Эндрю Гант
Пять прямых линий. Полная история музыки

Я сам пытался прочитать несколько книг по истории, и… главная проблема с ними в следующем: все они предполагают, что вы уже прочитали большинство других книг по истории. Это замкнутая система. Начать не с чего.

Джулиан Барнс, «Англия, Англия»

Перевод С. Силаковой. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

В память о Джоне Дейви, который любил книги и музыку

Завораживающе… Композитор Эндрю Гант – прекрасный гид, который знакомит читателя с величайшими музыкантами и главнейшими темами в истории музыки.

BBC History Magazine

Невероятная книга… Эндрю Гант отправляется в далекое прошлое, чтобы объяснить настоящее и даже выдвигает предположения о будущем музыки. Знакомиться с его исследованием – настоящее удовольствие.

Church Times

Гениальный, дружелюбный рассказчик с блеском в глазах… Я очарован мастерством слова и благодарен чистоте его мысли.

Spectator

Это глубокое и увлекательное исследование привносит свет и теплоту в изучение темы.

Sunday Times

Увлекательное, информативное чтение, написанное без снобизма.

Literary Review

Я бы посоветовал каждому, кто увлечен музыкой, купить эту книгу.

Нико Мьюли, New York Times

Andrew Gant

FIVE STRAIGHT LINES

A History of Music

© Andrew Gant, 2021

© Рондарев А.В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

Введение

Это песня одного из самых возвышенных гениев всех времен.

Латынь здесь вымышленная. Если прочесть фразу с сильным баварским акцентом, то выйдет «Поцелуй меня в задницу».

Это шутка, которую Моцарт сочинил, чтобы подразнить друга.

В этой книге много говорится о возвышенных гениях. Но также и о другой музыке.

Наша история неизбежно включает в себя рассказ о великих сочинениях и великих судьбах. Однако в ней также предпринята попытка поместить эти судьбы в определенный контекст. Кто были эти музыканты? Как они себя вели? Как они зарабатывали на жизнь (или, скорее, как в случае с Моцартом, не зарабатывали)? Как их музыка соотносится с интеллектуальными, социальными и технологическими приметами их времени? Какую музыку слушали они сами? Что они пели в пивной после концерта? (Раунды[1] Перселла звучат еще грубее, нежели шутка Моцарта.)

Музыка и слова

Осмотрительный автор книги, подобной этой, неизбежно сталкивается с вопросом – есть ли вообще смысл прибегать к словам для описания такого невербального создания, как музыка? Согласно знаменитому высказыванию Элвиса Костелло, «говорить о музыке – все равно что танцевать об архитектуре»[2][3].

Но слова – это все, что у нас есть.

Однако, хотя некоторые музыкальные понятия имеют довольно точные и даже научные определения (то, что октава – это расстояние между двумя звуками при делении вибрирующей струны на две равные части, знали еще со времен Пифагора и не оспаривали), большинство ими не обладают. Слово «соната» (буквально «звучащее» или «сыгранное», в отличие от «спетого») может отсылать нас к шумным пьесам для ансамбля, написанным в начале XVII века венецианским композитором Джованни Габриели, или же к прихотливым внутренним сочленениям частей цикла, сочиненных Гайдном или Брамсом. Симфония может быть небольшим струнным фрагментом в начале антема[4] Перселла, трехчастным вводным номером к опере Иоганна Кристиана Баха или же, как в случае Малера, воплощением всего мира. Правила правописания и заимствования из других языков также могут порождать проблемы. Почтенный инструмент в вашей гостиной или же в школьном зале известен вам как пианино, но piano это просто итальянское слово, означающее «тихо», которое было заимствовано для названия нового инструмента за его способность менять громкость звуков. Австралийский композитор Перси Грейнджер в свое время объявил войну итальянским терминам, отказавшись использовать даже невинное слово violin, потому что оно произошло из итальянского, и предпочитая ему англосаксонский вариант fiddle (в том числе называя виолончель bass fiddle, а альт, несколько более благозвучно, – middle fiddle)[5][6].

Слова со временем меняются. Слово, которое я использовал в адрес Грейнджера, – «композитор». Практика его употребления привела к тому, что за ним закрепилось значение, которое предполагает вдохновенное, спонтанное высказывание. На деле в его этимологии также содержится идея сборки, соединения вместе каких-либо частей, последовательного расположения деталей рядом. Его значения включают в себя как искусность, так и искусство; как инженерное знание, так и способность слышать потаенные гармонии. Стравинский однажды сказал пограничнику, что он «изобретатель музыки», а не композитор[7].

В английском языке, этом насыщенном, подвижном, многослойном организме, есть и другие слова, обозначающие людей, которые создают вещи. Тот, кто имеет дело со словами, называется wordsmith (писатель) по аналогии с кузнецом (blacksmith). Человек, пишущий пьесы, называется playwright (драматург) по аналогии с колесником (wheelwright) или судостроителем (shipwright). Может быть, стоит композитора, который придает форму звукам, именовать notesmith или же notewright? Не «мечтатель», а «создатель»?

Имена меняются со временем тоже. Имена английских композиторов XVI века Уильяма Бёрда (William Byrd) и Томаса Таллиса (Thomas Tallis) в современных им документах записывались как Bird, Birde, Byrde, Byrdd и Talles, Talliss, Talless, Taliss и еще множеством вариантов. Моцарт, как и всякий образованный полиглот XVIII столетия, переводил свое имя на язык тех мест, где находился, превращая данное ему при крещении Johannes Chrysostomus Wolfgangus Theophilus в Gottlieb, Amadeus и гибриды типа Wolfgang Amadè Mozart. Другие имена меняются под влиянием переездов, политики или же локального словоупотребления: Роланд де Лассус стал Орландо ди Лассо, Израиль Бейлин – Ирвингом Берлином, Фриц Дилиус превратился в Фредерика, Густав фон Холст утерял приставку «фон», а Шенберг – умляут[8]. Некоторые музыканты известны по названию тех мест, откуда они родом (Палестрина, Виадана, Жиль Беншуа), другие под прозвищем или же сценическим псевдонимом (Генрих Фрауэнлоб[9], Уильям «Каунт» Бейси[10], Якоб Климент-не-Папа – последний, судя по всему, получил прозвище в силу не вполне сейчас понятной шутки). Некоторые имена и поныне не имеют однозначной формы: ученые до сих пор спорят о том, был ли знаменитый английский энциклопедист XV века Джон Данстейбл на самом деле Данстейплом. Сам композитор не написал ни единой невмы, которая могла бы пролить свет на этот вопрос.

Есть еще и проблема технической терминологии, которая ставит перед нами вопрос о выборе языка для беседы о музыке. Можно писать так: «Главная тема изложена в минорной тональности, прежде чем разрабатываться после тонального сдвига с помощью тройного обратимого контрапункта в ракоходном движении».

Или же так: «Я повел ее прогуляться, и посреди фуги / она шла в g-moll / я вдруг начал в мажоре, и нечто совершенно шутливое, но в том же темпе, а затем наконец снова заиграл тему, но задом наперед; в конце концов мне пришло в голову, а не смогу ли я эту шутливость использовать для темы фуги? Я недолго задавал себе этот вопрос, а тут же так и сделал, и вышло все так аккуратно, будто мерку снимал сам Дазер»[11][12].

Первый фрагмент – компиляция тех инструкций, которые учителя гармонии и контрапункта произносят с незапамятных времен. Второй – это Моцарт.

Какой из фрагментов писатель и пианист Чарльз Розен сурово назвал «несоблюдением критических приличий»?[13]

На самом деле оба способа необходимы и неизбежны. Как сказал поэт-песенник Сэмми Кан, «одно без другого не существует»[14]. Фокус в том, чтобы сохранять баланс.

Насколько подготовленным должен быть при этом читатель – вопрос дискуссионный. Надеюсь, этим я достаточно вам польстил. В любом случае осмотрительный автор может утешаться тем, что эта проблема не нова. В предисловии к своей великолепной «Истории музыки» 1776 года сэр Джон Хокинс предупреждал читателя:

Стилистически эта книга весьма однородна; немного отягощена техническими понятиями и свободна от дидактических оборотов речи настолько, насколько это возможно при объяснении доктрин и систем; также следует отметить, что существенные усилия были приложены мною для того, чтобы не позорить сей труд использованием фантастических фраз и способов изложения, которые, как говорится, были изобретены вчера и умрут завтра; они не составляют часть языка, они ничего не прибавляют к знанию и, по чести сказать, являют собой отборный вздор[15].

Я оставляю право своему читателю самому отыскать современные эквиваленты «фантастических фраз» и «отборного вздора», которые упоминает Хокинс. Так или иначе, данный путеводитель по мириадам музыкальных тайн разумнее всего читать, имея под рукой хорошую звуковую систему и стриминговый сервис (а лучше билет на концерт), чем слепо полагаться на ненадежные, малозначимые и недостоверные слова, заполняющие эти страницы.

И кстати, почему бы не станцевать об архитектуре, если вам этого хочется?

Перспектива

Еще один вопрос занимает историка музыки: сколько истории и сколько музыки? Как много о людях и как много о нотах? Намерение вместить практически всю западную музыку в один том иногда напоминает педантичную попытку Касобона написать «Ключ ко всем мифологиям» в романе «Миддлмарч»[16] или же состязание «Перескажи Пруста» в скетче «Монти Пайтон»[17]. Но у такого метода, пусть и немного безумного, есть свои преимущества.

Если смотреть на историю музыки в перспективе, то можно разглядеть в ней разнообразные связи, а также понять, как и почему менялись со временем музыкальные стили.

Всякая музыка рождается внутри своего локального контекста. Какая-то ее часть выходит за его пределы. Ретроспективно мы, как правило, хорошо различаем лишь выдающиеся работы, упуская из виду всю ту окружающую их почву, на которой они взросли. Исключения со временем становятся образцами: уникальное делается парадигмальным.

Помимо исторических перемен в перспективе мы также можем увидеть и контекстуальные изменения, и речь не только об исполнительских практиках, хотя они, конечно, чрезвычайно важны, но и о том, как меняется практика слушания. У акта слушания есть социальное, эстетическое, интеллектуальное, моральное и духовное измерения. В разные времена люди слушали – равно как и писали, и исполняли – музыку по-разному, и нам необходимо понять, как они это делали, а также и то, для чего, по их мнению, они слушали то или иное произведение. Месса Палестрины напоминает пастве ее место в отношениях с Богом и церковью. Скромный менуэт Люлли[18] – не просто милая мелодия. Он тешит самолюбие слушателя, позволяя предположить, будто тот знает верные движения – не только в танце, но и в остальных ритуалах столь драгоценного для него общества. Квартет Моцарта отражает идеи порядка, равновесия и рациональности, определявшие мысль XVIII столетия. Искусство в то время тайком прописывалось в договоре, заранее заключенном между композитором и слушателем, и ему не следовало быть слишком откровенным.

Бетховен все изменил. Бетховен сказал слушателям, что он опередил их; их задача – его догнать. Если мы его не понимаем – это наша вина.

Отличная идея, если ты Бетховен.

Однако приписывать ценности одного времени другому – логическая ошибка. Она может привести к тому, что мы примемся разыскивать в каждом поколении выдающихся гениев, даже если их, как Макавити[19], не существует. Книги, подобные этой, дают вам возможность прочитать как о композиторах, которых вы слышали и любите, так и о тех, кого вы не слышали или не любите, и обращаются с последними так же, как и с первыми.

С этим придется смириться. Всякую музыку следует оценивать сообразно с ее внутренними достоинствами – и она этого определенно заслуживает. Школы и стили не однородны, имеют мало общего и не наследуют друг другу. Еще более пагубной и вредной представляется идея о том, что популярная или структурно простая музыка по определению менее интересна, нежели самопровозглашенная «серьезная» или «сложная» музыка. Подобного рода различия бесполезны, и им пора исчезнуть.

Музыканты просто делают свою работу. Некоторые лишь инстинктивно догадываются, что развивают музыкальную мысль в новом направлении. Другие думают, что именно этим и занимаются (хотя на деле нет). Бо́льшая часть просто занимается своим делом – настолько хорошо, насколько может.

Musikgemälde[20] и муом

Как и в случае с другими областями науки, многие использовали открытия Чарльза Дарвина с целью показать, как развивается и меняется музыка (хотя один видный историк музыки и предостерегал их об опасностях «аналогий с биологической эволюцией», достойных только «простаков»)[21]. Другая модель из области естествознания предлагает иной взгляд на развитие музыкальных стилей.

Немецкий натуралист Александр фон Гумбольдт отмечал, что природа порождает сходные реакции в ответ на сходные импульсы, даже невзирая на пространство и время. Он представил эти подобия в виде чудесной диаграммы, которую он назвал Naturgemälde, непереводимым немецким словом, буквально значащим «картина природы», однако также, согласно его биографу, подразумевающим ощущение союза или цельности[22]. Области сходств нанесены здесь на схематичное изображение склона вулкана Чимборасо в Андах. Современная наука называет эти области «биомами»: классами живых существ, выказывающими определенное сходство за счет того, что реагируют на сходные воздействия и стимулы.

Может ли наблюдение Гумбольдта за природными свойствами послужить моделью наблюдения за историческим развитием музыки? И Арнольд Шенберг, и Чарли Паркер сочли унаследованный ими музыкальный язык устаревшим – и оба деконструировали его гармонию и звукоряд. Они существовали в одном и том же музыкальном эквиваленте биома (может быть, назовем его «муом»?), реагируя на воздействия со сходными характеристиками. И придворная опера XVII века, и французская большая опера XIX столетия, и пышные бродвейские постановки, и стадионный глэм-рок с их красивыми мелодиями, трико, ярким светом и прочей мишурой удовлетворяют спрос на дорогие массовые развлечения. Одни и те же запросы, один и тот же «муом». Современный автор-исполнитель с гитарой – то же, что и трубадур с лютней. Изысканный паспье[23] барочного композитора Мишеля Ришара Делаланда и песня Ирвина Берлина Cheek to Cheek служат одной и той же цели: дать возможность шикарно одетой паре знаменитостей продемонстрировать свои танцевальные навыки в кругу восхищенных зрителей. «Вестсайдская история», с другой стороны, относится к тому же типу произведений, что и «Риголетто»: утонченная техника вкупе с напевным стилем, служащие серьезной цели. Мотеты[24] Уильяма Бёрда о вавилонском пленении перекликаются со струнными квартетами Шостаковича. Французский ars subtilior[25] воплощает выдержанную чувственность последних дней умирающей традиции, равно как и песни Хуго Вольфа и Рейнальдо Ана, написанные в конце XIX столетия.

Гумбольдт настаивал на необходимости изучать жизнь во всей ее полноте. Может быть, его метод позволит нам рассмотреть музыку во времени так же, как он рассматривал природу в пространстве, – как живое целое, а не как мертвую совокупность фактов.

Род: человек. Вид: композитор

Гении по определению уникальны. Однако, как правило, между великими творцами есть нечто общее. В первую очередь – их упорный труд.

Раннее обучение – ключ к успеху: Бенджамин Бриттен усвоил от своего наставника Фрэнка Бриджа все то же, что и Моцарт – от своего отца, а Томас Морли – от Уильяма Бёрда (равно как и то, что было неизвестно последним, разумеется). Музыка часто (хотя и не всегда) была семейным занятием, в силу чего в жизнь юного композитора с ранних лет входили не только звуки, но и повседневные правила практики и профессионализма.

Всем художникам требуется определенный распорядок дня: пусть даже идеи и льются непрерывным потоком («как из крана», по словам Аарона Копленда[26]), однако для того, чтобы придать им форму, необходима дисциплинированная работа за столом или фортепиано: многие из них полагали, что раннее утро – самое подходящее время для этого.

Стабильная работа – еще одна константа. Большинство великих умов вынуждено было тратить время и силы на споры со своими заказчиками, и далеко не все одерживали в них верх. Менее талантливые сочинители зачастую более преуспевали в мирских делах – на каждого Перселла приходится свой Николас Стаггинс[27], на каждого Шостаковича – свой Николай Набоков[28]. Степень влияния коммерческих реалий на художественные императивы композиторов (и наоборот) – еще одна важная тема. Стравинский говорил: «Фокус состоит, конечно, в выборе заказа, в том, чтобы сочинить то, что хочешь, а потом уже принять заказ на написанное…»[29], и ему это часто удавалось[30]. Многие – точнее, большинство из них – преподавали и исполняли музыку с тем, чтобы поддерживать себя в форме. Бриттен вспоминал, как одна светская дама на теннисном корте спросила его, чем он намерен зарабатывать себе на жизнь. «Я собираюсь стать композитором», – ответил молодой человек. «Надо же, – сказала дама, – а чем еще?»[31] Эту историю обычно преподносят как пример неспособности пожилой женщины понять артистические устремления художника, хотя на деле дама была совершенно права.

В роли исполнителей композиторы часто уясняют, как будет звучать то, о чем они мечтали за письменным столом. Гайдн «выучился тому, как следует обращаться с музыкантами, дабы с помощью сдержанности, подобающей похвалы и учтивого поощрения артистической гордости завоевать любовь оркестра»[32]. Бернстайн – нет. (Хотя мало кто обращался со своими коллегами так безобразно, как Чарльз Мингус, который во время репетиции разбил кулаком рот тромбонисту Джимми Непперу, испортив ему амбушюр[33], из-за чего диапазон игры последнего уменьшился на октаву.)

Композиторы создают музыкальные стили, но и стили создают композиторов. Композиторы должны обладать подобающей техникой. Их труд требует усвоить все предыдущее музыкальное наследие с тем, чтобы привнести в него нечто новое, использовать его как основу или же отбросить все то, чему они выучились, сообразно со своими нуждами. Их орудия – это ремесло, грамматика, приемы: правила. Стравинский предпочитал «творить в оковах», полагая, что «индивидуальность ярче выделяется и приобретает большую рельефность, когда ей приходится творить в условных и резко очерченных границах»[34][35]. Биограф Гайдна, Георг Август Грайзингер, писал о его убежденности в том, что «сухое следование правилам зачастую порождает сочинения, лишенные вкуса и чувства… в музыке совершенно запрещено лишь то, что оскорбляет разборчивый слух». Правила для Гайдна были подобны «тесной одежде и обуви, в которых человек не может ни вздохнуть, ни шевельнуться»[36]. Однако из этого не следовало, что композитор может сбросить полностью с себя одежду и обувь: юный друг Гайдна Моцарт считал, что музыкальная пьеса подобна «хорошо скроенному платью» и обязана «доставлять удовольствие, то есть должна во всякое время оставаться Музыкой…»[37][38]. Анализ техники может подсказать нам, за счет чего это достигается (как правило, подобные описания делаются тогда, когда композиторы уже полностью сформировали свой стиль). Как говорил пианист и музыкальный критик Чарльз Розен, «возможности искусства бесконечны, но не безграничны»[39]. Другими словами, их бесконечность разворачивается внутри намеренно очерченных границ.

Какими они были? Легко сделать поверхностные выводы о связи между свойствами личности, привычками и творческим методом. На деле биографии великих композиторов демонстрируют целый спектр различных способов существования. Музыканты, в общем, почти такие же люди, как мы. Некоторые были счастливы в браке, как, например, Бах и Перселл. Другие, подобно Гайдну, – нет. Некоторые выказывали наряду с высокой творческой потенцией еще и сексуальную, как в случае Моцарта и Шумана; другие – как, скажем, Гендель, – нет. Некоторые, как Вагнер, были эгоистичны и почти маниакально сосредоточены на себе. Другие, подобно Мендельсону, были весьма доброжелательными и социальными созданиями, обожаемыми целым кругом друзей. Всем им приходилось иметь дело и с такими физическими условиями существования своего времени, как смерть, болезни и дрянная медицина. Одни только Бах, Перселл и Моцарт вкупе похоронили во младенчестве не менее 18 детей. Сколько творческих замыслов легло в землю вместе с их маленькими телами? Где теперь призраки этих детей? Можно ли разглядеть их в музыке и письмах отцов? Их трудно отыскать. Или же привычкой того времени в самом деле было рассматривать смерть как неизбежную случайность, которая так понятно объясняется расхожими религиозными фразами? Трудно в это поверить.

История: течения и плотины

Музыковед Фридрих Блуме говорил: «История – это бегущий поток: плотины строят историки»[40]. Один из его предшественников, Гвидо Адлер, многое сделал для того, чтобы перенести концепцию «стилей и периодов» из истории изящных искусств и в музыковедение[41].

В целом эта книга – история западной, классической музыкальной традиции. Музыкальное время здесь разделено на части разной протяженности – от 50 (классицизм) до 100 000 лет (праистория) и ограничено прологом и эпилогом, в котором я рассуждаю о прошлом и будущем. Каждую часть (за исключением первой и последней) предваряет введение, в котором затрагиваются общие вопросы: в частности, там речь идет об идеях и внешних силах, воздействовавших на музыку соответствующего времени; о месте композитора в обществе; излагается техническая информация о музыкальных стилях; а также приводится некоторое количество релевантных музыкальных примеров. Подобная структура позволяет мне не прерываться внутри глав на объяснение того, что такое фуга: у музыкальных форм тоже есть история, как и у людей, и у мест.

Названия, использующиеся здесь для обозначения тех или иных периодов в истории музыки, санкционированы лишь традицией их употребления: сами по себе они вовсе не являются историческими фактами. Границы между периодами весьма расплывчаты – поэтому датировки в названиях глав часто пересекаются. Однако от них есть польза, поскольку они обозначают не только то или иное направление в музыкальных стилях и техниках, но также и обусловившие их идеи, нравы и верования.

Писатель Генри Джеймс однажды сказал, что «мы лучше всего понимаем великого человека тогда, когда смотрим на него через призму смерти»[42]. Большинство людей, о которых рассказывает эта книга, мертвы. Однако идея того, что их репутация остается неизменной после того, как закончены все их земные свершения, ошибочна. История музыки – это также история историй. Репутации меняются со временем, обнажая многое не только в наблюдаемом, но и в наблюдателе. Труды замечательных авторов, писавших о музыке, таких как Маттезон, Берни, Форкель, Грайзингер, и многих других из их лагеря, наглядно демонстрируют, что историк, как и композитор, существует внутри контекста. В большей степени контекст определяется окружавшей его интеллектуальной атмосферой. Но также и репертуаром, который он слушал. Исследователи, писавшие о музыке барокко и Ренессанса всего лишь полвека назад, просто-напросто слышали меньше нашего. С другой стороны, я в силу необходимости должен был написать здесь об операх Маршнера, Мейербера, Мерканданте и Спонтини, однако в театре не слышал ни единой их ноты несмотря на то, что в их время этого было практически невозможно избежать; так что здесь преимущество на стороне современников.

Когда вы разглядываете ландшафт, то, что вы видите, по большей части зависит от точки обзора.

Добро пожаловать в музей: источники, письменные и прочие

В основе исторических описаний музыки лежит ряд ключевых идей и вопросов: существует ли канон великих музыкальных произведений? Что делать с сочинениями и композиторами, знаменитыми в свое время, а ныне почти забытыми? Кто был прав? Если Шопен играл одну и ту же вещь подряд дважды, но по-разному (как это следует из известной легенды), то которая из версий является оригиналом? Существует ли на самом деле оригинал? Как бы он записал эту вещь нотами?

Нотная запись размечает и направляет историю. Большая часть музыки человечества не записана. Вы знаете множество детских стихов, народных и рождественских песен и футбольных кричалок, но вам не нужно было их специально учить – они просто есть, и все. Так работает устная традиция. В другой, совершенно отдельной письменной традиции авторской музыки нотная запись видоизменялась в рамках определенных стадий развития, и на каждой из них существовали ограничения, которые на новой ступени необходимо было устранить. Этот факт порождает вопрос о том, насколько выразительные средства определяют то, что выражается, и наоборот. В ренессансной музыке нет символа для обозначения нот с двумя точками оттого, что стиль того времени в них не нуждался, или же композиторы не использовали такие ноты потому, что не знали, как их записать? Или же и то и другое? Как практика, при которой композитор записывает идеи на листе, а затем транскрибирует голоса в разные нотные тетради для каждого инструмента (а не в общую партитуру), оказывает влияние на результат? Музыка, которая предназначена для исполнения по памяти, как правило, не записывается вовсе. Ирвин Берлин так и не выучился нотному чтению (как и Пол Маккартни). В поздние годы он предпринимал несколько попыток научиться этому, но всякий раз бросал, потому что находил, что каракули на пяти нотных линиях, которые у него получались, «не были похожи на музыку»[43]; в случае с The Beatles конечным результатом их труда было выступление или студийная запись, а не значки на листе бумаги. Джазовый пианист Эрролл Гарнер говорил: «Когда ты читаешь, тебя не слышно»[44].

Есть еще и такое старое доброе подспорье в человеческих делах, которое называется удачей. Какая-то музыка дошла до наших дней оттого, что лист, на котором она была записана, не использовали затем ни для чего другого – ни для переплета счетов, ни для того, чтобы заткнуть сипящую органную трубу. К известным утратам относятся цикл кантат Баха и музыкальные сокровища королевской библиотеки в Лиссабоне, значащиеся в дошедшем до нас каталоге, однако уничтоженные во время разрушительного землетрясения 1755 года. Неизвестные утраты нам недоступны: они составляют параллельную историческую вселенную, которая должна существовать, однако для нас недосягаема. Источники тоже бывают разными, не только в силу практических причин, таких как переход от рукописных изданий к нотопечатанию, но и потому что одни композиторы прилагали множество усилий для сохранения своего наследия, другие же – нет. Родственники музыкантов также играют разную роль: Вера Стравинская способствовала незыблемости репутации своего мужа после его смерти; Вильгельм Фридеман Бах продал свою часть рукописей отца, чтобы расплатиться с долгами. Работая с документами, необходимо понимать контекст их появления: Карл Филипп Эмануэль Бах и Макс Мария фон Вебер пишут о своих знаменитых отцах с любовью и признательностью; колоритные персонажи вроде друга Мендельсона, Эдуарда Девриента, любят преувеличивать свою роль в выдающихся событиях; остроумные авторы, подобные Иоганну Маттезону, могут ради эффектного сюжета пренебречь исторической достоверностью; коллеги могут быть щедрыми на похвалы, соперники – язвительными и завистливыми. Писатели сочиняли вымышленные истории из жизни композиторов с давних времен: Эдурад Мерике – о Моцарте, Ромен Роллан – о Бетховене, Джеймс Р. Гейнс придумал своего Баха, а Джеймс Хэмилтон-Патерсон переосмыслил фигуру Элгара, сказав при этом: «Я пытался писать столь же достоверно, сколь и увлекательно»[45]. Английский историк Джордж Дэнджерфилд напоминает нам, что история «примиряет противоречия и уравнивает возможности и, наконец, достигает реальности вымысла, наивысшей реальности изо всех»[46]. Все письменные источники в той или иной степени вымысел: автор письма, даже если он сочиняет его в тот же день, когда случилось описываемое событие, выбирает, что допустимо в его рассказе, а что нет.

Наконец, книги, подобные этой, особенно уязвимы для критики, указывающей на то, что в них не вошло. Подобно футбольному тренеру, осмысляющему сделанные им замены в конце игры, я могу оценить свой выбор лишь тогда, когда мне становятся очевидны очертания целого: стоило ли мне выпустить на поле Алессандро Скарлатти в первом тайме; хватит ли десяти минут игры Терниджа, чтобы укрепить левый фланг в финале матча? Возможно, достаточно будет сказать, что это мой выбор. В конце концов, это история музыки, а не История.

«Иди послушай музыку»

Холодным весенним вечером 1745 года изящная миловидная французская певица-сопрано Элизабет Дюпарк появилась на сцене Королевского театра в Хеймаркете, чтобы представить непостоянной английской публике блестящую новую ораторию Георга Фридриха Генделя «Валтасар».

Либретто к ней написал лучший либреттист Генделя, талантливый, хотя и сварливый Чарльз Дженненс. Он начинает свое повествование с описания расцвета и упадка человеческих цивилизаций:

Тщета и непостоянство царства человеческого!

Далее он эффектно сравнивает их судьбу с течением человеческой жизни:

Сперва, слабая и жалкая, она едва держит голову,
Едва способна протянуть беспомощные младенческие руки.

Стал бы вспыльчивый Дженненс возражать против того, чтобы современный историк использовал его динамичные образы для описания истории музыки, как до, так и после того туманного лондонского дня? Или он сказал бы (как однажды сказал о Генделе), что, по его мнению, у историка «тараканы в голове»?[47]

Вероятно. Однако его текстом можно проиллюстрировать историю, изложенную на этих страницах.

«Беспомощный младенец, слабый и жалкий» – это, быть может, первые пробуждения в человеке чувства ритма и ощущения высоты звука. Дженненс продолжает:

Но вскоре она жаждет
Власти и богатства и не терпит возражений.

Как и музыка во времена Генделя и Дженненса.

И вот, созрев, хватает все,
До чего может дотянуться.

«Созрев» – это, видимо, синтез, предложенный Моцартом.

Преступает все границы (Бетховен);
Грабит и опустошает испуганный мир
(довольно верное описание пугающих романтических образов Шуберта и Берлиоза);
Стареет и вздувается до немыслимых размеров (Вагнер);
Чудовище в своей утробе вскармливает
Гордость (Малер); роскошь (Штраус); ложь и вероломство (смерть последних законов тональности);
…и вот уж, видя, что она ослабла,
Берет над нею верх иная народившаяся сила.
Неравный бой (джаз, модернизм, поп)!
С усердием наносит удары
Ее дряхлому остову (панк, фанк, выбирайте сами…).
Она роняет голову, дрожит
И падает, чтобы уж не подняться вновь!

Но, говорит Дженненс, история на этом не кончается; напротив, она начинается снова:

И победитель, поднявшись над ее останками,
Идет все тем же призрачным путем к обманному величию,
А после встречает такой же конец.

Не это ли очертания истории Альбинони и Эла Джонсона, Бёрда и The Byrds, крумгорна[48], ракоходного канона и Kraftwerk?

Не знаю. Это бесконечная история.

Один из крестьян Верди был потрясен тем, что его господин способен зарабатывать деньги, рисуя маленькие крючки на пяти прямых линиях.

Эти линии не всегда были прямыми, и их не всегда было пять. Но они подцепили на свои чернильные крючки одни из самых забавных, глубоких, беспокойных, трогательных и правдивых описаний человеческой природы.

Это их история.

Пролог
Первый миллион лет

У этой истории нет начала.

Когда впервые шаги двух гоминидов совпали, позволяя им насладиться получившимся ритмом?

Практики, которые мы опознаем как музыкальные, то есть так или иначе связанные со стабильной высотой звука, ритмом, вокальной экспрессией и особым инструментарием, составляли часть человеческой жизни со времен появления нашего вида и даже ранее.

Орудия труда, которым миллион лет, заставляют нас задуматься о разуме, для которого, по словам музыковеда Гари Томлинсона, характерна «фундаментальная способность к человеческой музыке» – умение связать воедино жесты и социальное взаимодействие, необходимые для ее воспроизведения[49]. «Голосовой ландшафт» коллективных действий допускает идею того, что, возможно, уже 500 000 лет назад существовал некий «протоязык»: концепция, впрочем, весьма спорная и чреватая ошибками. Томлинсон утверждает, что музыка одновременно близка языку и отличается от него: «Песню можно назвать второй моделью современного поведения после языка»[50]. Наши более близкие предки в течение последней четверти минувшего миллиона лет продолжали вырабатывать структуры и иерархии, которые создают принципиальные условия для появления музыки, пусть они и не настолько хорошо разработаны, как грамматика: «Неандертальцы не могли петь так, как это делают современные люди, и не говорили на языке в нашем понимании этого слова; однако в их обращении с материальным миром видны следы когнитивных процессов, которые можно назвать протомузыкальными и протолингвистическими»[51]. Знаки и символы эры Homo sapiens (здесь мы уже говорим о десятках, а не сотнях тысяч лет) содержат первые «проблески современности», в которой «появление способности различать высоту звука наталкивает нас на мысль об идее “протомузицирования”, о появлении новых преобразовательных возможностей»[52]. Эти возможности включают способность к построению мелодии и темпоральных паттернов: речь идет о мотиве и ритме. Напоследок, в контексте попытки свести миллион лет к одному короткому параграфу, упомянем, что это эпоха масштабных перемещений и миграций, а также изменений климата, во время которых, приблизительно 40 000 лет назад, появляется первое известное нам физическое свидетельство человеческого музицирования. А именно – поразительные и, без сомнения, настоящие музыкальные инструменты.

Рассуждения Томлинсона чрезвычайно важны, так как из них следует, что музыка не появляется на поздних стадиях развития человечества как высказывание, отражавшее то, что не могли или не хотели выразить язык и социальное поведение. Музыка – это не «слуховой чизкейк»[53], как выразился Стивен Пинкер[54]. Марши и колыбельные сочинялись не потому, что кто-то заметил в них необходимость. Они – неотъемлемая часть подобной необходимости. Они и есть эта необходимость. Музыка производит на тело и разум эффект, который мы не можем ни отрицать, ни игнорировать.

Естественные основания музыки сформировали ее базовые блоки и их функции, возникновение которых можно проследить во времени: «На этом фундаментальном уровне не только базовые возможности музыки… но и ее общая социальная функция приняли известные нам формы существенно раньше, чем мы думаем», – говорит Томлинсон. «Музыкальное поведение изменилось, само собой; но можем ли мы отыскать принципиальную разницу между сегодняшним пением церковного хора… и музыкой, которая звучала в Гебекли-Тепе?»[55][56] Композитор Ральф Воан-Уильямс тоже отмечал то, как естественно, спонтанно возникают знакомые музыкальные формы: «Я однажды слушал гэльского проповедника… и когда он особенно возбудился, то начал говорить с опорой на конкретный набор тонов:

А это основа большинства народных песен»[57].

Мы творим музыку, потому что не можем этого не делать. История подтверждает, что в случае с явлением, помещенным в самое сердце представления о том, что значит быть человеком, речь идет именно о музыке. Она социальна и технологична, связана с языком и знаком, но отлична от них. Она иерархична, она не просто лежит в основе человеческих институций, а создает их. Она трансцендентна, она позволяет нам разглядеть то, что недоступно чувствам и логике: она то, что Томлинсон называет «отдаленным суждением»[58], основа всякого распределенного и коллективного предприятия и ритуала.

Смысл этой короткой главы в том, что в основе всякой музыки лежат события и озарения, сокрытые в нашем далеком прошлом. Иногда память о них всплывает в нашей жизни, хотя мы и не можем сказать, как и почему.

Итак, наша история начинается.

Часть I
Музыка Древнего мира
(40 000 г. до н. э. – 500 г. н. э.)

1
Костяные флейты и магия, Дальний Восток и Средиземье: праистория и музыка древних цивилизаций

Нужно же с чего-то начинать хронологию.

Флейтам Холе-Фельс и Гейсенклостерле[59] около 40 000 лет.

Затем в мгновение ока появляется кикладская цивилизация, существовавшая в третьем тысячелетии до н. э., с ее странными плосколицыми фигурами, играющими на лирах и флейтах. Минойская цивилизация, выкопанная сэром Артуром Эвансом в Кноссе, в середине второго тысячелетия до н. э. распространила лиру и другие инструменты по всему Средиземноморью, в том числе и среди микенских греков. Нет сомнения (несмотря на отсутствие прямых свидетельств), что все важные тексты того времени декламировались нараспев – как эпическая поэзия, так и ритуальный, религиозный текст. Следы напевной прозы, известной как «героический речитатив», можно отыскать и в еврейских псалмах, и у Гомера.

Греция

Греки подарили нам множество связанных с музыкой слов: гармония, мелодия, оркестр, орган, хор, тоника, симфония, полифония, тон, баритон, ритм, хроматический, синкопированный, музыка. Многие из этих слов отражают понятия – то есть описывают не предметы, а идеи, – которые последующие поколения будут использовать, чтобы придать вес собственным музыкальным открытиям. Античность также разработала устойчивую концепцию музыки как формы сосуществования двух параллельных дисциплин: философского учения, основанного на математическом порядке, и практики.

Музыка в античном обществе существовала в целом ряде контекстов – фестивали, состязания, все виды драмы, симпосии, декламация и ритуалы. Греческим словом mousike описывалась не только мелодия, но и поэзия, исполнение и танец. Рост населения в VIII веке до н. э. породил социальные перемены, в силу которых на свет появился концепт полиса, то есть символически единого политического пространства, в рамках которого развивались разнообразные интеллектуальные и досуговые практики, в том числе музыка и поэзия. Позднее институт «тирании» (без нынешних зловещих коннотаций)[60] позволил художественным и интеллектуальным практикам возникать вокруг индивидуальных правителей: раннее воплощение идеи двора, служившего основным заказчиком и нанимателем. Для последующих веков эта идея станет ключевой.

Авлос, кифара, форминга, гидравлос – названия греческих инструментов со временем затерялись так же, как и сами их недолговечные струны и деревянные корпуса. Однако семейства инструментов, к которым они принадлежат, легко опознать. Авлос был язычковым духовым инструментом, чаще всего с двумя тростями, исполнявшим мелодию поверх своего рода бурдона[61], подобно волынке. Кифара была небольшой арфой или лирой, которую держали в руке; форминга – одной из многочисленных разновидностей лиры с четырьмя струнами. Смычков не было, струны подцеплялись пальцами или плектром. Перкуссионные инструменты включали в себя кроталы[62], колокольчики, барабаны и трещотки. Гидравлос был разновидностью органа, звучавшего под давлением воды. Инструменты постоянно видоизменялись: поздние кифары имели до семи струн (иногда больше), что позволяло добавлять к устоявшимся ладам и модуляциям новые, расширявшие способы артистического самовыражения, – к ужасу консерваторов вроде Платона.

Инструменты часто аккомпанировали пению. «Кифаредом» назывался певец, который аккомпанировал себе на кифаре, в то время как «кифарист» только играл. Сходным образом авлет играл на авлосе, тогда как авлод пел под ее аккомпанемент (поскольку это духовой инструмент, на нем играл другой музыкант).

В Греции была богатая традиция музыкального теоретизирования – как минимум со времен Платона в середине IV века до н. э. Ученик Аристотеля Аристоксен писал о двух основных областях теории музыки – гармонике и ритмике, – понимая их как математические соотношения высоты и продолжительности звука соответственно.

Для певца или сочинителя вокальной музыки высота звука и ритм задавались поэзией. Греческие слоги были долгими и короткими (что зависело от гласной и числа согласных); также существовали правила высоты их произношения, которые помечались с помощью ударений.

Таким образом, текст:

πολιοὶ μὲν ἡμὶν ἤδη
κρόταφοι κάρη τε λευκόν[63]
(Polioi men hēmin ēdē
Krotaphoi karē te leucon)

имеет следующую ритмическую структуру:

короткий-короткий-долгий, короткий-долгий,
короткий-долгий-долгий.

Однако высота звука в каждой строке различна. В первой строке подъем интонации приходится на предпоследний слог; во второй – три подъема (на первом, четвертом и восьмом слоге).

Греческие поэты, такие как Лас Гермионский, систематизировали и кодифицировали разнообразные термины и понятия – названия струн лиры (и, как следствие, нот внутри лада), лады, или звукоряды, и их отношения, дав им имена, которые затем будут заново открыты в эпоху Ренессанса. С тех пор они остаются в употреблении – дорийский, фригийский, ионийский, миксолидийский и т. д. – со всеми вариациями, комбинациями, ревизиями и дополнениями.

Пифагор родился около 570 года до н. э. Постулированное им соответствие между математическими отношениями в музыке и балансом природы и человеческой души описывается еще одним греческим словом – harmonia.

Как это часто бывает в случае с великими деятелями Античности, невозможно сказать, в какой степени идеи принадлежат самому Пифагору и какой вклад в их разработку внесли его поздние последователи, например Филолай Кротонский. Однако бессчетные упоминания его имени и поздние спекулятивные воссоздания его небесно-музыкальных диаграмм показывают, сколь огромным и повсеместным было влияние идей Пифагора вплоть до эпохи таких ученых, как Коперник и Ньютон, живших спустя 2000 лет после его смерти.

Пифагорейцы и их наследники вплоть до Птолемея, жившего в I веке н. э., детально проанализировали и показали математические пропорции, лежащие в основе звуковысотных отношений. В пифагорейском строе все интервалы находятся с помощью соотношения 3/2. Он образуется с помощью квинт и содержит как чистые интервалы, так и характерную «волчью» квинту. Разница между двенадцатью чистыми квинтами (то есть квинтами чистого строя) и семью октавами известна как «пифагорейская комма». Пифагор связывал эти математические отношения с космическим порядком, который, в свою очередь, мог быть инструментом «настройки души» человека. (На другом конце света современник Пифагора Конфуций высказывал похожие идеи о функции «надлежащей музыки» в деле подобающей настройки человеческой личности, равно как и создания идеальных форм правления и социального порядка, – как это было и в греческих сообществах, в особенности в Аркадии.)

Развитая греческая цивилизация вбирала в себя все, от рога своей древней индоевропейской прародины до пятистопного поэтического метра, также встречающегося в Финляндии. Старейший относительно полный образец записанной музыки был найден не в Греции, а в Ханаане, на территории современной Сирии. Написанные на глиняных табличках так называемые хурритские песни включают в себя как текст на местном наречии, так и музыкальные символы, указывающие на интервалы и лад. В некоторых фрагментах можно встретить имя сочинителя. Самая пространная (и анонимная) песня здесь – гимн Никкаль, богине плодовых садов и жене бога луны. Ни их слова, ни музыку с уверенностью восстановить невозможно. Один папирус I века н. э. содержит 100 строк парфения, или «песни девушек», который был создан, вероятно, в Спарте в VII веке до н. э. и исполнялся десятью девушками, поющими и танцующими под аккомпанемент кифареда (сожалеющего о том, что он слишком стар, чтобы присоединиться к танцу). Рассказ о мифической смерти Гиппокоонта, узурпатора спартанского трона, сопровождается морализаторским комментарием и затем сменяется пассажем, в котором девушки сообщают свои имена, восхваляют красоту предводительницы, описывают выступление и упоминают хор соперниц (что говорит о состязательной функции формального исполнения)[64]. В этот древний период (около 700 года до н. э.) возникает множество новшеств как в пении, так и в музыкальной теории и конструкции инструментов.

Самая древняя греческая нотная запись, сделанная около 2000 лет назад, была обнаружена в так называемой эпитафии Сейкила, мемориальном тексте, выбитом на мраморной стеле. Греческие буквы, расположенные над слогами, позволяют довольно легко прочесть мелодию. Их создатель добавил к своей элегии, посвященной (по-видимому) жене, подпись: «Я – изображение в камне. Сейкил поместил меня сюда, где я останусь навсегда, являясь символом вечной памяти». Так и случилось, даже несмотря на все старания миссис Персер, жены директора фирмы железнодорожных инженеров в 1890-е годы, которая спилила основание столба с тем, чтобы, если верить словам археолога сэра У. М. Рамзая, «он служил подставкой для ее цветочных горшков»[65].

На рубеже архаического и раннего классического периодов около 500 лет до н. э. появились новые великие имена. Интимная лирика Сапфо стала предметом внимания сочинителей музыки. Состязательное искусство сделалось политическим инструментом в период короткого золотого века в начале V столетия до н. э., выделившись из искусства ритуального, что способствовало росту престижа профессиональных исполнителей. Гомер описывал занятия музыкой в целом ряде эпизодов, в том числе и на примере истории Фамирида, странствующего кифареда-виртуоза, который бросил вызов всем (включая самих муз), кто явился на певческое состязание, и за свое безрассудство был наказан слепотой. Теория и практика развивались, оставаясь предметом ожесточенных споров между мыслителями, такими как Эпигон и Лас (последний, согласно антиковеду М. Л. Уэсту, создал «первую книгу о музыке»)[66], и воплощаясь в звуках профессиональных музыкантов, например плодовитого поэта Пиндара. Пиндар описал роль музыки в идеальном обществе гиперборейцев, обитающих за Северным ветром:

Не чуждается их нрава и муза:
Хоры дев, звуки лир, свисты флейт
Мчатся повсюду…[67][68]

Эсхил, в свою очередь, описывает бога войны Ареса как врага «песен и плясок»[69][70], а Сапфо рассказывает о том, что муж, оплакивавший умершую жену, запретил в своем городе всю музыку на целый год. Так пифагорейская идея о том, что упорядоченная душа находится в созвучии с музыкой, отражается в повседневной жизни. Это представление было хорошо известно и Шекспиру.

В Афинах классического периода процветала музыка во всех формах. На сценах пышных фестивалей разыгрывались драматические представления, в которых звучали пеаны, гимны и экстатические хоровые «дифирамбы», обращенные к Дионису. В рамках Панафиней, ежегодных фестивалей в честь Афины, проходили состязания певцов и исполнителей. В 470 году до н. э. Фемистокл выстроил для них отдельное здание, Одеон, перестроенный затем в 446 году до н. э. Периклом. В домашней обстановке праздные классы наслаждались бесконечными симпосиями – своего рода клубными собраниями для интеллектуальных обсуждений и чувственных наслаждений, где часто звучала музыка. Поэт и певец Анакреонт был одним из лучших исполнителей. Музыка составляла часть системы образования: на росписях вазы, датируемой приблизительно 480 годом до н. э., изображен мальчик, получающий в школьном классе разнообразные музыкальные наставления (приведший его в школу раб сидит сзади и слушает). Религиозные ритуалы были своего рода общественными мероприятиями, соединяющими в себе практики закрытых аристократических симпосиев и открытых для всех фестивалей, и с помощью пения способствовали объединению полиса.

Ключевой общественной функцией музыки было сопровождение драмы. В комедии Аристофана «Лягушки», сочиненной в 405 году до н. э., описывается подземное состязание, устроенное богом Дионисом с тем, чтобы сравнить стили двух современников Аристофана, торжественные хоры Эсхила и модные безделушки Еврипида (Эсхил побеждает)[71]. Зрелые трагедии Софокла и других авторов представляют собой эклектичное действо, соединяющее народное искусство и масочные ритуалы и преобразованное политическим указом в гражданские состязательные мероприятия, куда входили декламация, танцы и музыка.

Платон сурово бичевал современный ему небрежный и разнузданный стиль, приверженец которого «ничем уже не побрезгает, всему постарается подражать всерьез, в присутствии многочисленных слушателей, то есть, как мы говорили, и грому, и шуму ветра и града, и скрипу осей и колес, и звуку труб, флейт и свирелей – любых инструментов – и вдобавок даже лаю собак, блеянию овец и голосам птиц. Все его изложение сведется к подражанию звукам и внешнему облику, а если и будет в нем повествование, то уж совсем мало»[72][73].

Особенно он не терпел мужчин, подражающих женщинам. Он, как и его ученик Аристотель, делал различие между музыкой как свободным искусством, созданным свободным человеком (ἐλεύθερος по-древнегречески или liber по-латыни), и музыкой как профессией. «Ремесленными же нужно считать такие занятия, такие искусства и такие предметы обучения, которые делают тело и душу свободнорожденных людей непригодными для применения добродетели и для связанной с нею деятельности. Оттого мы и называем ремесленными такие искусства и занятия, которые исполняются за плату: они лишают людей необходимого досуга и принижают их»[74][75], – высокомерно отмечает Аристотель. Один современный исследователь видит в этом пренебрежении к профессионалам исторические корни «противопоставления… идеалов колледжа свободных искусств и бизнес-школы, джентльмена и торговца»[76]. Другой называет недовольство Платона по поводу перемен «благочестивым вздором»[77].

Один из самых знаменитых исполнителей нового стиля в конце V века до н. э. – Тимофей Милетский, который гордо заявлял: «Старого я не пою, новое мое – лучше… Прочь ступай, древняя муза!»[78][79] Аристоксен возражал на это: «Музыка, как и Африка, каждый год порождает нового зверя»[80]. Последние столетия до н. э. были временами не сочинителей, но исполнителей, процветавших на фестивалях и состязаниях, в новых артистических гильдиях и на соревнованиях атлетов, таких как Пифийские и Истмийские игры, а также на царских празднествах – например, на пятидневном фестивале в Сузах в честь свадьбы Александра Македонского.

Отголоски Античности будут слышны на протяжении всей нашей истории – не только в музыке, вдохновленной греческими сюжетами, – такой, как свежая и напористая увертюра Ральфа Воана-Уильямса к «Осам» Аристофана, сочиненная в Кембридже спустя 25 веков после появления пьесы, или же эпическое изображение Генделем «Пира Александра», в котором нашлось место и для Тимофея Милетского. Но даже более отчетливо – в вечно актуальных спорах о музыке и морали, старых и новых стилях, системах настройки инструментов, образовании и роли музыки в обществе.

Греки все это придумали первыми.

Рим

Греция, вне всяких сомнений, оставалась самой музыкально развитой изо всех древних цивилизаций, однако были и другие. Египетское изобразительное искусство изобилует рисунками, связанными с музыкой и танцами. Музыка находится в центре повествования множества библейских историй, от сюжетов, связанных с Иувалом[81] и Иисусом Навином[82], до псалмов Давида и танца Саломеи.

Традиционно считается, однако, что римляне мало интересовались музыкой. Отчасти потому, что никакая римская музыка до нас не дошла, отчасти же оттого, что в том корпусе римского литературного наследия, который нам известен, куда больше внимания уделяется совершенству письма, нежели в случае греков, отдававших предпочтение искусству сценического представления, которое напрямую связано с музыкой. Во многом это происходило потому, что римские авторы продолжали рассматривать музыку как совокупность двух различных дисциплин. Это порождало, с одной стороны, философские рассуждения о ритме и метре, совершенно оторванные от повседневных практик, с другой же – высокомерное морализаторство по поводу опасной безвкусицы существующей музыки. (Сенека, Ювенал и Тацит, как и многие критики иных времен, обретали вдохновение лишь тогда, когда писали о том, что им совершенно не нравилось.)

Однако существует огромное количество литературных и прочих свидетельств того, что музыка в жизни римлян занимала центральное место: мы находим в пьесах Плавта и Теренция интерлюдии для тибии (римского эквивалента авлоса) и часто встречаем упоминания военной музыки, в которой использовалось множество медных духовых инструментов (часть из них была этрусского происхождения). Музыка играла ключевую роль в религиозных ритуалах; щедрая оплата популярных профессиональных музыкантов, домашнее музицирование, гидравлос[83] в цирке и тибия на месте жертвоприношений – все это зафиксировано на мозаиках и фресках.

Раннехристианская музыка

Наибольшее влияние на историю музыки в столетия после Христа оказала эволюция Его церкви. Проповеди апостола Павла во время странствий по Средиземноморскому региону заложили основы тех явлений и структур, долгое время определявших облик музыки, о которой рассказывает эта книга: христианской литургии, псалмопения и монашества.

В писаниях и талмудической литературе можно найти указания на то, что одной из составляющих ритуалов Иерусалимского храма было исполнение псалмов с весьма развитым инструментальным аккомпанементом. На одном из рельефов триумфальной арки Тита в Риме, датируемой 81 годом н. э., среди трофеев, оставшихся после осады, захвата и разрушения Иерусалима в 70 году, можно увидеть большую серебряную трубу. На собраниях ранних христиан во время трапезы в память о Тайной вечере участники исполняли «гимн» (почти наверняка это был псалом). Апостол Павел описывает такого рода собрание; в другом месте, будучи весьма желчным человеком, он использует известную фразу «медь звенящая или кимвал звучащий»[84], обозначающую пустые речи – возможно, в качестве завуалированной критики чрезмерной пышности храмовой музыки[85]. В более институализованных вариантах чина евхаристии, подобных изложенному Иустином Философом около 150 года, нет указаний на исполнение псалмов; однако предписанный текст почти наверняка произносился торжественным полупением, известным как «кантилляция». Позже, когда евхаристия стала совершаться утром, вечерние трапезы начали включать в себя «агапу», или вечерю любви, которую в III веке Киприан Карфагенский описывает следующим образом:

Ныне, когда солнце спускается к вечеру… да зазвучит псалом на этом степенном собрании… вы более насытите своих друзей, ежели представите им духовную пищу и усладите их слух сладчайшими благочестивыми напевами[86].

Пение псалмов вошло в состав утренней евхаристии в IV веке, и тогда же среди клира выделился кантор[87], ответственный за надлежащее их исполнение. Так родился и церковный музыкант.

Другая, особая форма христианской практики возникла среди глубоко верующих людей, предпочитавших общаться с Богом в уединении, чаще всего в пустыне. Институт монашества станет опорой западноевропейской музыки более чем на тысячу лет, отчасти по причине особенных возможностей для музыкального исполнения и образования в этой весьма разнородной среде, отчасти же в силу особого характера музыки, свойственного ей: литургического песнопения, или григорианского хорала. Никакой иной репертуар не оказывал столь глубокого и продолжительного влияния на эволюцию музыкальных стилей и техник исполнения.

Жизни раннего монашества еще не был свойственен тот крайне детальный распорядок, который выработается позднее. Палладий, аскет и подвижник, живший в IV веке, описывает звуки псалмопения, раздававшиеся из келий Нитрийской пустыни в Египте, где молились и работали монахи, – это больше похоже на совместную медитацию, нежели дисциплинированное исполнение. По мере того как монашество распространялось на Ближнем Востоке, его практики приняли вид восьми ежедневных служб, или «часов», которые были формально регламентированы около 530 года Бенедиктом Нурсийским: эти правила равно обязательны как для мужчин, так и для женщин. Возникло различие между монашескими и более публичными кафедральными практиками, направляемыми священником или епископом. И там и там использовались псалмы, гимны и антифоны (в то время это понятие было значительно менее определенным, чем позднее). Псалмы стали регулярно исполняться в четырех основных частях мессы: в начале, во время интроита, в градуале и аллилуйе, обрамлявших чтение Библии, а также в оффертории и коммунио. Гимны все чаще создавались в регулярном метре, что стало особенно заметно в IV веке при Амвросии Медиоланском, который традиционно считается автором Te Deum. Еще одним его нововведением было использование антифонного пения между двумя частями хора. Так родилась тысячелетняя архитектура западной религиозной музыки. Историк церкви Дэрмед Маккаллох сообщает, что следы раннехристианских форм музицирования можно отыскать не только среди изображений, пергаментов, а также папирусных и бумажных свитков, но и в существующей и поныне практике служб в ряде турецких церквей. Их музыка, говорит Маккаллох, «по-видимому, наследует традиции наиболее древних из известных нам музыкальных практик в истории христианства»[88]. На наш слух, эта музыка скорее «восточная», чем «западная», хотя и появилась за тысячелетие до Великой схизмы.

Доктора и Отцы ранней Церкви к музыке относились настороженно. Исходящая от нее угроза морали была для них очевидна во все времена. Архиепископ Константинополя Иоанн Златоуст в конце IV века говорил, что «там, где авлос, нет Христа»[89], и называл музыкальные инструменты, светские песни и танцы «дьявольской бессмыслицей»[90]. Одним из виднейших толкователей такого рода аргументов был Блаженный Августин. В его трактате «О музыке» (De Musica) музыка рассматривается с научной точки зрения сообразно с традицией пифагорейцев и Платона и сводится к ритму: в шестой ее части, написанной после его обращения и крещения, примеры заимствуются из гимнов Амвросия Медиоланского, а не из классической поэзии. Августин пытается примирить небесную numerositas, или размеренность, которая с помощью музыки отражает упорядоченную неизменность Бога, с острым ощущением ее чувственной красоты. Музыка в ее повседневном облачении была опасной обольстительницей; наряженная же в академические одежды, она делалась проводницей в мир божественного.

Миланский эдикт Константина в 313 году и Фессалоникийский эдикт Феодосия в 380 году способствовали распространению и кодификации христианских практик, куда вбирались и многие местные религиозные обычаи. Ключевые фигуры VI века, святой Бенедикт и папа Григорий, расширили влияние христианской музыки, которое затем прозелиты, подобные Алкуину и Августину Кентерберийскому, распространили на самые дальние окраины Англии.

Пример Англии напоминает нам, что религиозная музыка, сколь бы ни было велико ее значение, – все же не единственная форма артистического самовыражения. Звуки эпической поэзии, с ее декламационным стилем и музыкальным аккомпанементом, вне всякого сомнения, оглашали темные холлы Уэссекса и Мерсии за сотни лет до Альфреда Великого и прибытия незваных гостей – датчан и скандинавов.

Все последующие эпохи неизбежно обращались к Античности. На протяжении многих столетий авторы пытались усвоить и примирить со своими знаниями ее определения теории, практики, процесса изучения, а также ее морали и влияние на общество. Классическая Античность стала своего рода универсальной библиотекой идей, подвергавшихся все новым и новым интерпретациям: один современный писатель назвал это «эрой консервированного знания»[91]. Ученые итальянцы, такие как теоретик XVII века Анжело Берарди, оправдывали подобного рода практики ссылками на то, что «так сказал Платон» и «так считал Сенека»[92]. Попытки возродить подлинную музыку классического периода наталкивались на почти полное отсутствие необходимого материала. Очевидно было лишь то, что она достигла довольно высокого уровня сложности: авлос и клавишный гидравлос (приводимый в движение водой, а значит, высвобождавший для игры обе руки) наверняка позволяли исполнять какой-либо тип бурдонной полифонии.

Современный ученый Мартин Л. Уэст отмечал, что «в конечном итоге Античность оставила нам больше музыкальной теории, чем музыки»[93]. В настоящее время оксфордский академик Арман Д’Ангур (Armand D’Angour) приложил немало усилий для того, чтобы восстановить подлинное звучание древней музыки. Его исполнение реконструированных музыкальных фрагментов можно легко найти в сети: это интригующая и трогательная попытка услышать живой мир Античности[94].

Часть II
Мир Средневековья
(500–1400 гг.)

Клаузула и трубадур, пролацио и бумбулум[95]… Язык и облик Средних веков кажутся нам загадочными. Они предвосхитили все то, что мы ныне знаем и используем: как звучит каденция; как различить консонанс и диссонанс; как записать ритм; какой инструмент подобает какому сочинению; даже представление о том, что у конкретных инструментов – собственная стандартная форма. Музыка того времени требовала, чтобы мы слушали ее и размышляли о ней особым образом.

Она вовсе не примитивна. Трактаты средневековой эпохи используют для ее описания математику. Средневековая музыка отображала божественное сознание. Под влиянием платонизма XII века (или же, скорее, его разновидности) готические соборы строились сообразно с совершенными пропорциями, не только золотым сечением, но и отношениями 1:2, 2:3 и 3:4, поскольку деление струны на эти части давало октаву, квинту и кварту – совершенные интервалы в музыке. Таким образом, при необходимости отобразить божественное сознание, запечатленное в Его творении, наилучшим способом признавалось использование данных пропорций как для строительства дома Господня, так и для музыки, звучащей в нем. Итальянский историк Умберто Эко писал, что «эстетическое переживание средневекового человека не предполагает сосредоточения на автономности произведения искусства или природной реальности, но заключается в уловлении всех сверхъестественных связей между предметом и космосом, в усмотрении в любой конкретной вещи онтологического отражения приобщенности Бога к миру»[96][97].

В следующих главах мы увидим, как музыка перешла с одной строки или голоса на несколько. Основным признаком средневековой музыкальной манеры является то, что многоголосная музыка создается путем прибавления голосов к уже существующей мелодии, почти всегда – хоралу, которая может излагаться различным образом. Этот cantus firmus (буквально – «твердый напев») исполнялся тенором (данное понятие образовано от латинского tenere, «держать»: тенор «выдерживал» хорал). Тенор был самым нижним голосом: верхние голоса могли быть дискантами или же иными вариантами. Возможно было добавлять голоса «вокруг» или «против» (contra) тенора (так получился контратенор). Голос выше тенора назывался альтом (altus), ниже – басом (bassus). Даже позднее, когда музыка перестала полагаться на существующие мелодии, медленное движение нижнего голоса против более подвижных верхних голосов оставалось характерной приметой средневековых стилей.

Эта музыка была представлена калейдоскопом различных форм, определяемых контекстом исполнения, нотной записью, текстом, техническими соображениями и другими причинами. Среди религиозных форм была клаузула (полифоническое изложение одного слова из хорального пассажа), кондукт (аккомпанирующее пение во время литургии), мотет (понятие, значение которого постоянно изменялось со временем) и множество других, часто переходных форм – трехголосный мотет мог печататься в разных манускриптах без тенора, что превращало его в двухголосный кондукт. Органум был ранним и наиболее простым способом разложения мелодии на два голоса. Рондель и гокет (последний, вероятно, получил название от слова «икота») – двумя способами обмена музыкальными фразами между голосами. Во множестве пьес использовались разные тексты (и даже разные языки) в различных голосах. Тропари представляли собой дополнительный текст – например, в день определенного святого, – включавшийся в фиксированную структуру литургии. У многих форм были и светские аналоги. Инструменты в свободной манере заполняли промежутки между текстом – без указания на то, который из них должен играть. Когда в 1960-е годы пионеры движения за возрождение ранней музыки принялись реконструировать ребеки, шалмеи и крумгорны, используя в качестве источников изображения, литературу и административные записи, – родился целый мир новых звуков. Когда в 1417 году умер Эрнул де Аль, каноник Камбре, среди его вещей обнаружились арфа, лютня, гитерн, ребек, две виелы и псалтерий – каноник определенно наслаждался музыкой как в церкви, так и вне ее.

Нотная запись трехголосного рефрена английского кэрола XV века There is no rose, выполненная в Тринити-колледже Кембриджа, на которой хорошо видны характерные цепочки трезвучий в первом обращении и не менее характерная терцо-секстовая каденция

Светские формы музыки включали в себя шансон, характерной приметой которого было использование двух равноправных нижних голосов и одного верхнего, и рондо, отличающееся определенной структурой текста с внутренними рефренами и повторами (в rondeau quatrain повторялось четыре строки, в rondeau cinquain три плюс две и т. д.), а также множество народных, военных и застольных песен, часто с местным и национальным колоритом. Некоторые их тексты были весьма приземленными, подобно игривой вульгарности Рабле и Чосера. Часто использовался акростих, в котором первые буквы строк составляли имя сочинителя или же какое-либо важное слово, – среди образованных людей в то время были крайне популярны загадки и игра слов. Песни, в которых текст и музыка находились в неизменных отношениях, со временем стали именоваться formes fixes («твердые формы»), – в первую очередь это были рондо, виреле и баллады. Другие музыкальные формы могли вбирать в себя любой текст в подходящем размере подобно тому, как это произошло с псалмами.

В числе характерных черт средневековой музыки была каденция Ландини, совершенно иная по звучанию и функции, нежели способы разрешения финального аккорда в модальной и тональной практике. В гармонии того времени консонансами признавались только кварты, квинты и октавы: приятность звучания терций и секст стала очевидна значительно позднее, что привело к возникновению основы современной музыки – трезвучия.

Совокупность перечисленных выше характеристик можно найти в технике, известной как фобурдон: метод украшения хорала с помощью импровизированных голосов, один из которых отстоял от мелодии на чистую кварту вверх, а другой – на терцию вниз (перемещаясь на квинту в каденциях и некоторых иных частях). Усвоившие этот принцип группы певчих способны были гармонизировать мелодию, имея на руках только сборник хоралов. Характерная терцо-секстовая аккордовая последовательность фобурдона, в частности, стала отличительной чертой английской музыки. Другой характерной чертой средневекового стиля было деление такта на три доли, а не на две. Большое число произведений того времени обладает метром, который в более позднее время будет назван составным: 6/8 или 9/8.

Нотация эволюционировала на протяжение всего того времени, о котором идет речь в настоящей части. Эта эволюция – ключевой фактор для понимания средневековой музыки: на каждом этапе ее развития композиторы и теоретики изобретали новые способы записи тех своих новых идей, которые они хотели воплотить.

Ранняя двухголосная музыка дошла до нас в виде музыкальных символов, записанных над строкой текста. Здесь еще нет никаких нотных линий: символы, известные как адиастематические невмы, указывают только подъем или спуск мелодической линии, но не диктуют, на какой интервал; они лишь являются подспорьем для памяти певца, заранее знающего нужную мелодию. В силу этого в точности реконструировать по ним музыку, увы, невозможно. Со временем (приблизительно в XII веке) невмы стали записываться на четырехлинейном нотном стане (хотя далеко не везде и не всегда), что было уже весьма практичным способом передачи звучания огромного корпуса сочинений, существовавшего к тому времени много столетий (и, разумеется, существующего до сих пор).

Для записи хорала не было необходимости в точности фиксировать ритм, поскольку в нем пелась только одна мелодическая линия. Когда же два и более голосов стали исполнять одновременно различные партии (полифоническая музыка), возникла необходимость с помощью нотации предписывать каждому певцу сохранять один и тот же ритм. Так появилась мензуральная, или «размеренная» нотация. Символы, сходные с прежними невмами, стали помещаться на (как правило) пятилинейный нотный стан и теперь имели определенную продолжительность относительно друг друга. Так, бревис делился на три семибревиса, которые далее делились на минимы (ноты малой длительности). Символы, более-менее похожие на современные метрические указатели (для которых иногда использовался другой цвет чернил), служили для обозначения того, на какие группы из двух или трех единиц (или же их сочетания) делится в данном случае такт сообразно со списком существующих ритмических модусов. Обычным было деление на три части, сходное с современным метром 6/8, из-за чего средневековая музыка, полная синкоп и перекрестных ритмов, имеет своеобразный танцевальный характер. Со временем появлялись ноты все меньшей продолжительности, что давало композитору большую свободу для их группирования. Символ лигатуры соединял две или три ноты, на которые приходился один слог. Певцы обычно читали каждый свои ноты подобно музыкантам современного симфонического оркестра. Нотные манускрипты часто были богато изукрашены, являя собой пример не только музыкального, но и изобразительного искусства. В инструментальной музыке зачастую использовались разнообразные формы табулатур, специфических для каждого инструмента, – по сути, графические таблицы аппликатур. Со временем, однако, их вытеснила современная нотация (за некоторым исключением инструментов семейства гитары).

Разумеется, как и во все прочие времена, в эпоху Средневековья существовала самая разная по характеру музыка: чосеровская Аббатиса «Смягчала хлад монашеского чина… / И, вслушиваясь в разговор соседний, / Все напевала в нос она обедню», а Мельник «бабник, балагур был и вояка… / Он на волынке громко заиграл, / Когда поутру город покидал»[98][99]. Таковы звуки, эхо которых будет разноситься на следующих страницах.

Этапы эволюции нотной записи:

a) Невмы (без нотоносца), указывающие на подъем и спуск мелодической линии, без указания интервалов и высоты звуков.

b) Хоральная нотация: невмы на четырех линейках нотоносца, с ключом до на верхней линейке, указывающие на высоту и относительную продолжительность нот (однако не на точный ритм).

c) Мензуральная нотация на пяти линейках с использованием ключа до: точная ритмическая запись, позволяющая двум или более голосам петь вместе. Первые две ноты – лигатура. Справа – современная транскрипция.

d) Ритмические модусы. Темпус определяет, делится ли бревис на три семибревиса (перфектная мензура) или же на два (имперфектная мензура); пролацио – делится ли семибревис далее на три минимы (мажор) или же две (минор). Прочие ритмические отношения выражаются числами, символами и переменой цвета чернил.

2
Любовь и астрономия: искусство и наука в Средние века

В начале VI века римский философ Боэций писал о том, «что музыка нам естественно присуща, и о ее способности возвышать или портить нравы»[100]. В другом месте он связывает поиск гармонии с поиском истины:

Какого виной несогласья союз
Вещей прекращен? Какой из богов
Меж истин двух войну поселил,
Так что, розно ведя свое бытие,
Сопрячься они и сплестись не хотят?
Или истинам чужд любой раздор[101][102].

Боэций был интеллектуальным титаном. В своих трактатах о музыке он увязывает невероятно детальный технический и математический анализ ладов, звукорядов и интервалов с их местом в природном порядке и их ролью в процессе установления надлежащего равновесия в человеческом разуме. Временами его мысль как будто путешествует во времени: небесные тела, двигаясь в пространстве, должны обладать музыкой, которую мы не можем слышать. Его воззрения основаны на собственной интерпретации традиции его предшественников, в особенности Аристотеля и Платона.

Афинская академия закрылась после девяти столетий существования, в 529 году, через пять лет после того, как Боэций лишился всех своих привилегий и был казнен по обвинению в измене. Однако дух ее сохранился и во времена христианства, когда переписывалось и читалось множество классических античных текстов. Музыка в это время стала рассматриваться как часть квадривия, системы точных наук в Средние века (другими ее составляющими были арифметика, астрономия и геометрия). Средневековые мыслители, подобно Боэцию, верили в то, что «musica speculativa»[103], основанная на философских и математических принципах идеальная музыка Вселенной, куда возвышеннее, нежели обычная прикладная «musica instrumentalis»[104], которая обращается к такой сомнительной и недостоверной инстанции, как чувство.

Спустя 800 лет после Боэция Данте отозвался на возвышенное желание того положить музыку в основание законов природы:

Различьем звуков гармоничен хор;
Различье высей в нашей жизни ясной —
Гармонией наполнило простор[105][106].

Carmina Burana

Самый ранний дошедший до нас образец западной светской музыки – песня на латыни, приблизительно датируемая XI веком. Как и в случае с церковными сочинениями, нотация ее (там, где она хотя бы есть) невменная, без нотоносца, лишь приблизительно указывающая на очертания мелодии. Многие такого рода мелодии возможно реконструировать с помощью более поздних источников, в которых они появляются в ином виде и с другими словами (так называемая «контрафактура»). Весьма часто подобные источники позволяют нам установить лишь высоту тонов, но не ритм.

Странным образом столь к тому времени уже архаичная и крайне ненадежная невменная система была избрана в XIII веке составителями сборника, известного как Carmina Burana (названного так в XIX веке по имени монастыря, в котором был найден его манускрипт). Carmina Burana – замечательный документ, из которого можно почерпнуть множество свидетельств поразительного разнообразия средневековой жизни. Он написан священниками, преимущественно относящимся к классу священников-мирян, ныне именуемому словом не вполне ясного происхождения «голиарды» (goliards)[107], которые использовали для написания и исполнения своей скабрезной, высмеивающей власти поэзии так называемый «голиардический метр». Некоторые из поэтов, причисляющихся к голиардической традиции, имели весьма высокое общественное положение, как, например, Филипп, глава Парижского университета. Другие были странствующими священниками и студентами, младшими сыновьями аристократических семейств, не имевшими ни денег, ни конкретных обязанностей, которые зарабатывали на жизнь высмеиванием практически всех институций, в особенности церкви. Писали они преимущественно на латыни, хотя использовали также верхненемецкий, разговорный французский и некоторые региональные диалекты. Некоторые их стихи можно атрибутировать, большинство – нет. Все 254 поэмы Carmina Burana предназначались для пения, хотя лишь приблизительно четверть их сопровождается в манускрипте нотацией. Среди непристойных шуток и злобной сатиры попадаются образцы придворной учтивости и высокой учености. Христианские воззрения соседствуют с языческими богами и героями классической Античности, такими как Дидона и Эней. Особенному осмеянию подвергаются финансовые злоупотребления священства. Есть здесь блестящая пародия на Евангелия под названием «Евангелие от серебряной монеты» (игра слов, связанная с созвучием имени евангелиста Марка со словом «марка», обозначающим монету). Есть «Officium usorum», литургия для ленивых священников-игроков; есть «Presbyter cum sua matrona» («Пресвитер и его жена», притом что священство давало обет безбрачия). Есть откровенно порнографические песни вроде «Sic mea fata canendo»[108] (где упоминается «rosa cum pudore / pulsatus amore»[109] автора и еще несколько его атрибутов, которые мы, пожалуй, переводить не будем). В манускрипте также есть несколько религиозных пьес, сопровожденных невменной нотацией. Среди 119 плохо переплетенных страниц пергамента можно найти несколько чрезвычайно детальных иллюстраций, изображающих лес, пару влюбленных, сцены из классической мифологии, пьющих пиво и играющих в шахматы людей и безжалостную богиню Фортуну с ее колесом (этот эффектный образ придуман Боэцием).

Трубадуры

Трубадуры – эмблема и воплощение средневековой светской музыкальной традиции. По словам современного исследователя Джона Колдуэлла, «в их репертуаре можно отыскать наиболее чистые и простые образцы средневековой лирической поэзии»[110].

Время трубадуров приходится приблизительно на промежуток между 1100 и 1350 годами, а высшего расцвета эта традиция достигает в начале XIII века. До нас дошли имена около 450 поэтов и композиторов, чьи аккомпанементы можно найти во множестве «шансонье» или «канцонеро», то есть песенных книг, вместе с эффектными (хотя и, без сомнения, романтизированными) их жизнеописаниями, так называемыми «vidas». Они сочиняли и пели на окситанском, языке региона, занимавшего южную треть нынешней Франции, а также часть Испании и Италии. Трубадуры происходили из всех социальных слоев – одним из ранних трубадуров был Гильом IX, герцог Аквитанский. Они не были странствующими исполнителями – большинство находили работу при дворах королей и знати (часто перемещаясь между ними), развлекая своих господ, склонных к размышлениям на тему высокого искусства любви. Это были не такие уж отдаленные предтечи шекспировского Фесте и множества других его шутов, прислужников, клоунов и жонглеров, чья меланхолическая песня «эхо шлет к престолу, где властвует любовь»[111][112].

Поэзия трубадуров была лирической, а не эпической или драматической. Три основных стиля традиции – leu (легкий), ric (богатый или же искусный) и clus («темный» стиль, в основе которого лежала игра слов и разнообразные словесные загадки) – вбирали в себя множество форм и видов рифмы, метрических паттернов и предметов описания: среди них были кансона (любовная песня с пятью или шестью станцами и заключительной посылкой), тенсона (поэтический диспут), а также плачи, загадки, пасторали и гапы (подбадривающие песни, исполняемые во время состязаний, подобно современным футбольным кричалкам). Как и в других случаях, от многих поэм до нас дошел только текст, иногда – с упоминанием названия мелодии. Записанная музыка одноголосна, и для того, чтобы воссоздать звучание певцов и инструментов, изображенных и описанных во множестве современных им источников, приходится предпринимать немало разысканий.

Было и небольшое число женщин-трубадуров, известных как трубариты (trobairitz). Одна из них, Азалаис д’Алтьер из Жеводана, написала поэму из 101 стиха, «Tanz salutz e tantas amors», обращенную к другой трубарите, Кларе Андузской.

Разумеется, стиль и манера исполнения трубадуров менялись во время их странствий по регионам Европы по мере того, как они усваивали и перенимали местные практики. Самыми известными были труверы Северной Франции и их менее родовитые коллеги, «жонглеры» (jongleurs) – закаленные дорожные менестрели и универсальные актеры, способные петь, играть на инструментах, выполнять акробатические трюки и жонглировать: придворные трубадуры презирали их, так как те не сочиняли собственных песен. Труверы были образованными дилетантами, среди которых было много бюргеров, или же буржуа, основывавших собственные музыкальные общества («puis»), как, например, в Аррасе. Эта идея оказалась плодотворной и получила распространение среди немецких миннезингеров, которые пели о «minne», или куртуазной любви, в своих любовных песнях: Frauenlob, дословно – «похвала женщине»; такое прозвище получил один из ведущих миннезингеров XIV века. Со временем подобные сообщества развились в гильдии и породили традицию городского музицирования Ганса Сакса и мейстерзингеров.

Окситанский репертуар развивался и звучал в областях современных Италии и Испании, и пример Испании показывает нам, что деление музыки, равно как практик повседневной жизни и образа мысли, на «светскую» и «религиозную» части искусственно и анахронично. Сборник «Cantigas de Santa Maria», составленный (и, вероятно, написанный) Альфонсо X Кастильским, предназначен был для того, чтобы приемами и лексикой трубадуров сделать жизнь и труды Девы Марии основанием повседневной жизни людей, как это часто случалось со святыми и мучениками церкви, которых средневековый человек рассматривал как своих друзей и помощников. «Muito foi nóss’ amigo / Gabrïél, quando disse: / “María, Déus é contigo”» переводится с галисийско-португальского языка как «Ты был нам добрым другом, Гавриил, когда сказал: Мария, Господь с тобою».

Песня трувера конца XII века Блонделя де Неля. a) Первые две строки в оригинале. b) Современная транскрипция всей песни. Поэт поет о неразделенной любви на чрезвычайно свободный и красивый мотив. В оригинале такие элементы песни, как ритм и характер аккомпанемента (если он был), оставлены на усмотрение исполнителя

Песня французского трувера Блонделя де Неля прекрасно иллюстрирует вневременную простоту стиля трубадуров: любовь и лунный свет никогда не выходят из моды.

Драма

Драматическая и театральная музыка развилась из литургической драмы. Такие английские манускрипты, как Винчестерский тропарь, датируются приблизительно 1000 годом и включают музыку к сцене из пасхальной службы, в которой жены-мироносицы приходят ко гробу Господню, чтобы помазать тело Иисуса, однако находят гробницу пустой. Regularis Concordia, документ, созданный приблизительно в 980 году, описывает, как это должно выглядеть:

Когда третий час (пасхальной утрени) прозвучит, четверо братьев да облекутся в одежды, и один из них, облаченный в альбу[113] и как будто наделенный каким поручением, пройдет незаметно к «гробнице» и сядет там безмолвно, держа пальмовую ветвь в руке. Затем, когда споют третий респонсорий, другие три брата, облаченные в каппы и держащие кадила, да войдут в свой черед и направятся к «гробнице» шаг за шагом, словно бы ища что-то. Все это для того, чтобы изобразить ангела, сидящего подле гробницы, и трех жен, пришедших помазать благовониями тело Христово. Когда, таким образом, тот, что сидит, увидит трех, приближающихся к нему и бредущих так, словно ищут что-то, то начнет он петь тихо и сладко «Quem quaeritis»[114]. И едва он замолчит, трое тотчас должны ответить ему «Ihesum Nazarenum». И тогда тот, что сидит, скажет «Non est hic, Surrexit sicut praedixerat. Ite, nuntiate quia resurrexit a mortuis»[115]. Тогда трое повернутся к хору и скажут: «Alleluia. Resurrexit Dominus».

Литургия была своего рода мини-пьесой с музыкой и сценическим действом. Эта идея оказалась крайне популярной: одна лишь вышеописанная церемония Quem quaeritis породила сотни вариаций за последующие 650 лет.

Подобные примеры находятся по всей Европе. Carmina Burana включает в себя две театральные постановки духовного содержания. «Livre de Jeux de Fleury»[116], сборник драм, составленный около 1200 года, содержит десять религиозных пьес на темы Рождества, Пасхи и эпизодов из житий Николая Чудотворца и апостола Павла. Существуют два разных источника «Ludus Danielis»[117]. В первом музыка не указана. Второй, написанный юными студиозусами XIII столетия в Бове, содержит одноголосную музыку, добавляющую драматизма истории о злополучной встрече пророка Даниила с царями и львами. Однако в тексте есть и иные намеки на облик музыки, такие как упоминания арфы и хлопков в ладоши, а также «mille sonent modis» (тысячи различных звуков), «кондукт» для шествия королевы и повторяющийся рефрен «Rex in aeternum vive» (Да здравствует вечно Король!). Неофиты Бове, несмотря на свое благочестие, определенно намеревались повеселиться.

Отчасти привлекательность религиозной драмы объясняется тем, что в ней люди, истории и библейские послания помещены в контекст повседневной жизни. В сочетании с сюжетами местных легенд и народных сказок о печальных святых и огнедышащих драконах эта традиция породила одну из самых возвышенных форм средневекового искусства: мистерии и страстные пьесы. Артели исполнителей выезжали на рыночные и монастырские площади на своих телегах, на которых затем разворачивались картины небес, райских кущ и Гефсиманского сада, яслей и Всемирного потопа, по чьим волнам плывет Ной с голубями и сварливой женой, или же огненной пасти ада (в Ковентри одному жителю заплатили четыре пенса, чтобы он поддерживал ее пламя). Актеры выступали в своей обычной одежде. Музыку вместе с ними исполняли мужчины и мальчики из хора местного монастыря, распевая в подобающий момент привычные мелодии вроде Магнификата, хвалебной песни Богородицы. Вселенские мотивы обретали местный колорит: уэйкфилдские пастухи жаловались на погоду, жен, грабителей и налоги и протягивали младенцу Иисусу ягоды и прирученных птиц.

Моралите с музыкальным сопровождением ставились по всей Европе. Французский композитор Гийом Дюфаи, быть может, видел пьесу «Tempio dell’Onore e delle Vertù»[118] во время своего визита в Пинероло, неподалеку от Турина, на карнавале 1439 года. Много позже, в 1553 году Мария I написала для английской Королевской капеллы (в составе которой тогда был Томас Таллис) пьесу в ознаменование дня своей коронации, в которой были такие персонажи, как «Человеческий Гений… 5 дев… Болезнь, недуг… падший ангел»[119]. Шекспир, вероятно, в детстве видел в Стратфорде поздние образцы английских мистерий и мог запомнить и сюжеты, и связанную с ними форму исполнения, судя по тому, что Гамлет рассказывает странствующим актерам о наигранной манере, способной «переиродить Ирода»[120][121]. Пассион, исполнявшийся каждые десять лет в баварском Обераммергау, был старейшей возобновляемой постановкой такого рода, хотя на деле представлял собой реконструкцию XVII века, выполненную по четырем манускриптам XV и XVI столетий, с музыкой более позднего периода.

Некоторое число дошедших до нас такого рода сочинений демонстрируют привычку средневековых исполнителей собирать воедино множество форм и влияний. «Игра о Робене и Марион» (Le Jeu de Robin et Marion), написанная трувером XIII века, поэтом и членом Братства жонглеров и буржуа Арраса Адамом де ла Алем, рассказывает комично-пасторальную историю о любви, овце и испытаниях верности, популярную даже в эпоху Возрождения и позже. «Песнь о Роланде» (La Chanson de Roland), составленная между 1040 и 1115 годами, – самый известный пример так называемой chanson de geste[122], или жесты (а также самый ранний дошедший до нас образец французской литературы). Это кровавое, куртуазное и полностью пристрастное свидетельство героической борьбы благородных франков с неверными сарацинами и мусульманами из-за моря (d’oltre mer) во время правления Карла Великого (тремя столетиями ранее). «Роман о Фовеле» (Roman de Fauvel), написанный около 1310 года, содержит в себе, помимо прочего, 169 пьес одно- и многоголосной религиозной и светской музыки на латыни и французском, множество великолепных иллюстраций, беседы о навозе и сексе, игру слов, каламбуры, акронимы и внутренние шутки. В тексте объемом более 3000 строк повествуется об амбициозном коне Фовеле, чье имя (Fauvel) – одновременно акроним и игра слов, основанная на названиях шести грехов: flaterie, avarice, vilanie, varieté, envie и lacheté[123] – а также названии гнедой масти (fauve). Это имя породило английское выражение «to curry favour»[124]; то есть curry («чистить скребницей») Фовела.

Инструментальная музыка

Пиликающие на скрипках менестрели и раздувающие щеки волынщики глядят на нас со множества средневековых изображений, рельефов и страниц манускриптов, однако до наших дней дошло очень немного записанной музыки: музыка, исполненная на сотнях разнообразных духовых, струнных, перкуссионных и клавишных инструментов, по большей части исполнялась импровизированно, со страниц сборников песен или по памяти, с бурдоном или дискантом, добавленными в соответствии с возможностями инструмента и исполнителя. Некоторые из этих пьес вполне уместно смотрелись бы в танцевальных сюитах XVIII века или же на современных фолк-фестивалях посреди полей Сидмута или Аппалачей.

3
Священные звуки

Хорал

Спустя приблизительно 500 лет со смерти Христа западная ветвь Его церкви формализовала Его почитание в рамках правил, остававшихся с тех пор более-менее неизменными.

Святой Бенедикт Нурсийский написал свой «Устав» в середине VI века. Он включал детальные указания того, как просвещенным и эффективным образом содержать монастырь, и, среди прочего, деление дня на восемь служб (известных как вседневные монастырские «часы») со множеством псалмов cum Alleluia canendi («исполняемых с аллилуйей»), а также указания «амвросианского пения» (четырехстрочных гимнов, имитирующих стиль Амвросия Медиоланского)[125]. Хотя в латыни употребление глаголов dicere (говорить) и canere (петь) не всегда определенно, все же ясно, по словам одного современного исследователя, что «все службы управлялись нотами»[126].

Спустя полвека после того, как Бенедикт написал свой «Устав» на солнечных склонах Монтекассино, другой выдающийся реформатор принял посох и митру святого Петра сотней миль севернее, в Риме. Папское правление Григория I продолжалось с 590 по 604 год. Степень его непосредственного участия в установлении литургических и музыкальных правил – ныне вопрос дискуссионный, однако центральная его роль в процессе кодификации хорала в королевстве франков признавалась неоспоримой начиная с VIII века.

Со временем установленные литургические практики распространялись по всем известным землям. В VII столетии певцы, прошедшие обучение в Риме, добирались даже до Англии: Путта, епископ Рочестерский, был учеником учеников папы Григория. В 747 году англосаксонская церковь постановила, «что хваление Господа нашего… в части хорала надлежит исполнять одним и тем же образом, а именно в согласии с теми примерами, которые донесли до нас послания Римской церкви»[127]. Целью распространения универсального исполнения была повсеместная замена региональных вариантов – галисийского, мосарабского, амвросианского – римско-франкским хоралом, к тому времени именовавшимся «григорианским». В Риме он заменил относительно похожий римский хорал, примеры которого можно найти во множестве источников XII–XIII веков, где он обычно именуется «староримским». Распространение унифицированных правил приняло особенно масштабный характер после капитулярия Карла Великого «Admonitio generalis», выпущенного в 789 году и, возможно, написанного английским монахом Алкуином из Йорка. Хронист Карла Великого, Ноткер Заика, пишет, что первые посланники, отправленные распространять «новую манеру», втайне сговорились обучать в разных соборах и монастырях разным хоралам с тем, чтобы противостоять централистским амбициям Карла Великого, однако этот заговор провалился в силу того, что папа разослал группы верных ему монахов в монастыри Меца и Святого Галла (ныне в Северо-Восточной Франции и Швейцарии соответственно), откуда григорианский хорал успешно разошелся по всем европейским монашеским общинам.

«Метода пения», принятая на англосаксонском совете в Клофешо (или же Кловешо – само место до сих пор неизвестно) в середине VIII века, представляла собой хорал. Число хоралов огромно, они включают в себя неизменные части литургии, такие как месса, всевозможные добавления к ним, то есть тракты, респонсории, антифоны и аллилуйи, ежедневные молитвы наподобие «Отче наш», а также специально сочиненные гимны вроде «Pange Lingua» и, позднее, – популярные и выразительные гимны Деве Марии (в стихах которых, восхваляющих ее юность и женственность, она сравнивается с луной, звездами и морем). В некоторых поздних гимнах, часто сочиненных известными композиторами, появляются рифма и метр (как в случае написанного в XIII веке «Dies Irae»[128]), что позволяет интерпретировать хоральную мелодию в рамках регулярного ритма.

Одни из наиболее ранних и особенно примечательных сборников литургических хоралов – это манускрипты библиотеки Санкт-Галленского аббатства, датируемые приблизительно 980 годом. В них можно встретить буквы, добавленные в качестве инструкций для певцов («с» значит «celeriter», то есть «быстро», «t» – «tenere», «удерживая») и описанные Ноткером.

Хоралы чрезвычайно различаются по степени изощренности, от простых мотивов с единственной распеваемой нотой до богато орнаментованных мелодий. Множество певцов, скорее всего, не умело читать. В аббатстве или крупном приходе, вероятно, существовала пара копий служебников или псалтири, предназначенных для главы хора, а прочие исполнители присоединялись к нему, распевая мелодии по памяти.

Один из многочисленных типов органума, ранней формы двухголосной полифонии, записанный дасийной музыкальной нотацией, из трактата IX века «Musica enchiriadis», а также современная его нотная запись. Латинский текст указывает, что из этого описания (Ad hanc descriptionem) певцы легко (facile) способны создать «два элемента», (duobus membris), добавив «органум» (sonum organalis vox)

Двухголосная музыка

Следующей задачей было украсить музыку, предписав певцам не исполнять одну и ту же ноту в одно и то же время: гармония. Возникла полифоническая, или многоголосная, музыка. Как и в случае многих других новаций, поначалу это был импровизационный процесс, и лишь много позже, приблизительно в IX веке, писцы и теоретики изобрели способы ее записи.

Простейший способ создания гармонии заключался в добавлении второй вокальной линии, исполняющейся нота против ноты поверх уже существовавшего хорала. Основная мелодия называлась vox originalis, добавленная – vox organalis. Подобная техника получила общее наименование «органума». Существуют две его основные разновидности: добавленная часть может продолжаться как единственная нота ниже основной мелодии, подобно бурдону (имитируя известное звучание волынки или колесной лиры); или же она может отражать хорал, отстоя от него на фиксированный интервал, то есть исполнять ту же мелодию параллельно. Музыкально образованный певец, обладающий базовыми знаниями этого принципа, способен был создать дополнительную партию к хоралу ex improviso[129], всего лишь прочтя взглядом его ноты. Более сложные органумы включали элементы как бурдона, так и параллельного голосоведения. В манускриптах, созданных приблизительно в 1100 году, можно увидеть, как добавленные голоса усложняются, и в них слоги уже распеваются с помощью двух или более нот против одной у хорала. Эта «мелизматическая» часть свободно и выразительно парит над медленными «тенором»: приближается мир поздней полифонии.

Соединение музыки с математикой, характерное для сознания человека раннего Средневековья, хорошо иллюстрируют два трактата, написанные во второй половине IX века: «Musica enchiriadis»[130] и «Scolica enchiriadis»[131]. Оба этих труда сходно описывают и нотируют полифонию: в схолиях это делается в форме привычного сократического диалога. Философия и практика органума излагаются здесь с ученой тщательностью и глубиной, определения высоты звука, звукоряда, интервала и соотношений освящаются (как обычно) ссылками на авторитет Боэция и греков. Учитель инструктирует Студента, как избегать «бесконечности разлада»[132]. К сожалению, буквенные обозначения так называемой дасийной музыкальной нотации, используемые в этих трудах, мало проясняют особенности используемого здесь довольно странного звукоряда. Однако даже современному читателю этих страниц будут очевидны острый ум и слух их создателя. И возможно, до него донесется эхо монашеских голосов тысячелетней давности, отражающихся от параллельных рядов колонн в древних залах Ахена, Дарема и Сантьяго-де-Компостела.

Один из английских примеров новшеств нотной записи двухголосной музыки весьма необычен. В одном из томов на богато изукрашенной и безупречно записанной странице Винчестерского тропаря можно найти vox organalis[133], по сложности и изощренности далеко превосходящий все, отыскиваемое на страницах «Учебников», хотя загадочные начертания нот, к великой досаде, делают точную его расшифровку невозможной.

Имена ключевых теоретиков музыки X и XI столетий демонстрируют, до какой степени интеллектуальная жизнь Средних веков была интернациональной. Француз Одон Клюнийский, немец Герман из Райхенау, или Герман Расслабленный, Иоанн Аффлигемский (вероятно, англичанин по имени Иоанн Коттон, в то время творивший в Швейцарии) и итальянец Гвидо д’Ареццо описывали, обсуждали и развивали все аспекты своего искусства. Они рассуждали о различных типах органума и преобразовали нотную запись от примитивных образцов «Учебников» к современному виду – Гвидо считается изобретателем современной записи нот на нотоносце, сменившей старую невменную запись хоралов. Основной теоретической проблемой был способ построения звукорядов, что привело к появлению «идеального» образца, известного как гексахорд. В нем ноты (от нижней к верхней) разделялись интервалами в два целых тона, полутон, а затем еще два целых тона (что эквивалентно первым шести нотам восходящего мажорного звукоряда в современном представлении). Если начальная нота смещалась по высоте, необходимо было вносить коррективы в звукоряд: си превращалась в си бемоль – так возникла альтерация. Теория позволяла подобные замены только при определенных условиях: один бемоль был, по сути, единственным возможным «ключевым знаком» на протяжении всего Ренессанса. Знаки альтерации, не входящие в разрешенный звукоряд, не записывались. Если требовалось избегать неблагозвучного тритона («неестественного» звучания уменьшенной квинты) или же исполнить подобающую выбранному модусу каденцию, опытный певец делал это «на слух» сообразно с принципами «musica ficta», или же «вымышленной музыки» (в противоположность «recta», или «правильной» музыке, то есть той, что записана на странице непосредственно перед исполнителем). В помощь теоретическим изысканиям многие принципы были выработаны практикующими музыкантами. «Сольмизация» – это система, увязывающая высоту звука со слогами речи для простоты изучения и чтения. В самой ранней ее версии слоги заимствовались из гимна «Ut queant laxis», в котором каждая музыкальная фраза начиналась с новой ноты на тон или полтона выше в последовательности ut—re—mi—fa—so—la. Этот принцип описан в книге Гвидо «Micrologus» в 1026 году. Еще одно новшество также носит его имя: «гвидонова рука», мнемонический способ определения высоты звука и интервалов с помощью ладони и пальцев, так, что весь звукоряд можно представить жестами и движениями. Обе идеи существуют и поныне и породили в начале XIX века систему сольфеджио.

Хильдегарда

Лишь немногие образцы монодической музыки могут быть с уверенностью атрибутированы какому-либо автору (хотя Герману Расслабленному приписывается два из четырех элегантных антифонов, обращенных к Деве Марии). Поразительное исключение в данном случае – немецкая аббатиса и мистик Хильдегарда Бингенская. После нее в изумительных манускриптах остался огромный корпус трудов по таким областям, как теология, естественная история и медицина, а также первый дошедший до нас образец музыкальной драмы, не предназначенной для какой-либо конкретной литургии («Ordo Virtutum», «Действо о добродетелях», моралите, в котором у дьявола нет никакой вокальной партии – он выплевывает и ревет свои слова), искусственный язык с собственной системой записи (Lingua Ignota, или «неизвестный язык») и 69 монодических музыкальных сочинений на собственные тексты. Большая часть ее творений мотивирована ее экстатическими видениями, часто порожденными разного рода недугами, которые случались с нею на протяжении всей жизни с самого детства и которые она весьма ярко описывала:

Внемлите: был некогда царь, сидящий на троне. Кругом его обступали величественные и прекрасные колонны, слоновой костью изукрашенные и несущие с великим почетом знамена царя. И вот довелось царю поднять малое перышко с земли, и повелел он ему лететь. И перышко полетело, не по своей воле, а потому лишь, что воздух понес его. И вот я – перышко, несомое дыханием Господа[134].

Музыка ее обладает сходным возвышенным визионерским характером, паря в мелизматическом восторге, неслыханном в ее время. Вероятно, это первые образцы музыки, в которой мы можем расслышать голос и характер конкретного автора, как, например, в секвенции «O, Jerusalem». Прославленная при жизни, Хильдегарда получила высокое признание и в эпоху современного изучения, аутентичного исполнения и записи средневековой музыки.

Ars antiqua[135]

Монодическая музыка не нуждается в точно записанном ритме. Поскольку все певцы исполняют одно и то же, каждый может следовать за примером товарища или же за естественным ритмом слов. Органум в его простейшем виде соответствовал той же схеме: в рамках отдельных вокальных партий слоги по-прежнему произносились одновременно и ритм формировался естественным образом. Тому же принципу наследовала и ранняя, импровизационная полифония. Подлинная полифоническая музыка, где разные вокальные партии содержат различные итерации текста, которые, однако, необходимо должны быть соотнесены друг с другом, требует совершенно иного подхода к кодификации и записи ритма. В этом состоит ключевое отличие музыки между 1160 и 1310 годами, в истории известной как ars antiqua – в противоположность сменившей ее ars nova. Как и в случае многих других такого рода пар, первая их составляющая становилась известной как «старая» лишь тогда, когда люди принимались именовать последующую традицию «новой»; современники никогда так ее не называли).

Два ключевых теоретика XIII века, Иоанн де Гарландия и Франко Кёльнский, описали принципы преобразования нот разных очертаний, имеющих различные и при этом точные ритмические значения, которые можно было читать в соответствии с детальной и сложной системой ритмических модусов. Франко писал, что «модус» это идея звуков, измеряемых по продолжительности длинных и коротких нот»[136]. Оба автора использовали понятие mensurabilis[137] в заглавии своих трактатов: «мензуральная», или «размеренная», музыка просуществовала до конца XV века, когда упрощенная форма нотации превратилась в ту, которой мы в целом пользуемся до сих пор.

Полифоническая музыка чаще всего исполнялась группой солистов. Отчасти причиной тому была литургическая практика, в которой порой на пассаж, исполняемый одним или несколькими голосами, следовал ответ хора в рамках вопросно-ответной схемы. Как, например, в градуале, подобном рождественскому «Viderunt Omnes»[138], в котором все певцы вступают на слове omnes (все). Отчасти причина была практической: опытные певцы исполняли более сложные части, а прочие распевали в унисон привычные мотивы. Отчасти же соображения были эстетическими: парижский теоретик начала XIV века Иоанн де Грокейо поместил полифоническую музыку (а с нею и ее слушателей) в социологический контекст, сообщив, что мотет «не предназначен для простолюдинов, которые не понимают его красоты и не получают наслаждения от звучания его: он предназначен для слуха людей образованных и таких, которые находят утешение в искусстве»[139]. Традиция поручения сложной полифонии группе опытных солистов просуществовала до XV века. Встречаются примеры упрощенной нотной записи, которые, судя по всему, предназначались для того, чтобы дать возможность музыкантам, не слишком сведущим в тайнах мензуральной нотации, принять участие в исполнении более простых и безыскусных образцов полифонии.

Ars antiqua процветала в первую очередь во Франции. Ранним ее центром было аббатство Святого Марциала в Лиможе. Ее репертуар, состоящий из тропарей, секвенций и ранних органумов, существенным образом повлиял на наиболее известную группу композиторов, так или иначе подвизавшихся подле не монастыря, но светского (то есть управляемого священниками, а не монахами) собора Парижской Богоматери. Эти композиторы творили на протяжении периода с 1160 по 1250 год (что позволяет ныне распространить понятие ars antiqua вплоть до конца этого времени). Хотя здесь следует отметить, что большинство сведений об их жизни, теоретических построениях и их музыке датируется куда более поздним временем. Двое из этих сочинителей были (или же могли быть) англичанами: Вальтер Одингтон составил описание ритмических модусов приблизительно в 1300 году, а трактат, датируемый 20–30 годами раньше, предположительно был создан неизвестным английским студентом, работавшим в Париже. В исторических книгах он известен под определением Аноним IV, данным ему знаменитым французским музыковедом XIX века Эдмоном де Кусмакером.

Имена большинства композиторов школы Нотр-Дам неизвестны так же, как и имена фиксировавших их деяния ангелов. Однако Аноним IV упоминает двух человек, на рубеже XIII столетия заслуживших особую славу и, таким образом, ставших первыми двумя композиторами, чьи имена могут быть уверенно соотнесены с конкретными образцами полифонической музыки: магистр Леонин и магистр Перотин. Сообщается, что Леонин был составителем Большой книги органума, которую впоследствии отредактировал и расширил Перотин, бывший «прекрасным композитором, куда лучшим, чем Леонин»[140]. В «Viderunt omnes» Перотина видно подлинное понимание музыкальной архитектуры. Сочинения обоих демонстрируют примечательную зрелость стиля школы Нотр-Дам, в котором принципы органума разрабатываются и усложняются с тем, чтобы исполнять музыку не только на два, но и на три, и четыре голоса. Их неустанное использование параллельных квинт и кварт обусловлено платоническими идеалами пропорций: позже, в традициях Ренессанса и барокко, такого рода голосоведение, звучащее грубо и непривычно для современного слуха, будет предано проклятию, хотя оно было создано весьма изощренными умами, прекрасно владевшими имеющимся у них материалом.

Источники музыки, датируемой XIII веком и стилистически однородной с образцами школы Нотр-Дам, встречаются по всей Европе, от монастыря Лас-Уэльгас в Северной Испании неподалеку от Бургоса до шотландского Сент-Андруса. Все они так или иначе основываются на литургическом цикле двухголосных органумов парижской Большой книги органума, приписываемой Леонину.

В церковной музыке того времени можно выделить множество типов, вариаций и техник. В «окетусе», или «гокете», на каждую ноту одного голоса приходится пауза другого и наоборот. Результатом является крайне заразительная, почти «джазовая» оживленность исполнения, как и в случае веселых пьес, распевавшихся поверх характерного повторяющегося «свингующего» баса (известного как pes, или «стопа»), которые можно найти в сборнике песен под названием «Вустерские фрагменты». Знаменитая английская светская песня «Sumer is icumen in»[141] из архивов Редингского аббатства замечательно передает искрометную оживленность этого стиля. Как и прежде, светские и церковные мотивы звучат в данном случае весьма сходно. Мотет XIII века, как правило, содержал тенор, чья партия была составлена из фраз, базирующихся на одном из шести ритмических модусов, иногда повторявшихся, иногда сменявших один другой (предвосхищая этим следующую стадию развития музыки), а также несколько верхних голосов, двигающихся куда более свободно, хотя и, как правило, все еще в рамках трехдольного метра. Одной из самых загадочных форм развития мотета была традиция поручать верхним голосам иной текст, нежели тенору, совмещая латынь с французским, а священное со светским или даже совершенно профанным. Немного странно ныне слушать, как один певец славит Деву на латыни, а другой в то же время на французском воспевает земную любовь. Современный слушатель с трудом может сообразить, как к этому относиться: по словам исследователя Джона Колдуэлла, «вопрос социальной функции мотета так никогда и не был удовлетворительно прояснен»[142].

Ars Nova

Переходя к рассказу о следующей, последней стадии развития средневековой музыки, мы вновь оказываемся в компании нашего доброго друга Фовела, аллегорического коня. В написанном около 1310 года «Романе о Фовеле» содержится множество музыкальных примеров, часть из которых сочинена в более старой манере XIII века. Есть здесь также и серия мотетов, в которых используется новый подход. Предполагается, что они созданы ведущим музыкальным реформатором, Филиппом де Витри. Витри также может быть автором загадочного трактата, о котором нам известно лишь из более поздних, по большей части искаженных и неполных источников, чье название дало имя новому стилю, характерному для музыки XIV века: ars nova.

На техническом уровне ars nova увеличила число доступных значений нот и их возможных делений. «Темпус» был способом деления самой длительной ноты на более короткие и мог быть перфектным (деление на группу из трех нот) и имперфектным (деление на группу из двух). Понятие «пролация» описывало способы дальнейшего деления: она могла быть большой или малой (также указывая на деление на три и два). На практике в XIV веке это привело к постепенному введению нот все меньшей длительности и сопутствующему увеличению продолжительности наиболее долгих нот, в силу чего прежние лонги и двойные лонги вышли из употребления.

Как обычно в случае со средневековой музыкой, основой изменений был ритм. Новый стиль де Витри позволил интерпретировать две минимы в перфектном темпусе как пару «длинная-короткая», а не «короткая-длинная», что привело к появлению более естественного, менее синкопированного стиля исполнения. Другой характерной чертой нового ритма была техника повторения серии звуков разной высоты (известной как «колор») с использованием ритмических групп, называемых «талья» и также повторяемых, иногда со сменой ритмического деления в рамках каждого такта. Талья и колор не всегда имеют одну и ту же продолжительность и, следовательно, могут накладываться друг на друга: тенор Kyrie в Мессе Нотр-Дам Машо использует колор из 28 звуков, разделенный на семь повторений тальи, содержащей четыре ритмические единицы (7 × 4 = 28). Современные исследователи дали этому принципу название «изоритмии»: в качестве способа организации музыкальной пьесы он является логическим продолжением идеи прежних ритмических модусов.

Разумеется, как всегда, были люди, которые не любили новую систему и не доверяли ей. Церковная музыка всегда была уязвима для обвинений в том, что ее певцы и слушатели уделяют больше внимания чувственной привлекательности музыки, нежели вероучительным указаниям текста. В таких случаях критики – наши лучшие свидетели, потому что они отлично знают, что именно им не нравится. В 1324–1325 годах папа Иоанн XXII издал известный указ, в котором перечисляются неологизмы ars nova:

Некоторые ученики новой школы, озабоченные размеренным делением тактов, выражают ритмы в неведомых нам знаках, предпочитая создавать свои собственные правила, нежели следовать образцам пения, бывшим прежде. По таковой причине музыка возмущается непривычными нотами краткой длительности. Того более, они искажают мелодию гокетами, они уродуют ее дискантами и иногда даже наполняют музыку верхними голосами, распевающими светские песни. По каковой причине они часто упускают из виду, что фундаментальный источник всех наших мелодий находится в Антифонарии и Градуале[143], и забывают о том, что они погребают под своими конструкциями. Они способны совершенно не знать церковные лады, которые они уже давно перестали различать, и готовы нарушать их пределы изобилием своих нот. Скромный подъем и умеренное затихание хорала совершенно исчезли. Голоса неустанно колеблются вперед и назад, тогда как сами певцы пытаются излагать музыкальное чувство с помощью жестов. Последствием указанного является то, что вера, истинная цель всякого богослужения, оказывается в небрежении, а тщета, которую надлежит искоренять, напротив, возрастает. Мы твердо намерены запретить подобного рода методу и изгонять ее из дома Господня куда более настойчиво, нежели в прежние времена[144].

Это мало помогло.

Ars nova включала в себя множество региональных вариантов по всей Европе, в том числе и стиль треченто Ландини в Италии. Одной из самых любопытных производных такого рода была чрезвычайно вычурная разновидность светских песен, сочинявшихся в конце XIV века в Южной Франции и Северной Испании, которые отличались сложностью, изысканностью, экспериментальной природой и аффективностью исполнения; эта манера получила название ars subtilior[145]. Многие из такого рода сочинений были записаны с той целью, чтобы выглядеть так же примечательно, как они звучат, на нотоносцах в форме круга или же сердца.

Машо

Наш рассказ о церковной и светской музыке Средневековья завершается упоминанием поэта, который создавал и ту и другую. Гийом де Машо жил с 1300 по 1377 год. Он был церковным служащим и дипломатом, а также композитором и поэтом. Он оставил нам примеры высочайшего искусства во множестве форм: светские песни, известные как «лэ»; изоритмические мотеты в манере де Витри; «баллады», одно- и четырехчастные, в которых используются регулярные ритмические схемы и повторяющиеся рефрены; рондо и виреле. Его Месса Нотр-Дам, созданная около 1360 года, – первое из известных нам такого рода сочинений, написанных одним композитором. Она знаменует собой огромный прорыв в области выразительности, техники и степени цельности по сравнению с более ранними такого рода образцами и предвосхищает появление мессы как основной музыкальной формы в следующем столетии.

Машо искусно и грациозно поет нам о куртуазной, равно как и божественной любви. Он – подлинный голос позднего Средневековья.

Часть III
Ренессанс
(1400–1600 гг.)

В феврале 1456 года Гийом Дюфаи написал письмо из Женевы во Флоренцию Пьеру и Джованни де Медичи. В письме, демонстрирующем космополитичную легкость обращения композитора на равных с самой влиятельной знатью, помимо прочего сказано: «В прошедшем году я сочинил четыре плача о Константинополе, которые весьма хороши»[146]. Падение под натиском турок Константинополя в 1453 году стало одним из тех событий, что дали импульс эпохе интеллектуальных и артистических преобразований, известной как Ренессанс.

Слово «ренессанс» (буквально – «возрождение») среди множества подобных дескриптивных понятий – одно из наиболее проблематичных. Применительно к живописи, истории и музыке оно означает разные вещи и описывает весьма неопределенный временной период. Важно также помнить и то, что называются этим словом весьма разные эпохи: готическое искусство XII века было ренессансом, равно как и Просвещение века XVIII. Деление музыкального ренессанса на различные временные отрезки – весьма рискованное занятие с исторической точки зрения. Как и все такого рода слова, понятие «ренессанс» – это условность; но условность не должна помогать срезать углы.

Как и все такого рода эпохи, эпоха Ренессанса создала собственный миф. По словам историка Питера Франкопана, «художники, писатели и архитекторы работали, заимствуя у Античности темы, идеи и тексты, и, таким образом, с помощью выборочных ссылок на прошлое сформировали историю, которая со временем стала не просто правдоподобной, но стандартной»[147]. Образ мысли, ставший впоследствии известным под именем ренессансного гуманизма, отдавал особую дань уважения трудам человека, однако по-прежнему категорически рассматривал эти труды как часть Божьего замысла и творения. Теоретик Иоанн Тинкторис подчеркивал данную связь, описывая Христа как «величайшего музыканта… который совмещал в себе [Бога и человека] единым в двойной пропорции»[148].

Всякому естественному развитию необходимо наличие благоприятных внешних условий. Социальная организация итальянских городов-государств и римская церковь способствовали формированию особого статуса и репутации творца, также предоставляя ему средства к существованию. Путешественники распространяли влияние идей и техник между востоком и западом. Торговля и завоевания все дальше раздвигали границы западного мира. Люди, книги и идеи перемещались по Европе с относительным комфортом. Сейчас историки исследуют вопрос о том, до какой степени торговые контакты с более древними и развитыми цивилизациями востока повлияли на расцвет европейского Ренессанса. Могучие прибрежные крепостные сооружения на южном побережье Крита – свидетельство этого процесса: венецианский культурный империализм соседствует с византийским орнаментом, а львы Святого Марка уверенно глядят с колонн через море в сторону Месопотамии, Индии и Китая. В музыкальном мире все эти факторы привели к распространению интернационального репертуара: венецианский моряк и трубач Зорзи Тромбетта да Модон, странствуя, записывал с помощью своей собственной упрощенной нотации в корабельный журнал контрапункты к современным ему пьесам, в том числе и сочинениям англичанина Джона Данстейбла.

Книгопечатание

Как всегда, технологии также сыграли свою роль, и самой значительной из них была технология книгопечатни. Музыка попала на печатный станок одной из первых: ранние ксилографии литургических песнопений вышли в 1460–1470-х годах, почти сразу после появления Библии Гутенберга. Ручной набор впервые был применен для печати музыки Ульрихом Ханом, выпустившим 1476 году Римский миссал[149] (Missale Romanum), однако подлинный пионер, который произвел настоящую революцию в этом процессе, – Оттавиано Петруччи. Умелый и амбициозный молодой человек, получивший образование в просвещенном городе Урбино в Марке.

Все художественные течения нуждаются в предприимчивых и искусных мастерах. Петруччи более чем подходил на эту роль. В нем соединились все таланты, необходимые для успешной карьеры в то время, – он был идеальным подмастерьем Ренессанса. В качестве разборчивого поклонника музыки он мог понимать и аккуратно воспроизводить сочинения лучших современных композиторов; в качестве искусного мастера и инженера расширил технические возможности своего ремесла с помощью выработанных им методов и навыков. Как предприниматель он прекрасно изучил все запросы своего рынка и осмотрительно удовлетворял их, а будучи главой предприятия, отличался предусмотрительностью и в силу этого на долгое время сделался монополистом в области нотопечати, получив дозволение как венецианского дожа, так и папы. Его имя известно ныне куда меньше, нежели имена композиторов, которых он поддерживал, однако значение деятельности его (и ему подобных людей) для истории музыки трудно переоценить.

Петруччи использовал метод тройного оттиска: каждый лист проходил через пресс три раза – сначала печатался нотоносец, затем ноты, в третий же раз – текст. У него был исключительный талант: все его оттиски предельно отчетливы и полностью разборчивы даже пять столетий спустя после того, как они вышли из-под пресса. Однако его метод мало подходил для использования менее умелыми мастерами: линии и ноты легко могли соскользнуть со своих мест, что делало результат совершенно бесполезным. Решение этой проблемы нашел другой энциклопедист (и зять Томаса Мора), англичанин Джон Растелл. В разработанной им технологии для каждой ноты вместе с небольшой частью нотоносца создается отдельный блок. К примеру, печатник создает блок с минимой на нижней (или же, при обращении, верхней) линии нотоносца, который он может затем поместить в станок в соответствии с тем, что указывает ключ произведения. Слова закрепляются под нотами. Для этой техники нужен всего лишь один оттиск. Основной проблемой в данном случае оказывается необходимость выдерживать линии прямыми при большом количестве блоков. Однако умелые печатники, такие как Джон Дэй в Англии и Пьер Аттеньян во Франции, вскоре с помощью этого метода превратили нотные листы в произведения искусства, сопровождая их невероятно детализированными иллюстрациями с тщательно воспроизведенной светотенью.

Музыкальный контекст

Эволюционировали и исполнительские средства. В 1460–1490-х годах в области практик исполнения произошла революция. Богатые приходы нанимали профессиональных певцов, хор и хормейстера и открывали церковные школы для хористов. В начале XV века исполнение сложной полифонии было уделом небольшой группы солистов, по большей части священников. Спустя сто лет церковная хоровая музыка требовала огромного хора, разделенного на группы и подгруппы (известные как «гимели»). Верхние и басовые голоса распевали свои партии во всю широту голосового диапазона (любимый прием английских композиторов). Существовали и певцы-миряне. В 1480-х годах церковь Ньиве-керк в Делфте нанимала певцов, даже если они были женаты. Деление на церковную и светскую музыку размывалось, так как для исполнения и той и другой привлекались одни и те же музыканты.

Разумеется, как и во все времена, существовала и музыка простых людей. Если бы можно было сейчас пройтись по улице Уип-Ма-Уоп-Ма-Гейт в Йорке, или же спуститься по холмам Прованса, или же пересечь Плаза де Санта-Мария в Бургосе середины XVI века, то мы услышали бы звон церковных колоколов, размечающих вечный цикл церковного года, доносящуюся из окна дома торговца лютневую мелодию, горланящих песни пьяниц в трактирах, струнный ансамбль, настраивающий инструменты в покоях знатного дома, считалки, раздающиеся из школы, пение продавцов баллад, рассказывающих истории о святых и убийцах, чистые голоса мальчиков-хористов, словно слетающие с небес за алтарными преградами и витражами соборов, звуки табора, танцующего на городской площади, рожок ночной стражи, оповещающий о закате дня, и перекличку актеров труппы, репетирующей мистерию. Возможно, ваш слух уловил бы даже нечто знакомое: мотив «Greensleeves» или фолии[150], или даже наигрыш на волынке, сделанной из коровьей кожи, французского пастушка, исполняющего мелодию, которая столетия спустя вновь зазвучит в викторианском рождественском кэроле: «Ding, Dong, Merrily on High» или «Angels from the Realms of Glory».

Таков был мир, в котором существовал и развивался профессиональный композитор того времени. Его путь начинался с обучения, как правило домашнего (музыка, как и другие профессии, часто семейное дело). Затем мальчиком он поступал в церковный хор местного собора или монастыря, где его окружала новая музыка, а также общество сходно мыслящих старших товарищей и взрослых. Технике обучали в классах – лады, каденции, контрапункт, импровизация по заданным правилам, чтение нот с листа, а также игра на лютне, виоле и клавишных инструментах. Музыкальные примеры в помощь учителю часто были начертаны на стенах, своеобразной школьной доске XV века: такого рода примеры можно увидеть на стенах Виндзорского замка, и поныне столь же разборчивые, как и тогда, когда перед ними чесали головы школяры 1470 годов.

Менялось и общество. Влияние монастырей уменьшалось. Женщин по-прежнему не допускали ни на сцену, ни в хор. Однако в доме музыкой занимались все – первым композитором-женщиной, чья музыка удостоилась отдельной публикации, была итальянка Маддалена Казулана, близкая знакомая Изабеллы де Медичи, чье творчество хвалили и исполняли коллеги Орландо ди Лассо и Филипп де Монте: она была автором нескольких книг мадригалов, напечатанных в Венеции в 1560–1570-х годах, выразительной и уверенной музыки и текстов к ней, в своей эмоциональности и театральности сходных с сочинениями современников, таких как Лука Маренцио.

Композитор был наемным работником. Музыка была его профессией. Его нанимала либо церковь, либо знать. В социальном плане он был на промежуточном положении: выше слуги, ниже младших сыновей. В его обязанности могло входить пение, игра на инструментах, обучение детей «беглости пальцев на органах и вирджиналах», управление хором и сочинение музыки[151].

Музыка: лады, контрапункт, диссонанс, форма

Одной из отличительных особенностей эпохи был тот факт, что композиторы в целом использовали весьма однородный стиль. В XIV столетии во Франции, Фландрии и Бургундии выделилась группа одаренных композиторов. Многие из них отправились на юг, и к XVI веку центром стилистических новаций стал Рим. Стиль и техника распространялись благодаря нотной печати. По большей части светская и церковная музыка черпали из одних и тех же источников.

Инструментарий создания музыки включал в себя лады, имитационный контрапункт и диссонанс – все это композитору необходимо было выучить, подобно тому как подмастерье живописца обязан был терпеливо срисовывать кадавры в мраморном склепе, прежде чем приступить к изображению мускулистого торса святого Себастьяна или Христа на кресте.

Лады – это звукоряды. Если ваше сочинение основывается на звукоряде между нижним и верхним до, оно в силу этого обладает определенным характером. Если начать звукоряд с ноты ре, то музыка приобретет иные черты, поскольку последовательность тонов и полутонов в ладу изменится.

Имитационный контрапункт, или имитация, обозначает технику, при которой короткий мотив, предписанный фразе текста, в процессе пьесы последовательно проводится в каждом голосе, иногда транспонированный на другую высоту: голоса множатся, текстура сочинения меняется. Пьеса естественным образом делится на секции, так как в каждой секции новый текст приводит с собой новый мотив, также обрабатываемый имитационно. (Деление на секции могло следовать и практическим соображениям: в то время не существовало полных партитур, и композитор мог продолжать каждую имитацию лишь до тех пор, пока он способен был удерживать в памяти весь пассаж или же умещать его на дощечке с нарисованным на ней нотоносцем). Хорошо продуманный контрапункт мог распеваться, исполняться на инструментах или петься и играться одновременно: в письме, написанном около 1502 года, упоминается, что «песня [французского композитора] Жоскена также подходит для инструментального исполнения»[152]. Многие композиторы использовали различные тексты для разных оказий, часто на разных языках (так называемая «контрафактура»).

Начало мотета Палестрины. Музыка в дорийском ладу, на словах «Ad Dominium» используется имитационный контрапункт в каждом голосе, что приводит к диссонансу в альте на третьей доле восьмого такта

Диссонанс – это разновидность звучания двух одновременно взятых нот, который, согласно теории, следовало использовать по определенным правилам и разрешать в тот или иной консонанс. Пьеса или ее часть не могла ни начинаться, ни заканчиваться диссонансом. Осмотрительное использование диссонанса приводило к созданию напряжения и ожиданию разрешения в сознании слушателя. Разные композиторы, как и в целом национальные культуры, использовали диссонанс в различной степени. Музыкальный теоретик Артузи сравнил диссонанс со специями при приготовлении еды.

Таковы были строительные материалы ars perfecta[153] Джованни Пьерлуиджи да Палестрины, развитого музыкального стиля эпохи Возрождения. К тому времени композитор уже не добавлял, в отличие от своего средневекового предшественника, по одному голосу к хоралу подобно строителям древних времен, которые пристраивали комнату к комнате по мере нужды, так что стены здания в итоге раздвигались как бог на душу положит. Теперь он писал (или же заимствовал из существующего источника) всю музыку сам, а потому сочинение могло иметь заранее созданный план подобно неслыханным домам Смитсона и Палладио[154], задуманным сразу во всем своем великолепии стекла и белого камня. И хотя мыслители эпохи Ренессанса утверждали, что все их творения основаны на образцах классической Античности, музыка на это претендовала менее других искусств просто потому, что у нее не было никаких подобного рода образцов. Тем не менее музыкальные теоретики нашли способ сослаться на античную древность – восьми церковным ладам были даны имена греческих ладов, которыми также отчасти пользовалась архитектура: ионический и ионийский, дорический и дорийский. Также изменилась и нотация, от мензуральной эволюционировав к той, которой мы пользуемся и поныне, так что запись музыкальных произведений Ренессанса ныне легко читается при наличии небольшой практики.

Часто композитор не сочинял новую музыку к мессам или иным полифоническим произведениям, а пользовался уже существующей: это мог быть хорал, народная песня или же другое произведение церковной или светской музыки, ранее сочиненное им самим или же другим музыкантом. Это не считалось плагиатом и уж тем более нарушением авторских прав (представления о которых в то время еще не существовало), это была своего рода дань уважения. Задачей было превратить оригинальную музыку в нечто новое, приписав ей иной текст, создав иное настроение и, возможно, добавив новые голоса. Были мессы, основу которых составляли военные песни, такие как «L’Homme armé»[155], народные песни вроде «Western Wind»[156] и светские многоголосные песни наподобие «Triste départ»[157]. У композиторов под рукой было множество изобретательных способов переработки мелодий или моделей, в том числе и математические процедуры вставки хорала, например в английских мессах начала XVI века, полных сложных числовых сочетаний и отношений, укорененных в средневековом платонизме. Именно по этой причине многие мессы имеют собственные имена: так, Missa Assumpta est Maria[158] Палестрины (не опубликованная при его жизни и, вероятно, сочиненная в 1580–1590-х годах) основана на его мотете с таким же названием (основанном, в свою очередь, на коротком фрагменте хорала). Некоторые названия месс безошибочно светские: в основе Missa je ne menge point du porc («Я не ем свинину») Лассо, написанной в 1570 году, лежит песня Клодена де Сермизи о пищевых привычках свиней. Многие песни того времени описывали еду, питье и блуд, некоторые из них совершенно непристойны.

Музыкальный стиль Ренессанса – одно из самых совершенных чудес музыкальной истории. Композиторы пользовались им с неистощимыми избирательностью и умением, и восхищенные музыкальные теоретики с тех пор любовно изучают структурные особенности их сочинений. По словам их первого и лучшего исследователя, австрийского композитора и теоретика XVIII века Иоганна Йозефа Фукса, «таким образом, музыка сия являет себя всякий раз заново каждому новому веку и приспосабливается к любому времени» (ita quoque musica tempori accommodanda est)[159].

4
«Все дороги ведут в Рим»: музыка католического мира[160]

В конце XIV века фламандский композитор Иоанн Чикония отправился в Рим, чтобы продолжить там свою музыкальную карьеру. Стилистически его музыка является связующим звеном между ars nova и новой итальянской манерой. В географическом смысле он был пионером той музыкальной геополитики, тенденции которой будут характеризовать всю эпоху Возрождения.

На церковных соборах по-прежнему принимались решения, направляющие деятельность композиторов и не только определяющие стиль музыки (в качестве примечаний к более важным вопросам церковных облачений, литургии и избрания папы), но и создающие своего рода центры найма музыкантов при соперничающих церковных судах и собственно соборах. Среди 18 000 священников, собравшихся в городе Констанце (ныне – Юго-Западная Германия) на собор 1414–1418 годов, были певцы из Личфилда и Нориджа, которые в этот ключевой момент знакомства Европы с английской культурой исполнили поминовение по Фоме Кентерберийскому «во время вечерни с величайшей громкостью, горящими свечами и ангельски звучащими голосами»[161]. То было время перенаселенности Европы папами, отчасти потому, что они постоянно умирали (по три в год), отчасти из-за схизмы и политических интриг, в силу которых то и дело возникали новые соперничающие папские престолы (их с 1409 года было три одновременно).

Большая часть дошедшей до нас музыки того времени – церковная. Ренессансный музыкальный стиль достиг своего расцвета в период продолжительного Тридентского собора 1545–1563 годов, на котором предпринимались противоречивые усилия по формированию общей католической позиции по отношению к художественным и интеллектуальным практикам протестантской Реформации в Северной Европе – без каких-либо заметных последствий. К концу XVI века лучшие сочинители Европы в целом писали музыку в одном и том же стиле для одной и той же госпожи – святой церкви и ее литургических практик, спущенных сверху из Рима.

Эра бургундского расцвета

Ранний музыкальный Ренессанс можно суммировать названием места и именами трех гениев: Бургундия, Беншуа, Дюфаи и Данстейбл.

Приблизительно в 1440 году поэт Мартин ле Франк посвятил несколько строк своей 24 000-строчной поэмы «Le Champion des dames»[162] описанию того, как композиторы при Бургундском дворе, Беншуа и Дюфаи, разработали «nouvelle pratique / De faire frisque concordance… / Et ont prins de la contenance / Angloise et ensuy Dunstable»[163][164].

Что именно ле Франк имел в виду под несколько туманным определением «английской манеры», можно уяснить, поглядев на образцы английской музыки того времени. Благозвучные гармонии с использованием интервалов терции и сексты добавляют определенной свежести прежним, более простодушным звукам пьес «Вустерских фрагментов». В одном из трактатов содержится замечание о том, что пять такого рода интервалов подряд создают эффект «fayre and meri»[165][166]. Именно это, по-видимому, ле Франк и имеет в виду под «свежей гармонией».

Самое обширное собрание английских церковных пьес начала XIV века – так называемая рукопись Олд Холла, которую составляли в течение приблизительно 20 лет, до 1421 года. В ней содержатся и пьесы ведущих композиторов того времени, таких как Леонель Пауэр и Roy Henry[167] (псевдоним на французский манер, позволяющий предположить, что этим весьма искусным музыкантом мог быть король, возможно Генрих V)[168]. Наличие обоих имен подтверждает, что рукопись принадлежала Королевской капелле, которая с характерной средневековой помпезностью сопровождала Генриха на поле боя под Азенкуром в 1415 году, исполнив мессу перед сражением и благодарственную песнь после него. Здесь также есть свадебный мотет, написанный Томасом Биттерингом к свадьбе Генриха и Екатерины Валуа в 1420 году (и свадьбу, и сражение упоминает Шекспир).

В основной части рукописи Олд Холла нет ни одной пьесы Джона Данстейбла. Данстейбл был настоящим энциклопедистом. В его эпитафии (утерянной, но реконструированной) упоминается о его «тайном знании звезд»[169]. Поразительным свидетельством масштаба его влияния является тот факт, что в источниках по всей Европе его имя упоминается чаще, нежели на его родине. Аббат монастырской церкви Святого Альбана в Хартфордшире ссылается на познания Данстейбла в области медицины, музыки и астрономии[170]. В его музыке приемы поздней изоритмической техники и старомодные каденции соединяются с уникальным интроспективным лиризмом. Так, в своем Magnificat secundi toni он свободно сочетает хоральную модель с ритмическим и текстурным разнообразием, используя те самые освежающие гармонии, которые отмечали и которыми восхищались его поклонники по другую сторону Ла-Манша.

Музыкальная традиция Англии в начале XV века оказала решающее влияние на артистов, приближенных к Бургундскому двору, среди которых было множество тех, кто «excellens en art de musique»[171], как об этом сообщает хронист, описывающий свадьбу герцога Филиппа Доброго и инфанты Изабеллы Португальской в 1439 году[172].

Жиль де Бен, известный как Беншуа, родился, вероятно, около 1400 года в Монсе, Геннегау. Некоторое время он работал органистом (и, возможно, был солдатом) в Лилле, а затем, приблизительно в 1420-х годах, принял пост в капелле герцога Филиппа. Северная Европа после битвы при Азенкуре политически была связана с находящейся по соседству Англией: в 1424–1425 годах Беншуа получил щедрую плату за свое сочинение от находящегося при дворе с визитом английского графа, а позже отважно защищал своего бургундского господина при покушении на него со стороны англичан. Он оставил двор в 1453 году, получив щедрую пенсию и комфортабельный пост прево при церкви Святого Винсента в бельгийском городе Суаньи. Умер он в 1460 году. Беншуа описывали как «весьма пустого композитора» по сравнению с его современниками, который преимущественно сочинял приятные слуху, но легковесные рондо[173]. Песни вроде «Mon seul et souverain desir» в самом деле обладают исключительным лирическим обаянием и довольно искусной гармонической и ритмической утонченностью. Однако со временем исследователи установили, что корпус его церковных сочинений весьма велик, разнообразен, изобретателен и прогрессивен для своего времени. В «Nove cantum melodie» – мотете на несколько текстов, написанном на рождение первенца Филиппа и Изабеллы в 1431 году, – используется с чрезвычайной изощренностью старый изоритмический метод. Ему принадлежит множество частей месс, мотетов и антифонов Деве Марии. Широко образованный теоретик и композитор Иоанн Тинкторис полагал, что ко времени своей смерти Беншуа создал себе своими «восхитительными сочинениями» «бессмертное имя»[174]. Современные исполнители и слушатели в итоге согласны с ним.

Беншуа и Дюфаи работали вместе, сосуществуя в том тесном артистическом союзе (вероятно, начавшемся еще в детстве), который весьма характерен для музыкальной истории. На изящном миниатюрном портрете, который можно отыскать в манускрипте поэмы ле Франка, оба музыканта изображены за дружеской беседой с инструментами в руках.

В биографии Гийома Дюфаи часто упоминаются его путешествия между Камбре (ныне в Северо-Западной Франции) и разными частями Италии, предпринятые по причине карьерных требований, семейных забот, схизмы, папы и антипапы.

Рожденный приблизительно в 1397 году, Дюфаи был мальчиком-хористом и altarista (церковным помощником) в кафедральном соборе Камбре, где часто звучала музыка. После он стал священником, затем, с 1428 года, служил в папском хоре, а после 1433 года – при савойском дворе (во время его службы произошла роскошная свадьба Людовика Савойского с дочерью короля Кипра). Визиты домой, к матери, и неустанная папская политика вынуждали его путешествовать от двора к двору и от страны к стране; часть времени он провел в папской капелле, в то время находящейся во Флоренции, в разгар Ренессанса Медичи.

На пике своей карьеры, в конце 1430-х годов, он вновь перебрался в Камбре, 40-летний, знаменитый, состоявшийся и богатый, и жил в огромном доме на деньги от патронажа, папы, антипапы, сына антипапы, а также нескольких пребенд. В Рим он вернулся в 1450 году. Еще будучи дома, он познакомился со знаменитым молодым композитором Йоханнесом Окегемом. В 1472 году его месса «Ave regina caelorum» звучала на освящении кафедрального собора Камбре (церемония продолжалась с трех утра до полудня). Двумя годами позже в своем завещании он трогательно попросил исполнить в его последние минуты гимн submissima voce (буквально – «тихим голосом», что его душеприказчики сочли за просьбу спеть en fausset, то есть фальцетом), а за ним мальчики-хористы и три солиста должны были спеть антифон, «если будет время»[175]. Времени не хватило: антифон был исполнен вместе с реквиемом после его смерти в ноябре 1474 года.

Дюфаи довел до совершенства использование старых приемов вроде изоритмии и каденции Ландини, запустив тем самым процесс, который его современный биограф Дэвид Фэллоус называет «отказом от готической сложности и общим стремлением к ясности» (тенденция, к тому времени проявившаяся и в других видах искусства)[176]. Его наследие огромно, в него входят мессы, написанные на секулярные мелодии (как, например, cantus firmus его мессы «L’Homme armé», датируемой 1460-ми годами), и его же баллады (например, месса «Se la face ay pale», сочиненная в 1450-х годах на музыкальный материал, заимствованный из шансона, написанного в 1434–1435 годах), а также мотеты, песни и литургические последовательности.

Всех троих отличал интерес к широкому спектру активностей и интеллектуальных занятий. Данстейбла читали по всей Европе и даже далеко не в первую очередь восхищались им как музыкантом. Современные биографы Беншуа называют его «политическим животным»[177]. Дюфаи имел ученую степень в каноническом праве; работая во Флоренции вместе с архитектором Филиппо Брунеллески, он написал изоритмический мотет, основанный на математических пропорциях флорентийского собора и венчающего его купола Брунеллески. В 1467 году Пьеро де Медичи назвал его «величайшим украшением нашего века»[178].

В 1470-х годах, когда эра Данстейбла, Беншуа и Дюфаи уже клонилась к закату, Тинкторис отметил то интернациональное влияние, которое три музыканта оказывали друг на друга, превознося их вместе с другими, более молодыми талантами их поколения. Современный ученый Дэвид Фэллоус считает Дюфаи «непревзойденным среди величайших композиторов Средних веков» и «наиболее интересным и совершенным средневековым композитором»[179]. Маргарет Бент в своих похвалах Джону Данстейблу идет еще дальше, называя его «вероятно, самым влиятельным английским композитором в истории» – смелое, но не такое уж незаслуженное утверждение[180].

Приближаясь к XVI в.

Композиторы того времени имели трогательную привычку сочинять друг для друга музыкальные поминовения, именуемые déplorations. Йоханнес Окегем, воспевший своего покойного друга Беншуа, patron de bonté («воплощение добродетелей»), в скорбной элегии, в нижних голосах которой звучал литургический латинский текст[181], тем самым открыл новую страницу истории ренессансной музыки, несмотря даже на то, что был моложе Беншуа всего на 10–20 лет.

Среди тенденций, наметившихся около 1450 года, были замещение мессой мотета в качестве основной формы музыкального высказывания, менее частое использование в теноре старого мотетного cantus firmus, написанного на иной, нежели другие голоса, текст, смещение ритмического деления «тактуса» от трехдольного к двудольному (с использованием трехдольных пассажей в виде исключения, а не правила, с тем чтобы добавить вариативности текстуре, а не наоборот, как это было прежде – как, например, в имеющей танцевальный характер осанне в мессах Лассо и Палестрины), более частое употребление равномерно распределенных голосов, в отличие от старого стиля, в котором верхние голоса движутся живее, нежели тенор и контратенор, а также использование ладов с характерными, по-новому звучащими каденциями. Все это обусловило подвижный, свободный и вариативный характер вокальных партий в музыке XVI века.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Раунд (англ. round) – тип бесконечного канона, то есть пьесы с несколькими идентичными голосами, вступающими друг за другом через определенные промежутки времени.

Вернуться

2

В нашей традиции эту фразу приписывают Фрэнку Заппе, но на самом деле, судя по всему, в том или ином виде она существовала еще в начале прошлого века.

Вернуться

3

Интервью с Ником Кентом, New Musical Express (25 March 1978). (Вариации этой идеи датируются как минимум 1918 годом.)

Вернуться

4

Антем (англ. anthem) – род кантаты в литургических практиках англиканской церкви, популярный в XVI–XVII вв.

Вернуться

5

Violin, fiddle – по-английски скрипка (fiddle, впрочем, имеет по большей части значение скрипки как народного, а не академического инструмента), соответственно, bass fiddle – «басовая скрипка» (виолончель), а middle fiddle – «средняя скрипка», то есть альт.

Вернуться

6

См., напр: Room-music Tit-bits Nr. 7 Arrival Platform Humlet (An Exploration with Boats and Trains) (1908, 1910, 1912).

Вернуться

7

Igor Stravinsky, Poetics of Music in the Form of Six Lessons (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1947), p. 53.

Вернуться

8

То есть фамилия Schönberg стала писаться как Schoenberg.

Вернуться

9

Frauenlob – нем. «Хвала Деве».

Вернуться

10

Count – англ. граф.

Вернуться

11

Цит. по: Моцарт В. А. Полное собрание писем. М.: Международные отношения, 2014. С. 73–74.

Вернуться

12

Wolfgang Amadeus Mozart, letter to Leopold Mozart from Augsburg (23–25 Octoberc 1777), in Robert Spaethling (ed. and trans.), Mozart’s Letters, Mozart’s Life (London: Faber & Faber, 2004), p. 78.

Вернуться

13

Charles Rosen, The Classical Style: Haydn, Mozart, Beethoven (London: Faber & Faber, 1971), p. 35.

Вернуться

14

. ‘Love and Marriage’ (1955), lyrics by Sammy Cahn, music by Jimmy van Heusen (Barton Music Corp.).

Вернуться

15

Sir John Hawkins, A General History of the Science and Practice of Music (London: T. Payne, 1776), vol. 1, preface.

Вернуться

16

«Миддлмарч» – роман английской писательницы Мэри Энн Эванс, писавшей под псевдонимом Джордж Элиот.

Вернуться

17

В скетче участникам состязания предлагается за 15 секунд изложить суть «В поисках утраченного времени».

Вернуться

18

Люлли Жан-Батист – французский композитор и дирижер XVII в. – Прим. ред.

Вернуться

19

Персонаж книги стихов Т. С. Элиота «Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом» и мюзикла «Кошки» Э. Л. Уэббера, поставленного по этой книге.

Вернуться

20

Музыкальная картина, музыкальное полотно (нем.).

Вернуться

21

Cuthbert Girdlestone and Philip Gossett, Jean-Philippe Rameau: His Life and Work (New York: Dover Publications, 1969), p. 14.

Вернуться

22

Andrea Wulf, The Invention of Nature: The Adventures of Alexander von Humboldt, the Lost Hero of Science (London: John Murray, 2015), p. 88.

Вернуться

23

Паспье (фр. passe-pied) – французский танец, возникший в Средние века в крестьянской среде и позднее получивший придворный статус. – Прим. ред.

Вернуться

24

Мотет (фр. motet) – полифоническое вокальное произведение, получившее распространение в Европе в Средние века. – Прим. ред.

Вернуться

25

«Утонченное искусство» (лат.) – исторический музыкальный стиль, характеризующийся крайней изысканностью нотации и приемов голосоведения, считается переходным стилем от средневековой музыки к ренессансной.

Вернуться

26

Широко известная цитата, см., напр.: Howard Pollack, Aaron Copland: The Life and Work of an Uncommon Man (New York: Henry Holt & Co., 1999), p. 516.

Вернуться

27

Николас Стаггинс (ум. 13 июня 1700) – английский композитор, даже среди своих современников имевший славу посредственности.

Вернуться

28

Николай Набоков (1903–1978) – русский композитор, педагог, писатель, двоюродный брат Владимира Набокова. Во время визита в Нью-Йорк в 1949 г. советской делегации, в составе которой был Шостакович, задал последнему на пресс-конференции ряд вопросов, связанных с запретом современной западной музыки в СССР. Шостакович уклонился от ответа. Распространено мнение, что Набоков пытался поставить Шостаковича в трудное положение в силу творческой зависти к нему.

Вернуться

29

Цит. по: Стравинский И. Диалоги. Л.: Музыка, 1971. С. 270.

Вернуться

30

Robert Craft and Igor Stravinsky, Conversations with Igor Stravinsky (1959; London: Faber & Faber, 2011), p. 92.

Вернуться

31

Benjamin Britten, speech, ‘On Receiving the First Aspen Award’ (31 July 1964).

Вернуться

32

Georg August Griesinger, Biographische Notizen über Joseph Haydn (Leipzig: Breitkopf & Härtel, 1810).

Вернуться

33

Амбушюр (фр. embouchure, от bouche – «рот») – положение губ, языка и лицевых мышц музыканта при игре на духовых инструментах.

Вернуться

34

Цит. по: Стравинский И. Хроника моей жизни. М.: Издательский дом «Композитор», 2005. С. 293, 330.

Вернуться

35

Igor Stravinsky, Chronicle of My Life (London: Victor Gollancz, 1936), p. 215.

Вернуться

36

Griesinger.

Вернуться

37

Цит. по: Моцарт В. А. Указ. соч. С. 290.

Вернуться

38

Mozart, letter to Leopold Mozart from Vienna (26 September 1761), in Spaethling (ed.), p. 285.

Вернуться

39

Rosen, p. 53.

Вернуться

40

Цит. по: Richard Langham Smith in ‘French Operatic Spectacle in the Twentieth Century’, in Richard Langham Smith and Caroline Potter (eds.), French Music since Berlioz (Aldershot: Ashgate, 2006), p. 117.

Вернуться

41

See Guido Adler, The Scope, Method, and Aim of Musicology (1885).

Вернуться

42

Henry James, ‘Browning in Westminster Abbey’, in The Speaker (4 January 1891), reprinted in English Hours (1905).

Вернуться

43

См., напр.: Hunter Davies, The Beatles Lyrics: The Unseen Story behind Their Music (London: Weidenfeld & Nicolson, 2014), p. 2.

Вернуться

44

Ted Gioia, The History of Jazz (New York: Oxford University Press, 1998), p. 255.

Вернуться

45

James Hamilton-Paterson, Gerontius: A Novel (London: Macmillan, 1989), Author’s Note.

Вернуться

46

George Dangerfield, The Strange Death of Liberal England, 1910–1914 (New York: Harrison Smith and Robert Haas, 1935), p. 393.

Вернуться

47

Charles Jennens, letter to Lord Guernsey (19 September 1738).

Вернуться

48

Крумгорн – духовой музыкальный инструмент.

Вернуться

49

Gary Tomlinson, A Million Years of Music: The Emergence of Human Modernity (New York: Zone Books, 2015), p. 52.

Вернуться

50

Там же, p. 91.

Вернуться

51

Там же, p. 172.

Вернуться

52

Там же, p. 206.

Вернуться

53

Auditory cheesecake (англ.). Пинкер хотел сказать, что музыка – это побочный продукт других социальных активностей человека, а не некая намеренно выработанная практика.

Вернуться

54

Steven Pinker, How the Mind Works (New York: W. W. Norton & Co., 1997), p. 534.

Вернуться

55

Гебекли-Тепе – храмовый комплекс в Турции, чей возраст оценивается в 1–12 тысяч лет.

Вернуться

56

Tomlinson, p. 286.

Вернуться

57

Hugh Cobbe (ed.), Letters of Ralph Vaughan Williams 1895–1958 (Oxford: Oxford University Press, 2008), p. 217.

Вернуться

58

Tomlinson, p. 50.

Вернуться

59

Холе-Фейс, Гейсенклостерле – пещеры в Германии, где обнаружены следы стоянок верхнего палеолита.

Вернуться

60

Исходно в Древней Греции тиранами называли единовластных правителей, которые порой приходили к власти насильственным способом. – Прим. ред.

Вернуться

61

Бурдон – непрерывно тянущийся тон, поверх которого разворачивается мелодия. Сходным значением обладает английское слово drone.

Вернуться

62

Кроталы – сорт кастаньет.

Вернуться

63

И виски уж поседели,
Голова моя бела (др. – греч.).

Отрывок из оды LVI Анакреонта. Перевод Н. А. Львова. – Прим. ред.

Вернуться

64

Состязательность, иными словами – агональность, составляла особую часть менталитета древнегреческого общества. – Прим. ред.

Вернуться

65

Сэр Уильям Митчелл Рэмси много писал об истории и археологических находках этого региона. На это его наблюдение ссылаются, например: Giorgio Guiot and Luisella Caire, Archaeo Epitaph, proceedings of the IMEKO International Conference on Metrology for Archaeology and Cultural Heritage, Turin, 19–21 October 2016.

Вернуться

66

M. L. West, Ancient Greek Music (Oxford: Clarendon Press, 1992), p. 225.

Вернуться

67

Цит. по: Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты. М.: Наука, 1980. С. 109.

Вернуться

68

Там же, p. 14.

Вернуться

69

Цит. по: Эсхил. Трагедии. М.: Художественная литература, 1971. С. 66.

Вернуться

70

Aeschylus, The Suppliants, line 664. See Anna Swanwick (trans.) The Dramas of Aeschylus, (4th edn, 1886, Bohn’s Classical Library).

Вернуться

71

По сюжету Дионис спускается в Аид к почившим трагикам, поскольку в Афинах хороших трагиков больше не осталось, и хочет вывести из царства мертвых сперва Еврипида. – Прим. ред.

Вернуться

72

Цит. по: Платон. Государство / Платон. Полное собрание сочинений в одном томе. М.: Альфа-книга, 2016. С. 801.

Вернуться

73

Plato, Republic, book 3.

Вернуться

74

Цит. по: Аристотель. Политика / Аристотель. Собр. соч.: В 4 т. М.: Мысль, 1983. Т. 4. С. 629.

Вернуться

75

Aristotle, Politics, book 3.

Вернуться

76

James McKinnon, ‘Early Western Civilization’, in James McKinnon (ed.), Antiquity and the Middle Ages: From Ancient Greece to the 15th Century (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 1990), p. 4.

Вернуться

77

Andrew Barker, ‘Public Music as “Fine Art” in Archaic Greece’, in McKinnon (ed.), p. 63.

Вернуться

78

Цит. по: Афиней. Пир мудрецов, III 95, 122d.

Вернуться

79

См., напр.: Armand D’Angour, ‘“Old” and “New” Music: The Ideology of Mousikē’, in Tosca A. C. Lynch and Eleonora Rocconi (eds.), A Companion to Ancient Greek and Roman Music (Hoboken, NJ: Wiley Blackwell, 2020), ch. 29.

Вернуться

80

West, p. 372.

Вернуться

81

Иувал, сын потомка Каина Ламеха, в Библии называется «отец всех играющих на гуслях и свирели» и считается, таким образом, изобретателем музыкальных инструментов (Быт. 4: 19–22).

Вернуться

82

Во время осады Иерихона войско евреев семь раз обошло стены города, сопровождаемое священниками, которые играли на трубах, а затем разом крикнуло, и стены обрушились (Нав. 6: 1–4). Этот сюжет довольно часто (хотя и весьма некритично) приводится в качестве примера резонанса.

Вернуться

83

Гидравлос – водный орган.

Вернуться

84

Синодальный перевод. В светском контексте эта фраза больше известна в форме «медь звенящая, кимвал бряцающий».

Вернуться

85

1 Corinthians 13:1.

Вернуться

86

James McKinnon, ‘Christian Antiquity’, in McKinnon (ed.), p. 71.

Вернуться

87

В русской традиции кантором называется глава хора в протестантских деноминациях и синагогальных практиках, во всех остальных случаях он именуется регентом, однако слово «регент» в этом значении вошло в русский язык весьма недавно.

Вернуться

88

Diarmaid MacCulloch, A History of Christianity: The First Three Thousand Years (London: Allen Lane, 2009), p. 183–184.

Вернуться

89

McKinnon, ‘Christian Antiquity’, in McKinnon (ed.), p. 81.

Вернуться

90

Там же.

Вернуться

91

M. L. W. Laistner, quoted in McKinnon, ‘Christian Antiquity’, in McKinnon (ed.), p. 81.

Вернуться

92

Angelo Berardi, Documenti armonici (1687).

Вернуться

93

West, p. 218.

Вернуться

94

See www.armand-dangour.com.

Вернуться

95

Бумбулум – инструмент, описанный в апокрифическом письме Иеронима Стридонского и впоследствии изображенный в манускриптах X–XI веков; сорт колокольчиков или металлических пластин, закрепленных на прямоугольной раме.

Вернуться

96

Цит. по: Эко У. Искусство и красота в средневековой эстетике. М.: ACT: CORPUS, 2015. С. 39.

Вернуться

97

Umberto Eco, Art and Beauty in the Middle Ages (New Haven, CT: Yale University Press, 2002), p. 15.

Вернуться

98

Цит. по: Чосер Дж. Кентерберийские рассказы. М.: Наука, 2012. С. 10, 21.

Вернуться

99

Geoffrey Chaucer, ‘General Prologue’, The Canterbury Tales (1387–1400).

Вернуться

100

Цит. по: Боэций А. М. С. Основы музыки. М.: Научно-издательский центр «Московская консерватория», 2012. С. 3.

Вернуться

101

Цит. по: Боэций. Утешение философией / Философия. Журнал Высшей школы экономики. 3(4). 2019. С. 225.

Вернуться

102

Anicius Manlius Severinus Boethius, H. R. James (trans.), The Consolation of Philosophy: Book V, Free Will and God’s Foreknowledge (Chicago, IL: Musaicum Books, 2017).

Вернуться

103

Созерцательная музыка (лат.). – Прим. ред.

Вернуться

104

Инструментальная музыка (лат.). – Прим. ред.

Вернуться

105

Цит. по: Данте Алигьери. Божественная комедия. М.: Правда, 1982. С. 383.

Вернуться

106

Dante Alighieri, La Divina Commedia, Canto VI, Paradiso, translated by John Caldwell (в личном общении).

Вернуться

107

В русской традиции принято наименование «ваганты», но понятие goliard более специфично, так как описывает именно священников-мирян, а не всю совокупность бродячих артистов.

Вернуться

108

Так, судьба моя – петь (лат.). – Прим. ред.

Вернуться

109

Стыдливая роза / Я потрясен любовью (лат.). – Прим. ред.

Вернуться

110

John Caldwell, Medieval Music (London: Hutchinson, 1978), p. 96.

Вернуться

111

Цит. по: Шекспир У. Двенадцатая ночь, или Что угодно / Шекспир У. Собр. соч.: В 8 т. М.: Интербук, 1997. Т. 3. С. 365.

Вернуться

112

William Shakespeare, Twelfth Night, Act 2, Scene 4.

Вернуться

113

Альба – белая одежда католического священника, отправляющего литургию.

Вернуться

114

Кого ищете? (лат.)

Вернуться

115

Его нет здесь – Он воскрес, как сказал. Идите, скажите, что Он воскрес из мертвых (лат.).

Вернуться

116

Флерийский сборник пьес (фр.).

Вернуться

117

«Игра о Данииле» (лат.). В православной традиции именуется «Пещное действо».

Вернуться

118

Храм чести и добродетели (ит.).

Вернуться

119

См. Andrew Ashbee, Records of English Court Music (Farnham: Ashgate, 1996), vol. 6, p. 45.

Вернуться

120

Цит. по: Шекспир У. Гамлет / Шекспир У. Собр. соч. Т. 8. С. 77.

Вернуться

121

William Shakespeare, Hamlet, Act 3, Scene 2.

Вернуться

122

Буквально – песнь о деяниях (фр.).

Вернуться

123

Лесть, скупость, подлость, непостоянство, зависть, трусость (фр.).

Вернуться

124

Заискивать, выслуживаться.

Вернуться

125

The Order of St Benedict, The Rule of Benedict, chapter IX.

Вернуться

126

Cuthbert Butler, Benedictine Monachism (1919; 2nd edn, London: Wipf and Stock, 2005), p. 278.

Вернуться

127

Charles Herbermann (ed.), ‘Councils of Clovesho’, The Catholic Encyclopedia (New York: Robert Appleton Company, 1913).

Вернуться

128

День гнева (лат.). – Прим. ред.

Вернуться

129

Из ничего (лат.).

Вернуться

130

Учебник музыки (лат.).

Вернуться

131

Схолии к учебнику музыки (лат.).

Вернуться

132

См., напр.: Claude V. Palisca and Raymond Erickson (trans.), Musica enchiriadis and Scolica enchiriadis (New Haven, CT: Yale University Press, 1995).

Вернуться

133

Органальный голос (лат.). – Прим. ред.

Вернуться

134

Hildegard, Scivias (c.1141–1151).

Вернуться

135

Старая техника, старая традиция (лат.).

Вернуться

136

Franco of Cologne, Ars Cantus Mensurabilis (c.1280).

Вернуться

137

Размеренный (лат.).

Вернуться

138

Увидели все [концы земли] (лат.).

Вернуться

139

Johannes de Grocheio, Ars musicae (c.1300).

Вернуться

140

Anonymous IV (c.1270–1280).

Вернуться

141

Лето пришло (среднеангл.).

Вернуться

142

John Caldwell, Medieval Music (London: Hutchinson, 1978), p. 149.

Вернуться

143

Названия обиходных книг для католической литургии.

Вернуться

144

Цит., напр., в: C. E. H. de Coussemaker, Mémoire sur Hucbald et sur ses traités de musique (Paris: J. Techener, 1841). Доктор Мэтью Томсон указал мне на то, что пассажи о гокете и минимах могут быть более поздними вставками в буллу.

Вернуться

145

Утонченное искусство (лат.).

Вернуться

146

David Fallows, Dufay (London: J. M. Dent, 1982), p. 10.

Вернуться

147

Peter Frankopan, The New Silk Roads: The Present and Future of the World (London: Bloomsbury, 2018), p. 219.

Вернуться

148

Tinctoris, preface to Proportionale musices (1472–1473), quoted in R. C. Wegman, Born for the Muses: The Life and Masses of Jacob Obrecht (New York: Oxford University Press, 2003), p. vi.

Вернуться

149

Миссал – богослужебная книга у католиков, содержащая мессу с сопутствующими текстами.

Вернуться

150

Фолия – одна из старейших европейских гармонических прогрессий, служащая основой для разного рода обработок.

Вернуться

151

Фраза, которую Джордж Эббот, архиепископ Кентерберийский, употребил в адрес английского композитора Джона Булла. Цит., напр., в: Julie Anne Sadie (ed.), Companion to Baroque Music (Oxford: Clarendon Press, 1998), p. 275.

Вернуться

152

Цит. по: Gustave Reese (ed.), The New Grove High Renaissance Masters: Josquin, Palestrina, Lassus, Byrd, Victoria (New York: W. W. Norton, 1984), p. 10.

Вернуться

153

Совершенное искусство (лат.).

Вернуться

154

Смитсон Роберт (1535–1614), Палладио Андреа (1508–1580) – английский и итальянский архитекторы.

Вернуться

155

Вооруженный человек (фр.).

Вернуться

156

Западный ветер (англ.).

Вернуться

157

Печальный отъезд (фр.).

Вернуться

158

Вознесена Мария (лат.).

Вернуться

159

Johann Joseph Fux, Andrew Gant (trans.), Gradus ad Parnassum (1725).

Вернуться

160

Приписывается Мигелю Сервантесу.

Вернуться

161

David Fallows, Dufay (London: J. M. Dent, 1982), p. 18.

Вернуться

162

Защитник дам (фр.).

Вернуться

163

Новую методу создания свежей гармонии… и усвоили английскую манеру, следуя Данстейблу (фр.).

Вернуться

164

Дискуссию о современных эквивалентах поэтического языка франков в этом фрагменте см. в: David Fallows, ‘The Contenance Angloise: English Influence on Continental Composers of the Fifteenth Century’, in Renaissance Studies vol. 1, no. 2 (1987), p. 189–208.

Вернуться

165

Приятный и веселый (среднеангл.).

Вернуться

166

См. Margaret Bent, Dunstaple (London and New York: Oxford University Press, 1981), p. 35.

Вернуться

167

Король Генри (фр., англ.).

Вернуться

168

Andrew Hughes and Margaret Bent (eds.), The Old Hall Manuscript (3 vols.) (Middleton, WI: The American Institute of Musicology, 1969).

Вернуться

169

Bent, p. 2.

Вернуться

170

Там же, p. 4.

Вернуться

171

Превосходен в музыкальном искусстве (фр.).

Вернуться

172

Philip Weller, ‘Rites of Passage: Nove cantum melodie, the Burgundian Court, and Binchois’s Early Career’, in Andrew Kirkman and Dennis Slavin (eds.), Binchois Studies (Oxford and New York: Oxford University Press, 2000), p. 57.

Вернуться

173

John Caldwell, Medieval Music (London: Hutchinson, 1978), p. 238.

Вернуться

174

Margaret Bent, ‘The Use of Cut Signatures in Sacred Music by Binchois’, in Kirkman and Slavin (eds.), p. 299.

Вернуться

175

Fallows, p. 79.

Вернуться

176

Там же, p. 64.

Вернуться

177

Andrew Kirkman and Dennis Slavin, ‘Introduction’, in Kirkman and Slavin (eds.), p. 4.

Вернуться

178

Fallows, p. 76.

Вернуться

179

Там же, p. 1.

Вернуться

180

Bent, Dunstaple, p. 9.

Вернуться

181

Josquin des Prés, Nymphes des bois (1497).

Вернуться