Таррин Фишер
Воровка

Copyright: © 2013,2018 by Tarryn Fisher + All Rights Reserved

© Белоусова Л., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Художественное оформление Я. Клыга

* * *

Страстные маленькие психи, эта книга посвящается вам.

Глава 1

Настоящее

Оливия. Я терял ее трижды. В первый раз – из-за нетерпеливости. Во второй – из-за лжи, зашедшей так далеко, что мы не смогли ее преодолеть. В третий – в этот раз – я потерял ее по вине Ноа.

Ноа. Хороший парень. Я тщательно его проверил. И все же он не был бы достоин ее, будь он хоть наследным принцем Англии. Оливия – произведение искусства. Ее нужно уметь понимать. Нужно знать, как разглядеть красоту за резкими чертами ее характера. Иногда я думаю о том, что она принадлежит ему так, как не может принадлежать мне, и представляю, как впечатываю кулак в его лицо до тех пор, пока от него ничего не останется.

Она моя. Всегда была и всегда будет моей. Последние десять лет нас раскидывает в разные стороны, но мы сталкиваемся на каждом повороте. Иногда по чистой случайности, иногда – потому что ищем друг друга.

Ее любовь способна запятнать твою душу и даже заставить тебя отказаться от нее, лишь бы снять заклятье, которое она на тебя наложила. Я пытался избавиться от Оливии снова и снова. Бесполезно. Ее в моих венах больше, чем крови.

Я вижу ее сейчас, по телевизору. Семьдесят два дюйма экрана целиком заполнены Оливией: черные волосы, нечитаемый взгляд, рубиново-красные ногти стучат, тук-тук-тук, по поверхности стола. Шестой канал освещает сюжет: идет суд над Добсоном Скоттом Орчардом, печально известным насильником, похитившим восемь девушек за двенадцать лет… и Оливия – его защитник. Мне от этого дурно. Я знаю ее лучше, чем кто бы то ни было, но ее решение взять это дело выше даже моего понимания. Возможно, презрение к самой себе толкает ее отстаивать права никчемных уголовников. Однажды она выступила адвокатом моей жены и выиграла дело, за которое ту могли упечь за решетку на двадцать лет. Теперь она совершенно спокойно сидит рядом с новым клиентом, время от времени наклоняясь к нему, чтобы прошептать что-то, пока все ждут, когда же судьи вернутся в зал и огласят приговор. Я допиваю второй стакан скотча. Не понимаю, переживаю ли за нее или из-за нее. Обращаю внимание на ее руки – они всегда выдают, что она чувствует. Она уже не стучит ими, вместо этого стискивая кулаки, прижимая тонкие запястья к краю стола, словно их сковали наручниками. Отчетливо открывается вид на ее обручальное кольцо. Я наливаю еще один стакан скотча, опрокидываю его в себя и отбрасываю бутылку прочь. Экран переключается на комнату для прессы, где репортер рассказывает о присяжных, которые совещаются уже шесть часов, и о том, как это может повлиять на вердикт. Затем он вздрагивает, будто его ударило током. Присяжные вошли в зал суда, где в течение нескольких минут судья прочтет приговор. Мы отправляемся туда.

Я подаюсь вперед, опираясь о колени локтями. Дергаю ногой – нервная привычка – и мечтаю о еще одном глотке скотча. Присутствующие в зале поднимаются со своих мест. Добсон нависает над Оливией; рядом с ним она похожа на хрупкую фарфоровую куклу. На ней синяя шелковая блузка моего любимого оттенка. Ее волосы собраны на затылке, но заколка не удерживает непокорные локоны, волнами обрамляющие лицо. Она так красива… Я опускаю голову, лишь бы не погружаться в воспоминания. Но их не удержать. Каждое из них заполняют ее волосы, длинные и непослушные. На моей подушке, в моих руках, на глади бассейна, где я впервые поцеловал ее. Именно они привлекают к ней внимание: к миниатюрной девушке, окутанной копной вьющихся темных прядей. Она состригла их после того, как мы расстались. При встрече в музыкальном магазине я почти ее не узнал, и удивление придало искренности моей лжи. Мне так хотелось узнать эту Оливию, Оливию, которая срезала собственные волосы так же, как резала настроение в комнате, используя ложь как оружие. Ложь… Если сказать, что ты хочешь, чтобы женщина лгала тебе, это прозвучит безумно. Но Оливия любит своей ложью. Она лжет о том, что чувствует, о том, как ей больно, о том, как она желает тебя, хотя утверждает, будто это не так. Она лжет, чтобы защитить вас обоих.

Я смотрю за тем, как она беспокойно заправляет темный локон за ухо. Для неискушенного наблюдателя это совершенно обыкновенный жест, но от меня не укрывается дрожь в ее запястье. Она волнуется.

Я улыбаюсь. Но улыбка соскальзывает, как только судья объявляет – признан невиновным по причине невменяемости. Господи, она сделала это! Я зарываюсь пальцами в собственные волосы. Не знаю, чего хочется больше – встряхнуть ее или поздравить. Оливия обмякает, не поднимаясь со стула, и охвативший ее шок заметен в напряженном изломе ее бровей. Все обнимаются, хлопают ее по спине. Пока она принимает поздравления, ее прическа оказывается в еще большем беспорядке. Добсона отправят в клинику для душевнобольных, а не в федеральную тюрьму. Я жду, предложит ли она объятия и ему, но она соблюдает дистанцию, ограничиваясь сухой улыбкой. Камера перескакивает на прокурора; тот в ярости. Все в ярости. Она наживает себе врагов – такова ее профессия. Я бы уберег ее, но она не моя. Остается надеяться, что Ноа справится с этой нелегкой задачей.

Я беру ключи и выхожу на пробежку. Воздух густой из-за влажности, пульсирует, отвлекая от мрачных мыслей. Одежда промокает насквозь уже на пороге квартиры, поэтому я сворачиваю налево, к пляжу. Сейчас самый час пик. Я лавирую между бамперами автомобилей, игнорируя впечатленные взгляды. «Мерседесы», BMW, «Ауди» – жители моего района не испытывают недостатка в деньгах. Бегать приятно. От моей квартиры до пляжа всего лишь миля, и, чтобы добраться до него, нужно пересечь два водных канала. Огибая людей, прогуливающихся с колясками, я кидаю быстрый взгляд на яхты и думаю о собственной лодке. Давно я на ней не работал. Возможно, провести день на лодке – именно то, что нужно. Спускаясь к воде, резко поворачиваю налево и бегу вдоль берега. Так я справляюсь с гневом.

Бегу, пока не понимаю, что больше не могу. Сажусь на песок, переводя дыхание, тяжело вырывающееся из легких. Нужно взять себя в руки. Если позволить вихрю эмоций захватить себя, из него будет не выбраться. Выуживаю из кармана телефон, нажимаю кнопку «Дом». На звонок отвечает мама, запыхавшаяся, словно тоже бежит, только на эллиптическом тренажере. Мы обмениваемся дежурными любезностями. Вне зависимости от ситуации, неважно, насколько отчаянно звучит мой голос, мама обязательно, с безукоризненной вежливостью, осведомится, как мои дела, а затем в подробностях расскажет о своих розах. Я дожидаюсь, когда она закончит, а затем говорю, более задушенно, чем хотелось бы:

– Я согласен на работу в Лондоне.

Тишина, предшествующая ответу, отдает изумлением, почти шоком. Радость в ее голосе даже чрезмерна:

– Правильное решение, Калеб! Слава богу, все возвращается на круги своя. В прошлый раз ты отказался из-за той девчонки, такая ужасная ошибка…

Я перебиваю ее, обещая, что позвоню завтра, сразу же после того, как свяжусь с британским офисом. Любуюсь океаном на прощание, прежде чем вернуться домой. Завтра я лечу в Лондон.

С той лишь разницей, что нет – не лечу.

С утра из постели меня поднимает жуткий стук. Сначала кажется, будто он доносится с другого этажа: в семьсот шестидесятой ремонтируют кухню. Я прячу голову под подушку, но та ничуть не заглушает шум, так что ее приходится с ругательствами откинуть прочь. Стук словно приближается. Комната раскачивается: слишком много скотча – опять. Колотят во входную дверь. Опускаю ноги на пол, натягиваю серые пижамные штаны, валяющиеся возле кровати. Прохожу через гостиную, отпихивая в стороны туфли и кучи одежды, копившиеся неделями. Распахиваю дверь, и все замирает. Вздох… удар сердца… мысль.

Никто из нас не произносит ни слова; мы лишь молчаливо оцениваем друг друга. В следующий момент она вторгается в гостиную, измеряя ее шагами, будто для нее совершенно естественно и нормально появиться в моем доме. Я по-прежнему стою в коридоре, застигнутый врасплох, когда она обращает на меня свои глаза – пылающий взор. Требуется время, чтобы произнести что-то, осознать, что все это происходит на самом деле. В квартире сверху настырно сверлит дрель. Прямо за окном парит птица, но я твержу себе, что чувства наверняка меня обманывают, по крайней мере, в том, что касается ее. Не может быть, чтобы спустя столько лет она оказалась тут.

– Зачем ты здесь, Герцогиня?

Я всматриваюсь в нее, поглощаю ее образ. Она слегка безумна: из растрепавшейся косы выбиваются пряди, веки подведены сурьмой, и это будто обостряет эмоции в ее взгляде. Раньше она никогда так не красилась. Она обозленно всплескивает руками. Готовлюсь к потоку брани, обычно следующему за ее вспышками гнева.

– Что? Ты больше не делаешь уборку?

Неожиданно. Я захлопываю дверь ногой, провожу ладонью по затылку. На мне трехдневная щетина и одни лишь пижамные штаны, а мой дом слишком похож на комнату университетского общежития.

К дивану я подбираюсь так, будто это вовсе не моя гостиная, и сажусь, едва перебарывая неловкость. Наблюдаю, как она мечется туда-сюда.

И останавливается.

– Я дала ему свободу. Выпустила его обратно на улицу. Он же гребаный психопат!

На последнем слове она ударяет кулаком по собственной ладони. Ногой задевает пустую бутылку скотча, и та гулко катится по деревянному паркету. Мы зацикливаемся на ней, как завороженные, пока она не исчезает под столом.

– Да что с тобой не так? – спрашивает Оливия, озираясь.

Я откидываюсь назад, задней частью шеи опираясь на переплетенные пальцы. Стараюсь воспринять бедлам, до которого довел свои апартаменты, ее глазами.

– Нужно было думать об этом до того, как взяла дело.

Оливия хочет мне врезать. Она смотрит на мои волосы, затем на мою бороду и в конце концов на мою грудь, прежде чем вернуться к моему лицу. И трезвеет – внезапно, в тот же миг. Я вижу, как в ней зарождается осознание, куда и к кому она пришла и что это была очень плохая идея. С места мы срываемся одновременно: она – к двери, я – туда же, отрезая пути отступления.

Она сохраняет дистанцию, поджимает губы. Во взгляде, таком ярком от сурьмы, – сомнения.

Я говорю:

– Твой ход.

Ее горло сжимается, когда она сглатывает собственные мысли, сглатывает десять лет нас. Говорит:

– Ладно… ладно! – и обходит диван, занимая глубокое кресло. Мы возвращаемся к игре в кошки-мышки, и мне это нравится. К такому я привык.

Присаживаюсь на диванчик, не сводя с нее глаз. Она крутит обручальное кольцо, но останавливается, поняв, что от меня это не укрылось. Сложно удержаться от смеха, когда она приподнимает изножье кресла и откидывается на спинку так, словно это ее законное место.

– У тебя есть кола?

Достаю бутылку из холодильника. Сам я колу не пью, но в холодильнике держу всегда. Может быть, для нее, для Оливии. Не знаю. Она открывает ее, пьет крупными глотками, прижимая горлышко бутылки к губам. Жжение ей по вкусу.

Допивая, она вытирает рот тыльной стороной ладони и смотрит на меня так, будто я змей. Но единственная змея здесь она.

– Может, нам попробовать стать друзьями?

Я развожу руками, словно понятия не имею, что она имеет в виду. Все я понимаю, конечно. Мы не способны быть вдали друг от друга, так какая еще альтернатива нам доступна? Она икает из-за газировки и огрызается:

– Знаешь, я не встречала никого, кто мог бы сказать так много, даже не открывая при этом рта.

Я усмехаюсь. Если не прерывать ее, она выдаст гораздо больше, чем собиралась.

– Я ненавижу себя. С тем же успехом я могла бы вернуть на улицу гребаную Кейси Энтони.

– А где Ноа?

– В Германии.

Я вскидываю брови:

– То есть его не было в стране, когда выносили приговор?

– Заткнись. Мы не знали, сколько времени у присяжных займет обсуждение.

Я расслабляюсь на диване, закидывая руку на спинку:

– Вам бы праздновать.

По ее лицу, стоически-нейтральному, ручьем текут слезы: даже в таком состоянии она пытается не терять самообладания.

Я не шевелюсь. Мне бы хотелось утешить ее, но, если дотронусь до нее, остановиться будет крайне сложно.

– Помнишь тот случай в колледже, когда ты разрыдалась из-за того, что боялась провалить тест, а профессор испугался, что у тебя припадок?

Она смеется коротко, но искренне. Я успокаиваюсь, говорю как можно мягче:

– Ты выполнила свою работу, Герцогиня. И выполнила ее хорошо.

Она кивает и поднимается. Наше время подходит к концу.

– Калеб… я…

Я отрицательно качаю головой. Не хочу, чтобы она произносила вслух, как ей жаль, что она пришла, и что этого больше не повторится.

Провожаю ее до выхода.

– Наверное, я должна извиниться за то, что произошло с Леа, – она смотрит на меня сквозь ресницы, слипшиеся из-за потекшей туши. На любой другой женщине это выглядело бы неряшливо, однако на Оливии – чистый секс.

– Я бы тебе все равно не поверил.

Улыбка светится в ее глазах, плавно перетекая на ее губы.

– Приходи к нам на ужин. Ноа хотел бы с тобой познакомиться. – Должно быть, мои сомнения слишком очевидны, потому что она снова смеется. – Он отличный парень. Правда. Приводи подружку.

Я провожу ладонью по лицу и отрицательно мотаю головой:

– Ужин в компании твоего мужа не входит в мой список того, что надо успеть сделать перед смертью.

– Перспектива защищать твою жену в суде в мой список тоже не входила.

– Ауч, – болезненно морщусь я.

– Тогда до следующего вторника? В семь часов.

Она подмигивает и чуть ли не выскакивает прочь из моей квартиры. Я не даю своего согласия, но она знает, что я приду.

Черт возьми. Какую же власть она имеет надо мной.

Глава 2

Настоящее

Я звоню своей спутнице на вечер. Она как всегда опаздывает. Последние три месяца мы встречались дважды в неделю – мне самому было удивительно, насколько приятной оказалась ее компания, особенно после истории с Леа. Какое-то время мне не хотелось иметь с женщинами ничего общего, но, судя по всему, я несколько от них зависим.

Мы договорились встретиться у Оливии, а не ехать вместе. Адрес я высылаю сообщением, параллельно оформляя бороду в аккуратную эспаньолку. Под стать Джеймсу Дину, надеваю синие джинсы и белую рубашку. Полоска кожи, где раньше полагалось быть обручальному кольцу, до сих пор чересчур светлая на фоне загара. В первый месяц после развода я постоянно тянулся к нему и спохватывался, пугаясь, будто потерял его. Болезненная правда заставляла давиться, словно сквозь вату, забивающую горло: я действительно кое-что потерял, только не кольцо, а целый брак, и исключительно по своей вине. «Навеки» превратилось в пять лет, а «пока смерть не разлучит вас» – в непримиримые разногласия. Я все еще скучаю по нашей жизни или, быть может, по самой идее супружества. Мама не раз говорила, что я создан быть чьим-то мужем. Пока я жду лифт к ее квартире, я оглаживаю пустое место на пальце, предназначенное для кольца, которого давно уже нет.

Она так и не переехала из этих апартаментов. Я приходил сюда лишь однажды, во время суда над Леа. Квартира в три раза больше моей, с окнами от пола до потолка и панорамным видом на океан. Бесстыдное хвастовство: океан Оливии даже не нравится. Она едва ли хоть раз окунала в воду ноги. Квартира располагается на самом последнем этаже. Раздается звон, оповещающий, что лифт прибыл, двери открываются, и я судорожно сжимаю бутылку вина. Соседей по лестничной площадке у нее нет.

Осматриваю коридор, пристально, будто проводя инвентаризацию: пара теннисных туфель – его, какое-то растение – его, табличка с надписью «Вон отсюда!» на двери – ее. Все это вызывает смутные опасения. Нужно вести себя как хороший мальчик – никаких заигрываний, никаких прикосновений, никаких раздеваний взглядом. Надо просто сосредоточиться на моей спутнице. Вряд ли это будет так уж сложно. Улыбаюсь, представляя, как отреагирует Оливия. Дверь открывается прежде, чем я успеваю потянуться к звонку. Появившийся мужчина заполняет собой все пространство. Мы столбенеем друг перед другом на добрые десять секунд, так что оба испытываем замешательство. Она забыла сообщить ему, что я приглашен? Но затем он зачесывает ладонью чуть влажные волосы, и его выражение приобретает улыбчивую доброжелательность:

– Калеб.

Я тоже его оцениваю. Немного ниже меня, но плотнее – хорошо сложен. Коротко стриженные темные волосы, припорошенные сединой на висках. Ему не дашь больше тридцати пяти, хотя частный сыщик упоминал, что ему тридцать девять. Он еврей, и, хотя по внешнему виду об этом не догадаешься, подвеска со звездой Давида намекает на его происхождение весьма прозрачно. В целом он вполне привлекателен.

Он предлагает руку для рукопожатия:

– Ноа.

Я принимаю ее с усмешкой. Ирония того, что этими руками мы оба касались его жены, вдохновляет на дерзость.

– Она попросила убрать обувь, – он поднимает те самые теннисные туфли, на которые я обратил внимание. – Только не говори ей, что я не успел и ты их увидел. В плане порядка она сущая нацистка.

Шутливая колкость, что ее собственный муж с еврейским наследием называет ее нацисткой, на редкость удачна – и я следую за ним внутрь. Фойе отличается от того, каким оно было в прошлый мой визит сюда. Холодные сочетания белого и черного сменились теплыми цветами; деревянные полосы, коврики и милые безделушки привносят домашний уют. Оливия вылетает из кухни, суетливо стягивая с пояса фартук, и я честно стараюсь не поперхнуться жалящей завистью.

Она обнимает меня, откидывая фартук куда-то в сторону. На мгновение уверенность, с какой она идет ко мне навстречу, ощущается правильной. Но затем, вместо того чтобы растаять в моих руках, она напрягается, как струна, и вопреки всему это ужасно меня расстраивает. Когда она рядом, я вечно расплываюсь в улыбке, а теперь вынужден сдерживать ее. Ноа наблюдает за нами, и я вручаю ей вино.

– Привет, Ге… Оливия. Я не знал, что вы планируете к ужину, поэтому взял красное.

– Мальбек, – усмехается она, обращаясь к Ноа. – Твое любимое.

Она смотрит на него с неподдельной симпатией. Интересно, смотрел ли я так же на Леа, и если да, то как Оливия выносила это все те месяцы, пока продолжалось судебное дело?

– На ужин будет ягненок, – говорит она, – так что красное идеально подойдет.

Звенит дверной звонок, и это ободряет. Оливия оборачивается на меня, пытаясь угадать, что я задумал. Позволяю себе медленно улыбнуться: я собираюсь наконец-то получить ответы, только и всего. Она либо чувствует то же самое, что и я, либо нет. Ноа удаляется поприветствовать гостью, и мы остаемся наедине. Она замирает, почти цепенеет в ожидании того, что я вот-вот натворю. Голос спутницы раздается позади меня. Взгляд Оливии скользит к ней – Ноа загораживает обзор, поэтому она чуть отступает в сторону, и я получаю то, что хотел. Оливия – потрясенная, Оливия – обезоруженная, Оливия – в бешенстве. Ее лицо лишается красок, и она тянется к ключицам, к простому бриллиантовому кулону на цепочке. Ноа встает рядом со мной, и я улыбаюсь Джессике. Джессике Александер. Говорю:

– Джесс, ты наверняка помнишь Оливию.

Она кивает и искренне, чуть ли не сияя, улыбается чернокудрой злодейке, которая когда-то выбила ее из моей жизни, словно шар для боулинга. Говорит:

– Привет, незнакомка! – и заключает Оливию в неожиданные объятия. – Давно не виделись.

Джессика Александер нашла меня в фейсбуке[1]. Она написала, что вернулась в Майами, и предложила что-нибудь выпить вместе. Я был пьян, когда открыл то сообщение, и послал в ответ свой номер. На следующий день мы встретились в баре Луи. Она ничуть не изменилась: те же длинные волосы, длинные ноги и короткая юбка. Вспомнился мой вкус во времена колледжа, который ничуть не разочаровал, как, впрочем, и ее характер – на удивление еще более милый и славный, чем я помнил. После двух гадюк, которых я любил, я очень нуждался в милом и славном. О ребенке никто из нас не обмолвился, но Эстеллу я утаивать не стал. Насколько я понял, она понятия не имела, что Оливия сыграла роль в нашем расставании. После этого мы часто виделись, но друг с другом еще не спали.

Из-за плеча Джесс я наблюдаю за реакцией Оливии. Она всегда обладала исключительным самоконтролем. И теперь она поступает просто чудовищно: смеется и обнимает Джесс, будто старую добрую подругу. Ошеломленный, я едва не отступаю назад. Ноа проявляет разве что каплю любопытства. Должно быть, мы кажемся ему персонажами какой-то пьесы. Оливия зовет нас в гостиную:

– Проходите, проходите, – и бросает на меня быстрый торжествующий взгляд. Она не стала лучше как человек – только как актриса.

Туше. Веселье еще не окончено.

Джесс убегает в кухню, помочь Оливии, и мы с Ноа остаемся наедине, с блюдцем сыра бри и крекерами. Около десяти минут мы ведем светскую беседу на привычные мужские темы – Марлинс, Хит, Долфинс… квотербеки, стартеры, питчеры – то, что меня не волнует уже целую вечность.

– Тебе неспокойно?

Вопрос застает меня врасплох. Он знает. Дерьмо. Что ж, по крайней мере, честность снимает груз с плеч.

– А тебе было бы спокойно на моем месте? – Я принимаю предложенный им виски. Односолодовый, черная этикетка – весьма достойный.

Он садится напротив, ухмыляясь:

– Разумеется.

Я не доставляю ему неприятностей, так что как много он действительно знает? Если только… если только он настолько уверен в их отношениях, что считает, будто ему не о чем волноваться. Я оцениваю ситуацию с другой точки зрения. Судя по всему, он не ревнивец. Говорю:

– Если у тебя нет с этим проблем, то и у меня тоже.

Он расслабляется в своем кресле, закинув щиколотку одной ноги на колено другой:

– Ты ведь меня проверял?

– Фоново, по трем странам, – пробую виски, позволяя вкусу распуститься на языке.

Ноа кивает так, будто ожидал чего-то подобного:

– Есть что-то, что тебе не понравилось?

Пожимаю плечами:

– Ты женился на моей первой любви. Не то чтобы ты мне нравился изначально.

Он кивает, медленно, с понимающей полуулыбкой:

– Она важна для тебя, Калеб. Меня это устраивает. Пока ты держишь свои руки подальше от моей жены, у нас с тобой все в порядке.

Девушки входят в комнату, и мы встаем. Оливия ощущает напряжение, отпечаток произошедшего разговора. Ее взгляд, как всегда холодный, блуждает между нами.

Выбери меня.

И останавливается на Ноа. Их связь пробуждает во мне глухую ревность. Я стискиваю зубы так, что Оливия это замечает. Прекращаю, едва она останавливается взглядом на моей челюсти – слишком поздно. Она увидела, что я чувствую.

Изогнула свою идеальную бровь.

Боже, ненавижу, когда она так делает.

Я отшлепал бы ее в наказание, если бы мог.

Ягненок пережарен, а спаржа переварена, почти как каша. То, что Оливия готовит своими собственными, пусть маленькими и злобными, руками, воистину впечатляет. Настолько, что я подчищаю за собой тарелку и прошу добавки. Она на третьем бокале вина, причем настолько непринужденно, что невольно задумываешься, привычка ли это, или совместный ужин заставляет ее нервничать. Мы обсуждаем ее клиентов, и она искрометно шутит, так что все мы смеемся. Ноа от нее явно без ума. Жадно, с легкой улыбкой ловит все, что она делает. Этим он напоминает меня самого. Она интересуется у Джессики, чем та занимается. Мне становится не по себе. Я стараюсь быть осторожным: общаться не только с ней, не смотреть на нее слишком пристально, не отворачиваться, когда она взаимодействует с Ноа, только потому, что меня это задевает. Сложно удержаться от того, чтобы не анализировать их динамику. Она по-настоящему к нему привязана, рядом с ним ее характер смягчается. Она не ворчала ни разу с того момента, как я переступил порог, – дольше, чем ее рот был чист от ругательств когда-либо в истории ее существования на белом свете.

Ее рот.

Ноа – один из тех редких людей, что способны сгладить углы в потенциально разрушительной ситуации. Ничего не могу с собой поделать: он мне нравится, несмотря на то, что увел мою девушку. И у него даже кишка не тонка, чтобы угрожать мне.

Когда мы прощаемся в фойе, Оливия упорно не пересекается со мной взглядом. Она изнурена, словно вечер сильно сказался на ней эмоционально. Она стоит рядом с Ноа и тянется к его ладони. Хотелось бы знать, что она чувствует. Хотелось бы быть тем, кто позаботится о ней.

На ночь Джесс остается у меня. Мама оставляет четыре сообщения по поводу моего переезда в Лондон.

Будит меня аромат бекона. Звенят кастрюли, журчит вода из-под крана. Я обнаженным выхожу на кухню. Джессика готовит завтрак – я облокачиваюсь о столешницу и наблюдаю за ней. Мы были женаты пять лет, и за то время она едва ли хоть раз разбила яйцо. На ней одна из моих футболок, волосы собраны в небрежный пучок – весьма сексуально. Любуюсь ее словно бесконечными ногами. Я из тех мужчин, что особое значение придают женским ногам. Та сцена в «Красотке», где Вивьен делится с Ричардом точными мерками своих ног, – одна из самых лучших в кинематографе. Женщине многое можно простить, если у нее превосходные ноги.

А у Джессики они непревзойденные.

Я сажусь за стол, и она подвигает ко мне чашку кофе, смущенно улыбаясь, будто мы делаем это впервые. Она мне нравится, правда. Когда-то я ее любил, и полюбить ее снова наверняка будет просто. Она красива – пожалуй, она даже красивее Леа и Оливии. Может ли кто-то вообще быть красивее Оливии?

– Не хотела тебя будить, – говорит она, – поэтому решила занять себя чем-то, чтобы тебя покормить.

– Покормить меня, – повторяю я. Это мне тоже нравится.

Она застенчиво улыбается:

– Мне нравится делать что-то для тебя. Я скучала, Калеб.

Я смотрю на нее. Как сложилась бы наша жизнь, если бы она не скрыла беременность и не решилась на аборт? Нашему ребенку исполнилось бы десять.

Притягиваю ее к себе, чтобы поцеловать. Она никогда не сопротивляется, никогда не ведет себя так, будто не хочет меня. Я несу ее на диван, и ни она, ни я не спасаем сгоревший тост.

Немногим позже я наслаждаюсь эспрессо в кафе на своей улице. Джесс уехала на работу. Мой телефон вибрирует, оповещая о входящем сообщении.

О: Так что?

Я улыбаюсь самому себе и допиваю кофе, прежде чем ответить.

Что «так что»?

Долгая пауза. Она взвешивает, как бы выудить из меня информацию, при этом не выдав, будто ситуация ей не безразлична.

О: Хватит играть со мной!

Кажется, я помню, когда ты просила меня о том же самом в последний раз. Если не ошибаюсь, мы были в апельсиновой роще.

О: Пошел ты. Как тебе Ноа?

Он прелесть

Как тебе Джесс?

О: Все та же пустоголовая потаскуха.

Я хохочу в голос. Посетители кафе оборачиваются, удивляясь, над чем я смеюсь.

Собираю вещи – пора уходить. Оливия не заставит себя долго ждать. У нее есть тенденция переходить прямиком к делу. Уже возле машины телефон вибрирует снова.

О: Не влюбляйся в нее.

Я пялюсь на это сообщение долго, очень долго. Минуту – или три. Что ей нужно от меня? Ответ я не пишу. Ощущение, будто она только что ударила меня под дых.

И на этом все. Она исчезает на весь следующий год.

Глава 3

Прошлое

Когда я впервые увидел ее – о боже, – то почувствовал себя так, будто в моей жизни никогда не было других женщин. Мое внимание привлекла ее походка – подобная воде, плавная и непреклонная. Мир вокруг будто рассеялся, и я мог видеть лишь ее, единственное настоящее существо среди вихря цвета. Я улыбнулся, когда она встала под отвратительным, кривым деревом и одарила его совершенно подозрительным взглядом. Раньше я никогда не замечал этого дерева, хотя оно определенно относилось к тем вещам, заметив которые удивляешься, как ты мог упускать их раньше. Кто-то из друзей пихнул меня в плечо, чтобы я перестал витать в облаках. Мы обсуждали баскетбол. Тренер отстранил лучших игроков за то, что те курили травку, и последние три игры проводились без основного состава, который теперь сидел на скамейке запасных. Но стоило мне увидеть ее, как разговор исчерпал себя. Друзья проследили за моим взглядом, обменявшись многозначительными усмешками. В делах любовных я имел определенную репутацию. Когда я пошел к дереву, из них тут же посыпались подначивания. Она стояла спиной ко мне. В ее волосах хотелось запутаться пальцами, настолько они были дикими и темными, струящимися до пояса. Следовало сразу же спросить ее: «Ты выйдешь за меня?» – но я выбрал что-то менее кардинальное:

– Чем это дерево так тебя разозлило?

Она обернулась так резко, что я отпрянул. Из-за нее что-то во мне перевернулось, и, колеблющийся и растерянный, я не знал, что делать с незнакомыми чувствами. То, что произошло дальше, ранило мое самолюбие.

– Просто вопрос, солнышко, не нападай на меня, – ради всего святого, какая же она неприветливая.

– Могу я чем-то помочь? – огрызнулась она.

– Мне стало интересно, почему это дерево заставляет тебя хмуриться.

Потрясающе глупо, но что еще можно сказать? Либо у нее крайне паршивый день, либо крайне паршивый характер – в любом случае я настроился постоять в тени и поговорить с ней.

В ее чертах вдруг проступила усталость:

– Ты пытаешься флиртовать со мной?

Проклятье. Это очень быстро становилось самым странным знакомством с девушкой на моей памяти. Поэтому я представился по имени.

– Прости, что?

– Мое имя. – Я протянул ей руку для рукопожатия. До нее просто хотелось дотронуться. Она оказалась ледяной, будто сквозь ее кожу просачивался ее характер. Она поспешно отдернула руку.

– Да, я пытался флиртовать с тобой, пока ты не растоптала мои надежды.

Ни в один из дней, прожитых мною под солнцем и луной, я не пожимал руку девушке, которую хотел. Получилось неловко. Для нее тоже. Она свела брови, озираясь, будто отчаянно нуждалась в ком-то, кто спас бы ее и увел с этой несчастной парковки.

– Слушай, я бы рада остаться и покормить твое эго бессмысленной болтовней, но мне пора.

Бессмысленной болтовней. Она только что использовала столь вульгарное выражение, чтобы задеть меня. Боже. Что за женщина. Если бы я мог пробиться сквозь всю эту враждебность, какой она оказалась бы на вкус? Но она уже направлялась прочь. Нужно было срочно сказать что-то, что оставило бы неизгладимое впечатление. Так что я решил задеть ее в ответ:

– Если бы ты была животным, то явно ламой.

Я смеюсь ей в спину. Это правда. Ламы мне весьма симпатичны: отстраненные, с испепеляющим взглядом. Плюются, когда раздражены. Однажды в контактном зоопарке одна из них плюнула в моего брата, тут же завоевав титул моего любимого животного. Не то чтобы незнакомка об этом знала – я просто сравнил ее с животным, выводя ее из себя.

– Увидимся, – сказал я, уже разворачиваясь обратно к друзьям. И да, я собирался обязательно удостовериться в том, что мы увидимся. Мне нужно было добиться этой холодной, ядовитой девушки. Добиться аудиенции в ледяном замке и растопить его, если понадобится. Я привык к тому, что женщины желали меня, а она не желала ничего больше, чем не иметь ко мне отношения, – даже не назвала своего имени. Наблюдая за тем, как она исчезает вдали, я уже понимал: первое – я хочу ее. Второе – ради взаимности придется потрудиться.

Никто понятия не имел, кто она. Это сбивало с толку. Она так отличалась от остальных, что я полагал, каждый парень в кампусе поймет, кого я имею в виду: непокорные темные локоны, глаза, пылающие внутренним огнем, талия настолько тонкая, что вокруг нее можно сомкнуть ладони. Пришлось даже воспользоваться связями в приемном отделении, где работала девушка, с которой мы встречались в старшей школе и которая по-прежнему неровно ко мне дышала.

– Калеб, так нельзя, это против правил, – наклонилась над стойкой она, исполняя дешевый трюк с глубоким вырезом.

– Только в этот раз, Рэй.

Большего было и не нужно.

– Ладно, какой корпус?

Она поднималась к зданию Коннора.

– В Конноре проживают пять сотен девушек, нужно что-то более конкретное.

– Второй курс, – наугад предположил я.

Она принялась что-то печатать на клавиатуре.

– Отлично, мы сузили выборку до двухсот.

Я задумался. Синие джинсы, белая рубашка, черный лак на ногтях. Достаточно, чтобы прикинуть, на каком курсе она может учиться.

– Попробуй юридический или философский.

Она явно обладала тем особым воинственным характером, что обычно воспитывали в себе юристы. Но она так внимательно рассматривала то дерево, затерявшись в собственных мыслях…

Рэй стрельнула взглядом по сторонам и торопливо повернула ко мне экран монитора. Я так же оперативно пролистал колонну фотографий – примерно по тридцать на страницу. Рэй проматывала их, пока я искал нужную.

– Давай поторапливайся, Казанова. У меня могут быть серьезные проблемы, ты в курсе?

Спустя несколько минут я сказал, стараясь казаться беззаботным:

– Ее тут нет. Что ж, видимо, на этот раз удача мне не улыбнулась. Но все равно спасибо.

Рэй хотела сказать что-то, но я махнул ей рукой и выбежал во двор. Конечно, нужная фотография была там, третья сверху. Просто мне не хотелось, чтобы незнакомка попала в поле зрения Рэй – та имела дурную привычку распространять дурные слухи о девушках, которые мне нравились.

Оливия Каспен. Яивило. Произнесенное наоборот, ее имя могло означать силу, волю и чистоту. Идеальное имя для маленького сноба. По дороге в общежитие я не мог перестать улыбаться.

Я искал ее всюду. Она не ходила ни в спортзал, ни в кафетерий при кампусе, ни на баскетбольные игры. Я даже вернулся к тому месту, где мы встретились, и ошивался возле ее корпуса. Бесполезно. Либо она была первоклассной отшельницей, либо та встреча мне померещилась. Оливия Каспен. Белоснежка и Злая Королева в едином облике. Я просто должен был найти ее.

На следующей неделе было не до улыбок. Я заметил ее среди трибун на одном из финальных матчей этого сезона. Мы вышли в плей-офф и вели счет с отрывом в десять очков. И с того момента, как увидел ее, я потерял концентрацию. То и дело оглядывался туда, где сидела она, сжимая в ладонях пластиковый стаканчик. На меня она не смотрела. Не знаю, какой порыв овладел мной и заставил надеяться, будто ее можно было бы впечатлить игрой, но именно это я и попытался сделать. Команда гостей рванула вперед, и установилась ничья. Я стоял на линии штрафного броска, и по сей день я не в состоянии объяснить, какой приступ безумия подтолкнул меня провернуть трюк, стоивший нам победы. Я подбежал к тренеру. В обычных обстоятельствах подобный проступок обеспечил бы мне исключение из команды, но, к счастью, я был лидером, а тренер – другом семьи.

– Не могу сосредоточиться, – сказал я. – Мне нужно сделать кое-что.

– Мать твою, Калеб, ты издеваешься?

– Тренер, – надавил я, – дайте мне две минуты.

Он прищурился, глядя из-под линз очков:

– Это из-за той девчонки, да?

Кровь застыла у меня в жилах. Тренер всегда отличался проницательностью, но…

– Которая пропала без вести.

Я растерялся. Лора? Мы встречались, но не то чтобы серьезно. Должно быть, мои родители что-то ему рассказали – наши матери близко общались. Когда мы объявили о наших отношениях, мама была в восторге, но, как оказалось, за блестящей оберткой Лориной внешности не скрывалось ни грамма индивидуальности. Искра между нами погасла почти сразу. Но прежде чем я мог бы возразить, он сказал:

– Иди, но чтобы одной ногой здесь, другой там.

И созвал команду, объявив тайм-аут.

Я поднимался к ней, перешагивая через две ступени зараз, и чем ближе я становился, тем сильнее она бледнела. Когда я опустился на корточки возле нее, она уже готовилась сорваться с места.

– Оливия, – сказал я. – Оливия Каспен.

Она потеряла внутреннее равновесие, но тут же его восстановила. Прежде чем наклониться ко мне, вгляделась в мое лицо:

– Браво, ты узнал мое имя. – А затем, понижая голос: – Какого черта ты делаешь?

– О тебе в кампусе почти никто ничего не знает, – сказал я, не в силах отвести взгляд от ее губ. Никогда не видел таких чувственных губ. Как я только мог потерять их в толпе?

– Ты собираешься переходить к делу или задерживаешь игру просто для того, чтобы похвастаться своими детективными навыками?

Господи. Как над этим можно не засмеяться? Я бы сказал ей прямо здесь, прямо сейчас, что собираюсь жениться на ней, но она наверняка влепила бы мне пощечину. Поэтому я использовал свое природное очарование. На любой другой девчонке оно бы сработало. Но, проклятье, она сбивала меня с толку.

– Если я попаду, ты пойдешь со мной на свидание?

Она чуть ли не закатила глаза, скривив в отвращении миловидное личико. А затем вывернула наизнанку мое предложение и обозвала павлином.

– Ты над этим всю неделю думала, да? – усмехнулся я. С почти стопроцентной уверенностью, что она не хотела казаться слишком доступной и потому изображала недотрогу.

– Ага, конечно, – пожала плечом она.

– Значит, можно сказать, что ты всю неделю думала обо мне?

Мальчишкой я до дыр засматривал передачи «Луни Тьюнс», и там, когда персонажи злились, из их носа вечно валил пар. Обычно из-за этого они отрывались от земли. Выражение лица Оливии точно повторяло персонажей «Луни Тьюнс».

– Нет… и… нет, я не пойду с тобой на свидание.

Она отвернулась. Мне мучительно захотелось взять ее за подбородок и заставить снова посмотреть на меня.

– Почему нет?

Хотя сиюминутным порывом было спросить: «Какого дьявола – нет?»

– Потому что я – лама, а ты – птица, и мы несовместимы.

– Ладно, – выдохнул я. – Тогда что мне нужно сделать, чтобы ты согласилась?

Я ощущал себя не в своей тарелке – умолять девчонку о свидании не в моих правилах. До чего же с ней все неправильно.

– Брось мимо.

Она обратила на меня свои холодные голубые глаза, и я понял, что встретил одну из тех девушек, о которых пишут книги. Единственную в своем роде.

– Брось мимо кольца, – отчеканила она, – и я схожу с тобой на свидание.

Добавить было больше нечего. Она оглушила меня. Я побежал обратно на поле; голова раскалывалась от противоречивых мыслей и запросто взорвалась бы прежде, чем я совершил бы бросок. А я намеревался промахнуться. Сумасшествие. Она сумасшедшая. К черту. Это. Все.

Однако на линии броска, с мячом в ладони, у меня оставалась секунда, чтобы все взвесить. Я злился. Нужно было следовать своей природе, сделать то, что естественно для меня, – заработать победу для команды, но передо мной вставало ее лицо. То, как пренебрежительно она сказала: «Брось мимо». В ее глазах было что-то такое, от чего я никак не мог избавиться. Она потребовала от меня невозможного. Выставила высокие стандарты и ожидала, что я не оправдаю их.

Я поднял мяч, сжимая его так плотно, что он практически слился с моим телом, становясь продолжением руки. Сколько часов в неделю я уделял тренировкам? Двадцать… тридцать? Попасть в корзину – сущий пустяк, у меня бы получилось даже в непроницаемой черной повязке. Но что-то – то самое, в ее глазах, – вынудило меня стиснуть мяч крепче, чем следовало. Она уже мнила себя победительницей, в ее чертах – смирение с тем, что мужчины всегда разочаровывают. Что ж, она ошибалась, если думала, будто может предугадать меня. Если я хотел ее…

А я хотел ее.

Я промахнулся.

И я был по уши в дерьме.

Глава 4

Прошлое

Я промахнулся. Зрители таращились на меня, будто я только что расстрелял людей в спортивном зале, а не бросил мяч. Мама постоянно поддевала меня за то, что я ничто не воспринимал серьезно. То, что у меня нет устремлений по жизни, стало семейной шуткой. Почти все, чем я занимался, давалось мне без усилий, но ничто из этого я не любил по-настоящему. Ни баскетбол, ни финансы, ни гребля, ни даже деньги, что текли в нашу семью так легко. Поэтому во мне разверзалась пустота. Мои друзья – те, с которыми мы выросли вместе, – тратили время и деньги, покупая билеты на бейсбол, футбол или баскетбол, билеты на места в ложе или на полу. И я ходил с ними на гребаные игры и даже получал от них какое-то удовольствие, но, в конце концов, ничто не заполняло пустоту внутри меня. Я начал читать книги по философии и даже посетил несколько занятий на втором курсе. Философия мне понравилась: она давала опору, веру во что-то. Однако затем в моей жизни появилась Оливия Каспен, и я потянулся к ней. К ее философии, к маске ее эмоций. Ее я воспринимал серьезно. Всю ее, все сто пятьдесят сантиметров ее роста. Ее острый язык, ее пренебрежение, то, что она никогда не улыбалась, – все это пленяло меня. Мне хотелось отдать ей что-то взамен. И я бросил мяч мимо.

– Это правда?

Я оторвался от тарелки с панкейками. Дезире, одна из чирлидеров, плавно опустилась на противоположное сиденье. На ней был вчерашний макияж и бейсбольная футболка моего приятеля Киля. Почему девчонки постоянно носят футболки своих парней? Еризед.

– Что – правда?

– Ты промахнулся из-за девушки?

– С чего ты взяла?

Я отодвинул тарелку и сделал глоток чая.

– Все только об этом и говорят, – усмехнулась она, отщипывая кусочек моего панкейка. Тот тут же оказался между ее зубов.

Я посмотрел на нее, прищурившись. Притворяться очаровательным становилось все сложнее, учитывая, как потели мои ладони.

– И кого же они считают виновницей?

Если бы кто-то выяснил, что я провалил решающий бросок из-за Оливии, ее поставили бы в крайне неудобное положение.

Дезире слизнула сироп с пальцев:

– О, кое-какие слухи ходят. Но где ложь, где истина? Ты в курсе, как бывает.

Я пожал плечами, стараясь казаться равнодушным, но в лопатках скапливалось напряжение.

– Давай же, Дез, просвети меня.

Она сжала губы и наклонилась вперед:

– Кто-то с юридического. Никто не знает, кто она, но некоторые видели, как вы разговаривали перед тем, как ты промахнулся.

– Может, мне просто не повезло, – сказал я, отставляя кружку и поднимаясь, чтобы уйти.

Дезире улыбнулась:

– Может быть. Но раньше тебе всегда везло. По-моему, это даже романтично.

– Романтично? – повторил я.

Я склонился так низко, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, что пришлось опереться руками о стол.

– Разве я похож на того, кто выкинул бы что-то подобное, Дез?

Она действительно долго вглядывалась в меня, прежде чем покачать головой:

– Если честно, нет.

– Вот тебе и правда.

И я направился прочь, отирая мокрые ладони о штанины брюк. Сколько людей видело, как мы разговаривали с Оливией? Так глупо… беспечно, но я не мог предугадать брошенный ею вызов.

Если бы все пошло по моему плану, она согласилась бы на свидание, если бы я попал в корзину. Тогда в выигрыше остались бы все, а я особенно.

И все же, я не мог перестать улыбаться, пока спускался по лестнице перед обеденным залом. Ну и пусть. Девушки редко меня удивляли. Ради свидания с ней я бросил бы мимо еще пятьсот раз.

Я никогда не ощущал ничего похожего на то, что меня заставляла ощущать Оливия.

Она обжигала. Пылала, словно костер, когда входила в комнату, и волнами распространяла жар вокруг себя. Она была обозленной, страстной и бесстрашной. И горела так ярко и больно, что люди не приближались к ней. Отличный трюк, только вот я обожал играть с огнем.

Бах, бах, бах, ее пули пронзают меня.

– Думаю, мы просто несовместимы.

Она боялась меня. Я понял это в тот же момент, когда наши взгляды пересеклись под уродливым деревом. Она могла не знать, какой у нее типаж, зато знал я.

И почти рассмеялся. Она произнесла те слова в своей лаконичной манере, как нечто само собой разумеющееся, цепляясь взглядом за что угодно, кроме моего лица. Неделей раньше мы сходили на свидание. Я втянул ее в него чуть ли не обманом, послав ей письмо с тем самым баскетбольным мячом, заслужившим мне его, и запиской с указанием места встречи, в библиотеке. Библиотека прошла отлично. На Оливии была рубашка с длинными рукавами и черной тесьмой, настолько облегающая, что подчеркивала каждый изгиб ее тела, не говоря уже о коже цвета слоновой кости, проглядывающей сквозь кружево. Мне хотелось поцеловать ее прямо там, среди стеллажей. Я бы подтолкнул ее к секции Диккенса, если бы это ее не спугнуло. На встречу она согласилась неохотно. Я отвел ее к «Джексону», в свое любимое кафе-мороженое. В начале вечера она держалась официально, но затем открылась и даже рассказала кое-что о своем прошлом. Мне показалось, все складывалось лучшим образом. Пока…

Думаю, мы просто несовместимы.

– Мне так не кажется, – сказал я.

Напряжение между нами можно было резать ножом. Либо она застряла в стадии отрицания, либо лгала самой себе, и я руку бы дал на отсечение, что суть именно во втором.

Она моргнула – несколько раз, быстро, будто колибри своими крыльями:

– Ну, извини. Видимо, мы на разных волнах.

«На волнах» она протянула, будто не уверенная, подходящее ли использует слово. На самом деле мы были на одной волне – я хотел ее, а она хотела меня. Но я не собирался быть тем, кто укажет ей на это. Оливия еще не подозревала, чего желает.

– Нет, я не об этом. Я знаю, что нравлюсь тебе так же, как ты нравишься мне. Но это твой выбор, а я джентльмен. Хочешь, чтобы я отвалил? Ладно. Прощай, Оливия.

И я ушел – прежде, чем схватил бы ее, прежде, чем встряхнул бы, взывая к ее здравому смыслу.

Не уходи! Борись с ней – борись с ней за нее!

Вот о чем я думал. Но меньше всего меня прельщало гнаться за кем-то, кому я безразличен. Или за кем-то, кто считает, будто я ей безразличен.

Вернувшись в общежитие, я распаковал теплое пиво. Отвергали меня впервые… крайне неприятно. Крайне ненормально, вообще-то. По крайней мере, так мне казалось. Я выполнил все, о чем она просила. Товарищи по команде не общались со мной, тренер отстранил меня, и мое сердце ныло. Ныло. Как я мог чувствовать что-то настолько всепоглощающее к кому-то, с кем едва успел познакомиться?

Я глотнул пиво, достал учебник по статистике и тридцать минут зависал на одной странице, не видя ничего, ни единой строчки. Хотя нет, это ложь, конечно. Я видел Оливию Каспен.

Я видел ее везде. Притворялся, что это не так. Притворялся, будто она была просто одной из девчонок, а не той самой девчонкой, которую я хотел. Друзья опасались, что у меня поехала крыша. Они сошлись в едином мнении – я хотел ее потому, что она не могла быть моей. Они хлопали меня по плечу и указывали на случайных девушек из кампуса, которые точно переспали бы со мной. Секс-терапия, как они это называли. Я попробовал, дважды или трижды – безрезультатно. Я оказался на скамейке запасных не только в игре – меня отвергли, и я сходил с ума по девушке, которую поцеловал лишь один раз. Когда кто-то предположил, что она могла быть лесбиянкой, я ухватился за эту идею. Однако всего лишь через пару месяцев после того, как она сказала, что мы несовместимы, она начала встречаться с целым парадом отбитых тупиц. Я их всех ненавидел. И поэтому решил забыть о ней. Она была не той, кем казалась.

А затем мы встретились с Джессикой. Первое, что она сказала мне:

– Черт возьми, даже не знаю, чего хочу больше – облизать тебя всего или выйти за тебя замуж.

Я сказал:

– Как насчет и того, и другого? – и так все и случилось. Мы с Джессикой сошлись. Джессика Александер была сексуальна, добра и легкомысленна – совершенно мой типаж. А еще она была умна, хотя это едва угадывалась за тем, как она щебетала о всяких пустяках вроде шмоток и кинофильмов. Мне нравилось быть с ней. Нравилось заниматься сексом с ней. Она словно смягчала меня, и я не чувствовал себя столь на взводе. Постепенно Оливия отошла на второй план, и спустя некоторое время я даже смог шутить о ней. Оглядываясь назад, казалось смешным, как я мог настолько помешаться на девушке, которую едва знал. Но потом, когда начало вериться, что все складывается так, как мне бы того хотелось, я обнаружил, что Джессика забеременела и сделала аборт втайне от меня. И сообщила мне об этом не она. Вот что меня убивало: она приняла решение за меня. Это был мой ребенок… мой. Я хотел его. Я бы забрал ребенка к себе, если бы Джессика отказалась от него. Я ударил кулаком по дереву, сломал запястье, и моя любовная жизнь впала в анабиоз.

После развода моя мама изъявила желание вернуться в Америку – она родилась в штате Мичиган. Ее отец, мой дедушка, познакомился с моей бабушкой в Кембридже, где учился по обмену. Поженившись, они осели в Америке, где и родилась мама. Однако бабушка тосковала по родине, и ради нее дедушка продал землю и дом, и они переехали обратно в Англию. Мои родители вращались в одних социальных кругах, и в своем роде просто случились друг с другом. Выбирая нам имена, мама жестко отклонила варианты вроде Сэмов, Альфредов и Чарльзов в пользу того, что звучало бы по-американски. Поймав отца за изменой в третий раз, она собрала вещи и улетела в Америку. На мне это отразилось куда сильнее, чем на брате. Какое-то время я винил в разрыве родителей мать – до тех пор, пока не приехал на очередную свадьбу отца. Когда я увидел, как он дает клятвы в четвертый раз, до меня дошло. Я даже толком не понял, как звали его новую жену. Элизабет? Виктория? Точно что-то с флером британской короны. Но тогда же я окончательно решил, что не принимаю развод как концепт. Нельзя приносить клятвы и нарушать их. Если бы я женился, то на всю жизнь. И никогда не относился бы к браку как к краткосрочной аренде. Никогда.

Я хотел жениться на Джессике. То есть не то чтобы я успел купить кольцо, но я представлял ее в своем мире. Она нравилась моей матери и любила меня. Все было очень просто. Но, узнав, что она сделала аборт и не сочла нужным рассказать мне о беременности, я потерял контроль. Разве мое слово не должно было что-то значить, когда речь шла о моем ребенке?

А затем Оливия вернулась. Вернулась, танцуя, будто сирена. Я точно знал, что у нее на уме, когда она явилась в мое общежитие и поманила меня пальцем с танцпола. Если бы она не вернулась ко мне, я нашел бы ее сам. Забудь все, что знаешь, сказал я себе. Ты принадлежишь только ей. Не берусь гадать, откуда я знал об этом. Возможно, наши души соприкоснулись под тем деревом. Возможно, я просто решил любить ее. А возможно, любовь вообще не могла быть чьим-то решением. Но когда я смотрел на эту девушку, то и себя видел иначе, и вовсе не в выгодном свете. Ничто не удержало бы меня от нее, а подобное толкает человека на вещи, на которые он и не предполагал, что способен. То, что я чувствовал к ней, ужасало меня. Это было пожирающей одержимостью.

По правде, тогда я коснулся лишь поверхности одержимости. Настоящая одержимость ждала впереди.

Глава 5

Настоящее

– Передай масло, пожалуйста.

Проклятье.

Прежде чем передать ей масло, я оцениваю значительность ее просьбы. Передавая женщине масло за столом, ты оказываешься в весьма серьезной ситуации. Я перехватываю ее руку, когда она тянется за ним, и целую внутреннюю сторону ее запястья. Она пахнет чистыми простынями. Она улыбается мне – она всегда улыбается. На щеках у нее ямочки; чем шире улыбка, тем очаровательнее ямочки. Мы с Джессикой не живем друг с другом официально, но по очереди проводим время в наших квартирах. По большей части – у меня, но только потому, что я люблю спать в собственной постели. Я смотрю, как она намазывает масло на свой тост, пока играет во что-то на своем айпаде. Между нами происходит что-то замечательное. Внутри меня по-прежнему выжженная пустыня, но ее присутствие делает ее более выносимой.

– Передай соль, пожалуйста. – Мне хочется кое-что проверить. Понять, что я чувствую. Она передает соль, не отрываясь от экрана, и я хмурюсь. Общеизвестно, что нельзя передавать соль, не передавая перец. Они всегда идут в паре. Если кто-то просит об одном, обязательно нужно предложить второе. Теперь придется с ней расстаться.

Шутка, просто шутка.

Мы собираемся на работу и целуемся в лифте, пока он не останавливается на первом этаже.

– Калеб, – зовет она, когда я уже готовлюсь уйти.

– Да?

– Я люблю тебя.

Ого. Ладно…

– Джесс, – говорю я, – я…

– Ты не должен отвечать, – улыбается она. – Просто хочу, чтобы ты знал.

– Хорошо, – медленно киваю я. – Тогда до вечера… да?

Она кивает.

Восемь месяцев и одна неделя – именно столько прошло с тех пор, как она впервые провела со мной ночь. Акиссежд – не то чтобы плавно скатывается с языка, как бывает с другими. Ее признание ощущается странным, хотя я не могу понять почему. Возможно, нам пора съехаться. Я сажусь в машину и на полную мощность включаю кондиционер. Ей нравится моя борода. Леа не стерпела бы, если бы я отпустил бороду. Она говорила, что мужская щетина раздражает ее кожу. Когда она использовала это слово, раздражает, мне хотелось развестись с ней. Или, возможно, мне просто всегда хотелось развестись с ней. При мысли о Леа к горлу подкатывает тошнота. Не из-за нее… у нее уже нет власти надо мной. Из-за той маленькой девочки.

Но я стараюсь не думать о ней. Когда я добираюсь до офиса, моя мать оказывается там – навещает Стива.

– Его не бывает дома в последнее время, а ты так редко приезжаешь, – говорит она, заключая меня в объятия. – Приходится мотаться сюда, чтобы повидаться с моими мальчиками.

Моего брата она не упоминает. За то, что он переспал с моей бывшей женой, она зла на него не меньше, чем я. Леа решила добить меня этой новостью в тот же вечер, когда сообщила, что не я отец ее ребенка. И я бы солгал, сказав, будто не гадаю, может ли Эстелла быть его. Нет ничего больнее этого.

– Как поживает Джессика? – спрашивает мама.

Я тонко улыбаюсь, перебирая бумаги на столе. Она расположилась в кресле, давая условный знак, что пришла поболтать. Если не подкинуть ей пищу для беседы, она не уйдет.

– Утром она сказала, что любит меня.

– И ты ответил ей взаимностью?

– Нет.

Несколько секунд она молчит, а затем говорит:

– Мне нравилась Леа. Когда ты потерял память, она тебя не оставила. Как мать, я не могла не оценить такой поступок. – Она вздыхает. – Но я знаю, что ты все еще любишь ту девушку.

Моя очередь вздыхать.

– Понятия не имею, о чем ты. Но даже если бы понимал, не стал бы с тобой это обсуждать. Так что давай о чем-нибудь другом. Как там твои розы?

– Даже не начинай. Джессика замечательная, Калеб, правда. Но ей нужно, чтобы ты принял на себя обязательства. Это ты понимаешь?

– Да.

– Ты хочешь жениться снова? Хочешь… завести детей?

Я вздрагиваю.

– Не совсем.

– Нельзя позволять одной-единственной женщине украсть все, что ты из себя представляешь.

Я ценю свою мать, на самом деле. Но она не подозревает, о чем говорит. Мое сердце по-прежнему разбито, и я пытаюсь разобраться, как жить без того, о чем мечтаю. И ради этого нужно отпустить старые грезы и создать новые. По крайней мере, мне так кажется.

– Я больше этого не хочу, – твердо говорю я.

– Я видела Эстеллу.

Я цепенею.

– Что?

– В торговом центре. Я столкнулась с Леа, а Эстелла была с ней.

Я замолкаю. Не нахожу слов. Как она? Она говорила о чем-нибудь? Как она выглядит?

Провожу рукой по шее, взглядом задерживаясь на подлокотнике кресла.

– Она была моей внучкой. Я люблю ее, – к концу фразы ее голос дребезжит, и я впервые задумываюсь, что должна была чувствовать моя мать. Она тоже потеряла Эстеллу.

– Она твоя, Калеб. Я чувствую.

– Мама, перестань…

– Нет. Сдай тест на отцовство. Что-то здесь не так.

Я прекращаю то, что делаю, и тоже опускаюсь в кресло:

– Зачем ей лгать? Она теряет алименты на ребенка и на няню, не может выдвигать никаких претензий.

– Ох, Калеб. Леа – из тех женщин, для которых месть важнее практических соображений.

У меня мурашки. Во имя всего святого.

Я качаю головой:

– Ты хочешь, чтобы это было правдой, и я тоже, но все совершенно не так. Хотя есть вероятность, что она все-таки твоя внучка. Поговори со своим сыном.

Она сжимает губы, выставляя себя старше, чем она есть:

– Просто подумай. Если Леа откажется, можно потребовать право на тест в суде. – Она наклоняется вперед. – Калеб, у нее точно такой же нос, как у тебя.

– Проклятье. Все, заканчиваем. – Я никогда не сквернословлю в ее присутствии. Я встаю и провожаю ее до двери. Перед тем как мягко подтолкнуть ее в коридор, целую ее в щеку. – Ты отличная мать, но я уже взрослый. Иди, спутывай карты Сета.

Она улыбается, гладит меня по лицу и теперь выглядит еще более взволнованной, чем раньше.

– До встречи, сын.

Глава 6

Прошлое

Она была в моих тисках. Не слишком крепких, но она была моей. Наши отношения завязались легко. Ежедневная рутина давалась просто, почти воздушно. Мы играли, целовались, часами обсуждали все значительное и бессмысленное. Я никогда не мог предугадать ее следующую реплику, и мне это нравилось. Она так отличалась от девушек, к которым я привык. Даже Джессика – единственная, в кого я почти влюбился, – никогда не пробуждала во мне тех же чувств, что Оливия.

В один особенный день мы говорили о детях – о том, сколько детей хотим. Или, возможно, я говорил. Оливия предпочитала не заглядывать далеко в будущее.

– Пять… я хочу пятерых.

Она вскинула бровь и сморщила нос.

– Это уже чересчур. Вдруг твоя жена не захочет так много?

Мы приехали на пляж и теперь лежали на расстеленном одеяле, притворяясь, будто любуемся звездами, хотя куда чаще смотрели друг на друга.

– Думаю, мы с тобой сможем прийти к компромиссу.

Она заморгала – быстро, будто избавляясь от колючей ресницы, и сказала, отворачиваясь:

– Я не хочу детей.

– Конечно, хочешь.

Она ненавидела, когда я так делал – показывал, что она ошибается в том, в чем убеждает саму себя.

Я приподнялся на локтях и повернулся к воде, чтобы не столкнуться с ее укоризненным взглядом.

– Ты не испортишь им жизнь, – твердо сказал я. – Ты не поступишь с ними так, как поступил с тобой твой отец, и не превратишься в свою мать, потому что я никогда тебя не оставлю.

– Тогда я умру от рака.

– Не умрешь. Будешь регулярно проверяться.

– Как, черт возьми, ты умудряешься быть в курсе, о чем я думаю?

Я посмотрел на нее. Она сидела, подтянув колени к груди и опустив на них голову. Ее волосы были закручены в огромный, почти комичный узел на затылке. Мне захотелось распустить его, позволить ее волосам рассыпаться по ее спине, но она выглядела так мило, что я оставил все как есть.

– Я вижу тебя, даже когда ты думаешь, будто я не смотрю. Возможно, я одержим тобой сильнее, чем было бы приемлемо.

Она попыталась подавить улыбку, но та все равно прокралась в уголки ее губ. Я осторожно опрокинул ее на спину. Она хихикнула. Она почти никогда не хихикала… Количество раз, когда она позволяла себе подобное, можно было сосчитать на пальцах одной руки.

– Ты никогда не поддаешься. За это ты мне и нравишься, Оливия – без второго имени – Каспен. Ты заставляешь меня бороться за то, чтобы ты хихикнула, за твою улыбку…

Она мотнула головой:

– Я никогда не хихикаю.

– Действительно? – Мои пальцы скользнули вдоль ее ребер, щекоча ее. Она засмеялась так громко, что заразила смехом и меня тоже.

Когда мы протрезвели, она опустила голову мне на грудь. Ее следующие слова поразили меня. Я лежал, не двигаясь, потому что боялся, что, стоит мне шелохнуться, она вновь закроет свое сердце.

– Моя мама хотела шестерых детей. Но получилась только я, и это полный отстой, потому что я была той еще чудачкой.

– Нет, не была, – сказал я.

Она извернулась так, чтобы взглянуть на меня:

– Я красила губы черной подводкой для глаз и по-турецки садилась на обеденный стол… чтобы медитировать.

– Могло бы быть хуже, – сказал я. – Обычная жажда внимания.

– Ладно. Когда мне было двенадцать, я писала письма своей биологической матери, чтобы она меня удочерила.

Я покачал головой:

– У тебя было ужасное детство. Ты просто хотела для себя другую реальность.

Она хмыкнула:

– Я думала, что в душевом сливе живет русалка, так что назвала ее Сарой и разговаривала с ней.

– Богатое воображение, – возразил я. Она становилась все более упорной, извиваясь в моих объятиях.

– Я делала бумагу из ворса для сушки.

– Весьма по-задротски.

– Я стремилась к единению с природой и поэтому начала варить траву и пить ее со щепоткой грязи вместо сахара.

Я взял короткую драматическую паузу.

– Ладно, это странно.

– Спасибо! – сказала она. А затем снова стала серьезной. – Мама любила меня вопреки всему.

Я чуть сжал ее, делая объятия более крепкими. Я боялся, что ветер, вода… жизнь заберут ее у меня. И не хотел, чтобы она исчезла за горизонтом.

– Ближе к концу, когда она уже лежала в больнице, ее терзала ужасная боль, но она волновалась только обо мне. – Она замолчала ненадолго. Рассмеялась. – У нее совсем не было волос, и ее голова выглядела как огромное блестящее яйцо. И она постоянно мерзла, так что я связала ей шапку. Она получилась кошмарной, вся в дырах, но, конечно, она все равно ее носила.

Я слышал в ее голосе слезы. Мое сердце болело вместе с ней, как если бы она держала его меж своих ладоней.

– Она постоянно спрашивала: «Ты устала? Ты голодна? Тебе грустно?»

Ее голос сорвался. Я погладил ее по спине, пытаясь утешить, хотя знал, что ничем не смог бы ей помочь.

– Я бы с радостью поменялась с ней местами.

Ее всхлип будто бы вспорол меня, и что-то болезненное выплеснулось изнутри. Я приподнялся сам, приподнял ее и держал ее у себя на коленях, пока она плакала, давая волю эмоциям.

Ее боль была зазубренной – невозможно тронуть ее, не порезавшись самому. Я желал обернуться вокруг нее, накрыть ее собой, принять на себя все удары судьбы, предначертанные ей.

В этот самый момент мое сердце привязало себя к ее сердцу. Как будто кто-то сшил наши души швейной иглой. Как женщина могла быть одновременно столь острой и столь уязвимой? Все, что случилось бы с ней, случилось бы и со мной. Какую боль она бы ни ощутила, я бы ощутил ее тоже. Я хотел этого… и это удивительнее всего. Эгоистичный, самовлюбленный Калеб Дрейк любил девушку столь всепоглощающе, что изменялся сам, лишь бы удовлетворить ее потребности.

Я влюбился.

Сильно.

На всю эту жизнь и, возможно, на следующую.

Я хотел ее – полностью, каждую грань ее упрямого, воинственного, язвительного сердца.

Спустя несколько месяцев после того вечера я впервые признался ей в любви. Я любил ее уже очень давно, но знал, что она не готова была это услышать. В тот же миг, когда слова сорвались с моих губ, она посмотрела на меня так, будто отдала бы все, лишь бы собственными руками запихнуть их обратно. Вспыхнула, задышала раздраженно. Она не могла произнести вслух то же самое. Я был разочарован, но не удивлен. Она любила меня, но я хотел услышать это от нее. Чем сильнее она отталкивала меня, тем упорнее я сражался, чтобы смести воздвигнутые ею стены. И порой давил слишком сильно… как тогда, в походе. Я старался доказать ей, что она не так независима, как о себе думает. Хотел показать ей, что это естественно – быть уязвимой и хотеть меня. Для такого человека, как Оливия, секс – отражение эмоций. Она притворялась, будто секс неважен и что она могла иметь здоровые отношения без него. Но тело было ее разменной монетой. Чем дольше она удерживала себя от секса, тем дольше она контролировала ситуацию.

Заходя в ее палатку, я четко намеревался лишить ее контроля.

– Ты хозяйка собственного тела, так?

Она с вызовом приподняла подбородок:

– Да.

– Тогда у тебя не должно быть проблем с тем, чтобы им управлять.

В ее взгляде плескалась неуверенность, когда я начал приближаться к ней. Раз уж ей хотелось играть в игры, я собирался играть жестко. Она больше не была на своем собственном поле. Последний год я перебарывал каждое свое желание, каждую свою потребность. А нуждался я лишь в трех словах. В трех словах, которые она никак не могла произнести и теперь должна была поплатиться за это.

Она попыталась ускользнуть прочь, но я схватил ее за запястье и привлек к себе.

Я владел собой на протяжении года, и теперь самоконтроль опасно балансировал на краю обрыва. Я позволил ему раскачиваться над бездной несколько мгновений, прежде чем собственноручно столкнул его и поцеловал ее. Так, как поцеловал бы опытную, искушенную девушку. Так же, как тогда, в бассейне, когда не подозревал, насколько она сломана. Она откликнулась трепетнее, чем можно было предположить. Как будто ждала, что я поцелую ее именно так. Несколько раз она попыталась оттолкнуть меня, но вполсилы и даже тогда не переставала целовать меня в ответ. Она вела битву сама с собой, и я решил помочь ей. Разорвал ее тонкую футболку, от шеи до самого низа – та разошлась, как бумага. Ее рот чуть приоткрылся, когда я стянул с нее оставшиеся никчемные куски ткани и швырнул их прочь, а затем снова притянул ее к себе, целуя, пока не нашел застежку на бюстгальтере и не стащил и его тоже. Теперь она прижималась ко мне, кожа к коже. Я сдернул с нее брюки, и она застонала, так и не отстраняясь от моего рта, словно я сделал и лучшее, и худшее из того, что только мог сделать.

Она дышала тяжело, ртом к моему рту, и, господи, как же я был возбужден. Я немного снизил темп. Хотелось не торопясь, медленно целовать ее там, где она не позволяла прежде: грудь, внутренняя сторона бедер, россыпь родинок на спине.

Над ключицей, там, где ее шея плавно переходила в линию плеч, было особенно чувствительное место. Она вздохнула от удовольствия, и, насладившись звуком, я приник к ней ртом. Стоило мне коснуться ее идеальных сосков, как она прильнула ко мне, словно похоть лишила ее сил и она не могла устоять на ногах. Я мягко уложил ее на пол и спустился к ней, своим телом против ее тела. Втянул ее сосок в рот, позволяя руке скользнуть на внутреннюю сторону ее бедра – на ней было черное кружевное белье, подчеркивающее белизну кожи, – и остановился там, где ее бедра соединялись друг с другом. Я хотел, чтобы она хотела этого. Пальцем провел вдоль кружева, так что она вздрогнула, изогнувшись подо мной. Интересно, касался ли ее кто-то прежде – здесь, вот так. Контролировать себя было практически невозможно. Я вдохнул запах, исходящий от ее волос, – аромат свежевыстиранных простыней.

– Ты все еще управляешь собой?

Она кивнула. Но я ощущал, как она дрожит, и едва не закричал: «Ты лжешь!»

– Останови меня, – сказал я. – Если ты управляешь собой, останови меня.

Я избавился от спортивных штанов, запутавшихся на ее щиколотках, и она подняла на меня абсолютно стеклянный взгляд – как если бы меньше всего на свете хотела останавливаться.

И тогда я наконец пришел в себя. Моя игра становилась токсичной. Я тяжело вдохнул воздух, наполняя легкие до краев. Я мог бы взять ее сейчас, и она бы позволила. Но так было бы нечестно – я манипулировал ею. Она затаила бы на меня злость и обиду и имела бы на это полное право – замкнулась бы в себе, и я потерял бы ее. Ее признание – единственное, в чем я действительно нуждался.

– Кому ты принадлежишь?

Она облизнула пересохшие губы, сомкнула ладони на моих предплечьях. Чуть надавила, притягивая меня к себе. Она просила меня о чем-то, но молча. Я сдержался – так, как она сама меня научила. Она качнула головой, не понимая, в чем дело.

Я перехватил ее взгляд, заставил не просто посмотреть на меня, но увидеть.

Положил ладонь на ее грудь. Ее сердце билось… для меня.

Я хочу ее. Я хочу ее. Я хочу ее. Пожалуйста, Оливия. Пожалуйста, разреши мне овладеть тобой…

– Кому ты принадлежишь?

Ее взгляд плавился, будто магма. Она поняла – и обмякла, будто бы обессиленная. Сказала мягко:

– Тебе.

Ее уязвимость, ее тело, ее волосы – все в ней пробуждало во мне непреодолимое желание. Никогда в своей жизни я не хотел никакую женщину так, как хотел ее.

Я запрокинул голову, закрыл глаза и отпрянул от нее.

Не смотри. Если посмотришь, все закончится тем, что ты окажешься внутри ее.

– Спасибо.

И я ушел, так быстро, как только мог, чтобы принять ледяной душ.

Следующую неделю она отказывалась даже смотреть на меня.

Глава 7

Настоящее

Звонит телефон, и я с неохотой разлепляю глаза. Сквозь шторы не проникает ни малейшего света, а это означает, что сейчас слишком, мать его, рано либо слишком, мать его, поздно, чтобы кому-то звонить. Но я нажимаю на кнопку «ответить» и прижимаю телефон к уху.

– Утра.

– Калеб?

Я сажусь в кровати, оглядываясь на Джессику – не разбудил ли ее. Она спит на животе, и ее лицо словно бы прячется за копной волос.

– Да? – Я протираю глаза и чуть приподнимаю колени.

– Это я.

У меня занимает несколько секунд понять, кто «это я».

– Оливия?

Смотрю на часы – те показывают 4:49. Опускаю ноги с кровати, придерживая телефон между ухом и плечом. Прежде, чем она успевает хоть что-то сказать, я уже натягиваю брюки и ищу туфли.

– Калеб, прости… Я не знала, к кому еще обратиться.

– Не извиняйся, просто говори, что случилось.

– Добсон случился. – Ее голос тороплив и невнятен. – Он посылал мне письма целый год, а прошлой ночью сбежал из Селбета. В полиции считают, он направляется сюда.

Я отстраняюсь от телефона, лишь чтобы влезть в рубашку.

– Где Ноа?

Тишина на той стороне провода растягивается так долго, что я беспокоюсь, не повесила ли она трубку.

– Оливия?

– Его здесь нет.

– Ладно, – говорю я. – Ладно. Буду через тридцать минут.

Расталкиваю Джессику, чтобы сообщить, куда отлучаюсь.

– Хочешь я поеду с тобой? – предлагает она, едва открыв глаза.

– Нет, все в порядке.

Целую ее в висок, и она с облегчением обмякает в постели. Выходя из лифта и направляясь к гаражу, я чувствую аромат соли. Океан всегда источает умопомрачительный аромат в ранние утренние часы, когда машинные выбросы и общее человеческое загрязнение еще не пробудились для следующего дня.

Тридцать минут уходит на то, чтобы добраться до Санни-Айлс-Бич, где ее жилой комплекс возвышается над остальными, одной стороной к городу, второй к океану. Это единственное жилое здание с отражающим стеклом снаружи. Когда я захожу в вестибюль, ночной менеджер оглядывает меня так, будто я сумасшедший по имени Добсон, только что сбежавший из дурдома.

– Миссис Каспен строго распорядилась никого не пускать, – чеканит он.

– Позвоните ей, – указываю на телефон я.

Позади меня раздается ее голос:

– Все хорошо, Ник.

Я оборачиваюсь, и она шагает мне навстречу. На ней белые штаны для йоги и худи из того же комплекта, капюшон низко надвинут на лицо, и из-под него выглядывают спутанные пряди, подчеркивающие встревоженное выражение. Я поступаю так, как кажется правильным: преодолеваю расстояние между нами и притягиваю ее к себе. Она прячет лицо у меня на груди, так что едва может дышать, и переплетает руки на моей шее вместо спины. Мы всегда обнимались именно так, невзирая на разницу в росте. Она называла это Ударом Сверху. В колледже она постоянно просила: «Удар Сверху, Калеб», – и окружающие пялились на нас так, будто я серьезно готовился врезать ей.

– Тебе страшно? – шепчу я ей в волосы.

Она кивает:

– То я и получаю.

Она звучит неразборчиво, поэтому я приподнимаю ее подбородок. Ее губы лишь в дюйме от моих. Я помню, какие они мягкие, и борюсь с порывом испробовать их на вкус. Что возвращает нас к самому насущному вопросу.

– Где твой муж, Оливия?

Она выглядит настолько опечаленной, что я мгновенно жалею, что вообще спросил.

– Не задавай этот вопрос сегодня, ладно?

– Ладно, – соглашаюсь я, не отводя от нее глаз. – Не хочешь позавтрокать?

Она улыбается, подлавливая меня на неправильном произношении. Раньше мы всегда произносили это слово именно так.

Мы.

Раньше.

Она нервно косится на выход из здания.

– Герцогиня, – говорю я, ободряюще сжимая ее предплечье. – Я с тобой.

Улыбаюсь ей совсем тонко.

– Это хорошо, – кивает она, – потому что, если он до меня доберется, у меня будут чертовы проблемы.

Я смеюсь над ее сухим чувством юмора и подгоняю ее к двери.

Где мы сталкиваемся с Кэмми.

– Какого хрена! – вскидывает руки вверх она. – Не знала, что у нас планируется такое долбанутое романтическое воссоединение!

Оливия прячет глаза за ладонью:

– Не осуждай меня.

Кэмми шлепает меня по заднице и обнимает Оливию:

– Я же говорила, что сразу приеду, не нужно было ему звонить.

– Я позвонила ему еще до тебя, – говорит Оливия. – С ним мне спокойнее, чем с тобой.

– Из-за его огромного члена, да? Он мог бы просто пошлепать им Добсону по лицу, и…

– Давайте на моей машине, – говорю я, открывая дверь. Кэмми карабкается мимо меня и распластывается на заднем сиденье. – Привет, Кэмми.

Она лучезарно улыбается, и я качаю головой. Лучшая подруга Оливии – ее полная противоположность. В голове не укладывается, как они могут дружить. Наблюдать за ними – все равно что смотреть на шторм при кристально чистом небе. В один момент они ссорятся, во второй – цепляются друг за друга, спасаясь от отчаяния.

– Вы только гляньте на нас, – говорит Кэмми. – Как славно, что все мы здесь сегодня собрались, как будто десяти гребаных лет лжи и дерьма никогда не было.

Я оглядываюсь на нее через зеркало заднего вида:

– Кто-то больно злой, да?

– Не-не… у меня все отлично. У тебя все отлично? У меня все отлично, – она скрещивает руки на груди и смотрит в окно.

Перевожу взгляд на Оливию – та тоже наблюдает за пролетающими мимо пейзажами, слишком увлекаясь, чтобы обращать внимание на нашу перепалку.

– Мы можем сегодня не собачиться, Кэм? – без особого энтузиазма говорит она. – Он здесь, потому что я сама его попросила.

Я хмурюсь, но научен опытом не уточнять, что между ними происходит, иначе это выльется в соревнование по воплям. Сворачиваю на парковку «Вафельного Дома». Оливия смотрит на мою руку, пока я переключаю передачи.

– Так что, ты и о Ноа ему рассказала, О?

– Заткнись, Кэмми! – огрызается она.

Я смотрю на нее краем глаза, не в состоянии побороть вспыхнувшее любопытство.

– Что именно рассказала?

Оливия резко разворачивается на переднем сиденье и грозит Кэмми указательным пальцем:

– Я тебя уничтожу.

– И зачем тебе это делать, если ты прекрасно уничтожаешь себя самостоятельно?

Я открываю дверь:

– Ммм, вафельки.

Они обмениваются еще несколькими язвительными репликами, пока я не обрываю их на полуслове:

– Никто не произнесет ни звука, пока каждая из вас не съест по пять кусочков чего-нибудь.

В двадцать лет они начинали ругаться, едва в их крови слегка падал сахар. Десять лет спустя ничего не изменилось. Накорми их, иначе они сожрут тебя. Как гремлины.

Они обе сидят с кислыми лицами, необычайно покорные, пока официантка не расставляет перед нами порции с завтраком. Я разрезаю свой омлет, наблюдая, как они медленно сбрасывают с себя оцепенение. Спустя несколько минут они уже смеются и воруют еду друг у друга из тарелок.

– Что говорит полиция, Оливия?

Она откладывает вилку и вытирает рот:

– После того, как я выиграла дело, он убедил себя, что так получилось из-за того, что я влюблена в него, и мы должны быть вместе. Так что он выбрался из лечебницы и, думаю, намеревается заявить свои права на невесту.

– Намечается тенденция, – говорит Кэмми со ртом, полным вафель. – Твои бывшие клиенты часто становятся одержимы тобой и разрушают сами себя.

Она слизывает сироп с пальцев и демонстративно смотрит на меня. Я пихаю ее в колено под столом.

– Ауч!

Оливия опирается подбородком на сомкнутые руки:

– Тебе не кажется, что Добсону подошло бы влюбиться в Леа?

Я пытаюсь не смеяться, честно, пытаюсь. Но эти ее мелкие колкости, какая же она все-таки…

Кэмми подозрительно щурится:

– Хватит на нее так смотреть.

Я молчу, потому что понимаю, что она имеет в виду. Подмигиваю Оливии. Моя бывшая жена обвиняла меня в том же самом. Когда я смотрю на нее, то не могу остановиться. Так сложилось с того дня, когда мы встретились под тем деревом. С тех пор любая красота напоминала мне о ней. Неважно, что это – это лишь отражение Оливии. Маленькая ведьма меня приворожила.

Я ловлю взгляд Оливии на себе и удерживаю его – мы замираем на добрые шесть секунд, сомкнутые друг с другом взглядом столь интимным, что в животе вспыхивает боль, когда мы вынуждены его прервать. Ее горло сокращается в попытке сглотнуть эмоции. Я знаю, о чем она думает.

Почему?

Изо дня в день я извожу себя мыслями о том же самом.

Как только я оплачиваю заказ, мы садимся обратно в машину. Ни Оливия, ни Кэмми не хотят возвращаться в Санни-Айлс.

– Калеб, он тебя раздавит, – говорит Кэмми. – Я видела его вживую. Без обид, но не думаю, что ты с ним справишься. Он. Просто. Тебя. Раздавит.

Оливия сгибается так, что лбом касается коленей. Она не любит шутить на такие серьезные темы, но кому угодно было бы тяжело сдержаться, когда рядом мы с Кэмми, относящиеся ко всему крайне легкомысленно. Спина Оливии дрожит от тихого смеха. Я наклоняюсь к ней и щелкаю ее по спине застежкой ее же бюстгальтера.

– И ты, Герцогиня? Думаешь, я не справлюсь с Добби?

– Добби потрошил мелких животных еще до того, как научился ходить. Однажды я видела, как он откусил у мыши голову и съел ее.

Я морщусь:

– Правда?

– Нет. Но он предпочитает мясо очень слабой прожарки.

Смешная шутка.

– А то, что говорят о его матери, – правда? Будто она домогалась детей в той церкви?

Оливия ковыряет ткань своих спортивных штанов.

– Насколько можно судить, да. Он не раз упоминал о вещах, что его мать вытворяла с ним. В этом есть смысл… его потребность в… том, чтобы принуждать женщин любить его, после того, чему его подвергла такая женщина.

– Проклятье, – вздыхает Кэмми на заднем сиденье. – А я-то думала, крыша едет только от проблем с отцом.

– Он когда-нибудь проявлял к тебе агрессию? – Я смотрю на Оливию краем глаза.

– Нет, нет, он всегда был очень тихим. Почти джентльменом. Девушки говорили, он спрашивал у них разрешения, прежде чем насиловать их. До чего же это ненормально, да? Позволь мне изнасиловать тебя… Сначала я спрошу разрешения, и, если ты откажешься, я убью тебя, но все равно, позволь мне спросить.

Уголки ее рта скорбно опускаются, и она качает головой.

– Люди такие больные. Все мы. Мы просто причиняем друг другу боль.

– Некоторые из нас хуже, чем остальные, разве нет? Например, наш старый друг Добсон мог бы стать защитником прав детей из неблагополучных семей, а не серийным насильником.

– Да, – говорит она. – Его разум был сломлен. Не каждая жертва насилия смогла бы пережить то, что пережил он, и сохранить рассудок.

Я люблю ее. Господи, как же сильно я ее люблю.

– Мы можем не возвращаться ко мне? Находиться там как-то жутко…

– Как насчет остановиться у Кэмми? – предлагаю я.

Кэмми качает головой:

– Я живу у своего парня, пока в моем доме заканчивают ремонт. Оливия его на дух не переносит.

Смотрю на часы. Джессика пробудет в моей квартире еще несколько часов, пока не уедет на работу. Она ночует со мной лишь несколько раз в неделю, но даже так, мне не слишком нравится мысль о том, что Оливия окажется там же, где я сплю с другими женщинами.

– Можем снять номер в отеле, – предлагаю я. – Переждать, пока полиция его не поймает.

– Нет. Кто знает, как много времени это займет? Просто отвези меня домой, все будет нормально.

На ее лице отражается ужас. Тяжело устоять перед соблазном спросить, где же все-таки Ноа.

– У меня есть идея, – говорю я. Если они будут давить, требуя объяснений, я не поддамся. Идея нелепа, но меня воодушевляет. Делаю резкий поворот и встраиваюсь в небольшую утреннюю пробку, направляясь обратно к ее жилому комплексу. – Хочешь взять с собой какую-нибудь одежду?

Она кивает.

Мы делаем короткую остановку возле ее дома. Я поднимаюсь в ее апартаменты один, на случай, если Добсон следит за ними, и достаю спортивную сумку из ее гардероба. Отодвигаю несколько ящиков, пока не нахожу белье – и кладу его в сумку. Затем выбираю несколько случайных вещей для нее и Кэмми. Прежде чем уйти, останавливаюсь возле другого шкафа. Его.

Открываю дверь, не подозревая, чего ожидать. Его вещи на месте, педантично развешанные на вешалках. Хлопаю дверью чуть сильнее, чем намеревался. Задерживаюсь в гостиной возле столика, где он держал свой виски. Бутылка пуста. Я откупориваю ее и переворачиваю вверх дном.

Сухая.

Как давно его нет? Почему? И почему она не сообщила мне?

Забираясь обратно в машину, я ничего не говорю. Кэмми глубоко дышит на заднем сиденье.

Я передаю Оливии сумку, и она одними губами произносит спасибо.

Что угодно, Герцогиня, что угодно.

Глава 8

Прошлое

Мыло расплывалось по передним стеклам моего автомобиля, и тот вибрировал под жесткими струями воды из распылителей на автомойке. Оливия оторвалась от моих губ и оглянулась через плечо. Я осыпал поцелуями ее изящную шею, пальцами путаясь в ее локонах и притягивая ее обратно к себе. Ситуация выходила из-под контроля – для Оливии. Как по мне, не происходило ничего нового. Девушка сидит у меня на коленях, на ней короткая юбка… мы на автомойке… дальше только лучше. Но не с Оливией. С Оливией дальше не может быть лучше. Невзирая на то, что она моя девушка… и я любил ее, и желал ее обнаженной, льнущей ко мне, при этом я совершенно не собирался забирать у нее то, что она не хотела отдавать.

Подхватив ее за талию, я вернул Оливию на пассажирское сиденье. Затем судорожно сжал руль и вспомнил свою тетушку Ину. Тетушке Ине недавно стукнуло шестьдесят семь, и ее покрывали бородавки… мерзкие, противные… выпирающие бородавки. Я вспомнил ее подбородки, накладывающиеся друг на друга, и ее язвы, и волоски, растущие из бородавок на ее руках. Это очень даже помогло. Я снова держал себя под контролем.

Оливия фыркнула:

– Почему ты постоянно так делаешь? Мне было весело.

Не открывая глаз, я откинул голову назад:

– Герцогиня, ты хочешь заняться сексом?

Она ответила практически мгновенно:

– Нет.

– Тогда в чем смысл?

Она задумалась.

– Не знаю. Остальные забавляются друг с другом. Почему мы не можем просто… ну, знаешь…

– Нет, не знаю, – сказал я, поворачиваясь к ней. – Почему бы тебе не обрисовать мне точно, что именно ты имеешь в виду?

Она зарделась и прошептала, не поднимая взгляд:

– Мы не можем просто найти компромисс?

– Мне двадцать три. Я занимаюсь сексом с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать. Думаю, я нахожу компромисс. Если твой запрос – чтобы я щупал тебя, как пятнадцатилетний мальчишка, нет, этого не будет.

– Знаю, – слабо произнесла она. – Прости, мне жаль, но… я не могу.

Ее голос оборвал мой приступ эгоцентризма. Она не виновата. Я ждал уже год и мог подождать еще один – я хотел подождать. Она того стоила.

Я хотел ее.

– С «забавами» такое дело – это прелюдия к реальному сексу. Сначала руки, потом губы, а затем, прежде чем успеешь спохватиться, и то, и другое одновременно, постоянно.

Ее щеки раскраснелись.

– Как только начинаешь, уже не останавливаешься. Это медленный путь к сексу. Так что, если ты не готова им заняться, не начинай делать что-то другое. Вот и все.

Я открыл бутылку воды, что стояла в подстаканнике, и сделал глоток. Вокруг грохотала автомойка, полоски намыленной резины хлюпали по металлу. Я их чувствовал.

Она перебралась обратно мне на колени. Боже, надеюсь, она не ощущает мой стояк. Она мягко коснулась моего лица, прижимаясь своим носом к моему; она была холодной. Такова мягкая сторона Оливии, сторона, пробуждающая во мне инстинкт стоять возле нее, как доминантный альфа-самец, и рычать на каждого, кто рискнет подойти к ней.

– Мне жаль, Калеб. Что я такая ненормальная.

Мои руки вернулись на ее талию.

– Ты не ненормальная. Просто сексуально подавленная.

Она хихикнула, нежно, по-девичьи. Когда девушки хихикали так, я не мог не улыбаться.

Взгляд скользнул на ее подтянутые ноги. Я мог бы просто расстегнуть свои брюки; она уже готова…

– Возвращайся на свое место, – голос вышел хриплым.

Она отступила поспешно, с виноватым видом.

Несколько минут мы провели в тишине, пока сушилки выполняли свою работу. Я следил за каплями воды, сияющими на лобовом стекле, пока те не исчезли совершенно. Во что я ввязался? Я влюбился в кого-то, кого нельзя исправить. Тренер называл меня исправителем проблем со второго курса, когда я приметил в команде нескольких первокурсников, испытывающих трудности с игрой. Я тренировал их дополнительно, пока они не улучшили навыки защиты. Тренер всегда привлекал мои сторонние проекты в команду, на начальный уровень. В первый год обучения ко мне обратились десять ребят с просьбой принять их на персональные тренировки. Не знаю почему, но мне это хорошо давалось. А теперь моя потребность исправлять ошибки перекинулась на девушку, привлекающую меня. Я подумал о своей бывшей, Джессике. Она была идеальной, пока…

Я сжал зубы. Возможно, поэтому у нас ничего и не получилось. Она была слишком безукоризненной. А Оливия – прекрасно сломленной. Тонкие трещины в ее характере – скорее искусство, нежели недостатки. Мне нравилось несовершенное искусство. Скульптура Лоренцо руки Микеланджело, с искривленным пьедесталом, поднимающимся, чтобы поддержать ее основание; безбровая Мона Лиза. Недостатки серьезно недооценивали. Если взглянуть на них под верным углом, они завораживают.

Я знал, что лгал себе, утверждая, будто могу исправить ее. Но было уже слишком поздно – я не понимал, как отпустить ее.

Она первой нарушила тишину:

– Хотелось бы мне знать, о чем ты думаешь.

– Всегда можно просто спросить.

Я переключил передачу и поехал вперед. Она смотрела на мою руку на коробке передач – как делала всегда.

Вымыть машину – выполнено. Перебороть гремящую жажду оказаться внутри ее – не выполнено.

– Такое ощущение, будто ты все время пытаешься проскользнуть в мой разум. Ты как Питер Пэн – постоянно залезаешь в чужие окна и сеешь хаос.

Она смешно сморщила нос:

– Ты что, действительно только что назвал меня Питером Пэном?

Я влился в поток машин:

– Я называл тебя и чем похуже.

– Ламой, – сказала она. – Мне понравилось.

Сарказм был настолько очевиден, что я рассмеялся, и заклятие похоти было снято. Я вернулся к самому себе – к желанию просто быть рядом с ней.

– Питер Пэн хочет проникнуть в твой разум и узнать, о чем ты думаешь, – попытала она удачу снова. Так честно, что я не сумел воспротивиться.

Мы затормозили на красном светофоре. Я взял ее за руку. Хорошо, раз ей так хочется заглянуть в мои мысли, я это устрою. Возможно, ей будет полезно понять, каково быть на месте взрослого мужчины. Возможно, тогда она будет играть с этим взрослым мужчиной осторожнее. Я прикоснулся губами к ее пальцам. Представил ее на своих коленях, и мой голос упал на тон ниже, так, чтобы она знала: я не шучу.

– Если ты снова заберешься ко мне на колени в своей короткой юбке и поцелуешь меня, я сорву с тебя нижнее белье и возьму тебя прямо на месте.

Краска схлынула с ее лица. Замечательно. Нужно, чтобы она испугалась и никогда больше этого не делала. Я не был Суперменом. Я был обычным мужчиной – мужчиной, который очень хотел заняться любовью со своей девушкой.

Мою руку она не отпустила; даже сжала еще крепче. Я посмотрел на нее краем глаза. Она прикусила нижнюю губу, слепо глядя в лобовое стекло глазами, подернутыми дымкой.

Я едва не расхохотался. Господи, кажется, это ее заводило. Моя маленькая Герцогиня – столь полная сюрпризов.

В тот день «Питер Пэн» и стало нашим кодовым словом, означающим о чем ты думаешь?

– Питер Пэн.

– Отстань.

– Ты сама изобрела эту игру.

Мы лежали на полу и, как предполагалось, должны были заниматься учебой. Ее губы слегка припухли от поцелуев, на которые мы постоянно прерывались.

– Я вся в крошках от читоса и пытаюсь учиться. Ты меня раздражаешь, потому что таращишься на меня последние сорок минут и отвлекаешь меня, – она, не жуя, положила читос в рот, чтобы тот растаял на языке. Я схватил ее руку и обхватил губами один из ее пальцев, слизывая вкус. Мой новый Оливия-изм.

Ее глаза остекленели на мгновение, и я отпустил ее.

– С каких пор ты читаешь газеты?

Та чуть смялась под ней, и она приподнялась, чтобы я мог достать ее из-под ее ребер.

– Увидела, когда рассчитывалась в продуктовом.

Она выглядела пристыженной. Я развернул газету и взглянул на первую полосу. Сказал:

– Лора, – хотя не собирался произносить ее имени вслух. Но ее фотография застигла меня врасплох. Каждый раз при мысли о том, что с ней произошло, в желудке ворочалась тошнота.

– Новые улики в деле Лоры Хилберсон, – прочитал я. В статье говорилось, будто одна из ее кредитных карточек обнаружена на заправке в Миссисипи. Так как на заправке не было камер наблюдений, установить, кто именно пользовался ею, не удалось. Подросток, работавший на кассе, был под кайфом и ничего не помнил.

– Ты встречался с ней, – сказала Оливия. Я кивнул. Она отодвинула учебник в сторону и подперла подбородок кулаком. – Какой она была? Думаешь, она могла просто исчезнуть? Или кто-то похитил ее?

Я почесал живот:

– Мы были вместе всего неделю или около того. Не то чтобы я ее знал.

Это ложь. Почему я лгу?

Оливия знала, что я лгал.

– Расскажи мне, – сказала она.

– Нечего рассказывать, Герцогиня.

– Калеб, ты один из самых проницательных людей, каких мне только доводилось встречать. И ты утверждаешь, что у тебя нет своего мнения по этому поводу?

Мой мозг замкнулся, и я понятия не имел, в какую сторону направить свой язык. Это была щекотливая тема. Я уже почти придумал очередную ложь – или, может быть, правду, – когда в комнату ввалилась моя спасительница Кэмми.

– О боже! Вы занимались сексом, ребята?

Я обхватил шею руками, наблюдая, как между ними завязывается очередная дружеская потасовка.

Куда пропала Лора? Чистое безумие.

Лора Хилберсон была патологическим лжецом, и я понял это за три свидания. Она была симпатичной, довольно застенчивой, но все знали, кто она. Возможно, потому, что у ее родителей была яхта, куда она приглашала гостей каждые выходные. Наш колледж был частным. Оливия – одна из немногих, кто учился на полной стипендии, остальные в ней просто не нуждались.

Я пригласил Лору на свидание после того, как нас включили в одну группу на уроке испанского. На первой же встрече она рассказала о своей лучшей подруге, погибшей в автомобильной аварии тремя годами ранее. Она плакала, когда рассказывала об этом, ведь сблизилась с ней больше, чем с собственными братьями и сестрами. Когда я спросил, сколько у нее братьев и сестер, она замялась лишь на мгновение, прежде чем сказать – восемь. Восемь братьев и сестер. Ого! – подумал я. Ее родителям должно быть очень сложно. Как они успевали обнимать всех за один день?

Второе свидание мы провели на яхте ее родителей. Несмотря на завидное финансовое положение, они производили впечатление простых людей. На обед ее мать приготовила сэндвичи: ломтик индейки, белый хлеб и помидоры. Они говорили о своей церкви и о миссионерских поездках, в которых Лора участвовала в старшей школе. Когда я спросил, брала ли она с собой своих братьев и сестер, они взглянули на меня, недоумевая, о чем я. Почти в тот же миг Лора заметила стаю дельфинов, и мы отвлеклись, любуясь, как они резвятся в воде. Затем мы отправились к их дому, чтобы я мог забрать свою машину. Они жили в скромном двухэтажном доме, и единственным показателем их состояния оставалась яхта, на которую они, как они смешливо говорили, разорились.

Пока ее мама отлучилась в гараж, чтобы достать нам по бутылке колы из холодильника, Лора показала мне их жилье изнутри. Я сосчитал спальни: одна, две, три, четыре. В каждой – по «королевской» двуспальной кровати, кроме комнаты Лоры с обычной широкой постелью. Она сказала, что предпочитает стандартное полутораспальное место. Когда я удивился, где же они все помещаются, она сказала, что большинство ее братьев и сестер старше и уже выпорхнули из родительского гнезда.

Моя внутренняя защита забила тревогу по-настоящему, когда я прощался с ее родителями в прихожей. Правую стену от входа увешали семейные фотографии: бабушки и дедушки, рождественские ужины, вечеринки в честь дней рождения – я скользнул взглядом по каждой, пока мы обсуждали учебу и грядущие экзамены. Когда мы наконец раскланялись и я подошел к своей машине, я точно знал две вещи: Лора была единственным ребенком и патологическим лжецом.

Третьего свидания не должно было случиться. После того, как я во всем разобрался, я испытывал исключительно отвращение. Но на групповом свидании я попал в пару к Лоре. Мы отправились в небольшую поездку, на матч «Янки» против «Рэйз». Все прекрасно понимали, что «Рэйз» опозорятся, но нам хотелось выбраться из города и развеяться, пока итоговые экзамены нас морально не уничтожили. Лора поехала со мной и еще одной парой. С переднего сиденья она вещала о недавней поездке в Тампу, когда ее сестра потерялась на пляже, так что родителям пришлось звонить в полицию.

– Мне казалось, ты самая младшая, – сказал я.

– Это давняя история. Ей было пять или около того, – выкрутилась она.

– А сколько, получается, было тебе?

– Три, – тут же ответила она.

– И ты помнишь такие детали?

Она замялась:

– Нет. Но родители постоянно вспоминают тот случай.

– Твоя сестра сейчас в колледже?

– Нет. Она военная.

– В какой отрасли?

– Она «морской котик».

Мои брови поползли вверх. Я покосился на зеркало заднего видения, проверить, слышали ли Джон с Эми, что она только что сказала.

Они оба спали, прислонившись друг к другу.

Вот черт.

Было темно, и, к счастью, она не могла видеть выражения моего лица. В военно-морском флоте США не служили женщины. Я американец лишь наполовину, но это широко известный факт, о котором в курсе даже я. По крайней мере, я так считал.

– Что ж, это впечатляюще, – сказал я, потому что ничего лучше не придумал. – Ты наверняка ею гордишься.

Или лжешь.

Оставшееся время в дороге я выяснял, чем занимается каждый из ее братьев и сестер, и каждый раз она давала четкий ответ.

В тот момент я делал это просто веселья ради. На следующий день, во время игры, я пристроился между двумя своими друзьями, чтобы не сидеть рядом с ней. Ложь вытягивала из меня силы. Но следующей ночью я вернулся за новой порцией.

Я расспрашивал ее о миссионерских поездках, пытаясь понять, по какому принципу действует ее логика. Христианам не полагалось лгать – по крайней мере, в таких масштабах. Это больше походило на маниакальный бред. Возможно, у нее проблемы с головой. Но в социуме она вела себя совершенно адекватно. Господи. Это поражало и заставляло меня жалеть, что я не поступил, как хотел, и не пошел на факультет психологии вместо бизнеса. В конце недели я спросил о ней у одной из девушек в нашей компании.

– Она прикольная, – сказала та. – Только немного тихая.

– Ага. Наверное, из-за того, что она младшая среди такого количества братьев и сестер.

Тони поморщилась:

– Кажется, у нее их только двое… брат и сестра. Они оба учатся за границей.

О, нет, к дьяволу.

Больше я с Лорой не разговаривал. Я так и не докопался до истины, лгала ли она, осознавая, что лжет, или ее разум был по-своему искажен. Или она так веселилась. Кто знает? Я не стал задерживаться в ее окружении, чтобы выяснить. Когда нам сообщили, что она пропала без вести, я сразу же предположил, что она сама подстроила свое исчезновение. И тут же раскаялся, что допустил подобную мысль.

Скорее всего, ее действительно похитили, а я интерпретировал ситуацию так, чтобы она соответствовала моему представлению о ней.

Ее нашли в Международном аэропорту Майами. Когда в газетах начали появляться репортажи о том, что ее похитил некий мужчина по имени Дэвон, я пытался не подвергать их версию сомнению. Правда, пытался. Оливию это дело завораживало, и она читала все, до чего могла добраться. Не знаю, потому ли, что она изучала право, или потому, что чувствовала какую-то личную связь с Лорой. Я держал язык за зубами и надеялся, что она в порядке.

А затем настала одна из ночей после рождения Эстеллы. Я готовил ужин, и по телевизору шелестели новости. Я услышал ее имя. Мягко, но мой слух был настроен на ее имя. Я вышел из кухни в зал, где Леа собиралась переключить канал.

– Оставь, – сказал я. На экране Оливия сопровождала мужчину, судя по всему, Добсона Орчарда. Она отмахнулась от журналистов и села с ним в машину.

Оливия, нет.

Я хотел сказать ей держаться подальше от этого дела, от этого человека. Хотел дотронуться до ее шелковых черных волос и окутать ее защитой. К тому времени, как новости сменились рекламой, у меня пересохло во рту.

И только тогда я осознал, что в репортаже мелькнула фотография Лоры, упомянутой как одна из первых жертв. Добсон – Дэвон…

Забудь, приказал я себе. Она была в состоянии наркотического опьянения. Может, она неправильно уловила имя. Или репортеры. Может, она влилась в тему с Добсоном, потому что ей хотелось внимания. В колледже она жаждала сопричастности с чем-то, быть частью чего-то – семьи с восемью детьми. Может быть, просто может быть, она нашла эту семью в калейдоскопе жертв Добсона, похищенных и подвергшихся насилию. Проклятье – я вечно находил самых странных женщин, с какими только можно провести время.

Глава 9

Настоящее

Кэмми просыпается, протирая глаза:

– Где мы?

– Неаполь.

Я съезжаю вниз по улице, на которой, пожалуй, слишком много деревьев, и она озирается беспокойно:

– Какого хрена, Дрейк?

Оливия, молчавшая всю дорогу, безразлично выглядывает в окно. Я волнуюсь за нее – она ни разу не уточнила, каков наш пункт назначения. Либо она настолько доверяет мне, либо ей просто неинтересно. Оба варианта меня устраивают.

Дорога изгибается, и я сворачиваю на улицу, значительно меньше предыдущей. Дома здесь стоят дальше друг от друга – всего их десять, и они расположены вокруг озера, окруженного пятью акрами земли. Ближайшие соседи разводят лошадей – те безмятежно пасутся за белым частоколом. Когда мы проезжаем мимо, Оливия наклоняется, чтобы лучше их рассмотреть.

Улыбаюсь самому себе. Все-таки она отключилась не полностью.

Торможу машину напротив украшенных белых ворот и тянусь к бардачку, чтобы найти автоматические ключи. Рукой чуть задеваю ее колено, и она вздрагивает.

– Приятно знать, что я по-прежнему оказываю на тебя такое воздействие, – не совсем шучу я, указывая автоматическим прибором в сторону ворот. Они распахиваются, как раз когда она демонстративно толкает меня в грудь.

Я хватаю ее за запястье прежде, чем она отстранится, и удерживаю ее ладонь там, где бьется мое сердце. Она не сопротивляется.

Кэмми фыркает сзади, и я отпускаю ее.

Подъездная дорожка выложена кремово-коричневым кирпичом. Мы проезжаем около двух сотен ярдов, пока перед нами не вырастает дом. Я ставлю машину на стоянку, моя рука на коробке передач.

Я слежу за тем, как она следит за моей рукой. Когда она поднимает глаза, я улыбаюсь.

– Где мы?

– Неаполь, – повторяю я, открывая дверь со своей стороны. Наклоняю переднее кресло, чтобы Кэмми могла выбраться, и обхожу автомобиль, чтобы открыть дверь для Оливии.

Она вылезает наружу, вытягивает руки над головой, разминаясь, и смотрит на дом.

Я жду ее реакции.

– Очень красиво, – выносит вердикт она. Я усмехаюсь; бешено колотящееся сердце успокаивается.

– Чей он?

– Мой.

Она вскидывает брови и идет за мной, к лестнице. Дом трехэтажный, облицованный кирпичом, со смотровой платформой на крыше, оформленной как башня, откуда открывается захватывающий вид на озеро. Оливия восторженно вздыхает, едва мы приближаемся к крыльцу.

К массивной деревянной двери прикреплено кольцо в форме короны.

Я замираю перед дверью и говорю:

– И твой.

Ее ресницы трепещут, когда она изумленно моргает; губы изгибаются в недовольстве.

Я поворачиваю ключ в замке, и мы входим в наш дом.

Здесь нестерпимо жарко, и я иду прямиком к термостату. Кэмми изворотливо ругается, и я радуюсь, что они не видят выражения моего лица.

Дом полностью обставлен. Я нанял кое-кого, чтобы раз в месяц в комнатах протирали пыль и чистили ни разу не использованный бассейн. Перехожу из помещения в помещение, раздвигая шторы. Кэмми и Оливия не отходят ни на шаг.

Когда мы добираемся до кухни, Оливия обхватывает себя руками и озирается внимательнее.

– Нравится? – спрашиваю я, не сводя с нее глаз.

– Ты сам все спроектировал, верно? И дизайн тоже.

Мне лестно, что она так хорошо меня знает. Моя бывшая жена предпочитала все современное: нержавеющая сталь, кафель, стерильно-белые цвета. В моем же доме преобладает тепло. Кухня уютная, в сельском стиле, из камня, меди и дерева. Дизайнера я попросил использовать больше красного, потому что красный цвет напоминал об Оливии. У Леа рыжие волосы, оттенком ближе к красному, но у Оливии красная душа. И, насколько я понимаю, красный связан с любовью всей моей жизни.

Кэмми бродит по гостиной, пока наконец не запрыгивает на диван и не включает телевизор. Мы с Оливией стоим друг возле друга, наблюдая за ней. Не так я представлял этот момент – момент, когда она увидит все это.

– Не хочешь экскурсию по твоему дому?

Она кивает, и я маню ее из кухни к витой лестнице.

– Леа…

– Нет, – обрываю ее я. – Не хочу говорить о Леа.

– Ладно.

– Где Ноа?

Она отворачивается:

– Хватит спрашивать о нем, пожалуйста.

– Почему?

– Потому что это причиняет мне боль.

Я задумываюсь на секунду, но киваю:

– В итоге тебе придется рассказать.

– В итоге, – тяжело вздыхает она. – Это слово описывает нас, да? В итоге ты сознаешься, что подстроил свою амнезию. В итоге я перестану притворяться, будто незнакома с тобой. В итоге мы снова будем вместе, а потом разойдемся, а потом снова будем вместе.

Я смотрю на то, как она разглядывает картины на стенах, завороженный ее словами. Она говорит то, что глубоко меня трогает. Позволяет своей душе соскользнуть с ее губ, и, как всегда, это надрывно и безумно грустно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

 Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией на территории РФ.

Вернуться