Майя Кучерская
Случай в маскараде

© Кучерская М. А., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

От автора

Мне давно хотелось выпустить сборник собственных святочных рассказов – классических, почти настоящих. Передать привет почтенному жанру и своей филологической юности. Предупреждаю сразу: ничегошеньки не вышло.

Мои нежные отношения со святочным рассказом начались в университете. Это было на излете советской власти. Именно тогда я обнаружила, что во второй половине девятнадцатого века, под Рождество, газеты и журналы пуляли в читателей праздничным конфетти – подборками святочных (или рождественских) рассказов. В основном это были чувствительные истории о маленьких незаметных людях, обездоленных, бедных, – но под Рождество им наконец улыбалось счастье. Сочиняли эти истории Диккенс, О’Генри, Достоевский, Чехов, Лесков, Алексей Ремизов – это если называть только самых известных авторов. Изредка, впрочем, вместо чувствительных рассказов писатели придумывали веселые страшилки, в духе «Ночи перед Рождеством» Гоголя.

После революции 1917 года веселье резко оборвалось. Святочный рассказ отменили вместе с Рождеством. На некоторое время запретили даже наряжать елку. В книгах классиков о том, что тот или другой рассказ – святочный, сообщали мелким шрифтом в комментариях, да и то не всегда. И мне страшно захотелось разобраться с литературными святками получше, понять, как все это выглядело прежде и так ли уж бесследно исчезло.

Я отправилась в самую главную библиотеку страны – Ленинку.

Решила заказать несколько сборников святочных и рождественских рассказов конца девятнадцатого века… не тут-то было! В те стародавние времена каждой книге в библиотеке соответствовала своя карточка, считай визитка, прямоугольник из тонкого картона – карточки чинно стояли в деревянных ящиках. Однако карточки праздничных рождественских сборников в каталоге Ленинки отсутствовали. Будто их вовсе не существовало. Этого просто не могло быть! В Ленинке хранились и гораздо более редкие издания, а тут речь шла о самых расхожих и популярных книжках.

Вскоре все объяснилось: карточки праздничных сборников на всякий случай вынули из каталога, чтобы рождественские рассказы случайно не отравили доверчивых читателей религиозным опиумом. Впрочем, как выяснилось, заказать отмененные сборники было все-таки возможно, только окольным путем.

И вот мне принесли в читальный зал мой заказ. Старые потертые книжки выглядели так уютно и старомодно! Золотое тиснение на обложках, нарядные дети вокруг елки в игрушках, бородатый святой Николай с мешком подарков. Я почувствовала себя девочкой, перед которой приоткрыли заветную дверь и снова разрешили читать сказки.

Это и были сказки, но для взрослых, трогательные и добрые. Они дарили совершенно особенное ощущение: что бы ни творилось за окном, какая ледяная вьюга ни била в стекла, огонь в очаге все равно полыхает, в доме тепло, елка сияет и наполняет комнату запахом хвои, близкие – рядом за общим столом. И значит, чудо совершенно реально.

В конце концов я прочитала десятки святочных рассказов, даже написала о них диссертацию, потом провела несколько мастерских о том, как писать святочный рассказ, и сама сочинила несколько таких рассказов по заказу. Пока не догадалась: сочинить святочный рассказ совсем уж в духе Диккенса или Достоевского сегодня почти невозможно. Хотя бы потому, что Рождество Христово для большинства нынешних русскоязычных читателей не имеет того значения, что для читателей сто с лишним лет назад. Тем не менее ощущение возможности и близости чуда по-прежнему знакомо всем. И многих оно посещает именно под Новый год. И значит, если не классический рождественский, то рассказ о реальности чуда, пусть маленького, почти бытового, и сегодня звучит естественно.

Таков и этот сборник. Его составили далеко не только святочные истории, но обязательно такие, в которых присутствуют чудо и тепло.

Сувенир на память

1

Вьюжную ночь с 28 на 29 декабря Петр Васильевич Курочкин, сорокадвухлетний менеджер крупного столичного банка, проспал как убитый. Открыв глаза, Петя обнаружил, что лежит на боку, по-детски подложив ладонь под щеку, в голове – приятная пустота, а в теле легкость. Еще не рассвело, но ночник-звездочка рядом уже горел, и было в его сине-голубом свете что-то таинственное, манящее. Ночник включила Катька, значит, она уже встала.

Странно, давно уже Петя не просыпался с ощущением такого острого, но совершенно беспричинного счастья. Вчера он гулял на корпоративе, выиграл в беспроигрышной лотерее отличный набор туриста, спел в караоке любимую «Группу крови», потом даже немного потанцевал, вернулся поздно. Но что он такое пил? Да как обычно – любимый виски с колой…

Петя потянул носом – что-то там на кухне уже жарилось, сладко зевнул, потянулся и почувствовал на голове непонятный зуд. Зудело темя. Он попробовал почесать… не может быть. Там, где последние лет восемь, к некоторому его огорчению, тянулась голая лысина, сейчас обнаружились короткие и мягкие, невероятно мягкие волосы. Петя растерянно провел ладонью по загадочному меху и понял, что мех тянется и дальше, взмывает над головой и крепится к какому-то, что ли, хрящу… а рядом, рядом растет еще один длинный хрящ, тоже меховой. Петя осторожно нажал сзади на тот, что рос правее – хрящ оказался гибким, легко согнулся, и тут Петя вскрикнул: перед ним опустилось заячье ухо, точнее, аккуратный овальный кончик – розовый и пушистый.

Счастье как рукой сняло. Он ощутил неприятную кислоту во рту и холодок в районе солнечного сплетения. Какой дурацкий все-таки сон! Петя перевернулся на спину, в этом положении ему всегда особенно крепко спалось, вытянулся, но понял: что-то снова ему мешает, на этот раз там, где кончается спина, появилось какое-то инородное щекотное тело.

Он сунул руку вниз, проскользнул под резинку – сзади, в аккурат на копчике, торчал прежде никогда здесь не замечавшийся хрящик, покрытый все тем же знакомым плотным и мягким мехом. Петя зажмурился. Полежал. Сердце гулко стучало, сна не осталось ни в одном глазу. И тоскливое подозрение – нет, никакой это не сон, а невероятная, кошмарная, но самая что ни на есть реальность, – забило в грудину злым клювом. Он вскочил, бросился в ванную – изучить природу неясных явлений в зеркале, но тут же столкнулся с Катькой.

Катька шла его будить. В легком халатике, всегда желанная, жена всегда поднималась пораньше, чтобы приготовить завтрак на всю семью. Увидев мужа, Катька застыла.

– Ми-лый.

И тут же дикий и невероятно обидный хохот согнул его благоверную напополам.

– Это, что ли, после вчерашнего корпоратива? – только и сумела она выдавить из себя. – А что? Тебе идет. Ты просто зайка…

Новый приступ хохота не дал ей закончить.

Петя побагровел и двинулся в ванную, но дверь была заперта. Там, конечно, заседал Ленька, их сын, второклашка.

– Сколько раз тебе говорил – пользуйся своим… – проскрежетал Петя в закрытую дверь.

У детей имелся свой отдельный туалет, возле детской.

– Да его внезапно на кухне что-то прихватило, – попыталась объяснить сквозь смех Катька.

– Что здесь смешного? – уже почти проорал Петя и бросился к зеркалу в коридоре.

Но тут дверь ванной отворилась, и в коридор вышел уже умытый, хотя еще и одетый в пижаму сын, он скользнул по папе взглядом и деловито уточнил:

– К Лизке в садик сегодня, на утренник?

Спокойная реакция сына, как ни странно, приободрила Петю, он дошел наконец до коридорного зеркала.

Самые ужасные опасения, которые он не смел пока сформулировать, сейчас же подтвердились.

На него смотрел голый, плотный, покрытый темным, уже седеющим волосом мужчина в красных боксерах, с небольшим круглым брюшком и сердитыми глазами. А из привычной и такой знакомой лысины росли аккуратные заячьи уши. Белые и мохнатые. Выглядели они не как крепкие уши матерого зайца, а как детские. Такие должны были бы украшать какого-нибудь совсем юного зайца, максимум подростка, но почему-то украшали его, руководителя отдела по работе с партнерами, человека вполне солидного, уважаемого, с которым никакой такой вот хери случиться никак не могло! По определению. Петя подергал сначала один отросток, потом другой, потянул – ушки и не подумали поддаться. Дернул посильнее – с тем же успехом он мог попытаться выдернуть свои настоящие уши. Сомнений не было: самозванцы росли прямо из головы и были его собственными вторыми ушами, помимо обычных человеческих двух, которые лопоухо, как-то очень по-родственному, но словно немного потерянно торчали там, где и располагались с самого дня рождения.

Петя снова, уже без всякой надежды сунул пальцы вниз – меховой шарик тоже торчал на месте.

– Кать, ну что ты ржешь, – обреченно прошелестел он. – Как я теперь…

«Пойду на работу», хотел он сказать. Но не смог. Жена явно не понимала масштаба бедствия, а главное, что оно – реальное. Что это не маскарад и не шутки.

Катя тихо подошла к нему и тронула его сзади, там, где трусы неприятно вздымались, оттянула резинку.

– Ой! – произнесла Катька. – Хвостик.

И ее накрыл новый приступ смеха.

– Папа теперь зайчик! – воскликнул Ленька, до сих пор, оказывается, тихо стоявший здесь же.

Петя выпучил глаза и покраснел.

– Вон! – закричал он. – Быстро в свою комнату одеваться. Опоздаешь в школу!

Тем временем Катя, наконец отсмеявшись, осторожно ощупывала его уши, легонечко тянула то одно, то другое. Только теперь она начала догадываться, что мужу ее в самом деле не до смеха и ушки у него выросли не декоративные.

– Ты мой бедный. Так не больно? – спрашивала она жалостливо. И вдруг дернула посильней.

– Больно! – заорал Петя. – Ты совсем? Скорую вызывай по страховке!

– Скорую?

– Да! Буду резать.

– А если… снова отрастут? На старом месте? И хвост же еще… Может, лучше пока не трогать?

– Проклятье, – только и простонал он в ответ. И добавил совсем уже тихо:

– Плакали наши Альпы.

Лететь на курорт они должны были уже завтра, там и собирались встретить Новый год.

Но Катька только легкомысленно махнула рукой: «Главное, чтобы ты был здоров!»

Из дальнего конца коридора послышалось цоканье – проснулся дремавший на своем одеяльце Дик, Петя подобрал его много лет назад слепым щенком у речки на даче. Дик сделал несколько шагов, принюхался, внимательно посмотрел на хозяина и, словно бы вспомнив о родстве с троюродной легавой по дедушкиной линии, сделал стойку и гневно, отрывисто гавкнул.

– И ты, Дик, – обреченно вздохнул Петя.

– Завтракать будешь? – деликатно перевела разговор на другую тему Катя. Она хорошо знала, что после корпоративов у мужа просыпается зверский аппетит. И нет той силы, которая изменила бы этот закон.

– Что-то не хочется, – услышала Катя. Впервые за десятилетнюю совместную жизнь. И только теперь насторожилась всерьез.

– Может… тебе морковку почистить? – растерянно пробормотала Катя, но Петя только качнул головой, вернулся в спальню и плотно затворил за собой дверь. Взял Катькино круглое зеркало, перед которым она обычно наводила марафет, и начал исследование. Да, уши росли точно из лысины, рядышком, белым мехом прихватило и небольшой островок между ними, и темя чуть ниже. На просвет уши были нежно-розовые, теплым розовым цветом отливал даже густой белый мех. В голове они сидели крепко, как два побега на грядке, однако новых слуховых ощущений не прибавилось, значит, были чистой декорацией. Что, пожалуй, внушало надежду. Или ему просто хотелось надеяться хоть на что-нибудь?

2

В дверь поскреблись. Папина любимица, четырехлетка Лизка с распущенными волосами, в ночной рубашечке с утятами уже входила в комнату. Аккуратно закрыла за собой дверь. Ей, конечно, всё уже донесли.

– Папочка, – выдохнула Лизка. Дочка приблизилась к нему и осторожно коснулась стоящих торчком ушей. Медленно провела по ним ладошкой.

Это оказалось довольно приятно.

– Зайка мой любимый, зайка мой беленький. Зайка мой мягкий, – приговаривала Лизка и гладила папе ушки.

Петя почувствовал, что глаза у него становятся мокрыми и что, как ни странно, все в этом мире не так уж отвратительно.

– Я сегодня на утреннике стишки про зайчика буду рассказывать, – продолжала убаюкивать его Лизка, – хочешь, прочитаю тебе?

– Конечно, – кивнул Петя, и знакомый стишок потек, а потом поскакал по кочкам.

Сидит, сидит зайка,
Сидит зайка серый
Под кустом, под кустом.
Охотнички едут,
Едут, скачут в поле
Во пустом, во пустом.

Произнося стихи, Лизка смотрела на папу, широко распахнув свои темно-серые глаза и словно пытаясь его баюкать. Он кивал ей в ритм.

– И еще один мы учили, – продолжила дочка, когда стишок кончился. – Заяц белый, где ты бегал? – Лизка запнулась. – Ой, дальше что-то не помню…

Петя вздрогнул, он тоже не помнил, что там дальше, но саму присказку хорошо знал, ее почему-то любил повторять при встрече его старый закадычный друг и однокурсник Андрюха.

Последний раз они виделись почти год назад.

А может, это как-то связано? – рассеянно думал Петя, – сегодняшний утренник, стишки, Лизка, Андрюха – но мысли этой не суждено было оформиться и сложиться: дверь с треском распахнулась.

На пороге стояла Катька. В руке она сжимала мобильник и почти кричала:

– Эпидемия! Ты такой не один. У некоторых еще вчера вечером выскочило! Кто-то, как и ты. Проснулись, а они… зайцы! Но не только. Кто медвежонок, кто бельчонок, кто барсучок! – Катька опять не выдержала и прыснула. – Одни мужики, в основном начальники, почти все тоже… без волос. Пока только в Москве.

Жена быстро листала перед его глазами цветные картинки инстаграма – на фотографиях мелькали растерянные и отчасти знакомые лица. С наросшими рыжими темными ушками и, очевидно, хвостами… Был и ежиный случай – умную круглую голову одного знаменитого миллионера покрыла густая поросль темных иголок.

Радио, всегда вещавшее у них на кухне, сообщило, что в настоящий момент в Москве зафиксировано тридцать восемь подобных случаев странного «озверения», как сострил ведущий (идиот!).

– А я пока подожду, – раздумчиво произнес Петя, – фиксироваться. Что у нас там на завтрак, кстати?

После завтрака Ленька побежал на автобус их частной школы, Катя повела Лизку в детский сад на утренник, а Петя позвонил главному и шепотом рассказал, что его свалил жуткий грипп: потеря голоса, жар, рвота. Протрубил по ватсапу отбой водителю, надиктовал длинное голосовое с инструкциями ассистентке Насте, попросив отменить три назначенных на сегодняшний, последний перед Новым годом рабочий день совещания. Наконец оделся в домашние джинсы, старенькую клетчатую рубашку, заштопанную, но любимую, еще раз безнадежно взглянул в зеркало и отправился к себе в кабинет.

Это было самое тесное помещение их квартиры, но все необходимое здесь имелось: стол с компьютером, полки с книгами, диван на случай передохнуть от работы. Работал он здесь обычно по выходным, собирался немного и в каникулы. На полках стояли фотографии, и впервые за долгое время Петя остановился: вот он в байдарке – еще совсем молодой, кудрявый, голый по пояс – крепко сжимал весло и смотрел так весело. А вот и вся их компашка: Андрюха, Рома, Валерка, Илюха. Когда-то они сплавлялись каждое лето и даже в зимние походы ходили. Но последнее время виделись только на днях рождения. И то чаще всего он не попадал, вечно был в командировках или работал до ночи. Или ехал с семьей куда-нибудь покататься на горных лыжах, положение обязывало.

Петя вздохнул, поискал Андрюху в телефоне и написал ему краткое сообщение: с Новым годом, Андрюх, че как куда? Сообщение зависло.

Петя сел за стол, открыл почту, ответил на два самых неотложных письма и погрузился в новости. Данные обновились. Было зафиксировано уже двести восемьдесят три случая – к бурундучкам, белочкам, медведям прибавились лисята, оленята, бобрята! Продолжение явно следовало. Интересно, что пострадавшие в основном отказывались от разговоров с журналистами, в сети гуляли только две фотографии, сделанные со спины – лисенок (из круглой желто-розовой лысины торчали два рыжих ушка) и олененок (на яйцевидной голове росли коричневые ушки и пока еще совсем маленькие рожки). И лишь четыре человека на условиях строгой анонимности описали появление хвостов и ушей.

Все было очень знакомо: превращение происходило во сне. Лишь у одного из собеседников (имевшего, как выразилось сообщавшее об этом издание, «отдельные медвежьи признаки») эти признаки появились после крепкого вечернего сна, в который человеко-медведь погрузился, вернувшись с работы. Проснулся он к полуночи, вскочил с ощущением необъяснимой эйфории, впрочем, тут же и оборвавшейся – он увидел свое отражение в стеклянной дверце книжного шкафа…

К середине дня город уже по-настоящему лихорадило. Петя листал каналы и надивиться не мог: рынок отреагировал на эпидемию с волшебной скоростью.

Два ателье уже предлагали шапки новой модели, с учетом «анатомических особенностей черепа». Салоны красоты призывали сделать на ушах праздничный пирсинг. Косметологические клиники продвигали новый тип операции по ампутации ушей и хвостов, и это несмотря на то, что сразу несколько хирургов, согласившихся прокомментировать феномен трансформации, дружно повторяли, что с операцией спешить не стоит и лучше понаблюдать за динамикой. Телеканалы захлебывались новостями об очередных выявленных метаморфозах и включали интервью с жертвами странного вируса. В соцсетях немедленно начали искать глубокий символический смысл происходящего и подозревать, что пострадали лишь те, кто близок к власти, но это не подтверждалось фактами – в итоге все, как водится, вдрызг переругались.

Вскоре на сцену заступили и психотерапевты. Они предлагали пострадавшим бесплатную, впрочем, и платную помощь. Энергичная коротко стриженная дама-коуч в сиреневых очках на своем канале в ютубе советовала нарисовать таблицу «было/стало» и записать в один столбик, что было возможно прежде, в другой – что станет теперь, порадоваться перспективам и принять ситуацию. Ролик немедленно набрал миллион просмотров. Ближе к вечеру подросток Грета взволнованно объясняла взрослым, что они просто доигрались, вот пусть теперь и наслаждаются естественными последствиями варварского обращения с природой.

Наконец вернулась Катя с детьми, и Петя отключил все это мельтешение, вырубил мобильник.

3

Весь вечер он играл с детьми. В прятки, лего, в «папа нас смешит», имаджинариум и любимое Лизкино чаепитие с участием всех кукол и зверей. Петя изображал зайку. Дети хохотали, ползали по Пете, вскоре почти перестали обращать внимание на его дополнительные уши, в общем, были совершенно счастливы щенячьим заливистым счастьем. Папа был с ними, папа с ними играл.

Когда Катя увела их наконец умываться и спать, сидя на детской табуреточке перед столом с игрушечным чайным сервизом, Петя достал все-таки мертвый телефон, включил, но и не подумал идти в новости и мессенджеры. Сделал в «Заметках» табличку «было/стало» и записал в первый столбик: «Я никогда уже больше не смогу: руководить, получать столько money, нагибать партнеров, выбивать из партнеров то, что нужно моему банку, выступать на совещаниях, увольнять, орать на подчиненных, лебезить перед начальством, ездить каждые две недели в командировки, уставать, как пес».

Он выдохнул и застрочил дальше: «Теперь я смогу играть с Лизиком и Ленькой, ходить с ними на прогулки в парк, веселить детишек в детских садах, быть артистом малого жанра, сниматься в фильмах, превратиться в суперзвезду детских сериалов, быть полезным объектом для научных исследований, чаще бывать дома, тусить с Катькой, ездить к маме, встречаться с людьми не только по делу, поехать, в конце концов, с ребятами на рыбалку, третий год зовут». Его поразило, что второй столбик получился намного длиннее.

Новая, гораздо более веселая и человеческая жизнь засверкала перед ним радужным озорным светом, волна утреннего счастья и легкости внезапно снова накрыла его и сделала невесомым.

Умытые дети пожелали папе спокойной ночи, Катька включила им сказку и позвала Петю на кухню. Его чуткая жена все уловила: налила в бокалы брют и произнесла совсем простой тост: «С новым счастьем!»

В минуты усталости он столько раз говорил ей, что мечтает лишь об одном – забыться и уснуть. Никаких совещаний, деловых завтраков и обедов, никакой тонкой и тошнотворной игры между министерством в столице и высшим начальством в Лондоне, этого вечно лежащего на плечах гранитного небосвода ответственности и гулкого одиночества, известного каждому даже не слишком важному начальнику. Он больше не атлант – просто человек, муж, папка.

Звякнул мобильник: это была эсэмэска от Насти, ассистентки. Петя, не читая, отправил ей мигающую гифку-елочку и короткий текст: «На каникулах меня нет, с наступающим!» И снова отключил мобильный.

4

Все кончилось в одночасье. Не прошло и пяти дней.

Ранним утром второго января, когда страна медленно выбиралась из анабиоза, Петр Васильевич Курочкин и остальные официально выявленные и невыявленные пострадавшие обнаружили, что их мохнатые уши исчезли, а хвостики сгинули.

Петя почувствовал, что свободен, проснувшись на рассвете. Катька посапывала, отвернувшись к стене. Петя уже освоенным движением провел ладонью по голове, такая у него завелась привычка: изредка поглаживать свои ушки, проверять, как они там. Но на этот раз ладонь скользнула по знакомой голой лысине. Там было так же пусто, как прежде. Петя медленно провел по голове ладонью еще раз, на всякий случай, – ничего. Сунулся вниз: исчез и хвост. Как никогда и не было. Петя усмехнулся, замер, и сейчас же чувство потери больно укололо сердце.

Да, поездку в Альпы пришлось отменить, но это были счастливые четыре дня – свободы, новой близости с родными, их жалости и его совсем другой, более благодарной любви к ним. Как же славно они встретили Новый год! Сколько смеялись.

Нет, не проклятие это было, а настоящий новогодний подарок.

Петя тихо поднялся, с помощью все того же Катькиного зеркальца изучил осиротевшую лысину и обнаружил на голом, покрытом легким пушком поле три коротких белых волоса. Подумал-подумал и решил их не трогать. Пусть растут, а что? Сувенир на память.

Он усмехнулся и взял молчавший все эти дни мобильный – проверить, как там у остальных, тоже обратно очеловечились? Телефон ожил, засиял знакомыми иконками и десятками полученных в эти дни эсэмэсок.

Первой была Андрюхина: «Заяц белый, через три дня стартуем, на озере такой лов, ты с нами?»

Ноябрь 2020, сентябрь 2024

Кто живет в башенке?

А.М.К.

1

Больше всего на свете Андрюша любил воскресенья.

В этот день он даже просыпался раньше обычного. Бежал к маме проверять.

Не пора?

Ну, куда ты ни свет ни заря, – сонно вздыхала мама. – Босиком! Шесть утра, на улице тьма египетская… Ну, иди сюда. Только, чур, еще поспим. Тут у меня один Барсик, тут другой.

Их дымчатый и уже пожилой Барсик любил поспать у мамы в ногах, но под утро перебирался поближе. Андрюша забирался к ней под другой бочок, мама гладила ему спинку, и просыпался он только от запаха, густого, ванильного. Просыпался с предвкушением счастья: воскресенье! Вот почему сегодня не каша, а оладушки.

Андрюша вскакивал, бежал умываться, кое-как натягивал колготки и футболку, садился за стол. Обжигаясь, глотал оладушки и все равно не успевал… В коридоре звенела озорная торжествующая трель.

Андрюша бросался к двери. До замка́ он не дотягивался, мама мягко отстраняла его, поворачивала защелку – на пороге стоял кто-то такой знакомый. Заснеженный, в рыжей мохнатой шапке, с аккуратными темными усами, в запотевших очках, невысокий, толстый от куртки – папа? Каждый раз немного другой. Андрюше требовалось несколько мгновений, чтобы убедиться, узнать: он?

Папочка! Папа!

Папа всегда был с аккуратной сумкой из черной болоньи, сшитой когда-то мамой, и вынимал из черноты то коробку эклеров, то маленький грузовичок, то фломастеры.

Мама вздыхала.

– Сколько раз просила. Избалуешь его. Всё у нас есть.

– В следующий раз кляну-у-усь. Буду пу-у-уст. И гру-у-устен, – тянул папа шутливо, но мама не улыбалась. Тогда папа поводил носом:

– Как вкусно у вас тут пахнет!

Андрюша знал: если папа так сказал, значит, мама посадит его пить кофе с оладушками. И папа будет пить кофе и что-то рассказывать ей, посмеиваясь, про свою работу, реактивы, пробы, завлаба и еще про каких-то неизвестных людей, которые мешали папе… Потом мама станет что-то папе объяснять, и тут они обязательно начнут ссориться, тогда папа встанет. Правда, в последнее время ссорились они всё реже: мама перешла в другой институт, прежние люди, из раньше общего их института, уже не очень ее волновали, и от папиных разговоров про них мама теперь скучала. Вот и сегодня: обошлось! Папа быстренько выпил кофе, съел парочку оладушков, а вскоре мама проговорила, словно бы с неохотой:

– Ну что? Одевайся.

Через несколько минут Андрюша был готов. Плотные зимние штаны с начесом, пальто, шапка-ушанка, валенки, варежки на резиночке – всё на месте.

– Ты бы так в садик одевался! – качает головой мама. И смотрит на папу строго:

– Вы надолго сегодня?

– До самого до вечера! – выпаливает папа.

Андрюша заливается смехом. Но маме не смешно, она недовольна: а спать? Сон днем? А обедать? Бутербродов хоть возьмите. Замучаешь ведь ребенка.

– Мамочка, но это же только сегодня! – хнычет Андрюша.

– Ладно, – вздыхает мама. – Сегодня мне будет, чем заняться. Так что можете и погулять, – глаза у нее вдруг становятся хитрые.

Папа водил его и в зоопарк, и в кукольный театр – тот, что был рядом, и далекий, с волшебными часами, но сегодня он произносит: ну что, в Бум-бум?

Андрюша подпрыгивает. Он любит в Бум-бум. Когда-то, когда был маленький, он называл так сад имени Баумана.

2

Деревья у них во дворе в белом инее, стоят притихшие, сонные; солнце спряталось, но где-то неподалеку; тучи сочатся светом; по кустам бегают розовые и желтые искорки. Мороз совсем легкий, и снег под валенками поскрипывает глухо, мягко. Папа шумно втягивает воздух: то, что надо! Идеальная для прогулки погода. А пахнет-то!

Андрюша тоже вдыхает поглубже: пахнет морозом, сухим снежком, зимой и жареной картошкой из окна. Кто-то глухо бьет веником по ковру, чистит его снегом. Они выходят на длинную белую улицу. Машин почти нет – воскресенье. Только один троллейбус прогудел мимо, и снова все стихло.

Обычно папа сажает Андрюшу на санки с голубым, сшитым мамой матрасиком, везет до самого сада, но сегодня Андрюше хочется идти рядом, и он шагает, держась за папину руку в толстой перчатке, а другой рукой тянет санки, сам.

Рядом с папой их протяженная улица с домами делается необыкновенной. На одном доме, оказывается, рычит лев с разинутой пастью, на другом устроилась каменная сердитая женщина с длинными волосами, на третьем птица: сегодня только клюв и глаза торчат, остальное покрыто снегом.

– Это улица знаменитая, – рассказывал папа, – здесь даже Пушкин бывал!

– Я знаю Пушкина, – радостно перебивает Андрюша, – нам в садике его показывали. Он писал стихи. И ноготь у него был длинный.

– Точно! Ноготь. И множество прекрасных стихов, – папа замолкает на минуту, задумывается о чем-то. Черная галка спархивает с дерева, с ветки сыплется снег.

– Когда-то здесь и особенно там, поближе к нашему дому, – продолжает папа, – жили иностранцы, особенно много немцев. Место это так и называлось – Немецкая слобода. Простой народ считал, что края тут особенные, непростые…

– Почему?

– Ну, как же, – папа делает круглые глаза и начинает говорить не своим, сказочным голосом. – Вон там, – он машет рукой, – за Проломной заставой жила-была одна странная бабушка, она пекла очень вкусные булочки, посыпа́ла их маком, и внутри у них тоже был мак, так эти булочки и назвались – маковники. Но она никогда не продавала их, а дарила всем, кого встречала.

– Она была добрая? – останавливается Андрюша и даже дергает папу за куртку.

– Да как сказать, – папа пожимает плечами. – На самом деле она была просто колдунья, и по каким-то их колдовским правилам продавать за деньги эти булочки не полагалось.

Папа тянет Андрюшу дальше, и они шагают вперед.

– И волшебная палочка у нее была?

– Нет, палочки, кажется, не было. Зато черный кот имелся. Большущий, с зелеными глазами, – папа расширяет глаза, – утром он выглядел как человек, просто с усами, и разговаривал человеческим голосом, но иногда все равно срывался на «мяу».

Папа громко мурлычет, Андрюша – тоже. Мимо них семенит старушка в коричневом пальто с меховым воротником, бросает на папу изумленный взгляд и аккуратно огибает их, звонко мяукающих, стороной.

– А дальше?

– Да что же дальше? Когда эта бабушка умерла, кот ее тоже сгинул. Но в этих краях жил еще один волшебник. Звали его Яков Брюс. У него была чудесная книга, в ней хранились тайны про все клады на земле, он запросто мог сказать, где что спрятано.

– И он говорил? – Андрюша сжимает руку папы покрепче.

– Никогда! И книгу эту скрывал ото всех, никто ее не видел, но все верили, что она существует. Хотя вообще никто так и не проверил. Брюс увлекался астрономией, изучал звезды, может быть, люди думали, кто рассматривает то, что так высоко в небе, видит и то, что под землей? Говорили, он и будущее тоже угадывал. И разные с ним случались чудеса.

– Мама говорит, что под Новый год всегда случаются чудеса, – важно замечает Андрюша. – А с тобой? Случались?

– Со мной? – папа усмехается. – Если только на Новый год… Но знаешь, да! Нет, не чудо, но совпадение точно. Видишь вон тот дом? – Папа указал на высокое длинное здание впереди. – Представь, буквально вчера я узнал, что здесь учился мой дедушка. Твой прадед. Раньше, еще до революции, тут было училище, а вчера я нашел фотографию с дедом, на обратной стороне год, 1916-й, и название этого училища. Кстати, ты на него похож, тот же нос и брови. Но что самое удивительное, я сам учился в этом же самом здании! Вместо училища здесь открыли институт, химического машиностроения, здесь я и химию по-настоящему полюбил… Получается, мы с твоим прадедушкой ходили по одной и той же улице, по одним лестницам поднимались.

– А я? Тоже тут буду учиться?

– Это было бы и в самом деле чудо, второе. Ну а что, всякое бывает, – откликается папа. – Но если бы ты продолжил традицию, я был бы, конечно, рад. И даже… я бы этого хотел. Ты не представляешь, до чего химия – интересная наука!

Они приближались к высокому и немного облупленному зданию.

– Опять что-то чинят, – папа запрокидывает голову. – И знаешь, раньше, еще до прадедушки, здесь был великолепный дворец, с золотыми люстрами, вышитыми коврами, и хозяин его любил, чтобы все вокруг блестело, сияло. Но однажды царь обозвал его, – папа замялся, – попа! Обозвал важного князя, представь?

Папа смеется.

Но Андрюше не смешно, он морщится и начинает всхлипывать.

– Что случилось? Ты что? – Папа останавливается и даже трясет от удивления Андрюшу за руку.

– Меня тоже обзывают в саду. Пап! Но не попа, а… у нас неправильная фамилия.

– Это еще почему?

– Мальчишки говорят: «Листик – глистик!» А я… – Слезы вдруг брызжут у Андрюши из глаз. – Я… – он вспоминает что-то очень печальное и замолкает.

– Ты должен дать им хорошенечко в нос. Тем, кто так говорит! Обязательно, слышишь? – Папа садится перед Андрюшей на корточки, достает большой клетчатый носовой платок. Велит ему сморкаться. Вытирает Андрюше слезы, что-то ласково объясняет ему, но Андрюша не слышит.

– Твои мальчишки – просто дурачки, – доносится наконец до Андрюши. – Листьев – замечательная фамилия, но хочешь, расскажу тебе один страшный секрет? Обещаешь держать язык за зубами?

Андрюша застывает. Слезы мгновенно высыхают. Он высовывает кончик языка, скашивает на него глаза и тут же прячет язык обратно.

– Обещаю!

– Фамилия у нас замечательная. Но на самом деле никакие мы с тобой не Листьевы. Понимаешь? Я – Петр Лист. И ты тоже – Андрей Лист. И дед твой – Генрих Лист. И прадед. Композитор такой был, кстати, знаменитый. Но не только. Мы все по мужской линии – немцы! Все твои дедушки, и прадедушки, и прапра- тоже были немцами. А мой двоюродный прадед был знаешь кто?

Папа произносит это так громко, что длинный дядька с мохнатой рыжей собачкой, бегущей мимо по снежной улице, останавливается, а собака рычит.

– Пойдем, – папа тянет Андрюшу вперед. Санки послушно едут сзади, но теперь за веревочку их тянет папа. – Так вот. Моего двоюродного прадеда, а твоего прапрадеда, звали Густав Иванович Лист! Великий был человек. Инженер, машиностроитель. Купец. Родом он был из Германии, потом как-то оказался в России. Густав Лист изобрел пожарный насос, так что пожары наконец научились тушить. Так им и скажи, твоим мальчишкам, – но тут папа прервался. – Нет, лучше ничего не говори. Не нужно это… Неважно. Это потом бабушка записала отца Листьевым, потому что к немцам тогда плохо относились.

– Почему?

– Долгая история. Война! Сначала одна, потом другая. В общем, на четвертинку ты немец, гордись!

Андрюша шмыгает носом и смотрит на круглую арку, раз она перед ними, значит, они пришли.

3

В саду Бум-бум Андрюша катается с горки: сначала на санках, потом бросает санки и просто съезжает на «пятой точке» (так говорит папа), на отличной картонке, которую папа ему раздобыл здесь же, возле помойки.

Внезапно словно выключают свет, и из потемневшего неба валит густой снег. Андрюша смотрит наверх – небо большое, как ночь; ловит ртом снежинки, а папа не ругается, разрешает глотать крошечные ледяные шарики и куда-то ведет его. Они снова идут по улице и вскоре заходят в теплое душное место. Папа трет клетчатым платком очки, сажает Андрюшу за высокий деревянный стол и подкладывает ему под попу матрасик с санок, чтобы было повыше. Санки стоят рядом, прямо возле их столика, потихоньку с них натекает лужа. А на стол приземляется вдруг тарелка с дымящимися пельменями, душистыми и горячими! Рядом стоит тетя в белом фартуке, это она ее принесла? Тетя улыбается папе и Андрюше: «Приятного аппетита!» и добавляет, обращаясь только к Андрюше: «Кушай как следует!»

Они едят долго-долго, Андрюша больше уже не может, папа забирает тарелку и жует его пельмени, а Андрюша кладет голову на стол и спит. Во сне бабушка в белом фартуке угощает их с папой бубликом с маком.

Папа тормошит его, говорит что-то ласковое, одевает. Они выбираются на улицу.

Уже темно, стоят голубоватые зимние сумерки. Сугробы отбрасывают сиреневые тени; Андрюша садится на санки, папа везет его домой. Небо густо-синее, а высоко-высоко, в далекой башенке горит желтое окошко. Андрюша хочет спросить папу, кто там живет в этой башне? Волшебник Яков Брюс? Черный котик? Но глаза у него снова слипаются, оранжевые тени скользят и тают под веками.

Он просыпается уже дома, мама с папой осторожно снимают с него одежду.

– Мамочка… – Андрюша очень соскучился и обнимает маму крепко-крепко. – А кто там живет в башенке?

– Башенке? – мама смотрит удивленно. – Что-то тебе приснилось?

И вдруг говорит хитро-хитро: загляни-ка в комнату, ничего там не изменилось?

Андрюша замирает. Потом бежит в комнату. Возле шкафа в углу стоит большая высокая елка. На ветках светятся стеклянные шары, дождик сверкает, и золотой наконечник сияет наверху. В комнате пахнет зимним лесом и хвоей. Пластмассовый Дед Мороз с густой бородой, в синей шубе стоит под ветвями и весело смотрит на Андрюшу.

Барсик мурлычет, трется папе о ноги, папа чешет ему шейку и неожиданно звонко произносит: «Ну, до следующего раза, сынок! Нарисуй мне фломастерами, как ты сегодня катался с горки, договорились?»

Андрюша давно уже не спрашивает, когда папа вернется. Он большой мальчик и все понимает. У папы «другая семья», но что это значит, ему не говорят.

Когда папа уходит, Андрюша рисует темное небо и остроконечную башенку, в которой горит свет.

4

Прошло много лет. Андрюша с мамой переехали из Немецкой слободы на проспект Вернадского. В старших классах Андрюша увлекся историей, окончил Московский университет, а затем несколько лет проучился в Германии, в волшебном городе с остроконечными башенками. В своей диссертации он подробно проанализировал влияние «ученых немцев» на систему российского образования в XVIII веке, а защитившись, вернулся в Москву. Влиять на российское образование, как шутил Андрей Петрович. На самом деле в Москве его давно уже поджидала невеста Маша, однокурсница, на которой он вскоре и женился.

Папа с «другой семьей», женой и дочкой, в начале 1990-х переселился в Кёльн. Узнав, что сын не будет учиться в том самом институте рядом с садом Бум-бум, а пойдет в историки, он огорчился, но вскоре убедил его обязательно поступить в немецкую аспирантуру и утешился. В Германии они несколько раз встречались и каждый раз говорили по много часов – теперь Андрей рассказывал папе массу интересного. Весть о смерти отца застала его уже в Москве: рак печени, диагностированный слишком поздно.

Вскоре после свадьбы, в декабре 201… года, Андрею позвонил его давний университетский приятель – и позвал работать в новый модный университет. Андрей согласился познакомиться с деканом и, может быть, на что-то решиться. От жизни в исследовательском институте, где он работал последние годы, он начал уставать, ему давно хотелось заняться преподаванием. Только вот решаться требовалось поскорее, лекции нужно было читать уже в январе.

5

Андрей смотрел сквозь морозные узоры окна троллейбуса на праздничную Москву. В свете фонарей порхал снежок, витрины магазинов вспыхивали разноцветными огоньками и елочками. Места оказались знакомые, и Андрей улыбался. Он не был здесь почти тридцать лет. Вот и улица, по которой отец возил его на санках гулять. Впереди показалась большая высокая церковь, отец рассказывал ему про нее, но тогда она стояла неотреставрированная, понурая. Сейчас ее покрасили в нежно-розовый цвет, а купола позолотили.

И тут Андрей увидел башенку. Он мгновенно узнал ее. Это была верхняя часть церкви. На круглом золотом куполе стоял узкий розовый барабан с главкой и крестом наверху. Это и была башенка. В ней, как и тогда, горел теплый свет. Но кто там сейчас? Писатель? Сочиняет сказку про Немецкую слободу? Просто церковный сторож?

Когда Андрей вышел из троллейбуса и перешел улицу, он понял, что и мимо этого здания не раз проходил с папой.

Из стеклянных дверей вышел пожилой человек в очках, с аккуратно подстриженными седыми усами, чем-то напоминавший отца. Андрей шагнул внутрь, показал охраннику паспорт и внезапно увидел огромные синие буквы над головой: название того самого химического института, в котором когда-то учился его отец. Их просто не успели снять. Это было то самое место.

Всё, как ты и хотел, папа.

День рождения

1

Из-за очередного карантина уроки в школе закончились на неделю раньше. Стасик оглянуться не успел, как оказался у бабушки, на даче. За тридевять земель от Москвы. Честно говоря, было обидно. Родители словно бы торопились его сюда отправить.

– Лес, речка, купаться будешь, за грибами с бабушкой ходить, – наглаживая футболки, быстро говорила мама. – А тут что? Мы с папой через два дня на гастроли, ребята все равно разъедутся…

За грибами! Ему не четыре года. Скоро тринадцать. И о том, что день рождения ему придется справлять на даче, мама тоже, кажется, забыла.

– Ну, и помощники бабушке нужны, – неслась мама дальше, – сам понимаешь, без дедушки трудно.

Да, она умела давить на жалость. Дед умер прошлой зимой, и вот уже второе лето бабушка справлялась с дачным хозяйством одна. Большой яблоневый сад, огород да еще Тришка, любимый бабушкин кот, которого она тоже вывозила с собой на природу, рыже-белый плут и разбойник. Конечно, Стасик пытался возражать, объяснял маме, что ему нужно еще хотя бы немного побыть в городе, вот эту неделю, пока они с папой в Москве, тоже разобраться с делами…

– Какие же у тебя дела? – недоумевала мама. Она уже заканчивала глажку и торопилась закруглить разговор.

– Это ссылка, ссылка! – взвыл Стасик. – В чем я провинился?

Но на этих словах в комнату вошел папа и сразу же подключился:

– А учебный год ты как закончил?

– По литературе у меня пятерка, – вставил Стас. Больше похвастаться ему было действительно нечем.

– А по музыке? Еле вытянул специальность.

Папа гневно вышел из комнаты. Напоследок оглянулся и прогремел:

– Балалаечник!

Это он про укулеле. Бабушка подарила ему на Новый год пять тысяч, разрешила купить что хочешь. Он и купил. И терзал свою любимицу уже полгода.

Стасика угораздило родиться в музыкальной семье. Папа дирижировал оркестром музыкального театра, мама в том же театре пела, а отдувался за это он, их единственный сын, зубрил сольфеджио и этюды. И да, в этом году с экзаменом по специальности вышел полный факап. На то имелись свои серьезные причины, но родителям о них лучше было не знать.

Мама вздохнула и добила.

– Хорошо, что у бабушки на даче есть инструмент. Такой красивый и большой, порадуй бабушку игрой, – последние слова мама пропела чудным мягким сопрано.

Стас понял, что дело проиграно.

2

Бабушка всю жизнь проработала преподавателем музыки в музучилище, до сих пор давала уроки, и инструмент на даче, к сожалению, действительно был. Черное немецкое фортепьяно стояло на просторной террасе, на почетном месте. Раз в год бабушка вызывала Леонида Германовича, худенького старичка-настройщика с огромными ушами, из которых торчали серые кустики. Тот приезжал из самой Москвы, полтора часа ехал на электричке, очень вежливо входил в их дом, снимал коричневый пиджак, и, оставшись в рубашке в мелкую клеточку, раскрывал пахнущий пылью струнный зев и долго колдовал над инструментом, брал октавы, что-то напевал. А затем целую вечность пил с Анной Даниловной чай с пряниками, вспоминал каких-то общих знакомых музыкантов и концерты столетней давности.

Объяснить родителям, почему ехать на дачу прямо сейчас невозможно, Стасик все равно бы не смог. В музыкалку пришла новенькая, Юлька Корицкая. Зеленоглазая, длинноногая, зайдя своим прыгучим шагом в класс по музграмоте, она так же легко и словно невзначай зашла в его сердце. Тайно Стас сделал несколько фотографий этой новенькой, а дома все смотрел, смотрел в эти зеленые глаза с легким ореховым оттенком, на расплескавшиеся по плечам темно-русые волосы, на смущенную улыбку – кажется, она все-таки заметила в последний миг, что он ее фоткает. Готовиться к экзаменам в музыкалке Стасик не мог. Мог только щипать струны своей гитарки и вечера напролет петь все песни подряд – к счастью, родителей по вечерам обычно не было дома.

Вскоре выяснилось, что Юлька живет в трех остановках от него. И как-то раз они вышли из школы вместе: Стасик шагал рядом, предложил понести ее скрипку в черном футляре, и Юлька отдала, без вопросов. А он всю дорогу травил актерские байки, родители рассказывали их постоянно. Любимая, папина, про Онегина, в которого сдуру выстрелил Ленский, Онегин от неожиданности упал, Ленский в ужасе спел «Убит!», а секундант задумчиво ответил: «Убит, да не тот», имела успех и среди Юльки. Она смеялась до слез, так же легко и просто, как все, что делала.

Уже перед самыми экзаменами Стасик решился и позвал ее в Парк культуры покататься на электросамокатах, кинул нервную строчку в телеграм. Она согласилась. Ну как согласилась: «Давай на следующей неделе, после экзаменов». Но на следующей неделе родители ссылали его на дачу.

3

Старый деревянный дом дышал запахами сушеных трав и цветов. Венички этих трав бабушка развешивала повсюду, а на террасе, на столе, покрытом голубой скатертью, стоял свежий букет сирени в любимой бабушкиной синей вазе.

Бабушка приехала сюда месяц назад. Свои яблоньки и клубмы с цветами Анна Даниловна любила, кажется, даже больше Чайковского и Стравинского. После смерти мужа огород она почти забросила, оставила полторы грядки с клубникой и огурцами, но с яблонями и цветочками возилась по-прежнему. Худенькая, невысокого роста, но все еще очень быстрая и проворная, с самого утра бабушка шла в сад – что-то рыхлила, полола, подрезала. Утомившись, шла в любимую, еще дедушкой поставленную беседку, густо заплетенную жимолостью и виноградом, садилась за деревянный стол, выкуривала «десертную» (она курила с молодых лет) и погружалась в очередной роман. Бабушка обожала классику, глубоко чтила Льва Толстого и Бальзака, знала их, кажется, наизусть, но все равно постоянно перечитывала, однако прослаивала великих детективчиками. Детективы ей исправно поставляла любимая невестка, мама Стасика. Дочитав очередную книжечку с мягкой цветной обложкой, бабушка относила ее в белый ветхий, кем-то выброшенный и навсегда задержавшийся здесь, невдалеке от помойки, кухонный шкаф – дачники устроили местный буккроссинг.

Стасика бабушка почти не тревожила, она вообще стала намного молчаливее, чем раньше, только вечером просила помочь с поливкой. Дни стояли жаркие, и Стасик честно таскал воду в те части сада, куда не дотягивался колодезный шланг. Вечером бабушка садилась за пианино и музицировала; Шопен, Григ, Чайковский – мелодии лились просторным потоком, и однажды Стасик не выдержал, подсел и начал подыгрывать на укулеле. Бабушка не возражала и даже улыбалась благосклонно, когда ему удавались сложные переборы. Так и пошло, они начали играть вместе, и что-то новое словно бы стало рождаться в их отношениях. Кажется, бабушка перестала считать его маленьким. Несколько раз она даже произнесла задумчиво: очень недурно! Изредка подсказывала ему нужную тональность и аккорд, и Стасик всякий раз удивлялся: звучало действительно гораздо лучше. Тришка их концерты недолюбливал и при первых же аккордах недовольно мяукал и ускользал в сад.

Но это вечерами. А днем? Что было делать днем? Учитывая, что интернет отсутствовал, точнее, почти не ловил. Чтобы добыть LTE, нужно было пройти три километра, дойти до речки, подняться на пригорок у сосны и ждать. Но и сеть не приносила добрых вестей. Юлька в ответ на его горестное сообщение о спешном отъезде просто промолчала. В отчаянии он записал под укулельный аккомпанемент «Пачку сигарет» и отправил ей файл. Просто так. Мама говорила, у него приятный голос. Файл грузился целую вечность, наконец уполз, но вот уже второй день висел непрочитанный. Не видела? Или просто не стала открывать? Сердце его было разбито.

4

В понедельник заехала мама, у нее был короткий промежуток между гастролями, они даже съездили вдвоем в ближайший городок, сходили в местный кинотеатр. Но мульт был совсем детский, про русалочьего мальчика, хотя лет пять назад ему бы, наверное, понравилось. Купить нормальный модем так и не смогли. В одном месте было закрыто, в другом стояла длиннющая очередь, а мама торопилась в Москву. Без шансов. В следующий раз она обещала приехать только через две недели, значит, всё это время Стас обречен был куковать без сети. Со скуки он взялся даже за «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна, в бабушкином книжном шкафу стояло черно-коричневое собрание сочинений, но двигался еле-еле.

Из прошлогодних товарищей тоже пока никто не проявился, Женька сообщил в ВК, что отправляется в лошадиный лагерь, Мишкин дом вообще стоял беззвучный, даже бабушка его не приехала, и в ВК Мишка не выходил с прошлого года, а Леху его тетка пообещала к середине июня… На дороге колготились только какие-то мелкие девчонки и совсем уж малышня. Из доступных мальчиков обнаружился только Игорек по прозвищу Герыч, хотя и он был малявка, переходил в четвертый класс. Лишь от безмерной скуки Стас согласился покататься с ним на великах.

Вот и сегодня они исколесили весь поселок, два раза доехали до шоссе и, наконец, присели отдохнуть на их любимой полянке за воротами. Здесь стояла почерневшая от времени самодельная лавка, обычно их компания жгла тут костер, но сейчас они сидели одни. Железные кони их стояли рядом, прислонившись к двум юным осинкам.

– А к нам сегодня Андрюха приезжает, мой двоюродный, – похвастался Герыч. – Он знаешь кто?

– Ну? – лениво отозвался Стас.

– Орентолог.

– Кто-о?

– Ну, птиц изучает, – засмущался Герыч. – И фотографирует иногда. Если редкий вид сфоткать, кучу денег получить можно.

– А, орнитолог, – протянул Стасик. – И че он тут делать будет?

– Не знаю. Он сказал, благодатные места, много видов птичьих должно быть, давно уже не приезжал. Он на птицах этих повернут своих, вообще чудной… Хотя папка считает, Андрюха – гений.

– Ладно, го на речку?

– Я дома должен спросить.

Стасик вспомнил, что Герыча отпускать на речку боялись. В прошлом году он ухитрился чуть не утонуть. И где? На Студёнке, где самое глубокое место по пояс. Но Игорек неудачно спикировал с тарзанки, ударился о воду и нахлебался – еле откачали.

Стасик присвистнул, но особо Герыча донимать не стал: вода была еще холодная, течение быстрое, и прогревалась река пока неторопливо, несмотря на начинавшуюся жару. Да и спускаться на велосипеде к речке было неудобно, она располагалась под обрывом, так и так нужно было сначала зайти домой, заодно плавки захватить.

Но Герыча так и так не пустили, видимо, компания Стасика была сочтена ненадежной, и до речки они так и не дошли.

5

После обеда Стасик пошел гулять один. Бабушка попросила его сходить на разведку в ближний, окруживший их дачный поселок лес, поглядеть, не зацвела ли липа, а заодно уж понять, не появились ли грибы, а то тетя Оля с соседнего участка принесла вчера большую корзину опят. Бабушка опрыскала внука средством от клещей, выдала большой целлофановый пакет из «Пятерочки», и Стасик двинулся на охоту.

Семейство лип расположилось на широкой опушке у ручья. Стасик издалека почувствовал легкий, немного огуречный аромат, липы действительно зацветали, но только-только. Самые старые деревья были усыпаны гроздьями бело-зеленых бутончиков. Лишь кое-где цветы распустились, Стасик потянулся к самой пышной грозди, как вдруг навстречу ему вылетел недовольный шмель и грозно загудел. Стасик отошел к другой стороне дерева, посрывал немного цветков и бутонов, вместе с листочками, как учила когда-то бабушка, заодно зверобой с пастушьей сумкой, которые обнаружил на той же опушке. Маленьким он любил ходить с бабушкой и собирать эти травки. До сих пор помнил, что липовый цвет помогает от бессонницы, зверобой – от живота, а от чего пастушья сумка? Забыл. Но всегда узнавал ее по меленьким белым цветкам. Грибов Стасик не обнаружил. Только поганки да красную, совсем маленькую, испуганную сыроежку под елью, но рвать не стал.

На обратном пути, когда он уже подошел к калитке, ведущей из леса к участкам, она вдруг распахнулась. Из прямоугольного проема шагнул высокий парень в очках. Под круглой зеленой шляпой курчавились густые темные волосы; курносый, смуглый, порывистый – парень чем-то неуловимо походил на Игорька. На груди у него висел большой черный бинокль. Капитанский!

Увидев Стаса, парень приветливо поздоровался и тут же деловито уточнил:

– Здешний?

– Ага, – откликнулся Стас. – А вы, наверное, Андрей?

Парень удивился.

– Точно. Откуда знаешь?

– Брат ваш сказал.

– О, Игорь! А ты?

– Я – Стас.

Андрей улыбнулся, немного рассеянно, но все так же доброжелательно и спокойно. Что-то необычное сквозило в его облике, будто был он немного… нет, Стасик не мог понять, в общем, чудной, да, правильно Герыч сформулировал. Смотрел на тебя, но как будто сквозь.

– Места здешние хорошо знаешь, Стас?

– Само собой.

– Лес у вас, вижу, смешанный… даже вязы вон!

Андрей глядел куда-то за спину Стасика.

– За ручьем и елей много, и мшисто довольно.

– За грибами ходил?

– Не, – Стасик почему-то постеснялся признаться, что за грибами тоже и что ничего не нашел, а вместо этого несет бабушке в пакете липовый цвет и пастушью сумку. – Гуляю просто. Скука тут! Интернет никак не проведем, вообще тоска.

– Тоска? – Андрей недоверчиво хмыкнул. – У вас же вязы вон!

Андрей кивнул на два широких дерева, Стас понял, что листья у них необычные, растут рядами и глянцевито отсвечивают на солнце.

– Этим, похоже, лет под сто, старики совсем. Это же вообще одно из самых древних деревьев. Сорок миллионов лет! Динозавров, конечно, вяз не застал, но эпиорниса мог!

– Кого? – Стасик нахмурился. Ему вдруг захотелось пойти.

– Такие типа страусов… Гиганты, три метра в высоту, яйца вот такие, – Андрей развел руками. – Весили полтонны. Да ладно эпиорнисы, сейчас здесь тоже много кого интересного живет.

Он запрокинул голову, тряпочная шляпа слетела в траву, но Андрей будто и не заметил, он внимательно всматривался в листву шумевших над ним деревьев. Остановил взгляд на вершине клена.

– Слышишь?

Стасик вслушался: обычный птичий щебет, ровным скворчащим фоном, кто-то еще покряхтел, вроде вороны.

– Слышу. Птицы.

– Э нет, это не птицы! – вскинулся Андрей. – Это певчий дрозд! Когда он один, он поет красиво, но однообразно. Но вот смотри, только что второй подключился. Конкурент. Сейчас будет потеха.

И действительно, тихое трепетанье птичьего голоса вдруг усилилось, громкость прибавили, мелодия усложнилась. Один голос вывел четкую трель, на которую тут же откликнулся второй – еще задорнее и настойчивее. Первый снова возразил, а затем они стали петь одновременно, словно стараясь заглушить друг друга, но в итоге получился отличный дуэт.

– Понимаешь? – Андрей радостно смотрел на него. – Один хочет перепеть другого и перетянуть внимание девчонок на себя. В итоге лучше получается у обоих!

Андрей поглядел в бинокль и добавил тихим ликующим голосом:

– Вот он! Гляди на клен, наверху, там, где просвет, левее.

Стасик долго смотрел на свежую зелень клена, вглядывался в подсвеченные солнцем крупные квадратные листья, но ничего не видел. Внезапно одна ветвь качнулась, и за листом действительно обнаружилась птичка. Чем-то она смахивала на воробья, только не такая круглая. Оливковая спинка, светло-желтая грудка в темных запятых. Это и был дрозд. Он мелко двигал головкой и пел. Второго дрозда не наблюдалось.

– Волшебники… – пробормотал Андрей.

– Ага, – неуверенно кивнул Стасик.

Андрей строго посмотрел на него.

– Там на речке еще ласточки, – произнес Стасик, словно оправдываясь. – Я видел отверстия в обрыве, гнёзда.

– Да? С речкой вам повезло. Знаешь, что? Встать завтра рано сможешь? Такое покажу! – Глаза у Андрея вдруг засверкали. – Приходи сюда. Только лучше с биноклем. Ровно полшестого утра, не опаздывай!

6

Дома Стасик вручил бабушке первые липовые цветы и спросил, нет ли у нее бинокля. Бабушка задумалась. Был когда-то, точно был, дедушкин, еще военный, от отца деду достался. Поди на чердак, повороши там. Но вряд ли…

Стасик быстро поднялся по хлипкой приставной лестнице на чердак. Здесь валялись доски, в самом углу у круглого окна стояла сиреневая детская коляска, прогулочная, Стасик давно про нее забыл, и вот она явилась – как его возили в ней, он, конечно, не помнил, зато помнил, как играл, когда из нее вырос: сажал любимых зверей, мишку, ослика и обезьянку, катал их по участку, показывал сад. Дедушка смеялся, поглядывал на маму и говорил, вон какой старший брат вырос! Но младшего так и не появилось.

Под горой пустых коробок обнаружились плюшевое, местами добела вытертое кресло, которое почему-то пожалели выбросить, парочка толстых розовых одеял, черные резиновые сапоги… Никакого бинокля. Стас заглянул за кресло, за ним стояло что-то прямоугольное. Дернул и вытянул небольшой деревянный чемодан с железными ржавыми замками и петлями, с истертой металлической ручкой. Сокровище! Кое-как отковырнул петли, накинутые на замки.

Внутри лежали три пары варежек, толстые, грубой вязки, две пары серых и одни темно-синие, чуть потоньше. Рядом в прозрачном целлофановом пакете были аккуратно уложены толстые шерстяные серые носки и такой же серый толстый шарф. Все вещи были на удивление крепкие, новые, ручной вязки. Под варежками и носками спрятался небольшой тряпочный мешочек, завязанный белыми завязками, набитый мелкими твердыми кубиками. Сбоку на дне улеглась и плоская зеленая фляжка, последний трофей. Стасик отвинтил крышку – в фляжке плескалась какая-то жидкость. Пахло знакомо, похоже на больницу. Стасик начал укладывать все обратно и понял, что в серой варежке лежит что-то твердое. Вытряхнул наружу. Бинокль! Маленький, белый с золотыми каемочками. Такие выдавали в театре.

Он застегнул чемодан и понес находки бабушке. По кухне стелился чудный аромат, она как раз заканчивала печь им на ужин оладушки.

– Бабушка, я нашел клад!

Анна Даниловна вымыла руки, осторожно вынула варежки, носки, развязала тряпочный мешочек. На стол посыпались темно-коричневые кубики.

– Знаешь, что это? Сухари! Кусочки окаменевшего хлеба. А в фляжке? – Бабушка открутила крышку, понюхала. – Спирт! Выдохся почти. Бедная, бедная моя мамочка…

Бабушка вдруг заплакала.

– Ба, ты чево? – Стасик тихо погладил ее по руке, но бабушка все равно горько всхлипывала.

Оладушки начали подгорать, Стасик выключил газ.

За ужином бабушка все ему рассказала.

– Ты же слышал про тридцать седьмой год? Людей арестовывали и бросали в тюрьму. Ни за что. Не всех, кто-то жил как ни в чем ни бывало, а кто-то ждал ареста и дрожал.

Вот и бабушкину маму, прабабушку Стасика, аккомпаниатора и певицу, обвинили в антисоветской пропаганде. Слишком открытым и общительным человеком была баба Марьяна. Пять лет прабабушка отсидела в лагере, под Пермью, потом еще год в ссылке. После смерти Сталина ее быстро реабилитировали, признали невиновной.

– И все равно она всю жизнь потом ждала, что однажды за ней снова придут, вот так же под утро, уведут из дома. И готовилась… – бабушка вздохнула. – К старости этот страх усилился. Мама все время сушила сухари, прятала их повсюду. Вот и чемоданчик стоял наготове.

Стасик слушал и не знал, что думать.

– А фляжка зачем?

– Спирт – главная валюта.

– Но почему столько варежек?

– Руки, музыкант, она берегла руки.

– А бинокль?

– Вот бинокль… непонятно. Специально по твоему заказу, – Анна Даниловна грустно улыбнулась. – Оперу она, конечно, любила, но может быть, тоже готовила бинокль на обмен? А может, с ним связана какая-то история, как теперь узнать?

Стасик рассказал бабушке, что завтра отправляется в утреннюю экспедицию с Андреем и что бинокль ему понадобился, чтобы изучать птиц. Бабушка поход одобрила и продела сквозь отверстие в бинокле крепкую веревку, чтобы надеть его на шею.

7

Ровно в полшестого утра Стасик, отчаянно зевая, подошел к калитке, ведущей в лес.

Утро стояло солнечное, тихое, ни ветерка. Тонко пахло зеленым лесом и какими-то невидимыми лесными цветочками. Все в поселке еще спали, даже бабушку он опередил. Только птицы гомонили, кажется, даже громче, чем вчера вечером.

Андрей был уже на месте. Усмехнулся на его белый бинокль, распорядился:

– Ты мой возьмешь, а этот мне. Мой – лучше. Только сначала давай данные твои введем.

Андрей нажал на невидимую кнопочку в бинокле, и из боковой его части выдвинулся маленький экран с цифрами.

– Тринадцать через два дня, – проговорил Стасик.

– О! – Андрей улыбнулся. – С наступающим. Вес, рост?

Стасик ответил, все сейчас же было вбито, экранчик въехал обратно, и Андрей отдал бинокль Стасику. Тот осторожно повесил его на шею – тяжелый, большой; белый по сравнению с ним казался игрушечным.

Андрей уверенно шел к ручью, но не к опушке с липами, а глубже, туда, где лес сгущался и сырел. Подошли к спуску, здесь ручей разливался шире обычного, впрочем, для перехода имелся мостик – толстое бревно с обрубленными сучьями. Они перебрались на другую сторону, миновали ельник, полянку в окружении бересклета и вошли в светлую березовую рощу с редкими елочками.

Андрей остановился, огляделся.

– Здесь.

Посмотрел на него своим непонятным взглядом, чуть заметно подмигнул.

– Готов?

Стасик кивнул.

– Время раннее, особенное, а тут вообще непростое место, полвечера вчера искал, вот обнаружил.

– Особенное?

– Ну, да, – Андрей поглядел на него сквозь очки. – Идеальное сочетание широты, долготы, света, высоты деревьев, уровня влажности и скорости ветра. Скоро сам все поймешь. А теперь правила безопасности. Запоминай! Первое: бинокль держи наоборот. Второе: что бы ты сейчас ни увидел, звуков не издавай. Переживай про себя. Никаких вопросов. Третье: никому никогда не рассказывай о том, что увидишь. Рано!

Стасик сглотнул, кивнул и послушно перевернул бинокль. Вчера Андрей держал бинокль нормально, и увеличение было хорошее.

– Смотри!

Стасик придвинул бинокль к глазам. На мгновение все, как и положено, удалилось, Андрюха в зеленой шляпе стал маленьким, с белым биноклем у глаз, далеко-далеко под ногами трава с пятнышками цветков. Маленькие березки.

– Три, два, один, – отсчитывал Андрей. – Пуск!

В тот же миг лес стремительно начал приближаться и на глазах менять цвет.

Теперь белые деревья словно показывали через фильтры инстаграма. И чья-то невидимая рука эти фильтры меняла, один за другим. Светлее, яснее, ярче. И вот уже поросль берез, юная низкая елочка, рябиновый куст словно помолодели, приоделись. Листва, белые стволы, ветви мягко засветились изнутри, будто в каждом дереве поселилось невидимое солнце. И трава стала нежно-изумрудной, а скромные лютики и ромашки загорелись желтыми, белыми, розовыми огоньками. Андрей тихо подвинул его бинокль выше. Что-то произнес. Стасик не разобрал.

Небо. В густой синеве скользят птицы. Все спешат. Но всех так хорошо видно!

И дальше, дальше, много раз потом он думал, что же случилось в следующее мгновение, но так никогда и не смог понять. Глядя в бинокль, он ясно видел, кто именно здесь летает и куда летит. Словно отдернули вверх прозрачную завесу, и он прозрел.

Вот черная стрижиха торопится с белым сачочком, носится зигзагами, ловит в сачок мух, тут же кидает их в микроскопическую желтую сумочку на плече, а из сумки торчат крылышки, ножки – обед птенцам.

Пестрый дятел, нахлобучив от солнца красную шапочку, что-то упрямо чинит, забивает молотком тоненькие гво́здики, возводит чудесный лесной дворец до неба.

Кукушка тяжело летит с авоськой наперевес. В авоське нежно-голубое пестрое яйцо. Влетает в раскидистые ветви березы и вот уже возвращается налегке: авоська пуста! Забросила драгоценный груз в чужое гнездо.

Хозяйственный зяблик в голубой бейсболке тащит кусок мха – укреплять гнездо.

Варакушка с орденом на груди – белой звездочкой на синей манишке, наградили совсем недавно, – так и трещит. Хвастается! Потрещит-потрещит, встряхнется и взлетает, расправляя крылья и хвост. Все увидели, все полюбовались? Планирует обратно на еловую ветку.

Галки вылетели на танцы, соединяются, сходятся, поднимаются выше и разлетаются в стороны, плетут воздушное кружево, и Стасик вдруг видит его: волшебный орнамент с завитушками, круглыми ягодками и завивающимися веточками. Пеночки вовсю точат ножики, скоро будут готовить обед: фьють-фьють. Смоляной скворец щелкает рыжим клювиком, отбивая крылышками ритм. Горлицы сидят на молодом дубке рядышком… поцеловались! Да так ласково.

Стасик смотрит во все глаза. Андрей тихо называет ему птиц: сойка, мухоловка, пищуха, чечевица, лазоревка, воробей. Ах вот почему все понятно, это Андрей говорит ему, кто здесь кто.

Вдруг одна горлица слетела, подхватила мушку и вот уже несет обратно, кладет любимому в клюв.

Сорока распушила перья и вещает. Неужели читает лекцию о пользе блестящих предметов? Никто ее пока не слушает.

Кукушка с кукухом играют в прятки, мелькнули полосатые штанишки – и снова никого, только ветка орешника качается. Как вдруг звонкий крик: ку-ку! Ну-ка, найди меня!

И кукушачий ликующий хохот.

Погоди. Погоди, вот тут еще целый хор у нас, гляди! – зовет Андрей потрясенного Стасика и разворачивает его кругом, опускает его бинокль пониже.

В окулярах дрожит косматый зеленый шар березы. Поднимается ветер, круглые листочки заливаются колокольчиками, изумрудная волна заливает все, превращает полянку, лес, Андрея и его самого, Стасика, – в зеленое полотно, свежее, солнечное.

Певчие дрозды начинают: раскрашивают новорожденную зелень легким, желтеньким. Прерывистый быстрый узор, стремительное стаккато и вдруг piano, legato, штрихи превращаются в плавные волнистые линии, черные дрозды подпевают в тон, подмешивают легкую, небесного оттенка грусть.

Откуда, откуда же она, эта печаль? – думает Стасик. – Может быть, это прабабушка, ее история, ее голос?

Но додумать не успевает: малиновка, выпятив рыжую грудку, свиристит о том, как любит забираться на макушки деревьев, оттуда виднее зо́ри, закатные и рассветные, розовые, пахнущие малиной. На зеленом полотне распускаются розовые лепестки, кружат хоровод, а малиновка вдруг обрывает мелодию, замирает на одной ноте, пианиссимо. Клавесин кукушки уводит печаль прочь. Forte, presto. Все становится просто, ясно.

Звучит скрипка – это снова ветер подул.

Юлька, ты должна все это услышать! Как же хочется, чтобы ты стояла рядом! – вздыхает Стасик, но мысли его подергиваются флейтой – иволга. В тон ей синица звенит в бубенцы: «Зин-зивер».

Разноцветные полосы сменяющих друг друга голосов поднимаются вертикально, соединяются в воздушный красочный дворец, который тянется все выше, дальше. И он, Стасик, поднимается выше, к самому небу. Да ведь он и сам птица, и Андрей – птица, и все они тут отдельно, но все-таки вместе, и сквозь множество голосов медленно, неотступно прорастает гармония.

Чечевица в красной косыночке чиликает: «Витю видел?»

И в тот же миг все меняется. Березки, рябина становятся маленькими, обыкновенными, птиц снова не видно, и голоса их перестают звучать музыкой.

– Какого еще Витю? – хрипло спрашивает Стасик и глядит на Андрея.

– Не знаю, может, ее дружок? – откликается Андрей и машет рукой. – Всё? Кончился заряд. Значит, пойдем завтракать! У речки давай.

8

Несколько минут Стасик просто молча шагает за Андреем. Сколько времени все это продолжалось? Долго ли звучала птичья музыка? Нередко на концертах он начинал скучать, а тут… Опомниться не успел, все уже кончилось. Он глядит на мобильный: 6:08… Значит, всего-то минут десять?

– А соловей? – произносит наконец Стасик. – Мы его вроде не слышали?

– Он предпочитает сольники, вечером, может, и выйдет к публике. Ну что, больше не скучно тебе? – Андрей улыбается хитро. Карие глаза его на миг светлеют.

Лес редеет, тропа выводит их к речке, но спуска к воде здесь нет, обрыв. Над рекой зависли белые облака – верблюжонок и лопоухий щенок глядятся в свое ребристое отражение на темной воде. Высокий охристый берег словно в сотах: вокруг снуют ласточки, острокрылые, темные, с белыми шейками.

Стасик глядит в бинокль, с правильной стороны – ласточки укрупняются. Каждая мчится к своей глиняной норке, садится и тут же несется прочь. Кормит птенцов? Стасик переворачивает бинокль, ласточки удаляются, превращаются в мушек, и… ничего не происходит. Всё как обычно. И все-таки не совсем. Теперь он знает, что за завесой обычного леса и птичьего гама прячутся чудеса.

Андрей садится на бревно, отсюда обрыв с ласточками особенно хорошо виден, протягивает Стасику бутерброд с колбасой. Несколько минут они жуют, запивают припасенной Андреем водой из бутылки.

– Слушай, что это было? Я спал? – спрашивает наконец Стасик.

– Может, и спал, – откликается Андрей. – В нашей лаборатории много интересного делается, осваиваем новые технологии, с лингвистами в тесной связке работаем, с программистами и музыкантами, вот придумали программу по распознаванию птичьих звуков. Скоро начнем на человеческий переводить. Только длительность одной сессии пока короткая совсем, пять минут примерно, на ласточек вот уже не хватило. Но знаешь… – Андрей замялся.

– Скажи! – Стасик даже жевать перестал.

– Если честно, каждый в итоге видит и слышит свое. И то, что видел ты, я не увижу. И что слышал. Пока система адаптируется под каждого слушателя и показывает ему то, что особенно важно ему. Если можешь, расскажи поподробнее, что ты увидел, что различил. Я диктофон включу, ты не против?

Стасик не возражает. И подробно рассказывает все, что заметил сегодня, всех птиц, которых разглядел. Договорив, он вдруг догадывается:

– Получается, мне именно хор был важен? И что все при деле?

– Видимо, – Андрей пожал плечами и усмехнулся. Он уже поднимался. Да, пора, бабушка, наверное, заждалась.

– Слушай, а… вечером ты выйдешь?

Андрей задумался.

– Вряд ли, надо кое-что отправить из сегодняшних снимков и отчет написать.

– А завтра?

– Завтра я уже уезжаю, в экспедицию пора, в Калининградскую область поедем птиц изучать, там коллеги наши на Куршской косе, наша лаборатория с ними сотрудничает.

9

Весь следующий день Стасик не отходил от пианино. Бабушка была в саду и не слышала его импровизации.

После обеда он позвал ее на террасу и… сыграл. Тришка, вопреки обыкновению, не сбежал, а внезапно прыгнул на стул, стоявший у инструмента, и тихо, недоуменно заурчал. Он слушал и смотрел на Стасика, распахнув зеленые глаза – с тем же выражением Тришка следил за галками и воробышками в саду.

Анна Даниловна присела на диван, как всегда не облокачиваясь, с ровной, прямой спиной. Сначала она по учительской привычке тихонько отбивала ногой такт, но потом начала просто слушать, выражение лица ее изменилось, на глазах выступили слезы, она тихо улыбалась внуку.

Стасик взял последний аккорд. Когда звук растаял, раздались аплодисменты. Ему аплодировала бабушка! Кажется, впервые в жизни. Анна Даниловна быстро поднялась и поцеловала внука в макушку.

– Браво, браво, Станислав Григорьевич! Что это? Неужели сам сочинил?

– Да, – проговорил Стасик, краснея. – Хотел передать, как птицы в лесу поют!

– Что ж, – удивленно качала бабушка головой, – получилось! И превосходно! Все идеи необычные, очень оригинальные. Рамо, он птичью пьеску написал, даем иногда в седьмом классе, по сравнению с твоей пьесой – мальчишка. Вивальди, как ты знаешь, во «Временах года» тоже имитировал птичьи трели, но и он делал это совсем иначе. Римский-Корсаков вообще был орнитологом, писал «Снегурочку» по следам своих прогулок в лесу и считал, что птицы – лучшие наши учителя…

– Ну вот, – перебил ее Стасик. – Всё уже, оказывается, давным-давно придумали.

Ему хотелось плакать.

– Придумали, но другое, ты сочинил что-то очень свое. Слышу тут и твою грусть, и томление, и восторг… Тришка-то недаром заслушался.

Кот, услышав свое имя, немедленно спружинил на пол и начал тереться о ноги Анны Даниловны.

– Ты не хочешь, – бабушка на миг задумалась, – заняться композицией? Родители в исполнители тебя тянут, а тебе, понятно, скучно! Но сочинять, сочинять – это твое!

Бабушка тряхнула головой.

– Мама моя в юности сочиняла. И сонаты, и вальсы, и вот такие же прелюдии… Вот он, композиторский ген, а я уже и не надеялась.

В саду защелкал соловей. Тришка сейчас же спрыгнул на пол и побежал в сад. А соловей уже булькал, свистел, полоскал горлышком, трещал и рассыпался мелкими бусинками:

Пинь, пинь. Уррррр

Чинь пиу чинь пиу

Иу иу иу плюх

Пинь пинь пинь

Ий ий ий

Чирик

Рррррррррр.

Анна Даниловна вышла на крыльцо, посмотрела в золотистое вечереющее небо, на красные и желтые розы у самого дома, на косматые розовые пионы, нежно-фиолетовые ирисы и разноцветные флоксы.

– Ради такого не грех и внеурочную, – улыбнулась внуку бабушка, закурила и выпустила в небо стайку полупрозрачных лиловых колечек.

10

Вечером Стасик отправился на любимый пригорок с сосной. Воздух отсырел, ласточки летали совсем низко, явно близился дождь, долгожданный, за эти дни все уже устали от жары.

Интернет поймался сразу же. Юлька была в сети.

«Сочинил музыку в твою честь. Шлю запись», – написал и решительно нажал на «отправить».

Ответ пришел через десять минут.

«Я послушала. Стасик, ты – гений!!! Поедем кататься, как вернешься?! С наступающим, у тебя ведь завтра?»

Следующим прилетел стикер. Навстречу ему мчалась голубая птичка, в клювике она зажала большое красное сердце.

Тренировки по плаванию

Мужа я полюбила на семнадцатом году совместной жизни. Что самое смешное, в точности под Новый год. Получился вроде как подарок.

Почему? Не из-за праздника, конечно, просто Ромочка наш вырос. Летом еще начал бриться, а когда долго не брился – обрастал по подбородку мхом, такими кусточками темными, кудрявыми. Я вдруг увидела: красивый! И не потому, что сын мой, вот совсем не поэтому, а правда, чистая, как его детские слезы.

И ведь не одна я это заметила – в сентябре, как в школу снова пошел, отбою не стало. И звонили, и писали, но Ромочка всех отвергал, пока сам не втюрился. Как нарочно, безответно. Алена эта Федорова – до смерти буду помнить – его не любила. Вот так угораздило. В их-то годы – что они умеют? Только даже и щенячье, на что в шестнадцать лет способны, Алена к нему не испытывала. Но и от себя не гнала, придерживала. Он ей создавал хорошую репутацию в классе. Девочка при мальчике – совсем не то, что без. Вот и держала на привязи. Но Ромочка все это чувствовал и сильно страдал.

Тут-то я и пригляделась к своему Гене, и как прозрела. Хотя ведь что я в Ромочкины-то годы говорила: «Вот что угодно, девочки, но за человека по имени Геннадий замуж я не выйду! Никогда. И за Вениамина, одно и то же». Как в воду глядела, только наоборот.

А вышло вот как.

Гена спас меня, так получилось, но благодарности к нему я никогда не испытывала. Любовь у меня главная случилась до него задолго, и какая. Сначала-то я влюблялась во всех подряд. Как окошко какое было внутри распахнуто, и каждый, кто посимпатичней мимо проходил – одноклассники, однокурсники потом, преподаватели – из тех, кто помоложе да посимпатичнее, один знаменитый актер даже, – на всех я западала. Но это как ветерки были: полюблю-полюблю денек, другой, неделю, один раз почти месяц выдержала, но быстро и выдувало, проехали, дальше мчимся. А тут – началось.

Перво-наперво красавец он был буквально писаный: золотые кудри, глаза ясные-синие, ну, чистый Олег Стриженов в молодости. Познакомились мы у подруги моей, Васи, на ее, между прочим, свадьбе. Не заметить его было невозможно, и втюхалась я с первого же взгляда. Встречались мы потом полтора года, пока Сережик мой не отвалил вдруг в Америку, причем совершенно молча. Как был, так и сплыл – сгинул из зоны видимости без объяснений.

Уж как я его искала! Везде! Милицию на ноги подняла, но уже и узнав, что случилось, поверить не могла – как? Как можно было так взять и исчезнуть? В субботу сходили с ним в Парк культуры, на колесе обозрения катались, практически единственные – холод стоял! Декабрь месяц, морозище, елки везде уже горели. Он мне руки все время тер, глупости говорил какие-то смешные, и ржали мы, как дети малые, ну это вообще мы часто, а в воскресенье он к телефону уже не подходил. В понедельник тоже. Во вторник я сама к нему в общежитие поехала, на край света почти, в Строгино – шла по ветру на горочку, так меня там и на порог не пустили. Потом-то я выяснила, его уже и не было в это время в стране, он в понедельник улетел, накануне как раз. Ни слова мне не сказав!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.