Хавьер Кастильо
Игра души

Javier Castillo

EL JUEGO DEL ALMA

© 2021, Javier Castillo Pajares

© Колбасова А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Этот роман посвящается всем объятиям,
которые мы оставляем по пути.
Уходящим поцелуям.
Потерянным историям.

Это моя маленькая песчинка в борьбе
против страхов, принесенных нам годом,
когда все мы тоскуем по свободе.

Кто я такой, чтобы судить дьявола,

в которого ты веришь,

если я тоже

верю в него.

Предисловие автора

Всякий читатель, знакомый с окрестностями Куинса, Рокавей, Бруклина, Статен-Айленда и Нижнего Манхэттена, поймет, что я старался быть как можно более точным в достоверности описаний этих мест, лишь с теми ограничениями, которые накладывают на меня ритм романа и развитие событий. Однако вынужден признать, что позволил себе несколько видоизменить некоторые ландшафты, пейзажи и тропы исключительно в целях придания повествованию большего драматизма и красоты. Упомянутые средства массовой информации выдуманы, кроме тех, что служат в романе лишь дополнением и не имеют никакого значения, а любые совпадения с реальными людьми, мертвыми или живыми, открытыми или закрытыми делами и частными историями внутри произведения или связанными с ним – не более чем плод простого и вездесущего совпадения.

Глава 1

Ночь 26 апреля 2011,

Мирен Триггс

Не бойся, все пройдет.

– На помощь! – кричу я, зажимая живот рукой и чувствуя, как между ребер сочится кровь. – Держись, Мирен! – в отчаянии шепчу сквозь зубы. – Держись, черт тебя возьми.

«Думай быстрей. Думай. Позови кого-нибудь. Зови на помощь, пока не стало слишком поздно».

Я чувствую, как кровь толчками извергается из тела, словно душу укачало и рвало на этом серпантине последнего пути. Это было ошибкой. Это конец.

Мне не следовало продолжать.

На улице никого, только его шаги преследуют меня. Его удлиненная светом фонарей тень то растет, то исчезает: большая, крошечная, огромная, невидимая, гигантская, эфемерная. Я теряю его из вида. Где он?!

– На помощь! – кричу я снова в пустынную темную улицу, сообщницу моей смерти.

«Ты должна рассказать правду, Мирен. Давай. Давай же! Ты должна идти».

У меня нет телефона, но даже если б был, никто не успеет прийти мне на выручку. Никто не сможет добраться сюда раньше, чем он убьет меня. Кому бы я ни позвонила, взывая о помощи, этот кто-то найдет лишь труп тридцатипятилетней журналистки, душа которой за четырнадцать лет так и не оттаяла от холода той кошмарной ночи.

Свет фонарей всегда воскрешал в моей памяти ужас 1997 года: мои истошные рыдания в парке, их ухмылки, когда они смотрели на то, как я сотрясалась всем телом, крича от боли. От этой раны я не смогу оправиться. Наверное, все должно было закончиться там, под мигающим светом других черных фонарей, на другом конце Нью-Йорка.

С трудом пускаюсь бежать. Каждый шаг острой иглой впивается мне в бок. Я заставляю свое тело тащиться по длинной темной дороге, ведущей к Рокавей-Бич, вытянутому широкому пляжу, изнывающему под жестоким ветром и неутолимым голодом океана, напротив парка Джакоб Риис. В это время там никого нет. Солнце еще не взошло, и убывающая луна печально освещает следы ног на песке. Я оборачиваюсь и вижу, как среди мглы в лунном свете за мной тянутся тонкие кровавые линии, отмечая каждый мой шаг. По крайней мере, по ним агент Миллер сможет восстановить последние минуты моей жизни. Вот о чем думает та, кого вот-вот убьют: что останется после меня, чтобы найти убийцу. Следы ДНК под ногтями, кровь жертвы в машине. Когда он со мной покончит, то отвезет мое тело куда-нибудь далеко, и я навсегда исчезну из этого мира. Останутся только мои статьи, моя история и мои страхи.

Добравшись до конца улицы, я сворачиваю налево и с быстротой, от которой и без того рваные мышцы расходятся на куски, ныряю в дыру под одним из бетонных строений старого Форта Тилден, брошенного на произвол судьбы.

То, что когда-то было военным объектом, сейчас представляло собой лишь неприветливые руины на берегу моря. Они возвышались над пляжем в форме языка и словно хотели оградить Куинс от ненасытности Атлантического океана. Так же как и Форт Тилден, я, еще пару дней назад неутомимая журналистка «Манхэттен пресс», сейчас съежилась до размеров маленькой девочки, кричащей от ужаса, пока он бежит следом за мной. Вот во что я превратилась. В новое воплощение моих страхов. В грязную тряпку, о которую мир вытирает свои постыдные поступки и секреты. В женщину, которая гибнет от рук какого-то выродка.

Никто не просил меня о помощи. Я должна была прийти сама. Никто не просил меня ввязываться во все это, но какая-то часть меня пронзительно кричала, чтобы я отправилась на поиски Джины. Не знаю, как я могла не понять. Наверное, мне нужно было снова… почувствовать себя мертвой.

Полароидный снимок. Все началось с него. Снимок Джины. Как я могла быть такой… наивной?

Я осматриваюсь по сторонам в поисках выхода, стараясь не нарушать тишину и сдерживать тяжелое дыхание, рвущееся из груди. Я слышу его шаги, переплетающиеся с шумом ветра. Чувствую, как песчинки песка впечатываются мне в кожу, словно пули, потерянные в бою между пляжем и ветром.

– Мирен! – слышится его яростный вопль. – Мирен! Выходи!

Если он найдет меня, мне конец. Если я останусь здесь, умру от потери крови. Ко мне подкрадывается сон. Нежное прикосновение ночи. Игра души. Говорят, что такой приходит, когда ты теряешь слишком много крови. Я зажимаю рану, и меня пронзает такая боль, будто раскаленным железом ставят клеймо со словами: «Не принадлежит никому».

Я закрываю глаза и сжимаю зубы, пытаясь утихомирить пульсирующие удары в боку, как вдруг мысль, которую я уже считала безнадежной, вспыхивает вновь.

«Беги».

Выглядываю из укрытия, оценивая свои шансы, и вижу забор парка Риис. Если мне удастся перебраться через него, я могла бы добежать до домов на Рокавей и позвать на помощь. Однако колючая проволока, окружающая бульшую часть Форта Тилден, выглядит так, словно угрожает освежевать меня и выпотрошить все внутренности, если я только попытаюсь перелезть через нее.

Он близко.

Я чувствую не его тепло, а его холод. Его ледяное тело застыло в нескольких шагах от меня, а глаза наверняка с презрением смотрят на мое жалкое укрытие. Божий сын, облизывающийся, глядя на агнца, которого он принесет в жертву.

– Мирен! – снова кричит он, даже ближе, чем я думала.

И я совершаю еще одну ошибку.

В тот самый момент, когда его срывающийся голос зовет меня, я поднимаюсь и бросаюсь бежать, в последний раз пытаясь уцепиться за жизнь, хотя все уже, казалось, кончено: я истекаю кровью, я одна, и на меня все сильнее и сильнее наваливается слабость.

С каждым шагом передо мной снова возникает образ Джины, ее светлое лицо, история ее боли. Она так близко, что я, кажется, могу протянуть руку и погладить ее пятнадцатилетнее личико, радостно смотрящее в камеру на фотографии, которую будут использовать после ее исчезновения. Почему я этого не предвидела?

Вдруг все меняется. На несколько секунд меня охватывает ощущение, что он больше не преследует меня. «Я буду жить, я выберусь. Я расскажу историю Джины. Я должна. Ты сможешь, Мирен».

«Ты в безопасности».

В дали ночного горизонта различаю небоскребы города. Рядом с ними я чувствую себя карлицей, но издалека они кажутся кварцевыми столбами, излучающими древнее свечение.

Его тень появляется вновь. Мои силы на исходе. Я еле передвигаю ноги. Улица пустынна, полная луна будто угрожающе шепчет: «Ты мертва, Мирен. Ты всегда была мертвой».

Каждое движение разрывает меня изнутри. Каждый крик, обволакивающий меня, теряется в немом безразличии. Только далекий рев океана время от времени доносится до меня сквозь слабые шаги и сминает в темноте звук моего дыхания.

– Мирен, стой! – слышится его вопль.

Я с трудом продвигаюсь по пляжу, борясь с песком, словно он хочет поглотить мои ноги. Перелезаю через невысокий деревянный забор из обветшалых досок, который установили здесь, чтобы сдерживать песок, и, к своему счастью, выхожу на асфальтированную дорогу, усеянную домами с темными окнами, которые тянутся от центра Непонзит – одного из кварталов Рокавей – к пляжу.

Барабаню в дверь первого дома и уже хочу закричать, моля о помощи, но я так устала, что с губ слетает лишь вздох. Почти без сил снова стучу в дверь, но внутри, похоже, нет ни души. В отчаянии я оборачиваюсь, боясь, что он появится снова, но его нигде нет. Меня поглощает рев океана. Волна заставляет остатки моего духа собраться. Я в безопасности?

Добираюсь до следующего дома с круглыми колоннами на крыльце и коваными перилами, и как только стучу в дверь молоточком и костяшками пальцев, внутри зажигается свет.

Мое спасение.

– На помощь! – кричу я с новыми силами. – Вызовите полицию! За мной гонится…

Чья-то рука отодвигает занавеску на дверном окне, и за ним появляется взволнованное лицо пожилой женщины с седыми волосами. Где я видела ее раньше?

– Помогите! Прошу!

Она смотрит на меня с высоко поднятыми бровями и легкой улыбкой, которая, однако, не приносит облегчения.

– Боже мой, что случилось, дочка? – говорит она, открывая дверь. На ней белая ночная рубашка. – Какая ужасная рана! – восклицает она ласковым голосом, смотря на мой живот. – Я вызову скорую.

Опускаю глаза. Рубашка утопает в красной дыре, растянувшейся от бока до бедра. Руки покрыты кровью, и дверной молоток тоже. «Может, Джим поймет, что я добралась сюда, хотя лучше, если нет. Так он будет в безопасности. По крайней мере, один из нас останется в живых».

– Мне… Мне плохо… – произношу я, чувствуя, как слабеет дыхание.

Перед тем как попытаться заговорить снова, я сглатываю слюну, которая отдает привкусом крови, но вдруг за моей спиной раздаются шаги, и все ускоряется. Я не успеваю обернуться.

В тот самый момент, когда старушка поднимает взгляд над моей головой, я вижу тень рядом с дверной рамой, чувствую холод его ладони, зажимающей мне рот, и силу его руки, резко хватающей мое тело.

Это конец.

Я вижу смерть в черных глазах старушки, чувствую ее в пустоте груди, в последнем вздохе под его рукой, закрывающей мне губы, и сама того не желая…

…Я вспоминаю все.

Глава 2

Форт Тилден

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Бен Миллер

Беги, сестренка, пока не пришли монстры, которых нам обещали.

Агент Бенджамин Миллер припарковал свой серый «Понтиак» с нью-йоркскими номерами посреди грунтовой дороги, ведущей к эспланаде перед Фортом Тилден, заросшей кустами, ежевикой и дикой растительностью. Тут же стояли три полицейских автомобиля с включенными фарами.

Когда ему позвонили, было совсем темно. Он уже открыл рот, чтобы положить туда первый кусочек запеченной курицы, которую Лиза, его жена, приготовила к ужину. Увидев, как Бен ответил на телефон, и услышав звон упавшей на тарелку вилки, Лиза встревожилась. Она посмотрела на серьезное выражение лица мужа и тяжело вздохнула: она знала, чем заканчиваются подобные звонки.

– Ты думаешь, это Эллисон? – спросил Миллер в трубку и, выждав паузу, добавил: – Ясно. Где? Форт Тилден? Выезжаю.

– Тебе нужно ехать именно сейчас? – спросила Лиза, когда он встал, хотя она и без того знала ответ.

Ее раздражало, что работа Бена была повсюду, что она выступала некой константой его жизни и его настроения. Однако они уже столько лет плавали в этом океане отчаяния исчезновений, так что она молча села за стол и сделала глоток воды, ожидая даже не ответа, а просто каких-нибудь деталей о причине отъезда.

– Похоже, что-то серьезное, Лиза, – ответил Бен. – Помнишь Эллисон Эрнандес?

– Девочка одиннадцати лет из Нью-Джерси?

– Нет… Из Куинса. Пятнадцати лет. Темненькая, с длинными волосами.

– А… Помню. Это было на прошлой неделе, да? Ее нашли?

– Кажется, да.

– Мертвой? – спросила Лиза голосом, полным грусти, ставшей для нее обыденностью.

Бен не ответил. Он ограничился тем, что молча взял свои вещи и, попрощавшись с женой, снял с вешалки серый пиджак. В небольшом проценте случаев его работа заканчивалась именно так: звонком каких-то подростков или пары туристов, которые случайно наткнулись на труп, вот уже несколько дней дрейфующий в русле реки Хадсон или, как случилось совсем недавно, расчлененный и сложенный в чемодан. В тот раз криминалистическому отделу пришлось восстанавливать не только ход событий, но и тело жертвы.

– Завтра… – предупреждающе начала Лиза.

– Я помню. Я вернусь рано утром, – с печалью в голосе ответил Миллер.

Путь от его деревянного белого дома на Граймс Хилл в округе Статен-Айленд с голубыми решетками на окнах, прекрасным садом, но повалившимся забором до Форта Тилден был неблизким. Он пересек мост Верразано-Нэрроуз по направлению в Бруклин в сопровождении непрерывного потока красных огней. Он думал о родителях Эллисон и о том, как сообщить им о случившемся. Затем агент обогнул Бруклин по берегу до моста Джила Ходжеса, что было самым быстрым способом добраться до полуострова Рокавей. В тот самый момент, когда он переезжал через мост, он вдруг понял, что свита машин, сопровождавшая его на протяжении всего пути, исчезла и он въезжал в район, чуждый городской суеты и шума. Пустота, широта и огромные пространства между зданиями не имели ничего общего с гнетущим ощущением тесноты окрестностей Манхэттена. Казалось, с самого этого моста на въезде в Рокавей здесь царила особая атмосфера, непохожая на все то, к чему он привык. Подъехав к пустынной эспланаде, открывавшейся на съезде с моста, он сразу увидел множество знаков, указывавших путь к Форту Тилден. Вскоре агент свернул направо и на полпути к бульвару Рокавей увидел двух полицейских, вышедших из машины и стоящих на съезде на грунтовую дорогу, которая вела в парк Риис.

– Агент Миллер, отдел розыска пропавших без вести, – представился он, опустив окно. Пахло морем. Дул влажный солоноватый ветер. – Мне позвонили насчет девочки, которую нашли здесь, в Форте Тилден. Возможно, это связано с одним из моих дел.

Полицейские встревоженно переглянулись.

– Где было найдено тело? – продолжил он. – Знаете, я нечасто здесь бываю. Кто-нибудь из вас может показать мне дорогу?

Тот, что был пониже, наконец осмелился заговорить:

– Вон там, дальше, за забором. Мы ждем криминалистов. Это ужасно. Никогда не видел ничего подобного.

Не выходя из машины, агент Миллер поехал дальше по дороге, издалека различая мигающие среди кустов огни полицейских машин, охранявших заброшенное бетонное сооружение. Пока он медленно, чтобы не повредить днище «Понтиака», ехал вперед, из его головы не выходили слова агента: «Никогда не видел ничего подобного».

Еще один полицейский только что закончил натягивать оградительную ленту и сейчас привязывал ее к боковому зеркалу одной из патрульных машин. Зажженные фары освещали разрушенное, изрисованное граффити здание. Молодая девушка-полицейский с пучком на голове допрашивала двух подростков лет четырнадцати, чьи велосипеды валялись на земле рядом с полицейскими машинами.

Перед тем как выйти из автомобиля, агент взял с пассажирского сиденья папку с красной надписью на обложке: «Эллисон Эрнандес». Он открыл ее и несколько секунд смотрел на фотографию на первой странице: курносая девочка с темно-каштановыми, почти черными волосами весело смотрела в камеру. Ему не хотелось листать дальше этой фотографии. Он знал всю ее историю наизусть, даже какая одежда была на ней в день исчезновения: черные джинсы и белая футболка с логотипом «Пепси». Агент положил папку обратно на сиденье и показал свое удостоверение полицейскому, который молча обходил периметр.

– Где?.. – Миллер не закончил вопрос.

– Там, внутри. Осторожно, дверь вся ржавая.

– Это они ее нашли? – добавил агент, показывая на двух мальчиков.

Полицейский молча кивнул.

– Вы сообщили родителям?

– Они уже в дороге. Им придется поехать с нами в участок.

– Вы не проводите меня?

– Если вы не против, я бы не хотел видеть это еще раз. Моей дочке столько же, сколько ей, и…

Миллер заметил, что руки полицейского дрожали. Это был здоровый мужчина лет сорока, который, по-видимому, служил в полиции не один десяток лет и видел всякое, но даже с его опытом он, казалось, был поражен. Город с девятью миллионами жителей отличается особой изобретательностью, когда приходит час предъявить миру свои трупы, поэтому, только заступив на службу, полицейские тут же зарабатывают иммунитет к чудовищным сценам преступлений.

– Ладно. Где она?

– Внутри. Там Скотт и Карлос. Второй зал налево.

– Не одолжите мне фонарик? – попросил Миллер, протягивая руку.

Мужчина вытащил из-за пояса фонарик, но прежде чем он успел его передать, из темноты выскочил полицейский, латиноамериканец, с идеальной прической и ростом метр семьдесят.

– Агент Миллер?! – закричал он, и звук его голоса смешался с ревом разбившейся вдалеке волны. Они стояли в двухстах метрах от берега, но ветер доносил шум океана, как колыбельную песнь. – Похоже, это Эллисон. Мы ждем криминалистов, чтобы снять отпечатки пальцев и взять образцы ДНК.

– Могу я посмотреть на нее? – был первый вопрос Миллера.

– Вы верующий? – спросил агент Карлос с обеспокоенным видом.

– С каких пор вас это интересует?

– Сегодня интересует, агент. Должно быть, Бог недоволен тем, что сделали с этой девочкой.

– А вы верующий?

– Конечно, агент. Бог придал сил моей матери, чтобы пересечь пустыню и пройти через границу, когда она была беременна мной. И вырастить меня таким, какой я есть. Бог был щедр ко мне. Когда я приеду домой, то поцелую жену и помолюсь о прощении.

Миллер заметил, что Карлос был глубоко потрясен. Детектив зашагал в сторону заброшенной бетонной конструкции и пригласил Миллера последовать за ним. Форт Тилден представлял собой что-то вроде судна, почти полностью разрушенного, с дырами вместо окон, от которых остались лишь ржавые рамы, сияющие красноватым светом от фар патрульных машин.

Карлос шел на несколько шагов впереди Миллера. Он зашел в темноту и включил фонарик. Все внутреннее пространство было завалено обломками и старыми матрасами, от которых остались лишь пружины, стены были сплошь покрыты рисунками.

– Смотрите, куда наступаете, – предупредил Карлос, проходя вперед по коридору.

– За что вы собираетесь просить у Бога прощения? – спросил Миллер, следуя за мужчиной.

Карлос на секунду остановился, повернулся к нему и с серьезным лицом ответил:

– За то, что не перекрестился перед крестом.

Эта фраза еще продолжала звучать в голове Миллера, когда Карлос повернул налево и исчез в проеме, где раньше висела дверь. Рядом на полу валялась ржавая тележка из магазина. Боясь заблудиться, Миллер не спускал с Карлоса глаз. Войдя в следующий зал, агент был удивлен: он оказался намного больше, чем представлялся снаружи. Потолок в два раза превышал обычную высоту. Свет растущей луны проникал сквозь дыры разбитых окон, находящихся в верхней части стен. Этот зал показался Миллеру огромным, по крайней мере та его половина, куда сквозь темноту доходил пучок света от фонаря Карлоса. Вдруг в глубине он заметил другой фонарь, освещающий углы комнаты.

Луч фонарика ослепил агента.

– Это Миллер, отдел розыска пропавших без вести, – объяснил Карлос Скотту, который стоял в центре зала и ждал Миллера, светя ему под ноги, чтобы тот не споткнулся о грязные стулья, выстроенные с идеальной точностью по двенадцать в ряд лицом к дальней стене.

– Что… все это значит? – в растерянности спросил Миллер.

– Это что-то вроде… церкви, – заметно взволнованно ответил Карлос. – А она… – добавил он дрожащим голосом и направил фонарь на огромный красный крест, возвышавшийся на стене, который агент сперва не заметил из-за темноты. – Она уподоблена Богу.

Миллер почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, будто под ним разверзлась темная пучина его детских страхов. От самого сердца к горлу подкатил ком. Он увидел неподвижное тело Эллисон, прибитое к красным доскам. Со сложенными одна на другой ногами и раскинутыми вдоль верхней перекладины руками висел труп молодой девушки с каштановыми волосами, голым торсом и поясом, покрытым белой окровавленной тряпкой. Ему еще никогда не доводилось видеть ничего подобного.

Миллер сглотнул, пытаясь представить на этом мертвом, с закрытыми глазами лице улыбку Эллисон с той фотографии, на которую он смотрел в машине, прежде чем отправиться сюда. Ее лицо было наполовину закрашено черной краской, будто на нее надели маску, придававшую ей вид человека, который не хотел ничего видеть. Под крестом на полу разлилась лужа крови, вытекшая из раны между ребер. Голова девочки покоилась на боку, словно она навечно заснула.

Не веря своим глазам, Миллер воскликнул:

– Кто это сделал?!

Глава 3

Нью-Йорк

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Мирен Триггс

Если ты ставишь на кон свою душу, неважно, выиграешь ты или проиграешь: ты никогда не будешь прежним.

Моя издатель не могла поверить своим глазам, когда я кинулась со всех ног к выходу из книжного магазина в надежде найти человека, который оставил мне конверт с той странной фотографией. Полагаю, ей нечасто приходится видеть авторов, которые убегают после автограф-сессии подобным образом. Признаюсь, сама не ожидала от себя подобной реакции. Когда я наконец пришла в себя, то поняла, что стою посреди улицы, задыхаясь от охватившего меня ужаса, и озираюсь по сторонам, пытаясь разглядеть между зонтами прохожих пару глаз, с угрозой устремленных на меня. Даже я не могла бы предсказать собственное поведение.

Согласно договору с издательством, это была последняя публичная презентация, запланированная после публикации книги о моих двенадцатилетних поисках Киры Темплтон, трехлетней девочки, пропавшей в 1998 году во время парада в День благодарения[1]. Неожиданную развязку этого дела я впервые подробно описала в статье «Манхэттен пресс», где на тот момент работала, – самой главной газете Соединенных Штатов.

Я не собиралась писать книгу о Кире и, уж конечно, не думала об этом, когда занималась расследованием. Но я не смогла отказаться от предложения издательства: рукопись, двенадцать презентаций книги и миллион долларов. Я взяла отпуск в редакции, чтобы полностью посвятить себя книге, но пока я ее писала, плавно плыла по течению, которое уносило меня все дальше от газеты и от того, кем я на самом деле являлась. Неожиданный успех поглотил меня окончательно. Сама того не заметив, я оказалась в водовороте нескончаемых интервью и презентаций и в конце концов полностью потеряла контроль над происходящим. По моему плану я должна была вскоре вернуться в редакцию, но постепенно реальный мир и успех книги отдалили меня от того, что заставляло чувствовать себя самой собой.

На одиннадцати предыдущих встречах я вела себя как того от меня ждали: решительно вдавалась в мельчайшие подробности истории маленькой Темплтон, мило отвечала читателям, желавшим заполучить мой автограф на своих экземплярах, вела душевные беседы с владельцами книжных магазинов, сколотивших целое состояние на покупке десяток тысяч книг, которые красовались на витринах и полках с бестселлерами по всей стране. Роман стал самой продаваемой книгой Соединенных Штатов, но этот успех не доставил мне ни малейшей радости. Я не была готова к нему и никогда к этому не стремилась. «Снежная девочка» превратилась в расследование, за которое взялась половина планеты, в тайну целого поколения, жаждущего знать, что случилось с Кирой, что с ней стало потом и, самое главное, страдала ли она. Но боль, которой я наполнила каждое слово романа, была моей собственной болью. Наверное, именно поэтому каждая из двенадцати встреч собирала полные залы.

Нет ничего привлекательнее чужих страданий. От них невозможно оторвать взгляда. Слезы поглощают нас, драма завладевает нашей душой, и прессе это прекрасно известно. На последнюю встречу пришло столько людей, что я даже не заметила, кто оставил на столе рядом с кучей других подарков этот конверт.

Взяв его в руки, я подумала, что это, должно быть, любовное письмо. Какой-то влюбленный фанат слишком увлекся своими фантазиями и пришел к заключению, что написанное в книге явно показывает, что я – идеальная для него пара, с которой ему суждено провести остаток жизни. Сложно придумать что-то более неправдоподобное. Я не могла ужиться даже сама с собой. Кому, как не мне, это знать. Это был обычный коричневый конверт, на котором неровным почерком было написано: «Хочешь поиграть?» Продавщица, помогавшая мне складывать подарки и письма в пакет, тут же подбросила мысль о его романтическом содержании:

– Наверняка одно из этих эротических посланий. Открывайте, посмеемся.

Я не могла вспомнить, кто оставил мне конверт, хотя, по правде говоря, не особо всматривалась в лица. Вокруг стола толпилось несколько десятков людей: они фотографировались и болтали, пока я сосредоточенно подписывала книгу за книгой, внутренне благодаря каждого за поддержку.

Однако от этого конверта веяло каким-то странным ощущением, будто вместе с ним на фоне заиграла мелодия трагического финала. Кривые буквы «Хочешь поиграть?» передавали тот беспорядок, который эти слова уже успели посеять в моей душе.

– Может быть, это сумасшедший поклонник. Говорят, у всех писателей они есть, – шутливо добавила хозяйка магазина.

– Наверняка, – серьезно ответила я.

На самом деле эти два простых слова, казалось, могут поднять на воздух всю мою жизнь. Что-то внутри меня не хотело в это верить и всеми силами желало найти внутри нечто хорошее. Во время презентации меня окружало столько восхищенных взглядов и столько добрых слов, что моя разбитая душа с жаром уцепилась за этот свет, который, похоже, уравновесил увязший во тьме мир.

Я открыла конверт и просунула пальцы внутрь. На ощупь в нем не было ничего опасного, лишь холодная, мягкая бумага. Но когда я достала ее, то увидела нечто, что заставило меня похолодеть от ужаса. Это был темный, смазанный полароидный снимок, сделанный, по-видимому, внутри какого-то фургона. С фотографии на меня смотрела светловолосая девочка с кляпом во рту. Снизу на белом фоне тем же кривым почерком было написано: «Джина Пебблз, 2002».

Пальцы все еще дрожали, когда я, стоя посреди улицы со снимком в руках, всматривалась в лица прохожих, пытаясь узнать кого-нибудь с автограф-сессии. Как и всегда, в самые ужасные моменты жизни шел дождь, обернувший все мои старания в пыль. Капли падали с неба, словно слезы. Два десятка зонтиков выстроились стеной по обе стороны тротуара, и я вдруг снова почувствовала себя невероятно одинокой, несмотря на то, что вокруг было полно людей.

Сложно ощущать кого-то рядом с собой, когда целый мир идет мимо с гордо поднятой головой, не замечая тех, кто, как я, завяз в своих кошмарах.

– Что такое, Мирен? – послышался позади далекий голос моего издателя Марты Уайли.

Я не ответила.

Вдалеке я различила фигуру мужчины, шедшего рядом с девочкой в красном пальто. Я вспомнила эту девочку. Несколько минут назад она стояла передо мной в книжном магазине, обращаясь со словами, которые до сих пор звучали у меня в голове:

– Когда я вырасту, я хочу быть как вы и искать потерявшихся детей.

Я побежала за ними, уворачиваясь от прохожих, их мокрых пальто и курток. Дождь проходил сквозь свитер, и мокрое пятно на плечах становилось все шире, будто капли были маленькими снежинками, которые таяли на моей коже.

– Подождите! – крикнула я.

Несколько прохожих на секунду обернулись, но, поняв, что их это не касается, тут же пошли дальше своей дорогой. Вам знакомо это чувство? Ощущение, словно плывешь в море безразличия? Если б я кричала о помощи, реакция была бы такой же. Каждый идет по своему собственному аду, и не многие осмеливаются попытаться потушить чужой.

Вдруг я увидела, как они остановились на углу, укрывшись под черным зонтом, пока к ним подъезжало такси.

– Это вы оставили?! – закричала я, задыхаясь от бега, когда мне наконец удалось их догнать.

Девочка испуганно повернулась ко мне. Мужчина, очевидно ее отец, настороженно глянул на меня.

– Что такое? – встревоженно спросил он, крепче прижимая к себе дочь.

Дверь такси была открыта. Они уже сложили зонтик, чтобы сесть, и сейчас стояли под дождем, ожидая моего ответа. Они смотрели на меня с беспокойством в глазах, явно растерянные. Восхищенный взгляд девочки во время презентации исчез без следа и превратился во что-то, чем я явно не могла гордиться.

– Это вы оставили?..

Вопрос уже, казалось, разрешился сам собой, и я решила не продолжать.

– То есть…

Я думала, как выкрутиться, пока мои тело и надежда тонули под дождем.

– Малышка оставила свой приз как самому уникальному гостю автограф-сессии, – произнесла я, пытаясь успокоить девочку. Ей было лет восемь или девять. – Ты оставила это, – добавила я, вытаскивая из кармана ручку, которой подписывала книги.

Ее отец озадаченно посмотрел на меня. Кажется, он понял, что меня что-то мучило. Мне не нравилось быть такой прозрачной для других, но иногда было трудно сдерживать то, кем я была на самом деле. Отец и дочка молча сели в такси. По глазам мужчины я поняла, что он хотел сказать: «Ну ты и чудачка».

Он закрыл дверь и назвал водителю адрес.

– Возьми ручку, малышка, – настаивала я через окно машины. Я понимала, что страх в ее глазах был вызван разочарованием во мне. – Это тебе. Когда-нибудь ты станешь великой журналисткой.

Девочка молча протянула руку и обхватила подарок тоненькими пальчиками.

– Простите, но нам надо ехать. Это была не лучшая идея, – сказал отец.

Я убрала руку, и такси поехало на север. Его красные огни смешались со светом от других машин и исчезли, как и моя надежда найти выход. Несмотря на то, что на моем теле было всего несколько мелких шрамов на спине, мне казалось, что оно разваливается на куски.

Голос Марты Уайли ножом пронзил меня сзади. Она приблизилась и раскрыла свой зеленый зонт.

– Ты что, с ума сошла, Мирен? Ты не можешь вести себя подобным образом перед менеджерами книжных магазинов, понятно? И уж тем более преследовать читателей. Как тебе это в голову пришло? Это недопустимо. Тебе следовало бы…

– Да… Прости, – сказала я, пытаясь успокоить Марту. – Все эта фотография…

– Мне все равно, почему это произошло, но я рада, что ты сожалеешь. Я не потерплю еще одной такой выходки, Мирен. Я могу смириться с твоей стеснительностью, и я действительно ценю, что на презентациях ты изо всех сил стараешься выйти… из своей зоны комфорта. Но мне нужно, чтобы ты продавала книги. А это зависит от твоего образа. Ты не должна вести себя как истеричка. Или помешанная. Завтра у нас два интервью, одно из них в программе «Доброе утро, Америка». Тебе нужно быть… повеселее. Завтра я хочу видеть тебя смеющейся и отпускающей шутки.

– Интервью? – удивилась я. – Но я… Мне нужно возвращаться в редакцию.

– В редакцию? Мы продаем книг больше, чем когда-либо, Мирен. Мы не можем допустить, чтобы эта золотая жила иссякла.

– Согласно договору, у меня двенадцать презентаций. Это была последняя.

– Последняя? Ты с ума сошла? Должно быть, так, потому что другого объяснения я не вижу. Этот пункт прописывается в каждом договоре, просто чтобы вовлечь автора в рекламную кампанию, но… Чем больше презентаций и чем больше выступлений на телевидении, тем больше книг будет продано. В договоре также прописано, что автор обязуется участвовать во всех маркетинговых программах, организованных издательством для увеличения продаж в течение года после публикации. Книга только что вышла из печати. Это успех. Все говорят о ней. И все хотят видеть тебя.

Я наклонила голову и посмотрела на фотографию. Я перестала слушать с того момента, когда Марта начала цитировать пункт договора.

– Мирен! Я вообще-то с тобой разговариваю.

– Мне нужно вернуться в редакцию. Я уже давно… Не чувствую себя живой, – громко сказала я, но отнюдь не Марте.

– У тебя еще будет время туда вернуться, Мирен. – Она сильнее повысила голос. – Сейчас самое главное, чтобы ты сконцентрировалась на завтрашнем интервью. Ты уже знаешь, что наденешь?

Я не могла оторвать взгляда от испуганных глаз Джины на снимке. Маленькие капли наперегонки сбегали по бумаге. Выражение ужаса на лице, закрытый тряпкой рот, завязанные за спиной руки, светлые волосы.

– Все из-за этой фотографии? Это просто неудачная шутка. Кто-то из твоих фанатов захотел подшутить над тобой, а ты поддалась. Забудь. Сегодня вечером ты поедешь домой. Примешь душ, отдохнешь, а утром я за тобой заеду. Не разочаровывай меня, Мирен. Мы многое поставили на эту книгу.

Краем глаз я заметила, как она подняла руку, чтобы остановить такси, и несколько секунд спустя перед нами притормозила машина.

– Садись, Мирен. Я извинюсь за тебя перед хозяйкой магазина. Стыд-то какой. Завтра в восемь я у тебя.

Она открыла дверь. Я оторвала взгляд от фотографии и посмотрела на Марту Уайли. Она стояла в своем черном костюме с зеленым зонтом в руках и с серьезным выражением лица указывала мне на сиденье такси.

– Чего ты ждешь? – раздраженно спросила она.

Я насквозь промокла. Холод дождя отдавался такой же болью, как и мысль о том, что сейчас я сяду в такси, а завтра, накрашенная и веселая, буду рассказывать на всю страну о моем романе и о Кире Темплтон. Я обреченно вздохнула и шагнула к такси. Когда я давала согласие на написание книги, то даже представить себе не могла, какая бездна ждет меня после. Я и не думала, насколько отдалюсь от всего, чем была.

– Рада, что ты начинаешь приходить в себя, – сказала она. – Нас ждут миллионы проданных книг, Мирен. Миллионы! К тому же у меня для тебя есть прекрасная новость. Я добилась, чтобы у тебя взяла интервью сама Опра. Опра Уинфри![2] Дата пока не определена, но это потрясающе. Это будет ошеломительный успех, Мирен!

Я снова посмотрела на снимок Джины. Такая слабая. Такая уязвимая. Такая… беззащитная. Ее взгляд был моим собственным. Ее глаза взывали о помощи. Душа требовала, чтобы я нашла ее.

Я остановилась прямо перед Мартой и произнесла:

– Это была последняя презентация, Марта. Отмени все, о чем ты договорилась.

От удивления она чуть не уронила зонт, но тут же вне себя от возмущения закричала:

– Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? – Мои слова явно оскорбили ее. – Завтра в восемь у тебя дома. Хватит нести чепуху.

– Я все сказала, Марта, – заявила я.

– То есть?

– Если хочешь поговорить со мной, напиши на электронную почту.

– Но по контракту…

– Мне плевать на контракт, – прервала я серьезным тоном, что окончательно вывело ее из себя.

– Как ты смеешь?..

– Пока, Марта, – снова отрезала я, поняв, что она этого терпеть не может.

Не говоря больше ни слова, я повернулась и зашагала прочь под дождем.

– Мирен! Вернись и сядь в машину!

Я вся тряслась, но не из-за себя. Из-за Джины. Кто бы ни оставил мне этот конверт, он дал сразу два повода к такой грубой выходке: спасение меня самой и, кто знает, спасение Джины. Издалека доносились крики Марты. Ее визг был похож на плач раскапризничавшегося ребенка.

– Ты больная, Мирен! Слышишь?

Казалось, это невозможно, но она заорала еще громче.

– Больная на всю голову! – завопила она в последний раз, когда я повернула за угол и окончательно потеряла ее из вида.

Я задыхалась. Меня трясло. Я чувствовала, как до самых кончиков пальцев мной овладевает безумная идея найти Джину. Я остановилась и дала волю чувствам. Первыми пришли слезы. Затем сомнение.

– Кто увез тебя, Джина? – сказала я фотографии. – Где ты?

Тогда я еще не знала, какие драматичные события последуют за попыткой ответить на эти два простых вопроса.

Глава 4

Манхэттен

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Джим Шмоер

Правда всегда находит дорогу, чтобы все уничтожить.

Профессор Джим Шмоер забрался на стол и перед удивленными и недоверчивыми взглядами шестидесяти двух студентов принялся читать заголовки утренних газет.

– Вчера во время протестов в Сирии от рук государственных органов безопасности погиб восемьдесят один человек, – громко прочитал он, заставив замолчать половину класса.

Несколько минут назад он, не говоря ни единого слова, вошел в аудиторию, оперся о стол, держа в руках газеты, которые обычно читал сразу по приходе, и стал молча ждать тишины. В тот день казалось, что все неважно. На улице ярко светило солнце, хотя утренний прогноз погоды обещал к вечеру сильный дождь. Весна, столь лучезарная, сколь и изменчивая, ощущалась во всем: и в свежей листве деревьев, и в воодушевленном настроении молодых людей, которые в эту субботу съехались со всех уголков страны на то, что в Колумбийском называлось «Субботы открытых дверей», – специальные дни, когда ученики последнего курса колледжа могли почувствовать себя студентами университета. Некоторые из них краем глаза видели, как он вошел, но решили еще несколько секунд не замечать его и дальше разговаривать. Они верили, что учеба в Колумбийском университете будет такой же легкой, как в их колледжах, и, возможно, поэтому не перестали знакомиться друг с другом, несмотря на то, что многие никогда больше не пересекут порога этих аудиторий.

Джим Шмоер знал, что в головах студентов первого курса журналистики еще не выветрилось абсурдное ощущение того, что мир – нечто для них постороннее, не имеющее ничего общего с университетской средой. Невозможно представить более серьезного заблуждения, особенно если речь идет о такой специальности, как журналистика, где действительность не только пронизывала каждое занятие, но и приводила в полнейший беспорядок конспекты и работы и зачастую даже выступала в роли преподавателя, которому, однако, не платили зарплату. Каждый день по всей стране реальность появлялась в киосках, стучалась в дома через экраны телевизоров, витала в воздухе на радиоволнах и, конечно, давала уроки в этой аудитории, которую иногда не стоило воспринимать как нечто чуждое.

– При этом среди жертв, – спокойно продолжил Джим Шмоер, – оказалось два ребенка семи и трех лет, которые погибли в ходе перестрелки между полицией и манифестантами.

Услышав вторую часть, все застыли.

– Их звали Амира и Хамал. Хамал, трех лет, погиб от рук полицейского: пуля поразила мальчика, когда он бежал через дорогу вслед за матерью. Когда его сестра Амира вернулась за братом, булыжник, пущенный в сторону военных, попал ей в голову. Оба скончались на месте.

Установилась гробовая тишина. Джим произнес эти слова таким суровым тоном, что вся аудитория пораженно смолкла. Это выступление стоило ему двух электронных писем от родителей, выражавших свою обеспокоенность стилем колумбийского преподавания, который, по всей видимости, травмировал их детей. Они заявили, что еще раз обдумают, стоит ли им отдавать своих отпрысков на этот факультет.

– Итак, теперь, когда вы меня слушаете, позвольте задать вам один вопрос: кто читал сегодняшние выпуски ведущих газет?

Только четыре человека подняли руки. Для «открытых дверей» ответ был вполне привычным. На таких занятиях профессор демонстрировал будущим студентам типичный день из «Введения в расследовательскую журналистику». С уже поступившими студентами ситуация менялась от курса к курсу, вплоть до четвертого, когда, войдя в аудиторию, его встречали студенты с критическим мышлением, начинающие журналисты, жаждущие правды. Его задача в этот момент состояла не столько в том, чтобы научить их чему-либо, сколько в том, чтобы зажечь в них страсть, привить отвращение ко лжи и вбить им в голову, что правда и факты – главное оружие против тиранов. Превратить их в цепных псов информации. Сделать так, чтобы их возмущало то, что некоторые истории оставались в тени. С второкурсниками, у которых Джим вел «Политическую журналистику», его личной целью было научить их ставить под сомнение любое заявление, исходящее из кабинетов пресс-служб партий, и превратить каждого студента в бомбу, способную взорвать любую речь, построенную на столпах лжи. Но все-таки любимым его курсом был четвертый, которому он открывал всю подноготную расследовательской журналистики. Выбрать тему и вытянуть из нее все внутренности. Найти темные пятна в ослепительном сиянии, которое пытались излучать корпорации, бизнесмены и политики.

Джим продолжил:

– Ни в одной строке статьи о волнениях в Сирии и о печальном числе жертв, погибших от рук своего же правительства, которую опубликовала сегодня «Манхэттен пресс», не было упомянуто о двух детях. Как вы думаете, почему?

Один студент с левого конца ряда, уязвленный тем, что не читал утренние выпуски газет, несмотря на обещание родителям приложить все усилия, чтобы окупить средства, потраченные в эти выходные на длинный путь на машине из штата Мичиган, поднял руку.

– Чтобы избежать нездорового интереса и сенсационности?

Джим мотнул головой и с высоты своего стола указал на ничего не подозревавшую девушку с прямыми волосами справа от себя.

– Потому что… они не знали? – сымпровизировала она.

Профессор не удержал улыбки и указал на другого студента, который всего несколько секунд назад надрывался от смеха на последнем ряду.

– Я… Я не знаю, профессор…

– Хорошо, – ответил Джим и продолжил: – Ответ очень прост, и я хочу, чтобы вы запомнили его раз и навсегда. Нигде не говорится ни об одном из двух детей по одной очень простой причине: я только что их выдумал, – признался Джим, готовясь преподать им жизненный урок. – Только правда имеет значение и только правда должна появляться на страницах серьезных изданий. Простая и чистая правда. Поэтому мне нужно, чтобы вы смотрели на все критически. Миру нужно, чтобы вы воспринимали критически любую информацию. Чтобы, когда я говорил, что погибли два ребенка, вы открывали ваши экземпляры газет и проверяли, правда ли это. Чтобы, когда политик заявлял, что часть городского бюджета направлена на строительство детских площадок, вы самолично шли кататься на этих несчастных горках. Вы должны проверять все. Вы должны убедиться в том, что говорят. Потому что, если вы этого не делаете, вы не журналисты, а сообщники лжи.

От захватившего их волнения студенты затаили дыхание. Джима это не удивило. Перед каждым своим новым курсом он произносил одну и ту же речь, в глубине души надеясь, что однажды кто-нибудь разоблачит его обман с самого начала.

Когда в полдень занятие подошло к концу, шестьдесят два ученика аплодировали. Одни вышли из аудитории в полном убеждении поступать на журналистику, другие – уверенные в том, что пока не готовы с головой погружаться в эту профессию, основной принцип которой заключался в нескончаемом стремлении к борьбе.

Выйдя из университета, Джим увидел Стива Карлсона, декана факультета журналистики, который ждал его у статуи Джефферсона[3], украшавшей вход в здание.

– Ну что, Джим, как все прошло? – спросил он вместо приветствия.

– Неплохо. Как и каждый год. Хотелось бы верить, что снова увижу некоторых из них, когда начнется курс.

– Да, да… – ответил Стив, будто не слыша собеседника.

– Что такое, Стив? Что-то случилось? – спросил Джим.

– Да так, ничего. Ты знаешь, как я тобой восхищаюсь. Я думаю, что твоя работа с этими ребятами необходима, и я ценю, что ты с нами.

– Кто это был?

– Поступили еще жалобы.

– От моих студентов?

– О, нет. Они в восторге. Ты неправильно меня понял.

– Руководство?

Стив на секунду заколебался, подтверждая ответ.

– Да ладно, Стив. Хватит шутить.

– Это из-за твоей программы, которую ты записываешь по вечерам.

– Мой подкаст? Это мой личный проект. Он не имеет к факультету никакого отношения. Ты не можешь…

– Ты должен… прекратить свои нападки. Твои заявления… волнуют воду.

– Теперь ты точно шутишь. Ради бога, мы преподаем журналистику. Моя программа оскорбляет чувства директоров?

– Наших спонсоров, Джим. Ты не можешь нападать на всех и каждого. Кое-что, о чем ты рассказываешь в подкасте, напрямую сказывается на бюджете факультета.

– Я сделаю вид, что не слышал ничего из того, что ты мне сейчас сказал, – ответил Джим, давая понять, что разговор окончен.

– Джим… Я не прошу тебя прекратить вести этот подкаст. Я только прошу, чтобы ты пересмотрел его содержание.

Профессор покачал головой.

– Джим, это всего лишь любительская программа, которую ты записываешь у себя дома. Разве она того стоит? Ты что-то с этого получаешь? Ты действительно хочешь, чтобы совет засыпали жалобами из-за твоих идей, которые никто даже не слушает?

– Да это один из самых популярных подкастов среди наших студентов, Стив. Он служит им примером, в нем я показываю, каким должен быть настоящий журналист.

– Послушайся моего совета, Джим. Брось это. Я знаю, что тебе необходимо чувствовать себя журналистом и что этот подкаст, как ты его называешь, помогает тебе поддерживать связь с миром, но… Поверь, мне больно это говорить, но ты скорее преподаватель, чем журналист. Поэтому ты больше не работаешь ни в одном издании. Оставь это. Ты добьешься только того, что тебя вышвырнут и отсюда.

Джим не ответил, хотя в его голове кружились десятки различных оскорблений, которые он предпочел сдержать. Это был удар в спину.

Когда-то он был главным редактором газеты «Геральд» и считался одним из лучших финансовых аналитиков. Однако после мягкого, но неизбежного поворота в сторону сенсационности ежедневных новостей, в разгар жестокой войны за все уменьшающееся число читателей печатных изданий, он был уволен без права на возражение. Он не поспевал за тем, что хотели читать люди, и в тот момент, когда мгновенность Интернета начала задавать скорость новостей, его серьезный стиль и привычка досконально проверять достоверность каждого факта оказались неинтересны для рынка.

– Пока, Стив. Увидимся в понедельник, – сказал он.

– Послушай меня. Это ради твоего же блага, – ответил Стив вместо прощания.

Глава 5

Куинс

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Бен Миллер

Боли все равно, ждешь ты ее или нет, видел ли ты ее только что или несколько лет назад, что ты не знаешь о ней. Она появляется на пороге, даже если ты никого не ждешь.

Было уже одиннадцать часов вечера, когда Бен Миллер позвонил в дверь дома семьи Эрнандес – маленького деревянного строения в два этажа с москитными сетками на двери и ржавых оконных решетках. Внутри горел свет, из мусорного ведра торчало два полных черных пакета и третий полуоткрытый. Последний, по-видимому, стал жертвой жесткошерстного кота, который терся о ноги Бена, пока тот ждал, когда ему откроют. Небольшой садик перед домом больше походил на поле с картошкой. Желтоватая краска фасада потрескалась и местами обсыпалась, обнажив влажные листы ДСП.

Куинс был почти точной репрезентацией Америки в миниатюре: богатый и оживленный центр, где жили обеспеченные представители высокопоставленных должностей, бедные кварталы, густо заселенные иммигрантами со всего мира, и запущенные, кишащие преступностью районы. Округ Элмхерст можно было условно отнести ко второй категории, хотя от улицы к улице его принадлежность плясала между всеми тремя группами, размывая разграничительную линию. Смешение разных классов было бомбой замедленного действия, время от времени взрывавшейся каким-нибудь уличным ограблением. Некоторые смотрели на эти конфликты как на логичное следствие разницы уровней дохода соседей, живущих дверь в дверь друг от друга.

Миллер позвонил в звонок и несколько секунд спустя увидел перед собой недовольное лицо незнакомого мужчины с козлиной бородкой и в белой майке.

– Дома ли Оскар и Хуана Эрнандес?

– Оскар! – крикнул тот. – Тут к тебе какой-то тип.

Из дома послышался протестующий голос, выкрикивавший какие-то слова на испанском, которых Миллер не понял. Мужчина, открывший ему дверь, исчез в темноте, а Миллер стоял на пороге, совершенно раздавленный причиной своего визита. Он нервничал и сердился, как и в первый раз, когда пришел сюда после заявления об исчезновении Эллисон.

Тогда родители девочки приняли его с неохотой. Они подали заявление только по просьбе одного из преподавателей религиозной школы, где она училась, потому что Эллисон вот уже три дня как не появлялась на занятиях. Так как ни от нее, ни от ее семьи не было никаких вестей, сотрудники учреждения приняли соответствующие правилам меры. Хуана и Оскар объясняли поведение дочери тем, что она нередко сбегала из дома после семейных перепалок, но убеждали, что она всегда возвращалась через несколько дней, проведенных у парня, с которым встречалась на тот момент. Хотя все указывало на добровольный побег, Миллер следовал протоколу, установленному для случаев насильственных исчезновений. Он просмотрел записи камер видеонаблюдения, опросил знакомых и друзей, обошел все места, где она обычно бывала, включая часовню, где, по словам ее подруги, девушка обычно молилась. Миллер не нашел ни одной зацепки, кроме длинной истории баловства травкой и такого же длинного списка парней, с которыми у нее были отношения.

Миллер допросил трех молодых людей Эллисон, и все как один свидетельствовали о халатности и безразличии со стороны семьи. Один из них, некий Рамиро Ортега, подкрепил версию родителей, рассказав, как они с Эллисон несколько дней непрерывно занимались любовью у него дома после очередной семейной ссоры. Ханна, ее подруга из школы, подтвердила эту историю, сказав, однако, что в глубине души Эллисон была хорошей девушкой и что в последнее время она изменилась. По ее словам, Эллисон уже давно ни с кем не встречалась и казалась абсолютно другим человеком: спокойной, тихой, почти ангельской. Миллер вспомнил слова Ханны: «Теперь она хорошая сестра».

Оскар выплыл из дома, словно тень. Увидев Миллера у себя на пороге уже четвертый раз за эту неделю, он с раздражением цокнул.

– Опять вы?

– Сеньор Эрнандес, – серьезно произнес Миллер.

Из дома доносился зловонный запах. У Оскара Эрнандеса никогда не было стабильной работы. Он метался с одного места на другое: был механиком в мастерской, работал на заправочной станции, водил грузовик, осуществлял мелкие ремонтные работы на дому. Нельзя отрицать, что он был работящим: дни напролет он проводил вне дома, пытаясь заработать на жизнь. Но его ближайшее окружение неизбежно вовлекало его во всякие неприятности.

– Слушай, начальник. Она еще не вернулась, но мы позвоним, когда Эллисон будет дома. С ней всегда так. В последние годы она себе на уме. Не беспокойтесь. Мы знаем свою дочь. Она оторва, но она вернется. Все мы когда-то ненавидели своих родителей.

Образ распятой Эллисон встал перед глазами Миллера. Он сглотнул и продолжил:

– Могу я войти и поговорить с вами и вашей женой?

– Это обязательно? – удивился Оскар. – Мы смотрим телик. Уже одиннадцать, а завтра рано вставать на работу.

Миллер ничего не ответил, и отец его понял.

– Ладно. Проходите, – сказал он, наконец открыв москитную сетку.

Миллер последовал за Оскаром, который, проходя по коридору, не прекращал оправдываться:

– Видишь ли, дружище, травка у меня для личного потребления. Это законно. Мой шурин – любитель покурить, так что… Это свободная страна. Бог благословит Америку.

– На этот счет вы можете быть спокойны… – ответил Миллер. – Я не ищу наркотики. Я ищу людей.

– Хуана, к нам снова полиция. Насчет Эллисон, – небрежно бросил отец на пороге гостиной.

Миллер зашел следом за ним. Это место выглядело еще хуже, чем в день, когда они подали заявление об исчезновении. Тогда родители позволили ему войти в спальню Эллисон, чтобы он мог убедиться в отсутствии признаков насилия. Ему не удалось найти ничего, что бы указывало на ее местонахождение, но зато он понял, что в их семье не принято уделять слишком много внимания чистоте. Все, от покрывала на кровати до стен спальни, было покрыто жирными пятнами. Толстый слой пыли покрывал письменный стол, свисавшие с карниза гирлянды и даже распятие над изголовьем кровати. На столе едва ли были какие-то книги и конспекты, зато Миллер нашел пару любовных историй, по которым понял, что Эллисон обладала идеальным почерком. В тот визит он ушел ни с чем, не считая списка имен ее подруг по школе и заверения родителей, что дочь не вела никакого дневника, который мог бы пролить свет на ее жизнь. Телефон Эллисон исчез вместе с ней, а вся одежда осталась на месте в шкафу. Единственное, чего недосчитались родители девушки, это стыда за то, что их дочь снова ушла из дома без предупреждения.

В гостиной висел синеватый дымок, подсвеченный экраном телевизора, на котором показывали «Семейство Кардашьян». Сбоку в кресле сидел мужчина с бородкой, открывший Миллеру дверь. Он курил и не обращал никакого внимания на агента, вставшего прямо напротив него.

– Это Альберто, мой шурин. Он живет с нами уже несколько месяцев. С моей женой Хуаной вы уже знакомы.

Мать Эллисон уставилась в телевизор и оторвала взгляд от экрана, только когда агент заговорил.

– Сеньор и сеньора Эрнандес, – произнес Миллер, – я должен сообщить вам, что мы нашли Эллисон.

– Ну вот видите! Я же говорил, что она разыщется. Когда она вернется домой? Она вам что-нибудь сказала? – спрашивал Оскар. Он был явно разозлен. – Уж она у меня попляшет. Заставлять полицию зря тратить на нее время. Будет сидеть под замком, пока ей не исполнится двадцать один.

– Нет… Она не придет. Эллисон… – Миллер с трудом заставлял себя говорить. – Эллисон больше не вернется.

– Это она так сказала? – возмутился отец. – Она придет с протянутой рукой, когда ее новый дружок ее бросит. С ней всегда одно и то же. Как только у нее пустеет в карманах, она приходит за деньгами. Для этого и нужны дети. Чтобы выпускать кишки родительскому кошельку и вырывать их глаза. Вороны с ногами – так звал мой отец меня и моего брата. Как же старик был прав.

– Она была найдена мертвой далеко отсюда, на полуострове Рокавей, – сухим тоном сказал Миллер, стараясь не вдаваться в подробности.

Он заметил, что фотография с улыбающимся лицом Эллисон, которую он прикрепил к ее досье и по собственной инициативе загрузил на сайт www.missingkids.org, уверенный в том, что ее родители и пальцем не пошевелят, стояла в золоченой металлической рамке на тумбочке рядом с пепельницей, заполненной окурками.

– И когда она придет? – спросила мать, будто не услышав его слов. – Вот уже который день она не выносит мусор. А это ее обязанность! Да еще ее бабушка из Монтеррея постоянно звонит и спрашивает о ней, и мне приходится расстраивать ее и говорить, что ее внучка – продажная девка.

Хуана снова повернулась к экрану и в возмущении закачала головой.

– Наверное, вы меня не расслышали, сеньора, – снова начал объяснять Миллер. Он был так поражен ее реакцией, что с трудом понял слова женщины. – Ваша дочь была найдена мертвой. Мы пытаемся выяснить, что произошло.

– Что вы сейчас сказали? – переспросил Оскар, нахмурив брови.

Альберто глубоко затянулся и, запрокинув голову, выпустил облако дыма. Его невозмутимое спокойствие окончательно обезоружило Миллера.

Отец продолжил:

– Скажите, где она, мне нужно сказать пару ласковых этой поганой девчонке. Я уже сыт по горло ее выходками.

– Ее убили. Она ушла, – произнес Миллер, не зная, какое выражение еще подобрать, чтобы они поняли. – Мне очень жаль. Мы выясним, что произошло, и найдем виновного.

– Виновного? Убили? – в недоумении повторила мать.

Кажется, до нее наконец начал доходить смысл его слов. Спустя мгновение, которое по ощущениям тянулось долгую, бесконечную минуту, она закричала так громко, что агент вздрогнул. Альберто вскочил на ноги и одним прыжком очутился рядом с сестрой, пытаясь ее успокоить. Миллер как мог старался сохранять спокойствие. Лицо отца, который все это время сидел без движения, обдумывая слова агента, начало понемногу преображаться, пока наконец не приняло странное выражение недоверия и всепоглощающей грусти.

– Сеньор Эрнандес, вы не представляете, как я сожалею о смерти вашей дочери, – произнес Миллер, пытаясь проглотить ком, вставший у него в горле при виде устремленных на него неподвижных глаз Оскара.

Миллер понял, что эти глаза смотрели не на него. Они тонули в каком-то воспоминании, которое заставило их наполниться слезами. Детские объятия или поцелуй в колыбели. Все разбитые семьи хранят память о таких моментах, чтобы воскресить их, когда вернуть уже ничего нельзя.

– Моя… Девочка… Моя дочка… – прошептал отец, не понимая собственных слов.

– Если я чем-то могу помочь, только скажите. К сожалению, работа моего отдела заканчивается на этой печальной новости, и я хотел лично сообщить вам о случившемся. В отделе розыска пропавших без вести я был ответственным за дело Эллисон. Но расследование ее убийства перейдет в руки полиции Нью-Йорка. Однако я по-прежнему в вашем полном распоряжении, если вам что-то потребуется, и со своей стороны… готов сообщить отделу убийств все, что на данный момент известно по этому случаю. Я буду всячески содействовать им, чтобы произошедшее разрешилось как можно скорее. Пока мне неизвестно, кто будет назначен на дело, но позвольте дать вам совет: избегайте внимания прессы и не выносите ваше горе за стены дома.

Миллер так часто повторял про себя эту речь, что почти выучил ее наизусть. В США каждый год подается четыреста шестьдесят тысяч заявлений о пропаже несовершеннолетних или, другими словами, каждую минуту и семь секунд пропадает один ребенок, в час – пятьдесят два и тысяча двести в день. В Испании – двадцать тысяч в год, в Германии – сто тысяч. Нескончаемая река телефонных звонков с истошными криками родителей, заливающихся слезами на проводе службы спасения, бесконечное «пожалуйста, найдите моего ребенка» и в ответ неизменное «не теряйте спокойствия». Подавляющее большинство из них заканчиваются хорошо. Лишь небольшой процент случаев, таких как случай Эллисон, оборачивается настоящим горем.

Крики матери становились все громче. Видя, как она безутешно упала на колени, ее брат наклонился и обнял сестру, шепча ей что-то на ухо. Ее муж, почти не осознавая, что происходит, опустил глаза и издал первый всхлип. Вдруг он повернулся к рыдающей на полу жене, опустился на корточки и тоже обнял ее.

Ничто не в силах подготовить родителей к такому удару. Тем более если они его не ожидали. Уверенность в том, что не произошло ничего страшного, – это палка о двух концах. Вся невыплаканная за время поисков боль, усиленная неожиданностью, бьет с двойной силой. И выбраться из ямы, в которой они оказываются, очень сложно. Чувство вины отравляет боль, воспоминания и надежду. Совсем иначе происходит, если родители активно участвуют в поисках: на всем пути в них теплится надежда найти ребенка. Она тает постепенно, и когда приходит последнее известие, падение в бездну уже не столь высоко. Они уже спустились в самые глубины горя и, дойдя до дна, поднимают головы и видят, что лестница, по которой они шли, недосчиталась лишь последней ступени – надежды.

Родители Эллисон рыдали как маленькие дети, потерявшие белый воздушный шарик, который теперь улетал все дальше в небо. Между тем, если вспомнить непростую историю этой семьи, создавалось впечатление, что Эллисон уже давно потеряла родителей.

Не переставая кричать что-то на испанском, мать Эллисон подняла руки и застонала:

– Моя девочка! Что они с тобой сделали?! Господи, почему ты оставил ее?

Этот вопрос эхом прозвучал в голове Миллера, и он предпочел выйти из гостиной и оставить родителей наедине со своим горем. Оскар стоял на коленях рядом с женой. Новость убила их обоих. Альберто держал руку на спине сестры, будто помогая ей извергать слезы. В коридоре, под непрекращающиеся рыдания, Миллер вдруг заметил, что дверь в спальню Эллисон приоткрыта. Комната ничуть не изменилась с того раза, когда он впервые вошел сюда. Однако что-то в ней было не так. Какая-то едва уловимая и драматичная перемена, которая показалась ему слишком странной, возможно, из-за все еще стоявшей перед глазами картины убитой девушки, а возможно, из-за того, что он пытался найти утешение.

Миллер громко спросил:

– Где распятие, висевшее над кроватью?

Глава 6

Нью-Йорк

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Мирен Триггс

Если ты хранишь что-то, что заставляет тебя чувствовать себя живым, вероятно, ты уже мертв.

Я шла под дождем, а телефон в кармане не прекращал звонить. На экране четвертого айфона светилось имя Марты Уайли, моего издателя, последнего человека в мире, с которым я бы хотела разговаривать. Шесть раз я сбрасывала ее звонки, после чего на меня посыпались сообщения, которые я просматривала по диагонали, продолжая шагать, сама не зная куда. В последнем она писала:

«Мирен, не понимаю, что с тобой происходит. Меня очень удивляет твое поведение. Завтра с утра мы должны быть в студии на Таймс-сквер на съемках программы “Доброе утро, Америка”. Не подведи меня.

М.У.».

Это сообщение выглядело серьезнее, чем все ее крики. Видя ее такой жалкой и умоляющей, я впервые за долгое время почувствовала себя сильной. Когда я перестала контролировать собственную жизнь? В какой момент дорога, которую мне наконец удалось выпрямить, снова начала вилять?

И вдруг я поняла.

Когда книга стала успешной, какая-то часть меня укрылась в ее страницах. Там Мирен Триггс могла быть кем угодно. Она могла спрятать свои страхи, закрыть дыры своих сомнений, минимизировать побочный ущерб. Но самое главное, на страницах книги я могла защитить себя от опасностей и перестать быть уязвимой. Героя романа невозможно убить, даже если его прототип – существо из плоти и крови, которое, возвращаясь домой, плачет по ночам, чувствуя себя в одно и то же время и внутри, и вне своей жизни. Мирен из книги была бессмертна. Даже если уничтожить все экземпляры до единого, герой будет жить вечно. Он будет бродить по лимбу среди выдуманных существ и ждать, пока кто-нибудь вспомнит его историю, даже не предполагая о существовании другой Мирен, хрупкой, слабой, переполненной болью. И, возможно, скрывшись за этим мнимым щитом, я убедила себя, что пока Мирен из книги будет храброй, мне вовсе необязательно быть таковой. Пока она полностью контролирует свою жизнь, я не должна рисковать своей. Пока она ищет правду, я могу убегать от нее. Но если я чему-то и научилась, так это тому, что правда возникает как вспышка в наиболее подходящий момент. А тогда, без сомнения, это был он.

Я бесцельно бродила по улицам Куинса, не переставая вспоминать все, что мне было известно о деле Джины Пебблз. В моем хранилище стояла отдельная коробка с ее именем. Я просматривала все, что там было, множество раз, но всех деталей вспомнить не могла.

Джине было пятнадцать, когда в 2002 году она исчезла, выйдя из школы. Несмотря на непростую жизнь, это была улыбчивая светловолосая девочка, с маленькой щелкой между зубами и веселым взглядом, смотрящим с фотографий ее личного дела.

В момент исчезновения она и ее восьмилетний брат жили в доме дяди и тети на полуострове Рокавей. Насколько я помнила, их родители умерли незадолго до этого, и Кристофер и Меган Пебблз забрали их к себе, как самые близкие родственники.

Джине Пебблз, как и многим другим, не повезло пропасть в не самый удачный момент. Пресса не обратила на ее исчезновение никакого внимания, так как накануне, 2 июня, из собственного дома на Солт-Лейк неизвестным с ножом была похищена другая девочка. Она была из богатой семьи и, вероятно, симпатичнее Джины. Разница обычно кроется в деталях. В течение следующих дней внимание всей страны было приковано к ее истории: на нее были обращены все глаза, ресурсы, молитвы и бдения. Вероятно, поэтому случай Джины оказался предан забвению.

Несколько недель спустя в районе Бризи Пойнт, в нескольких километрах от дома Джины, был найден ее розовый рюкзак с нашивкой с единорогами. Это была последняя зацепка о судьбе Джины, последний след ее присутствия в этом мире. Остальное испарилось, будто ее никогда и не существовало.

Но что означал снимок? Кто сфотографировал ее с кляпом во рту? И почему этот кто-то передал его мне? Может, это дело рук какого-то психопата, который сохранил о девочке последнее воспоминание перед тем, как лишить жизни? Улика из ее личного дела, которую я упустила? Чем больше я думала об этом, тем сильнее мной овладевало беспокойство и непреодолимое желание выяснить, что произошло. Все эти вопросы ждали своего ответа, и ее полный ужаса взгляд требовал, чтобы кто-то снова вступил за нее в бой.

Я остановилась под линией надземной железной дороги и попыталась остановить такси, но на всех машинах, проезжающих по Ямайка-авеню, горела табличка «Не работает». Я посмотрела на часы на экране телефона и увидела, что было уже за полночь. Больше часа я бродила по улицам, погруженная в воспоминания о Джине, не замечая, что каждый поворот таил в себе опасность. Я пересекала один квартал за другим, не видя ни его границ, ни очертаний. Только когда я подняла взгляд от мокрого тротуара, передо мной встали темные тени города и горящие глаза чудовищ, выползающих после заката.

На углу, опершись о стену, стоял какой-то парень в капюшоне, рядом с банкоматом валялся бездомный, пара афроамериканцев громко о чем-то спорила. Меня никогда не покидало ощущение, что незнакомцы смотрят на меня, даже если они повернуты ко мне спиной. Мне буквально мерещилось, как они облизываются, представляя вкус моей кожи. Конечно, я понимала, что все это глупости, но не могла отогнать от себя эти мысли. Как я ни старалась, мне не удавалось выбраться из той ямы, в которой однажды трое подонков решили похоронить меня заживо.

Когда я мысленно возвращалась в ту ночь, первым, что наводняло мою память, был запах. Затем появлялась светящаяся в темноте усмешка, которая вдруг превращалась в легкое прикосновение струйки крови, сбегающей по внутренней стороне бедра. Наконец, до меня доносился мой собственный голос. Словно кричал другой человек. Словно эта девушка никогда не была мной. Я находилась внутри своего тела, но оно было чуждо мне. Раны на моей коже отпечатались глубоко внутри. Я слышала свои крики, пока бежала по улице, истекая кровью. Говорят, некоторые люди, чтобы забыть травматические воспоминания, воздвигают перед ними препятствия. Однако я не могла не только создать для себя преграду, которая могла бы меня спасти. Помимо моей воли мозг снова и снова возвращался туда, в ту ночь 1997 года, желая покопаться в деталях и открыть старые раны.

Наконец передо мной остановилось такси.

– Боже правый, да вы промокли до нитки, – воскликнул таксист, как только я села в машину. – Так вы мне все сиденье испортите.

– Вы знаете, где находятся складские помещения «Лайф Сторадж» в Бруклине, недалеко от реки?

– Сейчас? Но уже полночь… Это не самое безопасное место для…

– Мне нужно там кое-что забрать. Вы подождете меня, пока я не вернусь?

Таксист помедлил с ответом.

– Ну… Я знаю, что лезу не в свое дело, но расхаживать там одной в такой час – не лучшая идея.

– Если б мужчины в этой стране умели держать свои ширинки при себе, время бы не имело значения, – ответила я с раздражением. – Вы подождете или нет?

Он вздохнул, но ответил:

– Да, но таксометр будет работать.

– Забудьте про таксометр. В это время другого пассажира вам здесь не найти. Я дам двадцать баксов, если вы подождете меня у входа. И еще тридцать, если отвезете домой, в Вест-Виллидж. Идет?

Он что-то проворчал, но по выражению его глаз в зеркале заднего вида я поняла, что он сдался. Таксист знал, что я права. Я редко ошибалась.

– Ладно. Но я буду ждать только десять минут. И ни минутой больше. Слишком часто там кого-нибудь грабят.

Машина тронулась. Таксист, казалось, был не прочь продолжить разговор, но мне требовалось подумать о Джине.

– Вдруг на тебя нападают, приставляют нож к горлу и… Господь, благослови Америку, да? Вторая поправка – на шее удавка[4]. Знаете, на что ни у кого нет права? На то, чтобы кокнуть человека прямо во время работы. Или на то, чтобы расстреливать детей в школе. Вот в чем беда. Какую страну мы строим? Любой может разгуливать по улице с оружием. Малейший спор и… Пах! Ты труп. Любой может зайти в магазин, купить пушку и выстрелить в первого встречного. На днях убили моего товарища, таксиста, за дневную выручку. Весь день ты крутишь баранку, дышишь всем этим дерьмом, слушаешь всякие бредни, а в конце дня тебя расстреливают за сотню проклятых долларов. На обратной стороне луны, наверное, хранятся остатки наших мозгов. У вас ведь нет пушки, правда? – пошутил он, смотря в зеркало.

– Я бы даже не сумела ее зарядить, – соврала я, но лишь отчасти.

Я умела заряжать оружие, но с собой у меня его не было. Несколько недель назад я положила пистолет под подушку, чтобы защититься от кошмаров.

При виде строений «Лайф Сторадж» в желудке защекотало. Легкое, нежное покалывание нервов, которое прошлось от живота до самых кончиков пальцев. Почему я прекратила поиски?

– Подождите меня десять минут. Я сейчас вернусь.

Я дошла до своего хранилища – среди всех остальных его выделяли выкрашенные в бирюзовый рольставни – и ввела код на замке. Год рождения бабушки. Было холодно, но, по крайней мере, дождь закончился. Я подняла роллеты, и ржавые металлические планки запищали, как летучие мыши. Войдя внутрь, я почувствовала, будто ко мне вернулась часть меня, которую я когда-то незаметно для себя потеряла.

У стены меня ждал десяток серых архивных шкафов, выстроившихся в ровный ряд. На передних стенках ящиков я прочитала номера, написанные моей собственной рукой на маленьких карточках: каждые десять лет от 1960-го до начала 2000-х годов. Мне всегда нравился порядок. Мои конспекты университетской поры были просто чудом. Несколько ящиков были подписаны именами. Увидев первое из них, я задрожала от волнения: Кира Темплтон. Сколько значили для меня эти два простых слова. Я прочитала остальные имена: Аманда Маслоу, Кейт Спаркс, Сьюзан Доу, Джина Пебблз и многие другие. Джина Пебблз. Внутри лежало ее дело и все, что мне удалось тогда найти. Словно совершив прыжок в бездну, я набросилась на документы. Я собрала все бумаги и принялась перекладывать их в картонную коробку, которую взяла тут же и, не задумываясь, чем обернется это простое движение, вытряхнула все содержимое на пол.

Закончив с этим, я направилась к выходу, чтобы вернуться в такси, но споткнулась о кучу бумаг, которую высыпала из коробки. Несколько листов разлетелось по плитке, и среди них я, к своему удивлению, заметила лицо, которое казалось мне уже давно забытым. Это была фотография, которую я когда-то раздобыла с огромным трудом, пробираясь сквозь дебри расследования по делу о моем изнасиловании.

Снимок из полицейского участка. На нем было запечатлено серьезное мужское лицо с черными глазами, сбоку было написано имя: Арон Уоллес. Я подняла фотографию и посмотрела на него с той же снисходительностью, с какой он смотрел на меня тогда. Я поставила коробку на пол и начала перебирать остальные бумаги с такой решимостью, какую раньше в себе не подозревала.

Я пыталась найти кое-что конкретное. Несколько слов, которые точно были здесь, но которые я не могла найти. Адрес. Настало время отыскать его. Я столько раз сомневалась, стоит ли продолжать двигаться по намеченному пути, но тени той ночи и эхо того выстрела всегда возвращались ко мне, как оголодавшие горгульи, алчущие сожрать мою душу. Возможно, если эта фотография будет у меня дома, она поможет утихомирить гнев.

Вдалеке раздался гудок такси. Я поспешила к выходу с коробкой Джины и фотографией Арона. Наклонилась, чтобы опустить рольставни и закрыть замок, и увидела уголок листа, торчащий из-под двери. Все могло бы закончиться совсем по-другому, если б я затолкнула его обратно вместо того, чтобы достать…

Двадцать минут спустя я с коробкой Джины в руках смотрела из окна такси на величественные небоскребы, пока машина ехала по Манхэттенскому мосту. Но свет и красота тысячи светящихся окон, составлявших яркий контраст с печальным видом города, не шли ни в какое сравнение с бившимся во мне адреналином, когда я опускала глаза на лежащий рядом со мной помятый лист и в полутьме читала заветную вторую строку: «улица 123, 60, 3А».

Глава 7

Нью-Йорк

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Джим Шмоер

Зачем людям глаза, если многие просто неспособны видеть?

Профессор вышел из корпуса Колумбийского университета на пересечении Бродвея и 116-й улицы с неприятным послевкусием во рту. Добравшись до дома после долгой прогулки пешком в северном направлении, он упал в кресло «Честер», обитое коричневой кожей, – самый выдающийся предмет мебели его гостиной. Он ослабил галстук и застыл, смотря в потолок и зажав двумя пальцами переносицу. Прежде чем подняться по лестнице в свой кондоминиум на перекрестке Гамильтон-Плейс с 141-й улицей, он остановился у магазинчика «Дели» на углу и купил на полдник бретцель без сахара, упаковку нудлс с карри быстрого приготовления на ужин и большой стакан латте, чтобы хоть как-то скрасить неприятный осадок, оставшийся после разговора со Стивом. Он попросил добавить в него тройную порцию ванильного сиропа – больше, чем его сорокавосьмилетний организм мог выдержать, но сейчас такая глюкозная бомба была ему по-настоящему необходима.

Оставив кофе на кухонной столешнице, как и всегда, на неопределенное время – может, на пятнадцать минут, а может, на два часа, – он встал с дивана и с серьезным выражением лица подошел к окну. На противоположной стороне перекрестка играли дети. Две девочки, приблизительно шести и восьми лет, качались на красных качелях, как два маятника. Мальчик лет пяти сидел на одном из сидений балансира, крепко держась за ручку, и ждал, пока кто-нибудь сядет на другой край. Джим смотрел на него несколько минут, но мальчик продолжал недвижно сидеть. В этом ребенке профессор увидел человека, в которого постепенно превращался сам: в того, кто безучастно ждет непонятно чего и непонятно откуда.

Джим отвернулся от окна, внутренне возмущаясь тем, что с мальчиком никто не играл. Он взял кофе со стола и сел перед компьютером. Сделав первый глоток, профессор поморщился:

– Твою мать.

Он любил холодный кофе со вкусом ванили, но на дух не переносил карамельный сироп. Этот кофе был с карамелью. Продавец снова ошибся, и профессор хотел спуститься и потребовать замены, но этим вечером он собирался готовиться к подкасту.

Джим включил «Аймак» и открыл заметки, где у него был намечен план программы. В течение часа он планировал во всех подробностях рассказать о серьезной вспышке ботулизма, от которой пострадали уже четыре сотни детей по всей стране. Согласно его собственному расследованию, причина распространения болезни крылась в партии сухого молока «Гроукидс» фармацевтической компании «Глобал Хелс». Партия была отозвана с рынка за несколько недель до этого без какого-либо объяснения и освещения в медиа. В течение следующих дней Джиму удалось получить доступ к группе в «Фейсбуке»[5] под названием «ДетскийБотулизм». Количество новых обращений по сравнению с данными прошлого года говорило само за себя. Все комментарии в группе, казалось, повторяли друг друга: «Не знаю, из-за чего это могло произойти. Мой сын пьет только сухое молоко “Гроукидс”».

Он подготовил эту программу почти в одиночку. Материала было собрано столько, что придраться было просто не к чему. Слова декана задели его, и Джим даже задумался над тем, не написать ли ему статью. Проглотив свою гордость, он мог бы отправить ее в свою бывшую редакцию, в «Геральд», где он не появлялся с момента увольнения в 1998 году. Однако Джим тут же подумал о том, как об этом начнут шептаться его бывшие коллеги, до сих пор работавшие в издании.

Он включил микрофон, открыл программу для подкастов и, глубоко вздохнув, начал запись:

– Доброй ночи, искатели. Сегодня я приготовил для вас доказательства по делу, которым занимался на протяжении последних дней. За вспышкой ботулизма, от которой пострадали уже более четырехсот детей, по всей видимости, стоит фармацевтическая компания «Глобал Хелс». Если общественность и дальше будет игнорировать происходящее, последствия могут…

Он остановил запись. С первых слов у него появилось какое-то нехорошее предчувствие.

Джим открыл браузер и зашел на сайт университета в раздел, где перечислялись меценаты и благотворители. Во вкладке «Партнеры», будто они делали что-то помимо того, что перечисляли деньги, на первом месте гордо красовался логотип «Глобал Хелс».

– Черт.

Это было еще хуже, чем карамельный латте. Джим не знал, что делать. Он мог бы запустить подкаст в прямом эфире по ссылке в «Твиттере» и не размещать его для скачивания. Таким образом, если кто-то из «Глобал Хелс» или из руководства университета будет искать запись среди списка подкастов, чтобы доказать его нападки, найти ничего не удастся. Но он понял, что этого будет недостаточно. Джим взялся за это расследование именно для того, чтобы эта новость вышла в свет и возымела должный эффект: штраф, денежную компенсацию для семей, внесение изменений в рецептуру, чтобы подобное не повторилось. Удалив выпущенный подкаст, он набросит тень на свою работу и подорвет собственную репутацию. Тысячи людей, которые слушали его каждые пятницу и субботу, увидят, что он удалил эту новость со своей страницы, очевидно поддавшись давлению сильных мира сего. Разве не против этого он боролся всю свою жизнь? Если же он выпустит подкаст как обычно и совет узнает об этом, он может попрощаться с карьерой преподавателя. Все это было омерзительно.

Джим поднялся со стула и вернулся к окну. На балансире, на котором сидел мальчик, теперь катались две девочки с качелей, а мальчик сидел на одной из этих качелей с безжизненно свисающими ногами, которые походили на сталактиты. Джим поискал взглядом его родителей среди взрослых, собравшихся на зеленой лавочке, но они, похоже, были так увлечены разговором, что никто не обращал внимания на одинокого малыша.

Джим собирался спуститься и сам покачать его на качелях, когда неожиданно начался дождь. Родители тут же поднялись, а дети бросились врассыпную. В мгновение ока парк опустел, и вид этой площадки, этих качелей напомнил Джиму то время, когда он был намного счастливее.

Профессор взял телефон и набрал номер. Через несколько секунд на другом конце раздался женский голос:

– Джим?

– Привет, Кэрол, – произнес он с надеждой в голосе.

– Что тебе нужно? – Очевидно, она не ждала его звонка.

– Можно поговорить с Оливией?

– Она в Лонг-Айленде. В гостях у Аманды.

Он горько вздохнул, но так, чтобы Кэрол не услышала.

– Да? Если б я знал, что она не собирается проводить выходные с тобой, я бы пригласил ее сюда.

– Она… Она бы отказалась. Она хотела провести несколько дней у подруги. Она целую неделю уговаривала меня и родителей Аманды.

– Но… Мы могли бы сходить в театр или…

– Что тебе нужно, Джим? – перебила его бывшая жена. – Ты никогда не звонишь просто так, если это не выходные, когда наступает твоя очередь провести время с Оливией.

– Я просто подумал о вас, вот и все. К тому же нам нужно поговорить. Одни выходные в месяц это очень мало.

– Ты постоянно работаешь, Джим. Ты не можешь заботиться о ней.

– Нам обоим прекрасно известно, что мы договорились о таком распределении еще тогда, когда я работал в газете. Сейчас у меня больше свободного времени.

– Не начинай. Оливии уже семнадцать. Мы развелись, когда ей было три. И… Сколько лет ты уже не работаешь в газете? Восемь? Девять?

– Тринадцать, – вздохнул Джим.

Когда он произнес это огромное количество лет, словно это был лишь незначительный промежуток времени, вся логика его рассуждений тут же рухнула.

– Ладно, Джим, мне некогда. Если хочешь, позвони Оливии и поговори с ней. Не знаю, что с тобой, но, может, тебе станет лучше, если ты услышишь от нее, что с ней все в порядке. – Бывшая жена почувствовала, что с ним было что-то не так, и не хотела тревожить старые раны. – У тебя все хорошо?

– Да, все хорошо. Просто… Я хотел провести с ней время. Вспомнил, как мы втроем ходили в парк покатать Оливию на качелях.

– Да, теперь она большая для этого. Я тоже иногда вспоминаю, какие хитрости Оливия выдумывала, чтобы остальные дети делали то, что она хотела.

– Она была очень умной девочкой.

– Она и сейчас такая. Хотя в последнее время у нее такой период… Она предпочитает гулять с друзьями и делать вид, что меня не существует.

– Понимаю, – ответил Джим.

– Мне надо идти, ладно? Мы с Эндрю собираемся погулять. Я привезу ее к тебе на следующих выходных, хорошо?

Джим ответил не сразу.

– Джим?

– Да, отлично, Кэрол, – с трудом выговорил он, пытаясь проглотить ком в горле.

Он вернулся к столу и закрыл программу, не сохранив запись. Джим не мог позволить себе потерять что-то еще. Профессор открыл «Твиттер» и написал:

«Искатели, о чем вы хотите, чтобы я рассказал в сегодняшнем подкасте? Я подумал, лучше вы сами предложите тему».

Несколько секунд и два лайка спустя появился первый ответ, к которому была прикреплена фотография девочки с каштановыми волосами. Комментарий был написан пользователем под ником @Godblessthetruth[6]. Под фотографией Джим прочитал:

«О смерти Эллисон Эрнандес».

Глава 8

Куинс 23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Бен Миллер

Нетрудно найти правду, трудно ее принять.

Миллер распахнул входную дверь и выбежал из дома семьи Эрнандес. Подойдя к машине, он взял с пассажирского сиденья папку с делом Эллисон и нервно разложил бумаги на капоте. Среди документов и записей допросов, которые он собирал на протяжении последних дней, агент нашел несколько фотографий, приложенных к материалам дела.

На первом снимке Эллисон, с темными волосами и вечной улыбкой, отчужденно смотрела в камеру, как на школьном портрете. Было несколько фотографий с камер наблюдения банкоматов, стоящих неподалеку от того места, где Эллисон в последний раз видели живой. Их предоставили работники нескольких банков напротив аптеки, посреди Ямайка-авеню, рядом с ее школой… По-видимому, кто-то позвонил на горячую линию «ЭМБЕР Алерт» и сообщил, что, похоже, видел девушку вместе с другими подростками примерно ее возраста в то утро, когда она пропала, где-то в двухстах метрах от «Института Маллоу». Агент попытался пойти по этому следу, но ничего не нашел. В тот день Эллисон была на занятиях до обеда, а, по словам директора образовательного учреждения, студентам не разрешалось выходить за пределы школы в учебное время даже во время тридцатиминутной перемены.

Наконец Миллер нашел нужный ему снимок и стал внимательно рассматривать его под светом луны. Фотография спальни Эллисон. На ней было четко видно покрывало на кровати, висевшее над ней распятие, книги на полках, бумаги на столе, стул… Маленькая статуя Девы Марии на одной из полок поддерживала книги. Миллер внезапно понял, что все в той комнате было пропитано религией. Со снимком в руке он поспешил обратно в дом, на этот раз не спрашивая разрешения хозяев.

Рыдания матери, отражаясь от стен, разносились из гостиной по всему дому, как удары церковного колокола на берегу моря. Миллер включил свет в спальне Эллисон и вошел, смотря на фотографию. Он был поражен той зловещей, бросающейся в глаза разницей между тем, что было на снимке, и тем, что он видел перед собой.

Миллер подошел к стене, где висело распятие, и заметил, что на его месте остался четко очерченный светлый след. На глаз он определил, что это был католический крест размером примерно семьдесят на тридцать.

В полной тишине Миллер сравнивал снимок с тем, что окружало его в комнате. Еще одна деталь привлекла его внимание. На фотографии книги стояли плотно друг к другу, прижатые статуей Девы Марии. Сейчас же они завалились в сторону, и по небольшому пространству между ними было понятно, что одной не хватало.

Вдруг за спиной Миллера встал Оскар, отец Эллисон. С глазами, полными слез, он рыдая набросился на агента:

– Вы все еще здесь? Разве мало горя вы нам принесли? Убирайтесь отсюда сейчас же!

– Где распятие, которое висело над кроватью? – удивленно спросил Миллер.

– Распятие?

Отец в растерянности перевел взгляд на стену, не понимая, о чем идет речь.

– Прошу вас, это важно. Была ли здесь Эллисон после своего исчезновения?

– Эллисон? Как она могла бы?..

– Отсюда пропали вещи. Распятие. И книга, которая стояла вот здесь. Я сделал фотографию в день, когда вы подали заявление. Видите?

Миллер показал ему снимок. В ту же секунду в глубине дома прекратились рыдания жены.

– Пропали вещи? – пробормотал Оскар, ошарашенный этими словами, и с потерянным взглядом добавил: – Я не…

– Кто забрал их? Это очень важно.

– Я… Я не знаю, – наконец ответил он. – Два дня назад…

– Что два дня назад?

– Кто-то разбил окно на кухне, за гостиной.

– Что?

– Разбили окно. Когда мы увидели осколки на полу, подумали, что нас ограбили. Но… Мы проверили все вещи и… Мы подумали, что все на месте, – сказал он.

– Почему вы не сообщили полиции? Мы искали вашу дочь. Это могла быть ва…

Миллер оборвал сам себя. Они и без того взвалили на себя слишком много вины.

– Мы думали, это местные мальчишки. Это… небогатый район, ребята играют на улице, пинают мяч и разбивают окна. Мы не думали, что…

На этот раз Оскар замолчал сам. Он не мог продолжать.

Каждое слово напоминало ему о том, что они слишком долго не заботились о судьбе дочери. Мужчина кивнул, не в силах произнести больше ни слова. На пороге спальни появилась фигура Хуаны с красным от слез лицом и опухшими глазами.

– Скажите, агент, – начала она слабым голосом. – Моя девочка страдала?

– Вы верующие, не так ли?

Оба, затаив дыхание, молча кивнули.

– Страдал ли Иисус на кресте? – спросил Миллер.

– Я… Я не знаю, – сказала Хуана, не понимая его.

– И я… Я не знаю, что ответить на ваш вопрос.

Глава 9

Манхэттен

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Мирен Триггс

Не все двери закрываются навсегда.

Всю ночь я провела в состоянии полудремы, не в силах перестать думать о Джине и обо всем, что мне предстояло сделать, чтобы наверстать упущенное. Когда часы показали пять утра, я приняла душ и надела черные джинсы и черную кофту, под цвет теням, преследующим меня в каждом сне. Это был мой базовый образ писательницы, и я надеялась, что теперь он станет базовым образом журналистки «Манхэттен пресс».

Остановившись перед зданием редакции, в самом центре Манхэттена, я почувствовала, что вернулась домой или по крайней мере в место, где я чувствовала себя как дома. Я стояла, держа в руках коробку с материалами по делу Джины, а мимо меня мелькали костюмы офисных работников, проплывали фигуры случайных прохожих, с открытыми ртами проходили туристы, поднявшиеся с утра пораньше, чтобы пройтись по туристическому маршруту Нью-Йорка. Следующие по этому маршруту встречали рассвет на смотровой площадке «Вершина скалы», заходили за капкейками в пекарню «Магнолия», останавливались на Таймс-сквер и делали небольшую передышку напротив «Манхэттен пресс», откуда, переходя с одной улицы на другую, к полудню добирались до Центрального вокзала. К вечеру все как сумасшедшие устремлялись к «Эмпайр-стейт-билдинг», чтобы успеть занять место на обзорной площадке. Самым удачливым, возможно, посчастливится стать свидетелями неудачной попытки самоубийства с вершины небоскреба. Точно такой же маршрут проделала и я, впервые оказавшись в городе с родителями, когда мы приехали сюда на машине из далекого города Шарлотт в Северной Каролине. Тогда я мечтала поступить на факультет журналистики Колумбийского университета, не догадываясь о том, к чему это приведет. Боль и правда всегда шли рука об руку.

Кира Темплтон была единственным лучиком света, который освещал мою жизнь в этом городе. Я не могу сказать, что все остальное было погружено во тьму. Но другие искорки и случайные моменты счастья никогда не светили мне с такой ясностью, как история этой девочки. Даже свет того пламени, что открыл передо мной двери «Пресс».

Я достала пропуск и прошла через турникет на входе в редакцию. Услышав звонки телефонов и стук клавиш редакторов за дверью, я подумала, что они, должно быть, не останавливались ни на секунду с того самого момента, когда я была здесь в последний раз. Незнакомая мне молодая девушка-секретарь с улыбкой робота и гарнитурой с микрофоном посмотрела на меня.

– Вы?..

– Могу я увидеть Фила?

– Фила… Что-то еще?

Она улыбнулась мне еще шире, будто я сморозила какую-то глупость. От ее улыбки стало не по себе.

– Фила Маркса…

– Посмотрим… Одну секунду…

Она поднесла ручку ко рту. Я понадеялась, что на ней полно микробов.

– Кто его спрашивает? – спросила она, хотя, по-видимому, это ее не очень интересовало.

– Может, мы оставим это на другой раз и я просто пройду?

– Вход в редакцию разрешен только для работников «Манхэттен пресс». Таковы правила. Скажите, кого вы ищете, и я узнаю, можете ли вы зайти. С кем вы хотите поговорить?

– Я уже сказала. С Филом Марксом, – с раздражением ответила я, опустив коробку Джины на пол.

– Этого имени нет в моем списке, – холодно отозвалась она почти в ту же секунду. – Знаете ли вы кого-то еще? Назовите имя, и я узнаю в редакции.

– Фил Маркс – главный редактор газеты. И ваш начальник, на минутку. Мое имя – Мирен Триггс, я работаю здесь. В отделе расследований.

Она снова углубилась в список на своем столе. Немного погодя она подняла глаза, которые расширились до того, что стали похожи на страусиные яйца, и равнодушно произнесла:

– Вас нет в моем списке. Мне жаль, но я вынуждена попросить вас удалиться.

– В каком смысле? Я работаю здесь, – со злостью запротестовала я.

– Согласно моему списку, нет.

– Да к черту ваш список.

– Прошу, не вынуждайте меня звать охрану. Это серьезное издательство…

Я огляделась вокруг. В этот самый момент в редакцию вошли два журналиста, которые работали в отделе внешней политики. Я не знала, как их имена, но помнила лица.

– Простите, вы не могли бы сказать, что я здесь работаю? Мне нужно поговорить с Филом.

Они с недоверием переглянулись. Потом один из них грустно посмотрел на меня, а другой заговорил:

– Мирен? Разве тебя не уволили?

– Уволили? Я была в отпуске. Вы же знаете, из-за книги. Можете сказать ей, чтобы она меня пропустила?

Они снова переглянулись, и эта секунда показалась мне вечностью.

– В отпуске? Ты ничего не знаешь?

– О чем? – не поняла я.

Вдруг за спиной я услышала голос, который тут же узнала:

– Мирен?

Это был Боб Уэкстер, руководитель отдела расследований. Все это показалось мне странным. Более двенадцати лет я работала в «Пресс», и хватило всего секунды, чтобы я почувствовала себя чужой.

– Боб?! Как хорошо, что ты здесь!

– Мистер Уэкстер, вы ее знаете? – вмешалась секретарь.

– Конечно, это мисс Триггс, – ответил Боб.

Затем, повернувшись ко мне, явно удивленный моему появлению, он продолжил:

– Что ты тут делаешь?

Я знала, что он был рад меня видеть, но в то же время выглядел растерянным.

– Я готова вернуться. Мне требовалось время и… Вот я здесь.

– Давай пройдем в мой кабинет и поговорим там.

– В твой кабинет? Тебе дали кабинет? Как им удалось закрыть тебя в четырех стенах?

– Ты не знаешь? Теперь я главный редактор газеты.

– Серьезно? Невероятно! Поздравляю! Тебя… Подожди-ка. А как же Фил?

– У Фила все плохо. Проходи, я тебе расскажу. Хочешь кофе? Боже мой, как ты изменилась. Я слышал тебя по радио. Твоя книга повсюду.

Я прошла вслед за ним, оставив за спиной секретаршу, которая в последний раз бросила на меня свой недоверчивый взгляд. У меня защекотало под ложечкой, когда я проходила мимо своего стола. Моего пустого стола. Слишком пустого в сравнении с воспоминаниями. Испарились горы документов. Исчезли лотки для бумаг. Пропал монитор компьютера. Я заметила, что, несмотря на непрерывный шум телефонов и чей-то громкий разговор, офис казался опустевшим. Когда мы вошли в кабинет, в котором я столько раз спорила с Филом, Боб сел в кресло и сбросил на меня бомбу:

– Видишь ли, Мирен… Ты не можешь вернуться.

– Что? – ошарашенно переспросила я.

Такого удара я не ожидала.

– Поверь, дело не в тебе. Это бизнес.

– Бизнес? Что ты имеешь в виду?

– Руководство складывает паруса. Приближается буря. На самом деле мы уже качаемся на ее волнах. Ты заметила, что половина офиса пустует?

– Я подумала, еще слишком рано.

– В прошлом месяце уволили половину штата. Вот уже несколько месяцев количество читателей стремительно падает. Если так пойдет и дальше, через год нам придется закрыть газету.

– Поэтому Фил ушел?

– Фил ушел, когда ему сообщили эту новость. Он не мог уволить пол-издательства и остаться во главе. Он чувствовал свою ответственность за это. Как видишь, теперь в офисе царит совсем другой дух. Тебе не показалась, что он будто… Умер?

– Почему это произошло?

– Интернет, социальные сети, отсутствие интереса… Откуда мне знать. Сейчас люди читают только заголовки в «Твиттере», и им этого хватает. Настали тяжелые времена. Фил делился со мной своими опасениями. Руководство давило все сильнее и сильнее. Этих ублюдков интересуют лишь деньги. Только они имеют для них значение. Тиражи с каждым разом становятся все меньше, а монетизировать онлайн-статьи не так уж и просто. Люди не привыкли платить за информацию в Интернете.

– Все так плохо? А что с командой? Где Саманта? Кто остался кроме тебя?

– Саманта ушла первая. Я… Я занял место Фила, а отдел расследований распустили. Мы не можем позволить, чтобы два или три человека занимались одной новостью. Это нежизнеспособно. Сейчас мы сосредоточены на разделах происшествий и политики. На этом можно легко заработать. Происшествиями занимаются молодые и дешевые журналисты, отбивая свои статьи у новостных агентств. В отделе политики тоже не все гладко. У нас есть несколько хороших аналитиков, которые пишут для редакторов небольшие сводки.

– Это шутка?

– Если бы… – Боб обреченно вздохнул. – Мирен, я знаю, что Фил обещал тебе место по возвращении, но все изменилось. Мне больно говорить это. Ты даже принесла… Что это такое?

Я была в шоке. Слова Боба повергли меня в оцепенение. Он был руководителем отдела расследований «Пресс», сколько я себя помнила. Более того, еще до моего прихода в 1998-м он уже занимал эту должность. Его непринужденный стиль управления без железной иерархии помог мне почувствовать себя частью команды с самого первого дня. И это в какой-то мере позволило мне действовать самостоятельно и расти. Команда всегда выбирала две или три центральных темы для работы, и эти расследования могли длиться месяцами. Помимо этого, каждый параллельно выбирал себе еще одну тему, которую вел независимо от остальных. Благодаря этой свободе я и взялась за дело Киры. Я с отчаянием смотрела на то, как все рушилось на моих глазах, оставляя за собой лишь останки того времени, по которому теперь тосковала как никогда. Если исчезнет газета, испарится моя последняя надежда вернуть то, что заставляло меня чувствовать себя живой.

– Это… Случай, над которым я хотела работать.

– Что за случай?

– Джина Пебблз.

Боб на несколько секунд задумался и серьезным тоном спросил:

– Еще одна девочка? Мирен…

– Это не просто еще одна девочка. Она исчезла в 2002 году. Вышла из школы, а потом ее рюкзак нашли в парке в двух километрах от дома. Больше о ней никто никогда не слышал.

– И что в ней особенного? Почему она, а не… Эллисон Эрнандес, например?

– Эллисон Эрнандес?

– Вчера тело Эллисон Эрнандес, девочки-мексиканки пятнадцати лет, было найдено в Рокавей, в одном из строений Форта Тилден, заброшенного военного комплекса.

– История Джины…

– Тело Эллисон нашли распятым на кресте, – перебил меня Боб. – Она пропала на прошлой неделе. В «Происшествиях» работают над этим. Мы опубликовали небольшую новость в Интернете, и завтра она выйдет на бумаге, когда у нас появится новая информация. Что-то краткое. Не хочу посвящать этому много места. Все внимание сейчас обращено на Сирию, которая с каждый днем полыхает все ярче. Держать там корреспондентов обходится нам слишком дорого, чтобы отвлекаться на посторонние сюжеты. Ситуация складывается напряженная, и мы должны направить туда все силы. Даже если все местные СМИ опубликуют новость об Эллисон, это останется погребенным под валом новостей с Востока. Мирен, я лишь хочу сказать, что этот мир – та еще помойка. Несчастья происходят каждую минуту, и нам приходится выбирать, на чем сосредоточить внимание. Мне очень жаль, но я не могу предложить тебе твою бывшую должность, тем более для такого материала. Мне приходится очень тщательно выбирать темы и публиковать их тогда, когда они могут добиться максимального охвата.

– Твою мать… – выдохнула я.

Пятнадцатилетняя девочка распята на кресте. Целый мир катится в тартарары, пока мы наблюдаем за ним по телевизору и любуемся его крахом, будто это театральное представление.

– Я жду подходящего момента, чтобы пролить на историю Эллисон больше света. Что-то более изящное, чем… Чем то, что у нас есть сейчас. Если нам удастся раздобыть какие-нибудь детали от полицейских, которые сообщают нам об этих преступлениях, из этого может выйти хорошая статья.

Я не выдержала.

– Боб, вчера вечером кто-то оставил мне это. – Я положила на его стол полароидный снимок.

– Что это? – спросил он.

Молодой редактор, которого я раньше не видела, постучал в дверь, и Боб жестом прогнал его.

– Это Джина Пебблз, в салоне фургона и с кляпом во рту. Фото старое; кажется, его сделали, когда она пропала; возможно, оно что-то значит. На волне ажиотажа вокруг книги о Кире… Сумасшедший, который это сделал, похоже, решил испытать меня и проверить, способна ли я найти ее. Что-то говорит мне, что я должна попробовать.

Несколько секунд Боб неотрывно смотрел на фотографию.

– Ты показывала этот снимок полиции?

Я покачала головой. Я знала, что ему это не понравится, и добавила:

– Еще нет. Я покажу, как только сделаю копию. Я знаю агента Миллера, из отдела розыска пропавших без вести. Я хочу отдать ему. Он наверняка знает это дело.

– Агент Миллер?

– Он вел дело Киры. Уже несколько лет мы… дружим.

Установилась долгая тишина. Я знала, что это значит. Боб начинал сдаваться.

– Это хороший материал, Мирен. Не буду отрицать. Но я не могу взять тебя на работу. У нас нет денег. К тому же очень вероятно, что это дело зайдет в тупик. Прошло… восемь, нет, девять лет. Слишком много. Ты и сама прекрасно понимаешь. Я не могу предложить тебе место.

– Мне не нужны деньги. Я просто хочу вернуться. Это… мой дом.

– Я не могу допустить, чтобы лучшая журналистка страны работала бесплатно. Нет. Пусть нам не удастся остановить отток читателей и мы обречены, но я отказываюсь принимать участие в этом бесстыдстве. Если страна молча смотрит на то, как умирает свободная пресса, пусть будет готова попрощаться с демократией.

Отчасти он был прав, хотя мне казалось, что страна не смотрит на то, как мы умираем, а скорее подает нам тревожный сигнал о том зле, что мы творим.

– Ты ведь понимаешь меня? Поверь, я больше всех хотел бы, чтобы ты была с нами и все стало как раньше. Ты знаешь, я не люблю командовать. Здесь я чувствую себя не в своей тарелке. Я всегда предпочитал… быть на передовой. Как и ты, Мирен. Но поверь, тебе не захочется находиться в этом здании, когда оно обрушится.

Я молча ждала. В мои планы не входило, что эта дверь захлопнется перед носом. В течение последних лет «Пресс» была моим домом, местом, где я могла бороться за спасение мира. А может, местом, из которого мир бился сам за себя. Мы были как спасательная шлюпка посреди кораблекрушения. Она не могла вместить всех.

– Должен быть какой-то способ вернуться, Боб.

– Мирен… Мы не нужны тебе, чтобы начать расследование по делу этой девочки. Ты можешь сделать все сама, написать еще одну книгу и выбраться из этой дыры.

– Я знаю.

– Тогда почему ты здесь?

– Потому что это моя дыра.

Боб вздохнул.

– Здесь я… Здесь я – это я. Ты сам это сказал, Боб. Ты всегда предпочитал быть на передовой. Когда я работаю здесь, я нечто больше, чем… Мирен Триггс. Здесь я журналистка. Здесь я могу что-то изменить.

Возможно, я совершила ошибку, поделившись с ним моими сомнениями. Но если эта дверь закрывалась передо мной, что еще мне оставалось? Он серьезно взглянул на меня. Затем снова опустил взгляд на фотографию Джины.

– Сделаем вот что, – наконец произнес Боб. – Ты будешь работать в отделе происшествий, но с полной загрузкой. Статья в неделю. Что-то между расследованиями и происшествиями. Думаю, так это может сработать.

– Отлично.

– Оплату будешь получать за статью, неплохие деньги. Но меньше, чем у тебя было, – все изменилось.

– Я согласна. Договорились.

– Но темы определяю я. И тебе потребуется внести что-то новое. Необычную точку зрения. От первого лица. Просто пересказывать факты недостаточно, я хочу видеть тебя в статьях. Люди тебя знают. И любят. Воспользуемся этим. Возможно, так мне удастся убедить начальство взять еще одного человека.

– Мм… Хорошо.

– Мне нравится идея насчет Джины, но мы оба понимаем, что эта работа может затянуться на неопределенный срок. Твоя первая статья должна быть готова к следующему воскресенью, первого мая.

– Боб…

– Ты веришь в Бога?

Я в недоумении подняла бровь.

– Что?!

– Ладно, неважно. Эллисон Эрнандес. Поезжай в Рокавей, опроси прихожан в церквях, поговори с местными, встреться с ее друзьями. Подружись с каким-нибудь священником. Вера – важная часть жизни людей. Как только они узнают, как умерла девушка, они за головы схватятся. Это не твоя Джина Пебблз, но ты понимаешь, я не могу поручить тебе статью, не будучи уверенным, что за этим стоит нечто серьезное. Работай над ее делом в свободное время.

– Ты сказал «Рокавей»? Ведь именно там… – Я запнулась. Если я еще раз упомяну имя Джины, мое возвращение окажется под угрозой. – Я не планирую сближаться с семьей Эллисон, Боб. Ты знаешь, я против сенсаций.

– Знаю. Это неважно. Я не хочу, чтобы ты копалась в их горе. Я хочу увидеть твое видение этой истории. Внедрись в местную религиозную общину. Прояви воображение. Уверен, ты придумаешь что-нибудь. У тебя неделя. Точнее, шесть дней. Буду ждать статью самое позднее в субботу вечером.

– В религиозную общину? Что ты имеешь в виду?

– Церкви, часовни, семинарии, академии. Мне все равно, что это будет. Пресвитерианка, протестантка, католичка, да хоть поклонница самого дьявола. Расскажи самую суть. Узнай, во что верила Эллисон, и начинай раскручивать оттуда. Попытайся выяснить, как она оказалась на кресте. Поговори с полицией, с отделом убийств или с кем посчитаешь нужным. Но я хочу, чтобы статья вышла из твоего нутра. В этом тебе нет равных. Что скажешь, Мирен? Ты в деле? – Он протянул мне руку над письменным столом.

Я не знала, что ответить. Я не ожидала, что Боб предложит мне нечто подобное. Но что я могла ответить? Откуда мне было знать, что после утвердительного ответа моя жизнь окажется на волоске. Но, отказав, я снова превратилась бы в ходячего мертвеца.

– Я в деле.

Чего я не ожидала, так этого того, что в тот же вечер истории Джины Пебблз и Эллисон Эрнандес, произошедшие с разницей в девять лет, тесно переплетутся после одного телефонного звонка, который заставил события бесконтрольно ринуться вперед.

Глава 10

Нью-Йорк

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Джим Шмоер

Человек редко задумывается о том, что в будущем его настоящее станет всего лишь плохим воспоминанием.

Профессор Шмоер несколько раз перечитал ответ пользователя @Godblessthetruth. Он был удивлен: согласно тому, что он читал, Эллисон Эрнандес пропала неделю назад и до сих пор не было никаких сообщений о том, что девушку нашли мертвой.

Он внимательно следил за исчезновениями людей и часто рассказывал о них в своей программе, однако никогда не тратил много времени на те случаи, которые сразу привлекали внимание СМИ. Джим предпочитал проливать свет на забытые истории детей, которым не посчастливилось пропасть в неудачный момент, когда взгляд журналистов, телеканалов и ежедневных изданий был прикован к повышению налоговой ставки, митингу за права трудящихся или какому-нибудь сенатору, который слишком широко расстегнул ширинку.

Он ввел имя Эллисон Эрнандес в поисковик «Гугла», чтобы прочитать о ней последние новости. За прошедшие дни было опубликовано несколько статей с ее фотографией со знаком «ЭМБЕР Алерт». Джим установил фильтр, чтобы увидеть материалы, вышедшие за последние часы, но не нашел в них ничего нового. Он переходил от одной газеты к другой, от одного новостного агентства к другому, пытаясь найти заголовок или заметку, в которой бы упоминалось, где и когда обнаружили труп, но ничего подобного не было.

Несколько минут спустя профессор ответил на твит, испытывая какое-то странное ощущение, которому он, впрочем, не придал большого значения:

«Эллисон Эрнандес все еще не найдена. Дадим возможность властям найти ее живой».

Он перешел к остальным комментариям. Несколько подписчиков предложили поговорить о политике, но он этого терпеть не мог. Другой пользователь попросил рассказать о нестандартных формах занятости на больших технологических фабриках в Азии. Один подросток спросил, болел ли он за «Нью-Йорк Никс»[7].

Джим был подавлен. Он решил, что в этот вечер лучше ничего не записывать. Сложно публиковать материал, который тебе не близок. Он просмотрел список актуальных тем, но там не было ничего интересного: соболезнования о смерти какого-то артиста, который на самом деле не умер, премьера нового фильма, который он не собирался смотреть, названия двух музыкальных групп, которые ни о чем ему не говорили. На первое место вылез хэштег #KUWTK[8]. Он кликнул на него и понял, что речь шла о выходе нового реалити-шоу семьи Кардашьян.

Вдруг Джим увидел, что кто-то написал ему личное сообщение на платформе. Он специально установил разрешение, чтобы любой мог написать ему конфиденциально, так как считал это неотъемлемой частью журналистской работы. В большинстве случаев все большие истории начинались так: злобный анонимный звонок с доносом, отправленное с одноразового почтового адреса электронное письмо с файлами из личного архива, запечатанный конверт, подброшенный на порог. Почтовый ящик Джима был тем же самым: дверью, открытой для любого, кто хотел сообщить что-то, что считал достойным выйти в свет.

Согласно данным, сообщение пришло от пользователя @Godblessthetruth в 19:05. В нем была только одна фотография. Когда Джим открыл изображение, ему потребовалось несколько секунд, чтобы мозг смог распознать то, что открылось его глазам на полутемной расплывчатой фотографии.

В центре изображения он различил стоящий на полу деревянный крест, а на нем виднелась бледная фигура распятой женщины. По обе стороны от креста стояли два черных силуэта, и по их позе казалось, что они пытаются сдвинуть крест назад, к стене, разрисованной граффити. Джим попытался внимательнее всмотреться в края фотографии, и с левой стороны заметил нечто похожее на фигуру мужчины в белом одеянии, наблюдавшего за происходящим. С правой стороны проступали контуры нескольких пустых стульев, выстроенных по направлению к кресту.

– Что за черт?! – в смятении воскликнул Джим.

Он скачал изображение и сохранил его на рабочий стол. Потом сделал скриншот экрана с именем пользователя и временем отправки сообщения. Прежде чем написать ответ, профессор задумался. Он не понимал, что увидел, но это ему однозначно не нравилось.

Джим перешел в профиль @Godblessthetruth, и ему стало еще больше не по себе, когда он увидел один-единственный твит у пользователя. На аватарке стояла картинка с белым яйцом на оранжевом фоне, а дата создания аккаунта совпадала с сегодняшней.

Джим решил ответить на личное сообщение, тщательно подбирая слова. Возможно, это был розыгрыш, но малейшая вероятность того, что на снимке Эллисон Эрнандес, заставила его действовать, соблюдая все предосторожности:

«Это Эллисон? Откуда у вас эта фотография?»

Прошло несколько минут, в течение которых профессор мучился вопросом, что это за злобная шутка. Интернет – помойная яма, где на каждом углу тебя поджидает какая-то гнусность. Сообщение, похоже, было именно этим. Иногда Джим и сам баловался глубинами «Глубокой сети»[9], установив браузер «Тор»[10] и раздобыв доступ к одному из самых зловещих сайтов во всей сети. Фотография, которую ему отправил @Godblessthetruth, очень напоминала те, что усеивали тайные форумы сектантов. Однако между снимком и картинками с подобных сайтов была огромная разница: вторые были безобидны. Члены сект ограничивались тем, что сжигали в лесу пару страниц из книг и приносили в жертву мертвых голубей и крыс. При всем своем сходстве фотография Джима запечатлела распятую на христианском кресте девушку, освещенную лучами солнца, которые пробивались с одной из сторон изображения. Снимок был сделан в месте, похожем на заброшенный корабль, который, однако, наполняли люди.

Вдруг пришел ответ от @Godblessthetruth.

В сообщение была вставлена ссылка на архив новостей «Манхэттен пресс». Джим часто заходил в этот раздел, чтобы найти статьи прошлых лет, которые находились в открытом доступе для всех желающих. Он прошел по ссылке, и легкое напряжение нервов, которое вызвал у Джима этот неожиданный диалог, вдруг разорвалось атомной бомбой. Он прочитал заголовок статьи: «Вы видели Джину Пебблз?»

Профессор посмотрел дату публикации статьи – июнь 2002 года. Где-то в глубинах его памяти хранилось воспоминание об этом случае. Все произошло на следующий день после того, как на Солт-Лейк была похищена девочка-подросток, так что ничего, кроме маленькой статьи на двенадцатой странице «Манхэттен пресс», не поведало миру об этом событии, которое вскоре совершенно забыли. Он просмотрел все, что было известно по этому случаю, и даже попытался получить доступ к материалам дела об исчезновении Джины, чтобы рассказать об этом в подкасте и подготовить занятие для своих студентов на тему информационного оппортунизма. Но это было так давно, что он едва ли помнил детали.

Джим посмотрел на имя автора статьи и не смог сдержать улыбки: Мирен Триггс. В тексте говорилось о том, где Джину в последний раз видели живой, что на ней было надето, и о том месте, вдали от Рокавей, где нашли ее рюкзак, – грязном и заросшем пляже Бризи Пойнт, расположенном на краю полуострова, где зимой можно было встретить лишь рыбаков, а летом серфингистов. Новость сопровождалась фотографией Джины с густыми светлыми волосами и сияющей улыбкой. Ниже, под описанием места обнаружения рюкзака, была прикреплена фотография местных жителей, взрослых и молодых, среди которых выделялись фигуры мужчины и женщины с печальным выражением лиц, обнимающих безутешно рыдающего мальчика. Похоже, эти трое стояли перед группой волонтеров, и все собирались отправиться на поисковый рейд. Под фотографией Джим прочитал: «Кристофер и Меган Пебблз, дядя и тетя Джины, участвуют в поисках своей племянницы. Восьмилетний брат девушки, Итан Пебблз, горько плачет о пропавшей сестре».

Джим вернулся к диалогу с @Godblessthetruth, пока не осознавая огромного значения происходившего и не понимая скрытых смыслов этих сообщений. Боясь ответа, который получит, профессор написал:

«Девушка на кресте – это Джина?»

Несколько секунд спустя он прочитал:

«Нет».

Джим продолжил:

«Это Эллисон Эрнандес?»

Ответ пришел моментально:

«Да».

Профессор не колебался:

«Где она?»

Ему снова пришлось ждать. Он не отрывал глаза от экрана, надеясь, что эта дурацкая шутка вдруг разрешится. Возможно, это был кто-то из его учеников. У него сложились достаточно напряженные отношения с третьим курсом, который он мучил бесконечными тестами и сложными исследованиями, так что от них можно было ожидать чего-то подобного. На ум пришли лица Элис и Сэмюэла, двух его лучших студентов, вполне способных выдумать нечто похожее, дабы испытать проницательность своего преподавателя. К тому же они только что прошли теорию дезинформации и узнали, как благодаря использованию импульсивных эмоций – горя, злости, грусти и отчаяния – можно заставить людей поверить в любой миф, который в иных обстоятельствах был бы развеян с самого начала. Джим снова и снова просматривал статью о Джине. Несколько раз попытался вбить имя пользователя в поисковик, но все оказалось напрасно: во всей Сети ни на одной платформе не было пользователя с таким же ником.

Наконец Джиму надоело ждать, и он решил написать еще раз:

«Вам что-то известно об Эллисон Эрнандес? Вы это хотите сказать?»

Он получил ответ:

«Скоро вы все узнаете».

Джим был сбит с толку.

«Что вы имеете в виду?»

Но ему не ответили. Целый час Джим Шмоер ждал хоть какой-нибудь реакции. Профессор снова и снова взволнованно поднимался со стула и садился обратно. Он уже попрощался с идеей записать подкаст и опубликовал твит в группе, что в этот вечер не сможет выйти на связь. В ответ на него высыпалась дюжина гневных посланий. Он вернулся на страницу профиля, чтобы перечитать первое сообщение, и вдруг заметил то, на что сначала не обратил никакого внимания: у @Godblessthetruth не было подписчиков, он опубликовал только один твит, но в разделе подписок было два аккаунта. Увидев имена пользователей, профессор потерял дар речи: он и Мирен Триггс.

Глава 11

Офис ФБР

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Бен Миллер

Нет ни одного старого пазла, у которого бы все детали были на месте.

Был час ночи, когда Бен Миллер вошел в офис ФБР в Нью-Йорке. Он не поздоровался ни с одним из десятка агентов, которые до сих пор сидели за своими столами, заваленными папками, бумагами, чашками кофе и безысходностью. Даже в поздний час работа здесь не останавливалась, хотя ритм заметно замедлялся: движения становились медленнее, голоса тише, промежутки тишины между телефонными звонками длиннее. В это время в офисе стояла удручающая атмосфера: на лицах агентов отражались напряжение и грусть – два состояния, которые они зачастую переживали в одно и то же время. Те, кто в такой час находился на работе, только что получил либо новость о пропаже, либо об обнаружении человека, но ни первая, ни вторая новость не означала ничего хорошего. Дела, которые разрешались сами по себе без происшествий (если, например, ребенка находили в гостях у друга после того, как он ушел из дома без спроса, или повздорившие с родителями подростки возвращались домой), обычно заканчивались звонком заявителей по телефону. Дело закрывалось без лишних фанфар, под вздох облегчения счастливых родителей и «Большое спасибо, что сообщили».

Но случаи, которые требовали закрытия дела с описанием всех подробностей и заверения подписью следователя, – это случаи с трагическим финалом. Эллисон принадлежала к ним. Через четыре стола от рабочего места Бена зазвонил телефон. По выражению лица агента Уортона, который беспомощно смотрел на аппарат, Миллер понял, что звонят по делу, которого ожидала та же участь. Если б кто-то прожил в этом офисе год без связи с внешним миром, он начал бы думать, что жизнь заключается только в том, чтобы родиться, вырасти, полюбить и исчезнуть, если кому-то вообще посчастливится выполнить первые три этапа прежде, чем наступит последний.

Какое-то время Миллер печатал рапорт об обнаружении Эллисон Эрнандес, а затем собрал документы в архив для передачи дела в отдел убийств полиции Нью-Йорка. С того момента, как тело найдено, дело больше не находилось в ведении подразделения ФБР, которое занималось розыском пропавших детей. Требовалось как можно скорее, в любой час дня и ночи, подготовить все необходимое для начала уголовного расследования. Полицейские уже находились на месте преступления, собирая образцы ДНК, отпечатки и улики, и допрашивали подростков, обнаруживших труп. Как только Миллер отправит им материалы по делу Эллисон, полицейские нагрянут в дом семьи Эрнандес и механизм следствия будет запущен. Если какой-нибудь пронырливый журналист узнает о том, как была найдена Эллисон, им вдобавок придется справляться с волной репортеров, жаждущих узнать подробности.

Перед тем как закрыть дело, Миллер обязан зарегистрировать последние данные в ViCaP, программе подразделения ФБР по предотвращению насильственных преступлений, и внести общую информацию: дату и место, где девушку видели в последний раз, где было найдено тело, ее фотографию и бесстрастное описание основных сведений, которые будут использованы для составления статистики уровня преступности по районам и частоты определенных типов преступлений.

Миллер открыл карту ViCaP и отметил координаты напротив аптеки на Ямайка-авеню, в двухстах метрах от «Института Маллоу», и целых четыре раза пытался установить флажок в той точке на тротуаре, где на снимке со спутника можно было различить прямоугольное пятно скамейки. По словам фармацевта, именно там Эллисон видели в последний раз. Затем он пролистал карту и поставил такой же значок на сером прямоугольнике посреди зеленого пространства вокруг Форта Тилден, на полуострове Рокавей, на юго-восточной оконечности Куинса, где на католическом кресте было найдено распятое тело, образ которого до сих пор стоял у него перед глазами.

Миллер уже собирался перейти на сайт «ЭМБЕР Алерт», чтобы закрыть объявление о поиске девочки, но перед этим уменьшил масштаб и еще раз посмотрел на карту, чтобы оценить расстояние от одной точки до другой. На экране горели сотни отметок различных цветов, каждая из которых обозначала определенный статус дела: зеленым помечались незавершенные случаи, по которым до сих пор шли поиски, красным – закрытые, когда разыскиваемый был найден мертвым, оранжевым – открытые дела, зашедшие в тупик, когда группа ждала новых зацепок, чтобы продолжить работу.

Миллер сильнее отдалил изображение и увидел, что на карте едва ли оставалось место, где не стоял бы красный флажок. Они были рассыпаны как капли крови на ковре улиц и парков. Зеленых точек было гораздо больше, но они горели на карте всего несколько часов. Историй со счастливым финалом было абсолютное большинство, но они пропадали с визуального регистра и хранились в личных архивах, чтобы информацию могли использовать, если случай вдруг повторится.

Оранжевые пометки, наоборот, встречались реже, но были не менее болезненными. За каждой оранжевой точкой скрывалось забвение, опустошенная семья, потерявшая надежду. На глаз Миллер насчитал дюжину в одном только Куинсе, и, к его удивлению, одна из них горела над зданием «Института Маллоу», той же школы, где училась Эллисон.

– Кто-то еще пропал в этой школе?

Бен кликнул по нему, и открылось окошко с текстом, выделенным жирным шрифтом. Глаза агента расширились, когда он прочитал: «Джина Пебблз, 3 июня 2002».

Он помнил Джину. Один из тех безнадежных случаев, который он уже почти полностью забыл, но который хранился в его памяти в виде печальной статистики для самоистязаний. Подробности уже стерлись из головы, но, увидев ее имя на изображении «Института Маллоу», Миллер вспомнил, как опрашивал ее одноклассников, не видели ли они чего-то подозрительного. То, что спустя девять лет из той же школы пропала еще одна ученица, могло быть чистым совпадением, но в мозгу агента уже зрело новое подозрение, хотя он не был уверен, что идет по верному следу. Бен Миллер хотел кликнуть по имени девушки, чтобы перейти к материалам дела, но вдруг заметил, что одна из точек горит ярче остальных. Она стояла над пляжем Бризи Пойнт, на юго-западной окраине Рокавей, всего в трехстах метрах от Форта Тилден, где была найдена Эллисон. Нажав на нее, он увидел оранжевую рамку и прочитал: «Рюкзак Джины Пебблз, 5 июня, 2002».

Его охватило чувство эйфории от мысли, что он обнаружил какую-то связь, вернулся на первую точку, кликнул на имя Джины Пебблз и открыл материалы дела. На экране высветилось сообщение: «Содержание передано в архив. Дело 172/2002».

Миллер рывком вскочил на ноги и набрал номер телефона. Немного спустя на другом конце ему ответил женский, почти механический голос:

– Да?

– Джен?

– Миллер? Твою мать, Бен. Я прилегла вздремнуть.

– Мне нужны документы по одному делу.

– Никто не звонит в архив в такое время. С чего ты взял, что я решила взять ночную смену?

– С того, что тебе наверняка хочется чаще видеться с нашим охранником Маркусом.

– Это так заметно?

– Приготовишь для меня дело 172/2002?

– 2002? Так… Оно… Должно быть… Да, оно должно быть внизу. Когда тебе нужно?

– Сейчас тебя не слишком затруднит?

На другом конце провода Джен фыркнула:

– Знаешь, мне только что снилось, что я выиграла в лотерею и ходила по архиву в бархатном халате.

– Ты выиграла в лотерею и все равно продолжала работать здесь?

– На кого я тебя оставлю?

Миллер улыбнулся.

– Тут все немного вверх дном. На днях опять приходили оцифровывать материалы.

Миллер усмехнулся.

– Я буду ждать у себя.

– Чье это дело? Можешь мне что-нибудь рассказать? – из любопытства спросила Джен.

– Это только… мои догадки.

– Сделаешь кофе? Мне нужно некоторое время.

– Я куплю в автомате. Меняю кофе на папку с материалами.

– Не знаю, за что я тебя люблю, Миллер.

– За то, что мы так похожи. У нас одна половина терпеть не может это место. А другая, наоборот, не представляет жизни без него.

– Эту половину во мне зовут Маркус, – ответила Джен.

Бен не смог сдержать улыбки и положил трубку.

Позже, когда Миллер завершил все формальности передачи дела в отдел убийств, женщина средних лет с волосами, убранными в хвост, и умытым лицом вошла в кабинет, с трудом неся картонную коробку. Подойдя к рабочему месту Миллера, она с грохотом опустила ее на стол, будто это был труп.

– Где мой кофе? – вместо приветствия спросила она.

– Всего лишь? – пошутил Бен, пододвигая к ней одноразовый стаканчик, от которого исходил легкий пар. – Два сахара?

– Если б ты не был женат и так счастлив с Лизой, ты был бы моим Маркусом.

– А кто бы тогда любил Маркуса? – ответил Бен в благодарность за комплемент.

– Я не сказала, что была бы тебе верна.

– Один – ноль в твою пользу, – улыбнулся Бен.

Он открыл коробку и разложил бумаги и папки-скоросшиватели на столе.

– У тебя завал? – спросила Джен.

Бен не ответил. Посмотрев на первую страницу заявления об исчезновении, он почувствовал нарастающую внутри тревогу: с фотографии на него смотрела Джина, светловолосая, веселая, с такой белой кожей, что могла бы сиять в темноте.

– Если тебе понадобится что-то еще, только скажи.

Миллер автоматически кивнул и сказал «пока», но позже он не сможет вспомнить, действительно ли попрощался с Джен.

Он пробежался взглядом по записям допросов, перечитывая материалы со все ослабевающим вниманием. Он устал, но эта коробка и связь между школой и обоими случаями заставили его разум забить тревогу. Читая документы в темноте, Миллер сделал пару глотков кофе. Несколько часов он провел, просматривая заявление за заявлением, в которых никто не сообщал ничего значительного, пока наконец не наткнулся на протокол допроса, составленный агентом Уорвиком Пенроузом. Допрос проводился с мальчиком восьми лет по имени Итан Пебблз, братом Джины.

Глава 12

Манхэттен

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Мирен Триггс

У всех ошибок есть начало, но не конец.

Когда я вышла из кабинета Боба, сердце у меня сжалось. Я возвращалась в «Пресс». Однако с тем условием, что должна погрузиться в историю Эллисон, взяться за тему, которая была мне чужда, и молиться, что, рассказывая ее как нечто личное, я не слишком растревожу собственные раны. Будто бы это так просто: открыть душу миру, когда даже я не могла разобраться в себе. Кошмары так прочно завладели мной, что я часто путала их с грезами. Сегодня тебе снится, как ты получаешь Пулитцеровскую премию, а завтра – как прыгаешь с моста.

Я подождала, пока отдел кадров подготовит мое бывшее рабочее место. Держатели для бумаг, ручки, маркеры, стационарный телефон. Парень лет тридцати принес черный ноутбук, за которым я не особо планировала работать. Тот, что у меня был раньше, я использовала только в тех редких случаях, когда требовалось написать или просмотреть письма, которые мне не позволяли открывать с моей электронной почты. Когда в редакцию присылали секретную информацию по одной из тем, над которой работал отдел расследований, она должна была храниться на надежном сервере и не покидать стен «Пресс» до того момента, пока статья не появится в киосках Соединенных Штатов. Для повседневных нужд я предпочитала личный «Макбук Про» с диагональю 13 дюймов и новеньким процессором i5. Я купила его спустя несколько дней после получения второй части аванса за роман, и с первого дня он стал всем, что мне было необходимо.

Я проверила мобильный и увидела, что за это утро Марта Уайли успела позвонить мне пять раз. Кроме того, она прислала мне следующее сообщение:

«Мирен, ты совершаешь ошибку. Я думаю, мы сможем найти баланс, при котором ты сможешь чувствовать себя комфортно. Пожалуйста, позвони мне».

Я не знала, как все это уладить, но в глубине души понимала, что рано или поздно мне придется найти какое-то решение.

– Еще немного… – сказал IT-специалист, сидевший на моем месте, подготавливая оборудование для работы. – Почта почти обновилась. Когда ты ушла, я не удалил твой аккаунт. Я знал, что ты вернешься, – добавил он, посмотрев на меня таким взглядом, что я смутилась.

– Спасибо… – ответила я, ожидая, что он назовет свое имя.

– О, я Мэтью, но все зовут меня Мэт.

– Мэт. – Я улыбнулась. – Ты и по воскресеньям работаешь?

– Я отвечаю за IT. Представляешь, если упадет сайт «Пресс»? Или кто-то взломает сервера и получит доступ к личным данным подписчиков? Быть всегда на связи – это чертовски неудобно, знаю, но… Это «Пресс». Здесь ты или выкладываешься на полную, или ты уже не здесь. Мы нужны миру, ведь так?

– Скажи это всем, кто ушел.

Я окинула взглядом офис, и на миг мне показалось, что я стою посреди пустыни.

Его глаза последовали вслед за моими, а затем снова вернулись к компьютеру. Он ввел какие-то пароли и установил несколько программ, которые я никогда не использовала. Наконец отбил барабанную дробь руками по столу.

– Еще секунда и… Та-дам. Готово.

Вдруг в папке «Входящие» появилось триста пятьдесят новых писем, на которые я и не думала отвечать.

– Очистить почту?

– Нет, оставь. Пусть так. С ними будет не так скучно.

– Ладно. Если тебе что-то понадобится, я на втором этаже.

– Спасибо, Мэт.

– И… Если вдруг захочешь встретиться и где-нибудь посидеть, я могу оставить свой номер.

Он протянул мне листок бумаги, и я не без удивления взяла его.

– О… Я не…

Крошечная часть меня почувствовала сожаление. Другая, большая и главенствующая, – страх. Несмотря на всё, на все прошедшие годы, эта зарубка оставалась на своем месте и напоминала, что я не могла плыть по течению.

– Прости, если я был слишком… – Он сделал паузу, словно ему надо было как следует обдумать то, что он собирался сказать. – Мне всегда нравилось, как ты пишешь.

– Спасибо, Мэт. Ничего. Если мне будет нужна помощь, я позвоню.

– В любой момент, – сказал он таким тоном, будто уже забыл свое предложение.

Это было любопытно. Пока Мэт не предложил мне свой телефон, я не смотрела на него как на представителя противоположного пола. Но на самом деле когда он не придал никакого значения моему отказу, то заработал много очков. Я заметила, что Мэт обладал стройной фигурой, был одет в белую льняную футболку, а волосы небрежно спадали ему на лоб.

– Знаешь? Наверное, я тебе позвоню, – произнесла я, пытаясь направить мое первоначальное удивление в другое русло.

Зачем я это сказала? Не знаю. Может быть, так я боролась с собственными демонами.

– Хорошо, – ответил он, удивившись.

Затем Мэт повернулся к экрану моего ноутбука, настроил принтер и внутреннюю сеть.

– У меня новый ноутбук, и… Я бы хотела выжать из него по максимуму.

– Хорошо, – ответил он, не двигаясь.

Все, что Мэт выиграл благодаря своей уверенности, испарилось за считаные секунды. Он снова зашел в почту, чтобы настроить мою корпоративную подпись.

– Сейчас проверю, работает ли протокол отправки сообщений… Да, все в порядке. Ого. Странно, – произнес Мэт, удивленно смотря в экран. – Тебе только что пришли два новых письма от одного отправителя.

– Что?

– Два письма от одного человека. Наверное, это какая-то ошибка на сервере… Секунду. Я удалю копии и…

Я нагнулась над его плечом, чтобы посмотреть, от кого пришли письма, и у меня перехватило дыхание.

– Ты знаешь некоего… Джима Шмоера? – спросил он, как раз когда я читала имя.

– Джим?! – удивленно повторила я.

– Значит, да.

– Ты все? Не мог бы оставить меня одну? – попросила я.

– Эм…

Он поднялся со стула и что-то сказал, но я не обратила внимания. Я села, и Мэт снова что-то сказал, но я слышала только собственные мысли.

– Прости, что? – спросила я, поглощенная ими.

– Это… Твой парень?

Я фыркнула, а затем снисходительно улыбнулась. Эту улыбку я с детства переняла у матери, видя, как она улыбалась отцу, когда он выдумывал очередное оправдание, почему так поздно пришел с работы. Если ты женщина, ты неизбежно научишься этой улыбке. Отстраненной. Ожидающей. Агрессивной. Эта улыбка – знак того, что ты не глупа. Моя мать такой не была, и отец это знал.

– Мэт, видишь ли, ты очень милый, но я…

– Прости, у тебя есть парень, – оборвал он. – Я понимаю. Все… Все хорошо. Я влез, куда не…

– Успокойся, Мэт. Он не мой парень. Но… Это не твое дело. Тебе не следовало читать чужую почту. К тому же у меня есть кое-какие дела. Вот и все. Спасибо, что все подготовил.

– Хорошо. Прости, если…

– Проехали, – перебила я.

И снова улыбнулась улыбкой матери. Я начала входить во вкус.

Мэт повернулся к выходу, и я почувствовала себя дрянью. Сама того не желая – вряд ли кто-то делает это по своей воле, – я научилась отдалять от себя любого, кто начинал представлять угрозу моему одиночеству, и делала это с той же легкостью, с какой те три парня вытерли об меня ноги, как о половую тряпку. Эта ночь поджидала меня на каждом углу. В голове раздавался выстрел, и я снова оказывалась в том переулке. У меня горела грудь. Во рту появлялся вкус правосудия, и я чувствовала себя дрянью. Всегда один и тот же порядок, всегда та же… тоска.

В течение последующих лет я никому не позволяла приближаться к себе. Я отталкивала всех, удалялась, исчезала. Мои раны запрещали любить, потому что глубоко внутри я чувствовала, что любой мог причинить мне боль. Единственным человеком, которому удалось сломить мою броню, был Джим, но и с ним я поднимала невидимый щит, когда чувствовала, что он приближается слишком близко. Я просто не могла действовать иначе. Гнев вжился в мою душу, как трехголовое чудище, охраняющее двери моего собственного ада.

– Мэт! – крикнула я ему в след. – Спасибо.

Он поднял руку и жестом ответил: «Не за что», одарив меня точно такой же улыбкой. Он быстро выучился.

Я вздохнула и погрузилась в письма Джима. Я хотела сначала разобраться с ними, а затем зайти на сайт «Пресс» и глянуть на предварительный материал об Эллисон. Первое письмо было отправлено в полночь. Оно содержало всего пару строк, но они заставили встревожиться:

«Мирен, это Джим. Поздравляю с успехом книги. Я пытался тебе позвонить, но ты, видимо, сменила номер. Мне нужно поговорить с тобой. Это срочно.

Обнимаю, Джим».

После той неожиданной аварии Джим несколько раз приходил навещать меня в больницу. Мы с ним всегда были достаточно близки, но вместе с тем держались на еле заметной дистанции, и его визиты отягощали меня. Помню, даже мама спросила, почему мой бывший преподаватель из Колумбийского университета приходит ко мне так часто. Признаюсь, я сама не могла определить наши отношения с Джимом, да и не хотела этого делать. Он нравился мне, однако я не выносила его постоянной заботы и знаков внимания. Однажды в больнице я проснулась от долгого дневного сна из-за разговора, эхом отдававшегося у меня в голове: Джим и моя мать разговаривали с чашками кофе в руках, пока я спала. Я притворилась спящей и услышала, что они говорят обо мне. Любопытство журналистки удержать невозможно. Он сказал моей матери, что я дорога ему. Что в его жизни я занимаю особое место. От этих слов у меня закружилась голова, и я сымитировала крик боли, чтобы прибежали медсестры и выпроводили Джима без каких-либо объяснений с моей стороны.

Его нежность доставляла мне боль. Меня огорчало, что он так хорошо понимал мою суть. Может, за все годы моей жизни он был единственным человеком, которому это удалось?

Когда меня наконец выписали, я решила не говорить Джиму об этом и отдалиться. Я не сказала и о том, что переехала из своего старого дома в Бронксе в маленькую студию в Вест-Виллидж. Я поменяла телефон и какое-то время пыталась его забыть. Более того, если б не эти письма, дистанция между нами увеличивалась бы все больше, пока в конце концов связывающий нас узел не развязался бы навсегда. Какая-то часть меня хотела этого. Но не по собственному желанию, а из-за страха. Я хотела удалить оба письма. Зачем же мне понадобилось открывать второе? Возможно, если б я этого не сделала, все обернулось бы совершенно иначе.

Оно было отправлено в семь утра, за час до того, как я переступила порог «Пресс».

«Мирен, я бы не стал настаивать, если б это не было по-настоящему важно. Знаю, в больнице я вел себя немного навязчиво, но мне кажется, что у меня кое-что есть. Это насчет Эллисон Эрнандес. Я только что прочитал анонс об обнаружении тела на сайте “Пресс”. У меня нет другого способа связаться с тобой. Это серьезно. Это касается и Джины Пебблз. Возможно, ты помнишь ее.

Позвони мне, 555–0134.

Джим».

Имя Джины Пебблз выделялось как два слова, способные смести все. Имя Эллисон только набирало обороты. Я еще не осознавала, как эта история начинает расти и разворачиваться, как колода карт. Я тут же набрала номер.

И услышала его голос. Такой теплый и равнодушный. Такой близкий и вместе с тем далекий.

– Да?

– Профессор Шмоер?

– Мирен?

– Что ты узнал об Эллисон и Джине Пебблз?

– Как давно. Я… Я рад, что ты позвонила.

– Да, я… Я была немного занята.

– Знаю. Я видел роман на витринах. Поздравляю. Ты, как никто, заслуживаешь этого.

Он замолчал. Я не знала, что ответить на его слова.

– Я получила твое письмо, – сказала я наконец.

– Может, увидимся? Профессиональные отношения. Я понимаю, что поставил тебя в неловкое положение. Просто я… Переживал за тебя.

– Мне не нужна ничья защита, ты ведь знаешь?

– Знаю. Поэтому и не настаивал. Когда тебя выписали из больницы, я понял, что мы не скоро увидимся.

– Почему ты мне написал?

– Мне показалось, тебе это будет интересно.

– Ты не можешь отправить все по электронной почте?

– Я бы предпочел показать тебе лично.

Я ответила ему молчанием. Мне не нравилось просить.

– У меня куча дел. Я вернулась в газету и…

– Вчера вечером кто-то с анонимного профиля отправил мне фотографию Эллисон Эрнандес… распятой на кресте. Полагаю, ты уже слышала, как было найдено тело. Как и весь город.

– Да. Я только что вернулась и начинаю работать над статьей об Эллисон. Мне нужно что-нибудь выходящее за рамки… известных фактов.

– Мирен, нигде еще не было опубликовано, что ее распяли.

– Разве нет?

– В статье «Пресс» упоминается лишь о том, что тело нашли, как и у остальных газет и каналов. Думаю, они не хотят ступать на такую скользкую дорожку, пока у них не будет официального подтверждения. Мне удалось поговорить с полицией Рокавей. Они не сказали ничего определенного, но их молчание говорит само за себя.

– И кто-то отправил тебе фотографию Эллисон?

– Да. Кто-то отправил мне фотографию Эллисон в семь вечера. Я прочитал вашу статью. Там сообщается, что два подростка обнаружили тело в восемь. Мне отправили ее за час до обнаружения тела.

– Я еще не успела… Можешь прислать мне фотографию?

– Нет, если вы опубликуете ее.

– Джим…

– На снимке она, кажется, еще жива. Эта фотография девушки за несколько минут до смерти.

– Ты показывал ее кому-нибудь? Полиции?

– Еще нет.

– Джим… Это не…

– Я сделаю это позже. Сначала я хотел поговорить с тобой.

– Почему со мной?

– Кроме снимка, этот человек прислал мне твою статью 2002 года об исчезновении Джины Пебблз.

Похоже, имя Джины Пебблз начало жить собственной жизнью. Оно было повсюду и одновременно нигде. С прошлой ночи оно превратилось в вездесущее приведение: оно было на снимке полароида, в моих снах, в воспоминаниях, в Рокавей.

– Зачем он отправил тебе мою статью?

– Ты помнишь тот случай?

– Я всю ночь читала материалы ее дела. В свое время мне удалось раздобыть копию.

– Да? Почему сейчас? Тебе тоже показалось, что между ними есть какая-то связь?

– Связь? Нет, я… – Я засомневалась, стоит ли рассказывать ему, что кто-то подбросил мне снимок Джины во время автограф-сессии и что оба случая произошли в одной и той же части города.

– Можешь зайти ко мне? Перекресток Гамильтон-Плейс и 141-й.

Я вздохнула.

– Этим вечером я думала пройтись по Рокавей и опросить прихожан в паре церквей. Возможно, это поможет привнести в мою будущую статью нечто новое. Ты можешь пойти со мной и все рассказать. Возьми с собой фотографию.

– Хорошо, – согласился он.

– Я заеду за тобой. У меня новая машина, и я ее почти не использую.

– Когда?

– Сейчас, – ответила я и положила трубку.

Глава 13

Нью-Йорк

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Джим Шмоер

Нелегко скрыть эмоции, которые возникают, когда ты признаешь, что ничего не кончено.

Положив трубку, Джим распечатал полученную фотографию и диалог с @Godblessthetruth. Он быстро принял душ, чтобы взбодриться после бессонной ночи, которую провел, читая все, что было опубликовано о Джине Пебблз. Материала оказалось немного, но чем больше он читал, тем меньше у него оставалось сомнений, что между исчезновением Джины и смертью Эллисон существовала какая-то связь. Он надел джинсы, белую рубашку, очки в роговой оправе и свитер. Затем вышел на улицу, зашел в «Дели» и взял ванильный латте для себя и «Кока-колу» для Мирен. Все это время он не спускал глаз с перекрестка Гамильтон-Плейс и 141-й, где Мирен должна была его забрать.

Был уже полдень, и, по всей видимости, кофе станет его обедом. Джим подождал немного, пока напиток остынет, и как раз когда он собирался сделать первый глоток, прозвучали два гудка новенького «Фольксваген-жук».

Он вскочил на ноги и увидел за рулем Мирен.

– Я взял тебе «Колу», – произнес он так, будто они не виделись всего пять минут, а не несколько месяцев.

– Эм… Спасибо, – растерянно ответила Мирен.

– Открыть?

– Поставь в подстаканник.

Машина тронулась и поехала в восточном направлении по 141-й. Вскоре они уже ехали по Гарлем-Ривер-роуд, чтобы добраться до Куинса через остров Рандалс. Несколько минут оба молчали, то ли подыскивая подходящие слова, то ли сожалея о своих ошибках. Вдруг Мирен заговорила:

– Не следовало тебе так часто приходить ко мне в больницу. Мама подумала, что между нами что-то есть.

– Я понимаю.

– Она спросила, как давно я встречаюсь со своим бывшим преподавателем.

– Правда? Когда мы с ней разговаривали, я всегда следил за тем, чтобы не ляпнуть ничего такого, что бы натолкнуло ее на эту мысль.

– А цветы?

– Ты попала в больницу. Пациентам дарят цветы.

– И конфеты?

– Разве ты не любишь шоколад?

– Не валяй дурака.

– Ладно. Буду с тобой откровенен, Мирен. Может быть, мне показалось, что тебе одиноко. Твоя мама рассказала, что никто из газеты так и не пришел тебя навестить. Только твоя издательница. Она мне, кстати, понравилась.

– То есть ты приходил ко мне из-за жалости?

– Я не это имел в виду…

– Кажется, именно это.

– Я подумал, что рядом с тобой должны быть не только родители. Но… Видимо, я ошибся.

– Мне никто не нужен, понятно? У меня и без того все прекрасно. Без людей, которые беспокоятся о моем одиночестве. Ты спросил, как будет лучше для меня? Некоторым людям нравится быть одним. Не всем надо постоянно находиться рядом с кем-то и совать свой нос в чужие дела. Я не такая. Мне нравится читать. Я наслаждаюсь тишиной. Мне не нужен рядом никто, кто бы… – Она недоговорила.

Джим вздохнул и подбодрил ее:

– Договаривай все, что хочешь сказать. Я со всем согласен.

– Нет. Я закончила.

– Знаешь, Мирен, моя жизнь – сущий кошмар, и ты не знаешь о ней даже десятой части. Последнее, чего я хочу, – запутать все еще больше. Ты мне не безразлична, потому как я считаю, что твой подход к журналистике – это нечто… особое. Такой, каким он должен быть. Но в личном плане ты для меня просто хорошая бывшая студентка, которой я желаю продолжать бороться за правду. У меня нет по отношению к тебе никаких намерений, которые выходили бы за рамки строго профессионального интереса. А дело Эллисон Эрнандес – это серьезно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

События из первой книги в цикле про расследования Мирен Триггс «Снежная девочка».

Вернуться

2

Опра Уинфри (1954 г.) – американская телеведущая, актриса, продюсер, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри». (Здесь и далее прим. пер.)

Вернуться

3

Томас Джефферсон (1743–1826 гг.) – американский государственный деятель, один из отцов-основателей США и авторов Декларации независимости, 3-й президент США в 1801–1809 годах.

Вернуться

4

Вторая поправка к Конституции США гарантирует право граждан на хранение и ношение оружия.

Вернуться

5

21 марта 2022 года деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

Вернуться

6

Господи, благослови истину (англ.).

Вернуться

7

«Нью-Йорк Никербокерс», более известный как «Нью-Йорк Никс», – профессиональный баскетбольный клуб из Нью-Йорка.

Вернуться

8

«Keeping Up with the Kardashians» – американское реалити-шоу «Семейство Кардашьян».

Вернуться

9

Deep web (Глубокая, или Невидимая, сеть, Глубокая паутина) – часть Интернета, которую не индексируют поисковые системы и которую невозможно обнаружить с их помощью.

Вернуться

10

Tor – веб-браузер, предназначенный для приватного использования Интернета и доступа к заблокированным сайтам.

Вернуться