисхождения на возраст, что мал, что стар – убьют. А если еще кого найдут в комнатах, так того заставят мертвеца выволочь на улицу. Пусть там лежит, для устрашения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.