Юкио Мисима
Игры зверей

Yukio Mishima

KEMONO NO TAWAMURE

Copyright © The Heirs of Yukio Mishima, 1961

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© С. И. Логачев, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Пролог

Трудно представить, что эта фотография сделана за несколько дней до того злосчастного инцидента. На ней у всех троих счастливые, радостные лица. Лица людей, доверяющих друг другу. По-другому не скажешь. Фотографию сразу подарили настоятелю храма Тайсэндзи, и он до сих пор бережно хранит этот клочок картона.

Иппэй Кусакадо в белой в крапинку юкате[1], Юко в белом платье и Кодзи в белой рубашке поло и белых брюках стоят на причале у склада, где хранятся такелаж и снасти; они стоят под жарким летним солнцем, и на воду ложатся их тени. На фоне сияющей белизны рельефно выделяются лишь загорелые лица; снимок четкий, хотя кадр чуть размыт – немного сбился фокус. Впрочем, это неудивительно: они попросили лодочника сфотографировать их, и тот сделал снимок с борта своей мелкой посудины, а какой бы спокойной ни была вода, лодка все равно слегка покачивалась на волнах.

Дело было в западной части Идзу[2], в маленьком рыбацком порту Иро, расположенном на восточном берегу глубокого залива. На западной стороне залив, примыкая к горам, раскинул в стороны похожие на щупальца рукава, окруженные каменной твердью. В порту была своя маленькая верфь, цистерны для горючего и два-три склада, где хранились сети и рыболовные снасти. По суше сюда было не попасть, поэтому от верфи до цистерн и от цистерн до складов местным жителям приходилось добираться на лодках.

Трое отчалили из гавани на маленькой лодке, и пирс, на который они взобрались, чтобы сфотографироваться, принадлежал одному из складов.

– Вон там будет идеально! Давайте там!

Юко стояла в лодке, пристроив на плече зонтик от солнца. Она уже выбрала место для съемки и издали отдавала распоряжения.

Был август, рыболовный сезон заканчивался; многие рыбаки уже перебирались к берегам Хоккайдо и побережью Санрику для лова сайры, поэтому за последнюю неделю лодок и баркасов в порту заметно поубавилось. Небольшой залив сразу стал как-то просторнее.

Уехали не только рыбаки. И Киёси, которому дали отпуск в силах самообороны, и Кими, работавшая на фабрике музыкальных инструментов компании «Тэйкоку гакки», последовали примеру Мацукити, отправившегося ловить сайру, покинули родные места и вернулись в Хамамацу. Короткие летние романы закончились, и новая гавайская гитара с вырезанной на ней английской надписью, должно быть, сейчас лежала на коленях сидящего в казарме Киёси.

Кодзи протянул Иппэю руку, помог ему вылезти из лодки, и все трое забрались на причал, как будто нарушив своим вторжением хрупкий порядок, сложившийся на этой полоске бетона, выбеленной знойным солнцем уходящего лета, тонкий поэтический ландшафт, непривычный к человеческому присутствию.

Перед складским строением на бамбуковых стойках были небрежно развешены для просушки рыболовные сети – они удачно обрамляли пейзаж. Здесь же лежали мачта и смотанные швартовочные канаты. Вокруг царило спокойствие, навевая воспоминания о морских прогулках и отдыхе после тяжелых трудов. Тихое дыхание ласкового бриза в солнечных лучах, выкрашенная в голубой цвет большая дверь склада, густые заросли высокой травы между складами, ниточки паутины между стеблями, белые цветы дикой хризантемы, пробившиеся сквозь трещины в бетонных плитах. Рыжие от ржавчины железки, ржавая проволока, крышка от садка для рыб, лесенка…

Царила пугающая тишина; трое стояли и смотрели на поверхность моря, где отражались безмятежные облака и горы. Около причала, где вода была особенно прозрачной, отчетливо виднелась стайка мелких рыбешек, шнырявших среди бледных водорослей, а у самого берега дробились на тысячи осколков силуэты белых летних облаков.

Юко переступала по разложенным на земле сетям и вдруг остановилась, заметив похожие на кровь брызги на ослепительно сверкавшем на солнце бетоне. Кодзи тут же заявил:

– А, это красная охра. Красили что-то, вот и набрызгали.

Когда дрожащая тень от зонтика в руке Юко надвинулась на капли, они сразу почернели.

– Давайте здесь.

Кодзи, самый молодой из них, взялся руководить и поставил Иппэя и Юко перед первым складом. Юко пожаловалась, что за сетями их будет видно только по пояс.

– Вот и хорошо, – отрезал Кодзи. – Для художественности так и надо. Будем как три рыбки, попавшиеся в сети.

С этими словами он снял с плеча фотоаппарат и принялся его настраивать.

Он прав, подумала Юко. Три рыбки, угодившие в сети греха.

* * *

Иппэй, как всегда, повиновался и с неизменной улыбкой встал на свое место.

Ему исполнилось сорок. Лицо у него было худое, но с правильными чертами, со здоровой, гладкой и блестящей кожей. При ходьбе Иппэй прихрамывал на правую ногу, а медлительные и неловкие движения порой придавали ему утонченно-элегантный вид. Своей ухоженностью он целиком был обязан заботе и стараниям жены, Юко. Приглядевшись, можно было заметить, что свою вечную улыбку он носит как-то рассеянно, будто постоянно чем-то озадачен. Несмотря на неусыпный контроль жены, юката и пояс на Иппэе висели так, словно того и гляди свалятся к ногам. И не потому, что Иппэй не привык к такой одежде. Создавалось впечатление, будто тело и юката существуют как бы сами по себе, отдельно друг от друга.

Поддерживая мужа под руку, Юко повернулась к камере, к слепящему солнцу. Под его прямыми лучами ее лицо утратило подвижность и теперь походило на пустую и прозрачную поверхность зеркала.

Округлое, с красивыми чертами лицо Юко лишь немного портили тонкие губы. Любые страдания она умела скрыть легким макияжем, но при этом казалось, будто она, силясь глотнуть воздуха, изо рта извергает тихое, невидимое пламя – ну когда же кончится это мучение?! Одним словом, она не создана была молча терпеть пытку. Ее большие влажные глаза, пухлые щеки, нежные мочки ушей и даже слегка задумчивая улыбка, когда она отвечала Кодзи, – все свидетельствовало о душевных муках. Тем не менее Юко вовсе не выглядела усталой – ее невероятной стойкости и выдержке можно было позавидовать.

– Еще не готово? – поинтересовалась Юко, складывая зонтик. Она произнесла это грудным чувственным голосом, вызывавшим в воображении образ маленькой комнаты, пропитанной запахом перестоявших цветов.

Кодзи протянул руку, передал фотоаппарат старому Тэйдзиро, стоявшему в лодке, объяснил, как устанавливать выдержку. Загорелый дочерна Тэйдзиро в одних трусах до колен и с головой, обмотанной полотенцем, уткнулся в видоискатель с таким видом, будто высматривал рыбу в прозрачном стеклянном аквариуме.

Кодзи проворно подскочил к стоявшей перед складом паре, пристроился рядом с Юко и, как будто так и надо, приобнял ее за гладкое плечо. Она столь же естественным жестом взяла правую руку мужа, застывшего слева от нее, и положила себе на другое плечо.

– Какой яркий свет, прямо ослепляет, – проговорил Кодзи. – Еще чуть-чуть.

– Ну да, еще чуть-чуть, – проворковала Юко, стараясь не засмеяться и удержать выражение лица, приготовленное для фотоснимка. А потом добавила, едва приоткрывая тонкие губы: – Было бы здорово так же и могилы устроить – три рядом…

Двое мужчин не ответили – видимо, не расслышали, что она сказала.

Внизу, у причала, Тэйдзиро все еще тщательно готовился к съемке. Стараясь не раскачивать лодку, старый рыбак крепко упирался ногами в ее дно; мышцы на его плечах бугрились и блестели в лучах солнца.

Несмотря на тишину, плеск воды гармонично вплетался в воздух, и трое на причале не слышали щелчков затвора.

* * *

Иро – типичная рыбацкая деревушка, но на востоке, ближе к горам, простираются возделанные поля. Если пройти мимо почты, ряды домов вскоре кончатся и дорога через рисовые поля приведет к деревенскому святилищу. А если повернуть направо, поднимешься прямиком к новому кладбищу на горном склоне.

У подножия горы струится ручеек, а за ним начинается лабиринт могил, достигающий середины склона. Чем ниже по склону, тем лучше надгробия – и камни больше, и обустроены захоронения красивее. Здесь дорога превращается в узкую, посыпанную галькой тропинку, которая, петляя между могилами, тянется вверх. Каменная стена перед рядами могил начала осыпаться, в щелях между обвалившимися камнями прочно укоренились летние травы. На горячем булыжнике, расправив сухие крылья, музейным экспонатом застыла стрекоза. В воздухе пахнет чем-то похожим на лекарства. Вместо бамбуковых и каменных ваз в этих краях используют наполовину зарытые в землю пивные банки; вода в них помутнела, во многих торчат засохшие ветки бадьяна.

Человек, который поднимется сюда до заката, не испугавшись туч комаров, будет вознагражден замечательным видом на Иро.

За зелеными рисовыми полями виден храм Тайсэндзи. Дальше, на южном склоне горы, мерцают в лучах заходящего солнца остатки стекол заброшенных теплиц, принадлежавших семье Кусакадо. Чуть в стороне виднеется черепичная крыша их опустевшего дома.

На западе мимо маяка ползет по заливу черный силуэт небольшого грузового судна. Видимо, оно следует из Осаки, везет железную руду из шахт Тои и сделает остановку в порту Иро. Его мачта бесшумно проплывает мимо крыш домов; в рассеянном вечернем свечении она ярче, чем луч маяка, и отсюда, с высоты, видна лишь эта узкая полоска.

Из домов отчетливо слышны звуки работающего телевизора. Из громкоговорителя рыболовецкого кооператива по горному склону разносится голос: «Членам команды „Кокура-мару“! Всем собраться завтра после завтрака. Готовимся к отплытию».

О приближении ночи можно судить по лучу маяка, который с каждой минутой сияет все ярче. В сумерках надписи на надгробиях почти не разобрать. Захоронение семьи Кусакадо, затерявшееся в углу кладбища среди других могил, отыскать нелегко. Вопреки протестам большинства жителей деревни настоятель храма Тайсэндзи на вверенные ему деньги соорудил такие надгробия, о каких его попросили. В маленьком углублении на склоне горы тесно прижались друг к другу три небольших новых камня. Справа похоронен Иппэй. Слева – Кодзи. И в центре между ними – надгробие Юко. Даже в сумерках оно выглядит нарядно – на камне киноварью написано ее посмертное буддийское имя. Под этим камнем, в отличие от двух других, прах пока не лежит.

Краска еще свежая, и, когда спускаются сумерки, на фоне множества белых могил выделяется только эта надпись, напоминающая о яркой помаде на тонких губах Юко.

Глава первая

Кодзи размышлял о солнечном свете, яркие лучи которого заливали проход к душевым кабинам, каскадом падали на подоконник, растекаясь по нему, как по листу глянцевой белой бумаги. Он с почтением и любовью относился к льющемуся через окно свету, хотя сам не знал, чем вызвано это чувство. Свет – божественное благоволение, нечто по-настоящему чистое, девственное, как расчлененное белое тело убитого младенца.

Лето только начиналось. Облокотившись на парапет верхней палубы, Кодзи удивлялся, что благодатные лучи утреннего солнца, в которых купалось его тело, в это же мгновение где-то далеко-далеко сливаются со слабым светом его разрозненных возвышенных воспоминаний. Трудно поверить, что и те и другие лучи состоят из одного вещества.

Способен ли взгляд, проследовав за этими всепроникающими лучами, дотянуться до их чистейших кончиков, подобно тому как рука, что тянется к большому сияющему знамени, в конце концов касается кончиками пальцев его прохладной бахромы? И если способен, являются ли эти чистые кончики конечной точкой солнечных лучей? Или же на самом деле они – далекий источник неиссякаемого солнечного света у нас перед глазами?

Кодзи стоял на борту «Рюгу-мару № 20», следовавшего вдоль западного берега из Нумадзу до Идзу. На верхней палубе спинками друг к другу стояли скамейки, пассажиров было мало, брезентовый тент, защищавший от солнца, хлопал на ветру. На берегу высились причудливой формы скалы, похожие на черные средневековые замки, высоко в небе беспорядочно сновали яркие кучевые облака.

Волосы Кодзи еще не отросли настолько, чтобы их потревожил настойчивый ветер. Его облик – лицо с правильными и твердыми чертами, подобное лицу средневекового самурая, и хрящеватый нос – свидетельствовал о том, что он умеет без труда контролировать эмоции, и в то же время указывал на скрытную натуру. Когда Кодзи пребывал в хорошем расположении духа, он думал, что его лицо похоже на искусно сделанную резную деревянную маску.

Дымившаяся сигарета не доставляла особого удовольствия. Ветер сразу уносил аромат дыма и вкус табака. Но Кодзи не выпускал сигарету изо рта и продолжал глубоко затягиваться, пока окончательно не перестал что-либо чувствовать, а в затылке не появилась странная горькая ломота. Он сам не знал, сколько сигарет выкурил с тех пор, как в девять тридцать утра судно вышло из Нумадзу.

Кодзи не переносил качку, волнение сверкающего на солнце моря. Для его непривычного взора обширная картина окружающего мира была лишь расплывчатой чередой разрозненных, ослепительно сияющих объектов. Кодзи вновь обратился мыслями к зрелищу проникавшего через окно света.

Рассеченный свет. Нет более жестокого и трагического зрелища, чем чудесный, удивительный солнечный свет, расчлененный крестом черной решетки.

Кодзи любил солнечный свет, но когда, затертый в плотной толпе, быстро шагал вместе с людской массой, ему было не до света и он ничего не замечал. Впереди была баня, перед которой выстраивалась очередь. Каждые три минуты изнутри доносился унылый гудок, сопровождавшийся громким шумом воды. Плеск тяжелых мутных струй, эхом отражавшийся в ушах, рисовал в воображении живую картину вытекающего из бани грязного, цвета мертвой листвы, потока.

На полу перед входом в просторную раздевалку зеленой краской были нарисованы цифры от одного до двенадцати. Двадцать четыре человека выстраивались по номерам в две шеренги и ждали своей очереди. Три минуты, гудок. Шум воды. Несколько секунд тишины, затем новый звук – кто-то поскальзывается и падает на мокром полу, взрыв смеха, который тут же стихает. Три минуты, гудок… Люди в очереди дружно раздевались и, сложив одежду на полки, проходили вперед, становились в два ряда по номерам, выведенным желтой краской перед входом в баню.

Кодзи заметил, что его босые ступни помещаются точно в круге нарисованного порядкового номера. Те, кто стоял здесь тремя минутами раньше, уже погрузились в ванну. Клубы пара из бани обволакивали обнаженное тело Кодзи. Он видел мышцы под грудиной, скудно покрытые растительностью, плоский живот, а под ним – свой поникший срам в пучке густых и темных спутанных волос. Вялый, поникший, он напоминал дохлую крысу, запутавшуюся в мусоре застойного ручья. Кодзи думал: «Я собрал в себе стыд и бесчестие этого мира, подобно тому как линза фокусирует в одной точке солнечные лучи, и приобрел этот грязный пучок».

Перед ним маячила чья-то безобразная задница. Голая спина и задница. Уродливые, прыщавые спины и задницы заслонили ему мир. И эта дверь не открывалась. Дверь, откуда разило вонючим немытым мясом, не открывалась.

Три минуты, гудок. Шум воды. Спины и задницы зашевелились в облаке водяного пара, двигаясь как единое целое, и прыгнули в огромную ванну, длинную и узкую. Погрузившись по горло в теплую, дурно пахнущую мутную воду, люди уставились на песочные часы на столе надзирателя. Тоненькая струйка песчинок, отмерявшая три минуты, то исчезала, то вновь появлялась в клубах пара. Ванна, помывка, опять ванна и на выход… Около таблички с надписью «Баня» тускло светилась красная лампочка.

Кодзи хорошо запомнил эти часы. Вместе с запахом вязкой воды, облепившей его тело, он вспоминал водопад из сухих песчинок, струившихся в банном пару. Его завораживало странное спокойствие, с которым песчинки сыпались через тонкое стеклянное горлышко, подтачивая себя изнутри. Двадцать четыре коротко остриженные головы в грязной воде. Суровые взгляды. Суровые влажные глаза, похожие на звериные. Вот как оно было. Среди незначительных мелочей, которыми человек окружен в тюрьме, было нечто, обладавшее загадочной чистотой и святостью. В том числе и эти песочные часы.

Песок кончился. Надзиратель нажал на кнопку, и снова раздался гудок. Все такой же тоскливый и безрадостный. Заключенные все вместе выбрались из ванны и встали на решетчатый настил. В этом гудке никакой святостью и не пахло.

* * *

Дважды прозвучал ревун.

Кодзи прошел к рулевой рубке и сквозь стеклянную дверь увидел молодого парня в коротких резиновых сапогах и джинсах. Потянув за белую ручку, закрепленную на свисавшем с потолка шнурке, парень дал еще один гудок, а другой рукой крутанул начищенный до блеска штурвал. Судно описало дугу и направилось в порт Укусу.

Серый город вытянулся узкой полосой. На круглой вершине горы выделялись красным пятном тории[3]. В порту грузивший руду кран протянул стрелу к ослепительно сверкавшему морю.

Кодзи говорил себе: «Я раскаялся. Теперь я другой человек». Эта мысль, как заклинание, звучала у него в голове снова и снова, в одном и том же ритме: «Я раскаялся…»

Свежестью ощущений от видов побережья западного Идзу Кодзи тоже был обязан своему покаянию: новизна и яркость открывшегося пейзажа, облака и изумрудная зелень гор казались ему слишком оторванными от реальности. Легко подумать, что так и должно быть в глазах раскаявшегося человека.

Такое чувство, подобно бактерии, однажды поселилось в нем в зарешеченной тюремной камере. Оно мгновенно размножилось, разрослось до состояния, когда плоть Кодзи насквозь пропиталась угрызениями совести, и не только пот, но даже моча стали воплощением раскаяния. Кодзи считал, что покаянием пахло даже от его молодого тела. Это был холодный, мрачный, хотя в чем-то ясный и светлый запах, но при этом полностью физический. Запах соломенной подстилки для животного, называемый покаянием.

Корабль миновал Укусу, и постепенно почва на берегу приобрела желтоватый оттенок; то тут, то там зеленели сосны. Смена пейзажа говорила о том, что судно приближается к мысу Коганэдзаки. Кодзи спустился по трапу и вышел на корму. Кучка людей собралась вокруг одного из членов судовой команды, который не то в шутку, не то всерьез задумал ловить рыбу.

Он прикрепил крючок с искусственной мушкой к леске, привязал к ней пеньковый шпагат и забросил далеко за борт. Крючок с мушкой сверкнул в воздухе и погрузился в воду. Через некоторое время на крючок кто-то попался. Матрос вытянул на поверхность крупную, напоминавшую ставриду рыбину, которая с металлическим звоном билась твердым брюхом о неподатливую воду, действуя на нервы.

Как только рыбу вытащили на палубу и она оказалась в руках матроса, у Кодзи пропал к ней интерес.

Он переключил внимание на море. По левой скуле судна показались голые, отвесные красно-бурые скалы Коганэдзаки. Лучи солнца каскадом падали на них с небес, отчего их словно покрыл сплошной и гладкий лист золотой фольги, на котором четко проступала любая, даже самая мелкая, неровность. Море у подножия скал было особенного лазурного цвета. Острые, причудливой формы скалы высились над морем, а волны, накатывая на них, превращались в узор из белых пенных нитей, струившихся с каждого утеса и из каждой впадины.

Кодзи смотрел на чаек. Удивительные птицы! «Я раскаялся. Я…» – снова подумал он. «Рюгу-мару № 20» оставил позади Коганэдзаки, взял курс на следующий порт, Иро, и направился к нему, не уходя далеко от берега.

Слева показался маяк у входа в гавань Иро.

От маяка вдоль длинного узкого залива тянулись порт и ряды домов, возвышались поросшие лесом горы. Они накладывались друг на друга, сливаясь в неестественно застывшую плоскую картину. Однако по мере продвижения судна по заливу расстояние между объектами быстро увеличивалось: ледодробилка отдалялась от заводика по производству льда, смотровая башня – от крыш домов. Слившийся в одно целое пейзаж будто разбавляли горячей водой, и он обретал перспективу. Даже ослепительная поверхность залива, казалось, развернулась вширь, и бледное отражение бетонного пирса больше не выглядело полоской застывшего белого воска.

* * *

Чуть поодаль от группы встречающих, у стены склада, стояла одинокая фигура с зонтиком небесно-лазурного цвета над головой. Кодзи с трудом мог совместить в сознании представший перед ним сейчас яркий очаровательный образ под маленьким голубым зонтиком с той картиной, которую он так долго с жадностью рисовал в воображении. Не было никаких оснований полагать, что он изголодался именно по голубому цвету. Но раз так, значит это цвет раскаяния.

* * *

Кодзи прекрасно понимал, какое значение имеет цвет зонтика, с которым Юко пришла его встречать.

В тот летний день два года назад у нее был такой же зонтик. Ссора в больничном сквере. Жесткий, бессердечный разговор. Потом ужин, во время которого почти ничего не было сказано. Затем неожиданная победа Кодзи. Покорность Юко. И в девять вечера произошел инцидент. Но сколько бы Кодзи ни возвращался к тому дню, когда Юко прогуливалась с ним в полдень под голубым зонтиком, не было никаких признаков, что вечером все закончится кровопролитием.

* * *

Голубой зонтик на пирсе – не знак жажды утолить желание. Это цвет раскаяния. Здесь нет никаких сомнений. Что касается зова плоти, Кодзи вполне удовлетворил его прошлой ночью в Нумадзу благодаря деньгам, которые Юко передала начальнику тюрьмы. С ее молчаливого согласия Кодзи потратил их именно так. Поздно вечером Кодзи показалось мало одной, и он вызвал подкрепление. Девушки поняли, чего он хочет, и испугались. После робких, трусливых ласк он проснулся в гостинице между двумя девушками. В беспощадном свете утреннего солнца, проникавшего сквозь шторы, развел руки в стороны, чтобы коснуться того, что так долго и явственно жило в его сознании. Однако это не потревожило сон его подружек.

Сокрытая внутри жалкая плоть, цветок мирта, облегчающий похмелье, энтропия души, на время обретшей форму, нечто очень далекое и никак не связанное с воспоминаниями и представлениями заключенных.

* * *

Когда Кодзи сошел на берег, Юко увидела перед собой молодого человека – более бесшабашного, чем прежде. Он немного похудел, но нисколько не утратил прежней энергичности. На нем был летний пиджак и рубашка с расстегнутым воротом, и он весело помахал рукой. В другой руке он держал небольшую сумку.

– А ты не изменился, – сказала Юко вместо приветствия, сдвигая зонтик вбок. В тени зонта ее бессменная темная помада отливала виноградным блеском.

– Прежде чем идти в дом, я хотел бы немного поговорить, – произнес Кодзи слегка охрипшим голосом.

– Да, было бы неплохо, но в деревне нет ни одного кафе.

Неторопливо описав круг корзинкой, которую держала в руке, Юко обвела взглядом окрестности. На берег сошли всего два или три человека и быстро покинули пирс в сопровождении встречавших. «Рюгу-мару № 20», не теряя времени, развернулся и направился к выходу из бухты; за ним тянулся волнистый кильватерный след и поднялась легкая волна.

– Это в другую сторону, но, может, пройдем вдоль берега подальше? Там есть полянка и тенистые деревья. Можно будет спокойно поговорить.

Пока они шли, Юко не оставляла тревога: не ошиблась ли она, взяв на себя ответственность за брошенного всеми парня. Хотя, принимая такое решение, она не испытывала беспокойства. То, что она ощущала теперь, было, очевидно, неким предчувствием.

Начальник тюрьмы упрекнул Юко в легкомыслии и сказал, что никогда не слышал, чтобы члены семьи жертвы становились поручителями преступника. Похоже, он принял решение Юко за сентиментальность.

– Я считаю, что должна так поступить. В конце концов, он совершил это ради меня, – сказала она.

Начальник тюрьмы пристально смотрел на стоявшую перед ним нарядно одетую женщину. «Какое непомерное самомнение, – думал он. – Порой у женщин возникает желание глубоко вникнуть в обстоятельства преступления. Такое случается нередко. А эта дама хочет стать драматическим и эстетическим олицетворением совершенного преступления». Самомнение, готовое затянуть в свои глубины мир, можно в каком-то смысле назвать зачатием духа; мужчинам в этом процессе места нет. Скептичный взгляд начальника тюрьмы выдавал его мысли: «Эта женщина хочет зачать всё. Она пытается вместить в свое теплое чрево и преступление, и долгое покаяние, и трагедию, и большие города, где скапливаются мужчины, и даже истоки всех человеческих поступков. Всё…»

* * *

Они молча шли вдоль берега. На спокойной глади залива покачивалась тонкая радужная пленка машинного масла. В самой глубине бухты скопился мусор: какие-то деревяшки, гэта[4], электрические лампочки, консервные банки, щербатая миска, кукурузные початки, один резиновый сапог, пустая бутылка из-под виски, а посреди этой мешанины дрейфовала корка от небольшого арбуза, чья бледно-оранжевая мякоть переливалась на солнце.

У памятника дельфину Юко указала на поросшую травой впадину на склоне холма:

– Время обеда. Есть сэндвичи. Давай перекусим и поговорим.

Кодзи взглянул на нее с подозрением. Имя готово было сорваться у него с языка, но произнести его не получалось. Юко смотрела на нерешительный рот Кодзи, и ей казалось, что она видит перед собой другого человека, не такого, как раньше. Он стал кротким, смиренным, он отрекся от самого себя. Настолько, что это выглядело неприятным и противоестественным.

– А-а, ты о нем… – Юко угадала, что хотел сказать Кодзи, и пояснила бодро: – Он сегодня дома, пообедает один. Так лучше, чем если бы вы сразу встретились. Конечно, он очень тебя ждет. Он тоже стал тихий, спокойный. Прямо как Будда.

Кодзи смущенно кивнул.

Они добрались до поляны, на которую указывала Юко. И хотя вид на залив отсюда открывался замечательный и солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву, услаждал душу, вокруг было не так тихо, как представлялось издали. Внизу, у берега залива, люди выволакивали на берег рыбацкие баркасы. Там же стояли хижины корабельных плотников, что трудились сейчас над отделкой судов: вверх по холмам поднимался стук их молотков, и жужжали, как пчелы, механические пилы.

Юко достала из корзины большую салфетку, расстелила на опутанной вьюнком траве, разложила сэндвичи, поставила термос с чаем. Ее гибкие пальцы двигались спокойно и естественно, хотя выглядели уже не так, как в прошлом, – потемнели от загара, по краям ногтей появились заусеницы.

Глядя на эти плавные, свободные движения, Кодзи никак не мог решить для себя загадку: что же кроется за добросердечием Юко? Оно явно происходило не из опасения обидеть бывшего уголовника. При этом Юко совсем не испытывала благоговейного страха перед преступлением, как того обычно требует общество. Она была бесконечно уязвима и беззащитна, однако встретила Кодзи без присущей женщинам эмоциональности. В ее поведении не проскальзывало ни намека на близость, сопровождающую соучастие в преступлении, ни излишней фамильярности, свойственной женщине, находящейся в любовной связи с мужчиной. В ней ничего не изменилось – ее отношение к Кодзи оставалось таким же, как до инцидента.

В это мгновение Кодзи понял, что ему не следовало приезжать сюда. Но жалеть об этом было поздно.

И Кодзи, и Юко четко понимали, что скрывается за их молчанием. Так же четко, как выглядит в аквариуме снующая туда-сюда стайка рыб. Юко хотела выразить сочувствие Кодзи, который столько натерпелся в тюрьме, но какие слова подобрать, чтобы они не прозвучали неискренне? Кодзи, в свою очередь, хотелось принести извинения за резкие перемены в жизни Юко, случившиеся по его вине, и в то же время понять, в каком положении он оказался. Но как все это выразить?

Ему казалось, что он страдает от непонятной, неизлечимой болезни, съедающей его изнутри. Ее симптом – время, проведенное в мерзкой и отвратительной тюрьме, – жил в душе и сейчас. Кодзи кожей ощущал эту болезнь, она приросла к нему. Для Юко недуг был невидим. И однако, она не могла не учуять запаха нездоровья.

Кодзи понимал, что ему не остается ничего другого, кроме как весело и непринужденно начать рассказывать о пережитом в тюрьме, – так больной с удовольствием описывает свою болезнь.

– В тюрьме не держат зеркал, – начал он. – Конечно, там нет необходимости в таких вещах. Но когда приближается день выхода на свободу, вдруг начинаешь думать: как ты выглядишь? Каким покажешься людям на воле? Иными словами, заключенный на пороге освобождения хочет получить не только пропуск на выход, но и вернуть свое лицо. А зеркал нет. Приходится прислонять к оконному стеклу снаружи совок для мусора, чтобы увидеть свое отражение. Если в камере на окне стоит совок, сразу ясно, что ее обитатель скоро выйдет на свободу.

На середине рассказа Юко не выдержала, сделала вид, что хочет подправить макияж, и достала из пояса кимоно пудреницу. Глянула в зеркальце и поднесла его к лицу Кодзи:

– Посмотри! Ты ничуть не изменился. Никакой тени на лице.

Кодзи нервно вздрогнул. Не столько из-за того, что Юко сунула ему зеркало чуть не под самый нос, сколько из-за ее слов. «Ты ничуть не изменился». Это пугало.

Зеркальце припорошила пудра. Кодзи сложил губы трубочкой и дунул. Не успел он разглядеть кончик своего носа, который вдруг оказался близко-близко, как в ноздри ударил запах поднявшейся в воздух пудры. Он почувствовал пьянящую резь в носу и закрыл глаза.

Перед ним вдруг развернулся мир, в который он так долго всеми силами стремился. Мир пудры. Реальность, точно соответствующая его давним фантазиям, источала подлинный аромат. В тюремной камере у него была привилегия – предаваться мечтам. Ему казалось, что на свободе он лишился этой возможности, но вдруг она, впервые после освобождения, вновь обрела смысл. Мир пудры был закутан в шелка, его тонкий аромат то появлялся, то исчезал и всегда приносил приторный послеполуденный вкус. Временами этот мир уплывал куда-то вдаль и так же внезапно возникал перед глазами. Улетучиваясь в одно мгновение, он оставлял на пальцах след, похожий на пыльцу с крыла бабочки.

– Ну как? Совсем не изменился, правда?

Юко протянула голую белую руку, всю в пятнах солнечного света, пробивавшегося сквозь листву, и выхватила у Кодзи пудреницу.

* * *

Гудение пил оборвалось. Видимо, пришло время обеденного перерыва. Стало очень тихо, лишь серебристо-зеленая муха назойливо жужжала над цветками вьюна. Скорее всего, она вылупилась из личинки, которая поселилась в протухшей рыбе, выброшенной на берег, отъелась, разжирела и теперь выделывала в воздухе невероятные пируэты. В ней редким образом сочетались сияние серебра и дух помойки, холодный металлический блеск и теплое гниение. Так и к энтомологии недолго пристраститься, подумал Кодзи, хотя в юности он даже не смотрел на насекомых.

– Извини, что ни разу тебя не навестила. Я в открытках писала почему. Это так и есть, поверь. Я не могу оставить дом даже на одну ночь. Из-за его состояния. Сам поймешь, когда его увидишь. Он совсем не может без меня.

– Ты довольна, наверное, – небрежно бросил Кодзи.

Реакция Юко была поразительной. Ее безупречно красивое лицо покраснело, тонкие губы задрожали, и с них сорвался поток слов, сбивчивых, как беспорядочные удары по клавишам пианино:

– Ты это хотел сказать? Именно эти слова? В первую очередь, как только выйдешь на свободу? О, это ужасно! Ужасно такое говорить. Так ты все рушишь. После этого теряешь веру вообще во все. Обещай, что больше не будешь так говорить. Обещаешь?

Кодзи опустился на траву, наблюдая, как гнев, охвативший эту красивую женщину, сотрясает ее тело изнутри. Юко недоставало смелости посмотреть на него. Кодзи впился в нее взглядом. Подобно тому как вода медленно просачивается вглубь песчаной почвы, до него постепенно доходила суть сказанных им слов.

Дело в том, что они еще не привыкли друг к другу. При общении человека и животного порой, пусть на время, возникает больше близости, чем между Кодзи и Юко. Два человека с опаской обнюхивали друг друга, как звери при первой встрече. Они играли друг с другом, словно дрались, и дрались, словно играли. При этом страх охватил именно Кодзи, а Юко, несмотря на гнев, оставалась неустрашимой.

Как бы подтверждая это, Юко сменила тему и заговорила о том, как чуть больше года назад закрыла свой магазин в Токио, перебралась в Иро и обустроила «Оранжерею Кусакадо».

– В общем, нам здесь нужна мужская рука. Нужен помощник. Надо будет много учиться и много работать. Первая партия цветов, которую мы поставили весной, получила высокую оценку. С мая мы занялись еще и лиственными растениями. Поддержание температурного режима – занятие хлопотное, но, мне кажется, тебе эта работа понравится. У тебя сейчас такое лицо… мирное, миролюбивое.

Закончив с сэндвичами, они по берегу залива вернулись в порт. Прошли через центр деревни, пересекли префектурное шоссе и зашагали по дороге к дому Кусакадо. Встреченные по пути жители здоровались с Юко и смотрели с интересом: кого это она ведет? Несомненно, уже к закату слухи пойдут по всей деревне. Конечно, Юко была готова прикрыть Кодзи, выдав его за родственника, но местные выяснят правду быстрее, чем муравьи отыщут просыпанный сахар.

– Что ты голову повесил? Не надо, – с подчеркнутым сочувствием предупредила Юко.

– Ничего не могу с собой поделать, – проговорил Кодзи, не поднимая глаз и наблюдая за искаженной тенью, которую зонтик Юко отбрасывал на следы шин грузовиков и автобусов – отпечатки, оставленные в разгар дневной жары на шоссе.

Дорога устремлялась к востоку, поворачивала у почты налево и, плавно изгибаясь перед воротами храма Тайсэндзи, поднималась по заднему склону холма, на котором в беспорядке были разбросаны редкие дома.

Усадьба Кусакадо стояла особняком – тем, кто не поленится залезть на самый верх вознесшейся над заливом горы, этот дом предъявлял эффектную черепичную крышу и просторный двор, целиком занятый теплицами.

На вершине холма стояла фигура в белой одежде с развевающимися на ветру полами. Ворот не было – вместо них возвышалась увитая розами арка, устроенная в белом деревянном заборе, который недавно установила Юко. На заборе висела большая табличка с надписью: «Оранжерея Кусакадо». Ожидавший Юко и Кодзи человек был одет в юкату. Небрежно запахнутая, она развевалась под порывами ветра, подобно юбке. Человек стоял неестественно прямо, как загипсованный.

Из-за тяжелой сумки, с которой пришлось подниматься в гору, по лбу Кодзи струился пот и стекал на брови. Юко коснулась его бока кончиками пальцев, будто о чем-то предупреждая. Кодзи впервые за все время поднял глаза, и его охватил страх – почудилось, что сейчас он вновь предстанет перед тюремным священником.

Но перед ними был Иппэй. Кодзи увидел его впервые с того самого дня. Стоявшее высоко над холмом летнее солнце освещало Иппэя лишь частично, оставляя в густой тени половину лица, и казалось, будто он приветствует гостя широкой улыбкой.

Глава вторая

Юко прекрасно знала, каким веселым и пылким юношей Кодзи был два года назад.

Иппэй держал на Гиндзе магазин западного фарфора и в напряженные сезоны – например, конец года и Обон[5] – временно нанимал студентов университета, который окончил сам. Кодзи отвечал требованиям Иппэя к персоналу, и ему разрешили работать в магазине и дальше, не только на праздники. Так он стал желанным гостем в доме Иппэя в Сибасироганэ.

Иппэй окончил университет по специальности «немецкая литература», некоторое время читал лекции в другом частном университете, а потом получил в наследство от родителей тот самый магазин на Гиндзе. Несмотря на новое дело, он продолжал заниматься «высокой литературой», публиковал критические статьи и приобрел определенную известность. Писал он крайне мало, но имел горячих поклонников среди читателей, и его давно разошедшиеся ранние книги высоко ценились.

Иппэй переводил и комментировал Гофмансталя и Стефана Георге[6], а также написал критическую биографию Ли Хэ[7]. Его литературный стиль отличался изысканностью и утонченностью, в нем не было ни капли деловитости, свойственной торговцам. Напротив, он был преисполнен холодной эксцентричности, тяготел к цветистости и украшательству, которые присущи ценителям искусства.

Нередко люди такого типа из-за своей природной склонности невольно наделяют себя неведомой обычным людям привилегией презирать попытки духовного совершенствования и превращаются в удивительно пустое чувственное существо. Начав работать в магазине, Кодзи был поражен, как много времени и внимания Иппэй уделял любовным делам.

Конечно, Кодзи старался держаться подальше от всего этого, ведь к нему оно никакого отношения не имело. Как-то раз, когда он закончил работу и собирался домой, Иппэй, всем своим видом выказывая дружелюбие, остановил его и предложил пойти выпить. Едва они устроились в каком-то баре, как Иппэй сразу заговорил:

– Ты у нас волк-одиночка. Я тебе завидую. Ни родителей, ни братьев, ни сестер, ни родственников. И жены тоже нет, и детей. Не люблю людей, у которых замечательные семьи и замечательные поручители. Скажи, ведь тебе хватает денег только на жизнь, да?

– Думаю, как-нибудь протяну до окончания университета. Мой старик оставил кое-какие деньги. Но с таким капиталом далеко не уедешь.

– Ничего. Есть же еще и деньги, которые ты зарабатываешь у меня.

– Спасибо. Я вам очень признателен.

Помолчав немного, Иппэй отпил из стакана и продолжил:

– Я слышал, ты пару дней назад подрался.

– О-откуда вы знаете?

От удивления Кодзи слегка заикался.

– Один из наших продавцов услышал об этом от приятеля. История показалась ему забавной, и он решил поделиться со мной.

Кодзи смущенно почесал голову. Он был похож на провинившегося школьника.

Иппэю захотелось знать подробности. Кодзи рассказал, как вечером после закрытия магазина он с приятелем, который тоже где-то подрабатывал, зашли в Синдзюку в бар выпить виски. На выходе из бара на них кто-то напал, завязалась драка, но все быстро кончилось – они убежали. Иппэя больше волновало не столько само происшествие, сколько душевное состояние Кодзи.

– Ты разозлился? Из-за этого ввязался в драку?

– Не знаю почему. Вдруг вышел из себя, и все.

Кодзи растерялся, не зная, что ответить: ему никогда не задавали таких вопросов.

– Тебе двадцать один год, ты одинокий, беззаботный, ввязаться в ссору или драку тебе ничего не стоит. Временами, наверное, считаешь себя романтичным?

Кодзи молчал, сжав губы. Он не понимал, как расценивать эти слова – как незаслуженную похвалу или насмешку.

– Уметь драться и выпускать свой гнев – это хорошо. Весь мир в твоих руках. А что потом? Потом лишь седина волос, морщины на лице…[8] И больше ничего.

Эта непонятная цитата из древней поэзии показалась Кодзи ужасно высокопарной.

Иппэй продолжал расспросы:

– А не бывает у тебя ощущения, будто мир распадается на глазах и утекает, как песок сквозь пальцы?

– Бывает. И тогда я начинаю злиться.

– Вот! Это одно из твоих достоинств. Что касается меня, я уже давно сдался перед этим ускользающим песком.

Кодзи было неприятно слушать сетования на жизнь и философские рассуждения. С какой стати? Только потому, что этот человек старше?

– Вы хотите сказать, что я обыкновенный, такой же, как все? – раздраженно заключил Кодзи, пытаясь таким образом поставить точку в разговоре.

Он покосился на приблизившегося к сорокалетнему порогу богача, лицо которого вырисовывалось перед ним в тусклом освещении бара. На Иппэе, которому в месяц шили по два пиджака, была итальянская рубашка из бледного шелка и строгий галстук. Во всех отношениях он напоминал элегантного персонажа из романа «Мужчина, увешанный женщинами»[9]. Он стригся в первоклассной парикмахерской, завел счет у дорогого портного, хотя имел возможность расплатиться с ним в любой момент, мог по внезапной прихоти купить комнатные тапочки английского производства, которые почти сразу ему надоедали.

У Иппэя было все. По крайней мере, так считал Кодзи. Молодость Иппэя миновала, но он пользовался молодостью других и теперь с жадностью вытягивал ее из Кодзи, как собака, высасывающая из кости мозг. И хотя этот человек уделял ему столько внимания, именно перед ним Кодзи не хотелось выказывать привычные жизнерадостность и веселость. Эти качества служили Кодзи хорошо смазанными, ухоженными коньками, на которых он скользил по жизни.

Со сверстниками и приятелями он чувствовал себя как рыба в воде. Ему нравилось ходить к друзьям в гости, где его принимали с сочувствием, зная, что он сирота, где можно было наесться до отвала, а главное – вести себя совершенно раскованно. Общество превозносит тех, кто в сложных обстоятельствах не становится подозрительным и обидчивым, как многие люди. Его глубоко трогает, когда эти необычные люди в жизни ведут себя обыкновенно. Для Кодзи даже драка служила наполовину искусственным импульсом, который должен был каким-то образом заставить других людей похвалить его, попыткой нормально вести себя в обществе. Но делиться такими секретами с Иппэем он не считал необходимым. Да и нужно ли открывать что-то человеку, у которого и без того все есть?

В тот вечер Иппэй и Кодзи выпивали у стойки. Мимо них, как тень, прошла девушка, Иппэй не обратил на нее никакого внимания, и она удалилась. Бармен попробовал было завязать с ним дружеский разговор, но Иппэй не ответил и отошел поболтать с другим посетителем. Вдоль стенки бара выстроилось в ряд множество бутылок со спиртным; клубы сигаретного дыма висели под прокоптившимся потолком, в тесном помещении витал аромат женских духов.

Подошла, пошатываясь, какая-то девушка, ухватилась руками за край барной стойки, чтобы удержать равновесие, и небрежным тоном заказала новую порцию виски с содовой для своего клиента. Она коснулась запястья Кодзи, и его удивило, какая горячая у нее рука. Девушка прижалась щекой к своему обнаженному предплечью и посмотрела на него пьяными глазами.

– Гимнастикой занимаешься? – спросил Кодзи.

– Ха! Ритмической.

Она изо всех сил цеплялась за стойку; ногти, покрытые серебряным лаком, впились в толстую декоративную панель. Несколько раз девушка пышными, белыми, крахмального цвета грудями ударилась о край стойки и пробормотала:

– Мне так хорошо.

Она мелко дрожала; в ней явно читалось саморазрушение, которому она предавалась уже давно, и злоупотребление алкоголем… Это ужасало. Она рассмеялась, глядя на Кодзи большими бессмысленными глазами. Потом вдруг выпрямилась и, словно преобразившись, уверенно пошла прочь, по пути задев его плечом. Там, где она только что стояла, у черной декоративной панели, возник вакуум, который до того занимало ее теплое, расслабленное тело. Этот вакуум вызывал у Кодзи ассоциацию с дорожной колеей, проложенной без малейшего изгиба и оставшейся навечно.

– Возьмем мою жену, – говорил Иппэй, медленно водя пальцем по узору на стакане с коктейлем. – Вот уж кто оригинал. В жизни не встречал более странной женщины.

– В магазине все говорят, что ваша жена очень красивая. Хотя я ни разу ее там не видел.

На этот комплимент Иппэй одарил юношу высокомерным и презрительным взглядом:

– В твоем возрасте лесть ни к чему тебя не приведет. Я же говорю, она странная. Она до такой степени терпима, великодушна и спокойна, что это пугает. Ни разу меня не приревновала. До сих пор. Заведешь себе жену – поймешь, о чем я. Жена, если она нормальная женщина, ревнует мужа при каждом его вздохе. Но моя не такая. Сколько раз я пробовал ее напугать, как-то вывести из себя. Бесполезно, так и не получилось. Можно выстрелить из пистолета прямо у нее перед носом, и она, скорей всего, просто деликатно отвернется. Тебе, наверное, уже рассказывали, что я пытался заставить ее ревновать, все перепробовал – правда, все.

– Может, ваша жена хорошо умеет скрывать эмоции. Может, у нее сильно чувство собственного достоинства и…

– Какая проницательность! Замечательный анализ! – сказал Иппэй и вытянул указательный палец, почти коснувшись им переносицы Кодзи. – Наверняка так оно и есть. Но она очень ловко это скрывает, просто идеально. Если думаешь, что она меня не любит, то ошибаешься. Она очень меня любит. Жены так не любят. Мрачная и механическая, убийственно серьезная, упрямая лобовая атака – всегда неизменно в таком порядке. Ее любовь можно сравнить с торжественно марширующей армией. И она постоянно следит, вижу ли я, как она марширует мимо. А потом притворяется, будто ничего особенного не происходит. Не думай, что я ее из-за этого ненавижу. Стыдно признаться, но среди любивших меня женщин нет ни одной, которую я ненавидел бы. Жены это тоже касается. Я иногда ужасно устаю. Вот и все, что я хотел сказать.

С нарочитым спокойствием человека, открывшегося персонажу, чьи достоинства он оценил весьма невысоко, Иппэй чиркнул спичкой и закурил английскую сигарету. Кодзи готов был возненавидеть его за снисходительный вид, с каким он это проделал.

Правда такова, что Кодзи влюбился в Юко тем самым вечером, еще прежде, чем увидел ее в первый раз. По всей вероятности, это тоже было частью плана Иппэя.

Кодзи завидовал Иппэю, развращенности его души. Хотя первое впечатление об этом человеке, с которым он провел вечер за неторопливой беседой, можно назвать словом «легковесный». Иппэй был всего лишь никчемным, занудным, богатеньким плейбоем средних лет, каких полно в больших городах, и просто использовал их разговор как не слишком удачное оправдание своего распутства.

Но однажды, незадолго до Рождества, Кодзи с удивлением обнаружил, что впечатление, сложившееся у него об Иппэе во время той исповеди в баре, не совпадает с тем, чему он стал свидетелем сейчас. Иппэй, одетый в первоклассный костюм, легко сновал между конторой и торговым залом, принимал важных клиентов, угощал их кофе и развлекал разговорами. «Если вы хотите подарить что-то более существенное, могу предложить вам мейсенскую тарелку или севрскую вазу. Конечно, это дороговато, но я уверен, вам не составит труда как-нибудь вечерком воздержаться от выпивки». Или: «А-а! Вы про кофейный сервиз на шестьдесят персон в подарок на Новый год? Рекомендую нашу фирменную подарочную бумагу. В такой упаковке ваша покупка будет выглядеть как минимум втрое дороже».

Как может человек, написавший несколько книг, заставлять себя говорить такое? Иппэй умел ловко манипулировать провинциальными богатеями и, щеголяя своим менторским тоном, вынуждал их совершать покупки, которых они не планировали.

Кодзи совершенно не представлял всей сложности и запутанности обстоятельств, стоявших за порой детским, порой взрослым характером Иппэя. Здесь было и уязвленное самолюбие (хотя его манера разговаривать с покупателями не очень с ним вязалась), за которое он мрачно цеплялся, и, по укоренившемуся в нем странному представлению, излечить его могла только ревность жены; и ее отказ с ним в этом сотрудничать; и его многочисленные, истерические любовные связи… Не понимал Кодзи и непостижимой страсти, с которой Иппэй разрывался между угодливостью торговца и превосходством интеллектуала, того пыла, что еще больше углублял неисправимые трещины во всех сферах его жизни и душевного состояния.

Кодзи думал только о Юко. Насколько безнадежна его любовь, он понял много позже, а пока, погрузившись в фантазии, выстроил в голове очень простую схему. Прежде всего, есть несчастная, отчаявшаяся женщина. Затем – самовлюбленный, бессердечный муж. И наконец – страстный, решительный и сочувствующий молодой человек. Все, сценарий готов.

* * *

Тот летний день, начавшийся со встречи в больнице – Юко пришла туда со своим небесно-голубым зонтиком – и завершившийся в девять вечера тем самым инцидентом, случился спустя полгода после того, как Кодзи увидел ее впервые. Это произошло, когда он привез что-то из магазина Иппэю домой, в Сибасироганэ. Там они с Юко и познакомились.

Каждый раз, когда должна была состояться их очередная встреча, Кодзи с самого утра охватывало отчаяние. И чем чаще они встречались, тем сильнее становилось это чувство. Словно где-то в глубине души с гулом разливался холодный поток, и Кодзи начинал ненавидеть себя сильнее, чем в любое другое утро. Просьба о свидании всегда исходила от него, и всякий раз он вынужден был долго упрашивать, прежде чем она соглашалась. Юко брала его только в походы по магазинам, в кафе или ресторан, иногда в ночной клуб и в любое время могла быстро попрощаться и уйти.

Утром в день их предстоящей встречи K°дзи высунул голову из-под одеяла и посмотрел на тетради с университетскими лекциями, сложенные стопкой на столе в комнате, которую он снимал в частном пансионе. Страницы загибались под лучами утреннего летнего солнца. Глядя на тетради, Кодзи вспомнил о пачке бумаг, которую Юко после долгих колебаний показала ему во время их последней встречи. Это был заказанный ею отчет частного детектива – список женщин, с которыми встречался Иппэй. Отдельно была отмечена некая Матико и указан адрес, по которому Иппэй навещал ее по вечерам каждый вторник.

– Только не говори мужу. Ни в коем случае. Достаточно того, что мне все известно. Он не должен знать, что я его проверяла. Только ради этого я сейчас живу. Обещай, что сохранишь все в тайне. Я умру, если ты меня предашь.

Кодзи впервые видел, как Юко плачет. Слезы не лились ручьем, а медленно вытекали из уголков глаз и тут же затягивали их сверкающей тонкой пленкой. Кодзи показалось, что, если он прикоснется к этим слезам, проливаемым из чувства собственного достоинства, его палец оледенеет.

И его посетила греза. В ней Иппэй, увидев те самые бумаги, что показала Кодзи Юко, впал в дикий экстаз и, сгорая от вины, отрекся от всех других женщин и бросился к жене. Но нашел ее мертвой.

Эти драматические картины, стремительно сменяя друг друга, пронеслись в голове Кодзи за одно шумное мгновение. Это было похоже на вой сирены «скорой помощи», мчащейся по безлюдной улице поздно ночью. И Кодзи едва не приложил руку к тому, чтобы эта трагедия свершилась.

* * *

– Мне надо будет кое-кого навестить в больнице Т. В три часа, – сказала Юко и добавила, чтобы Кодзи ждал ее в сквере перед больницей в половине четвертого.

Больница Т., большое современное здание неподалеку от дома Иппэя в Сибасироганэ, находилась на южной стороне холма, в самом центре жилого района, расположенного в небольшой долине. К главному входу, петляя, вела широкая пологая дорога для автомобилей. Конструкция пятиэтажного здания, возведенного совсем недавно, – открытые опоры вместо первого этажа, стеклянные панели фасада, колонны, обложенные белой плиткой, голубая плитка вокруг окон – оставляла ощущение воздушности и легкости. В сквере на южном склоне был разбит газон, росли веерные пальмы, гималайские кедры, разнообразные кустарники, стояло несколько скамеек. Однако вся эта растительность не спасала от палящих лучей послеполуденного летнего солнца.

Кодзи не сводил взгляда с дверей больницы, а перекочевавшее на запад солнце освещало часть его лица. Свет впивался в кожу, словно красный краб, оставляя на щеке след. Три сорок пять, а Юко все еще не пришла.

Над больницей парили два воздушных змея. В больших чистых окнах горели люминесцентные лампы. Несколько окон закрыты глянцевыми жалюзи. Кое-где сверкали серебром медицинские инструменты. В одном окне на подоконнике виднелись чайник и красная пластмассовая игрушка. Кодзи ждал; воротник его пиджака промок от пота.

Ему вдруг пришла в голову мысль: не обманула ли Юко, сказав, что пошла в больницу навестить кого-то. Может, у нее самой какие-то проблемы? Могло ли случиться так, что разъедавшая Иппэя порча укоренилась и в Юко и теперь сжигала ее душу, как багровый закат?

* * *

В больших стеклянных дверях показался небесно-голубой зонтик. Покидая больницу, Юко раскрыла его, как делают люди, выходящие из помещения под проливной дождь. «Скрывает лицо», – мрачно подумал Кодзи.

Главный вход и скамейку разделяло метров тридцать. Чтобы их преодолеть, надо было пройти через площадку, где разворачивались автомобили. Кодзи не хватало смелости смотреть на медленно приближающуюся фигуру Юко. Он опустил глаза, и его внимание привлек лежавший под ногами предмет. Это был черный гаечный ключ. Кто-то ремонтировал на площадке машину и забыл инструмент.

Много позже, уже в тюрьме, Кодзи не раз вспоминал об этой находке. Ключ оказался у его скамейки не случайно. Внезапно возник именно на этом месте. С виду самый обыкновенный гаечный ключ. Он лежал, полускрытый в траве, на границе между газоном и бетонной площадкой, и выглядел совершенно естественно, словно здесь ему самое место. Но это была великолепно исполненная подделка, не поддающаяся описанию сущность, на время принявшая форму гаечного ключа. Некая сущность, которая не должна была находиться там, где ее обнаружил Кодзи; сущность, исключенная из мироустройства, временами неожиданно проявляет себя, чтобы подорвать самые основы порядка. Кристально чистая, без малейших примесей сущность. Именно она и приняла форму гаечного ключа.

Люди воспринимают понятие «воля» как нечто неосязаемое, не имеющее формы. Возьмем, к примеру, пролетающую над крышей ласточку, яркие причудливые облака, острый контур черепичной крыши, губную помаду, потерянную пуговицу, перчатку, карандаш, шнурок на мягкой шторе… Обычно слово «воля» не связывают с этими предметами. Но речь идет не о людской воле. Если допустить, что есть нечто, обладающее волей, нет ничего удивительного, что оно проявляет себя в той или иной материальной форме. Опрокидывая наш ровный повседневный уклад, эта воля сплачивается, становится сильнее и ожидает подходящего случая, чтобы втянуть людей в собственный порядок, пронизанный чувством неизбежности. Как правило, она пребывает невидимой, пристально следит за нами и в самый ответственный момент нежданно-негаданно материализуется. Откуда берется материя для этого? Кодзи, сидя в своей камере, часто думал, что она, наверное, приходит со звезд.

И вот настал как раз такой момент. Кодзи не сводил взгляда с черного блестящего ключа. Эти мгновения были пронизаны необъяснимым очарованием, время замерло, разорвалось под воздействием чар. Время напоминало корзину, полную фруктов. Благодаря этому грязному куску железа, принявшему форму гаечного ключа, из корзины в один миг полилось прохладное, выдержанное, как хорошее вино, очарование.

Не раздумывая, Кодзи поднял свою находку и сунул во внутренний карман летнего пиджака. Ключ был горячий и сквозь рубашку приятно согревал грудь.

Наконец небесно-голубой зонтик приблизился к Кодзи, шелковый купол поднялся, и Юко криво улыбнулась из-под него ярко накрашенными губами:

– Заждался? Жарко-то как. Надо было дать тебе зонтик.

Она прислонила зонтик к спинке скамейки, загородив Кодзи от льющихся с запада лучей. Он был уверен, что Юко не заметила, как он прятал ключ в карман.

* * *

О чем они тогда говорили под знойным летним солнцем, Кодзи помнил в подробностях. Сначала Юко рассказала о человеке, которого навещала. Оказывается, он шел на поправку быстрее, чем все думали. Кодзи слушал, не веря ни единому слову. Потом ни с того ни с сего заявила:

– Мне кажется, я постарела.

Кодзи начал горячо возражать.

– Но я смотрю на мужа и все чаще так думаю.

Юко, как это уже бывало, постепенно переводила разговор на тему, которая больше всего не нравилась Кодзи. Всякий раз, когда заходила речь об Иппэе, Кодзи казалось, что Юко прямо у него на глазах затягивает в болото. Он не успевал протянуть руку, и ее ноги, бедра, грудь быстро погружались в трясину меж листьев цветущего лотоса, пока на поверхности не оставались только ярко накрашенные губы, еще хранившие улыбку, но и они исчезали в воде, по которой расходилась лишь легкая рябь.

Юко говорила о том, что Кодзи уже не раз слышал: как хорош был Иппэй в двадцать с небольшим – тогда он выглядел олицетворением самой юности. Об этом можно судить по его длинному восторженному комментарию к биографии Ли Хэ, озаглавленному «Поношение юности». Когда Иппэй писал комментарий, он, несомненно, отождествлял себя в молодые годы с «небесным воином» из блестящего стихотворения поэта.

В седле, золотом, сверкающем,
На превосходном крепком скакуне,
Сером в яблоках,
В тонких шелках благоухающих,
С красавицею на коленях
Бросает чашу в каменьях драгоценных.
И люд простой зовет его: «Небесный воин!»

Этого лирического героя от Иппэя отличало одно: «Он с рождения не прочитал ни слова».

Кодзи не мог понять, зачем Юко вспомнила это стихотворение, сидя на скамейке под палящим солнцем. Еще раньше она дала ему книгу со стихами Ли Хэ и обратила внимание как раз на этот текст. Кодзи прочитал его в своем жалком пансионе и понял, что во время первой встречи с Иппэем в баре услышал от него заключительную строку этого самого стихотворения.

В молодости Иппэй наверняка ни в чем не нуждался. Но теперь все, чем он владел, источало вонь гниения. Юко не могла его не чуять, но, похоже, ей полюбился этот запах. С тех пор как Иппэй убедил себя, что ему во всем должна сопутствовать только удача, его образ жизни, вызывающе нарочитый и фальшивый, бросался в глаза.

О! Кодзи больше не мог это слушать! Что сделать, чтобы Юко замолчала?

Кодзи резко поднялся и замахал руками, будто хотел размяться (уже остывший гаечный ключ несколько раз ударился о грудь), а затем обошел скамейку вокруг и уселся на другую, стоявшую спинка к спинке с той. Такая реакция на незначительный, казалось бы, разговор задела Юко. На какое-то время за спиной Кодзи повисло жаркое молчание. На мохнатом стволе веерной пальмы застрекотала цикада. Кодзи почувствовал, как кончики спиц небесно-голубого зонтика коснулись его волос, но остался сидеть.

Немного погодя Юко встала; не выпуская из рук зонтик, она подошла к Кодзи и уставилась на него сверху вниз. Лицо ее побледнело, – не иначе, тому причиной стала тень от зонтика.

– Ты чего обиделся? Что ты от меня хочешь? Эти твои капризы… по какому праву?..

– Какое еще право! Не говори ерунды. Может, присядешь?

– Не хочу. Здесь слишком жарко.

Прозвучало это совсем по-детски.

– В таком случае отойди в сторону. Ты мне вид закрываешь.

– Я иду домой.

Но Юко никуда не пошла. Сидевший перед ней сопляк, у которого молоко на губах не обсохло, знал, что ей придется возвращаться в пустой дом, и это ее раздражало. Тем не менее она осталась и села рядом с Кодзи на горячую скамейку.

– Может, ты перестанешь о нем говорить?

– А я разве не перестала?

– Ты все время о нем вспоминаешь. Надоело.

– Мне тоже эта тема неприятна. Не одному тебе.

– То есть у тебя само собой получается?

– Это моя песня. Мне и под нос нельзя ничего мурлыкать? Эта песня – моя, понятно?

– И ты хочешь, чтобы мы исполняли ее хором? Ну уж нет! Пусть поют те, у кого нет мужества, трусы. У кого от чувства собственного достоинства осталось одно название.

Резкие и обидные слова, которые бросал Кодзи, ничем не подкреплялись и не имели ничего общего с истинным положением вещей. Неизвестно, с какого времени он стал позволять себе такие выражения и в какой момент Юко позволила ему так с ней разговаривать. Но несомненно, она выслушивала знакомые слова из молодежного лексикона с удовольствием. Они как бы щекотали ее, словно легкий удар кнута. Кодзи оказался перед выбором между излишней фамильярностью, к которой подталкивали слова, и несдержанностью поступков, к которой побуждали чувства. Он пристально смотрел на Юко, на ее раскрасневшиеся от жары щеки и чувствовал, что между ними по-прежнему остается дистанция – как между врачом и кожей пришедшего на осмотр пациента.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Юката – легкое летнее кимоно. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

Идзу – полуостров на тихоокеанском побережье острова Хонсю, на востоке префектуры Сидзуока.

Вернуться

3

Тории – П-образные ритуальные ворота без дверей в синтоистских святилищах и монастырях, красного цвета либо неокрашенные; отмечают границу, за которой начинается священное пространство.

Вернуться

4

Гэта – традиционная японская деревянная обувь, прямоугольные сандалии в форме скамеечки.

Вернуться

5

Обон, он же Праздник фонарей, – один из важнейших японских праздников, день поминовения усопших, который отмечается 13–15 августа; по традиции японцы стараются провести его в родных местах.

Вернуться

6

Гуго Лауренц Август Хофманн, эдлер фон Гофмансталь (1874–1929) – австрийский драматург, писатель и поэт, представитель декадентства, импрессионизма и европейского символизма, автор либретто к операм Рихарда Штрауса, сооснователь Зальцбургского музыкального фестиваля. Стефан (Штефан) Георге (1868–1933) – немецкий поэт-символист и переводчик, перевел на немецкий язык труды Данте Алигьери, Уильяма Шекспира, Шарля Бодлера, сторонник концепции «искусство ради искусства».

Вернуться

7

Ли Хэ, также известен как Гуйкай и Шигуй (790–816) – китайский поэт эпохи династии Тан; в своих произведениях много внимания уделял тематике сверхъестественного, эзотерического и инфернального, его стихи полны ярких и туманных метафор. В Китае его называют «Дьяволом поэзии», а в Европе – «Китайским Малларме».

Вернуться

8

Иппэй цитирует своего любимого китайского поэта Ли Хэ.

Вернуться

9

«Мужчина, увешанный женщинами» («L’Homme couvert de femmes», 1925) – роман французского писателя-сюрреалиста Пьера Дриё ла Рошеля (1893–1945).

Вернуться