Милена Отт
Там, где цветут ирисы

Ирис, моя душа и вдохновение каждого моего слова.

Эта книга – моя отданная тебе душа, воплощение любви и нежности, которые я храню в сердце. Пусть каждая ее страница говорит тебе о том, как ты вдохновляешь меня каждый день. Пусть эти слова будут мостом между нашими сердцами, несущим тепло и понимание сквозь время и пространство. Моя драгоценная Ирис, этот мир наполнен чудесами благодаря тебе, и я безмерно горжусь быть твоей мамой.

С любовью и радостью, твоя мама.

Пролог

В Японии, где каждый цветок имеет свою уникальную символику, изумрудно-фиолетовый ирис является отражением рыцарского духа и неукротимой храбрости и занимает особенное место. Согласно мифам, он расцветает на полях сражений, где великие самураи бились до последнего вздоха. Ирисы ассоциируются со смелостью, напоминают о величии и мужестве. Листья растения, похожие на мечи, стали символом стойкости и отваги.

Женщина, обладающая именем Ирис, в японском варианте Аяме, несет в себе эту благородную символику. Она воплощает твердость и непоколебимость, способные преодолеть любые испытания, словно самураи на поле битвы. Ее душа, подобно цветку ириса, расцветает в крепости и мужестве и приобретает аромат изысканности и красоты.

Имя Ирис напоминает своей обладательнице о необходимости быть смелой и решительной, проявлять стойкость и мудрость перед жизненными трудностями, как цветок ирис раскрывает свою красоту, преодолевая препятствия.

Глава 1. Ирис

Меня зовут Ирис. История моей семьи тесно переплетена с Японией, Страной восходящего солнца. Мой дед, Хиро Айкаве, в семидесятых годах прошлого столетия прибыл на Дальний Восток в составе дипломатической миссии.

Хиро родился в ортодоксальной японской семье, образование получил в США. Вдохновленный идеями просветительства и демократии, после возвращения на родину он был готов решительно противостоять системе и даже изменить ее. Поездка на Дальний Восток представлялась ему одной из ступеней на пути к своей цели.

Но встреча с моей бабушкой и последовавшая борьба со своей семьей за возможность любить заставили задуматься о смысле его идеалов. Амбиции и стремление к новому разбились о семейные традиции. Из последнего письма Хиро к моей бабушке было понятно, что его бунтарский дух ослаб и он не может сопротивляться семье, которая определяла его жизнь. Он призывал принять свою судьбу.

Я живу в другом мире, поэтому не могу судить его выбор. Чтобы иметь на это право, нужно пройти путь человека в его ботинках. Как говорил великий режиссер Вуди Аллен, «хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах». Любовь не знает границ и правил, она приходит внезапно и непредсказуемо.

Моя бабушка Ханна, начинающая балерина, была поистине очаровательной и талантливой женщиной. Именно в ее лице Хиро Айкаве нашел свою любовь. Их связь была короткой, но яркой, как само солнце. И судьба приготовила для них непростые испытания.

В Японии у Хиро уже была невеста, и семейные традиции и обязанности оказались преградой его чувствам к Ханне. Как старший сын, он должен был следовать долгу и, если требовалось, даже пожертвовать своим счастьем ради семьи.

В мире, где любовь сталкивается с различными препятствиями, Ханна и Хиро оказались в плену предрассудков и стереотипов. А страх возможных последствий заставил их скрывать свои искренние и глубокие чувства от других людей.

Командировка Хиро на Дальний Восток закончилась, и он вернулся домой. С каждым днем надежда Ханны на возвращение возлюбленного угасала. Письма от него приходили все реже. И вот однажды перед ее дверью появился посыльный. Он принес драгоценный дар от Хиро Айкаве – меч тати, созданный известным японским оружейником Горо Нюдо Масамунэ для моего далекого предка – самурая.

И короткое письмо с извинениями за слабость и словами любви. Оно сохранилось до нашего времени. Так трогательно и одновременно грустно.

«Дорогая моя Ханна,

Я пишу эти строки, меня переполняют противоречивые чувства. С одной стороны, моя любовь к тебе, а с другой – чувство долга по отношению к семье.

Мне жаль, что я не могу быть решительнее в этой борьбе. Я готов смириться с судьбой и принять ее.

Понимаю, что мой выбор не позволяет удерживать тебя рядом со мной. Твоя свобода и счастье не принадлежат мне. Я прошу тебя принять от меня этот меч как символ нашей любви, которую мы однажды познали, и об обещании, которое я не могу выполнить. Ты заслуживаешь гораздо большего, чем я могу дать.

Я лишь смею надеяться, что ты однажды сможешь меня простить и обретешь свое истинное счастье в этом мире.

С любовью и сожалением, Хиро»

Как же грустно осознавать, что Хиро так и не узнал о том, что символом их любви был не меч, а сын, которого родила Ханна. Неизвестно, искала ли бабушка после этого встречи с дедом, писала ли ему. Могла ли новость о сыне что-то изменить? Одно можно сказать точно – встреча с Хиро навсегда изменила ее жизнь.

Окруженная осуждением со всех сторон, она столкнулась с враждебностью семьи и стала объектом клеветы. Собрав свои скромные пожитки и сына, она переехала в Москву, стремясь скрыться от интриг и злословия. Понятно, что о карьере артистки балета пришлось забыть.

Из дневника отца, оставшегося после его ухода, стало ясно, как много усилий пришлось приложить бабушке, чтобы в одиночку воспитать и обеспечить образованием своего сына. Она так и не простила деда и не смогла полюбить больше никого, посвятив всю себя единственному ребенку.

Из-за смешения кровей неудивительно, что внешность моего отца мало походила на японскую. Забавно, у него были светлые волосы. Единственное, что напоминало о его корнях, – это его азиатский разрез глаз, высокие острые скулы и древний родовой самурайский меч. Доподлинно мне не известно, как семье моего отца удалось сохранять реликвию такое долгое время. Он-то мне и достался в наследство после смерти моих родителей. Таким образом я стала обладательницей этого древнего артефакта.

Мои родители были большими поклонниками японской культуры. Папа преподавал японский язык в Ташкентском государственном институте востоковедения, готовил будущих специалистов по восточным языкам и литературе, истории, философии, культуре стран Востока и международным отношениям. А мама была востоковедом, глубоко погруженным в изучение культуры и традиций восточных народов. Поэтому неудивительно, что мне было даровано такое необыкновенное, прекрасное имя.

Я была очень подвижной, непоседливой девочкой, в моей компании было больше мальчиков. Мы весело дрались с ними, размахивая в воздухе палками. Я представляла себя настоящим самураем с мечом. Самурайский меч был надежно спрятан от окружающих, подальше от завистливых и алчных глаз, и я часто рассматривала лишь альбом с его фотографиями. Однажды он был выставлен в институте, где работали мои родители, и я имела возможность любоваться им, хотя строго запрещалось приближаться к нему. О, как мне мечталось иметь свой собственный меч!

Папа смеялся над моими фантазиями и часто повторял: «Ты – мой маленький самурай». Он ласково гладил мои волосы, целовал меня в макушку и просил не торопиться вырасти.

– Ирис, твое имя начертано твоей судьбой. В японской литературе у имени Ирис очень глубокий смысл, – говорил он. – Если бы мы жили в Японии, твое имя звучало бы как «Аяме». Правда красиво? Тебе нравится?

Я радостно кивала головой.

– В тебе течет кровь истинных самураев, и ты – мой маленький последний самурай, – с грустью произнес отец, будто предвидя мое будущее. – Ты любишь истину, ты гордая и смелая. С таким сильным и совсем не женским характером тебе будет нелегко. Иногда я сожалею, что ты не похожа на тургеневскую барышню. Но, видимо, у Вселенной есть свои планы на тебя.

Сейчас мне восемнадцать, я отражаюсь в зеркале: длинные волосы оттенка горького шоколада, падающие тяжелым каскадом; глаза слегка раскосые, беспощадные, каре-зеленые, глубокие, словно омуты; ямочки на щеках, пухлые кукольные губы и смуглая кожа. Я высокая и худая, мой рост – сто семьдесят сантиметров. Для девочки, которая раньше мечтала стать балериной, это скорее недостаток, чем достоинство. Однако сильные и стройные ноги – это, безусловно, преимущество.

В детстве мне часто говорили, что я похожа на маму. Однако по мере того, как я взрослела, сходство с моей бабушкой Ханной становилось все более очевидным. От отца унаследовала смуглую кожу, слегка раскосые глаза и упрямый характер.

Дедушка со стороны мамы говорил, что у меня неукротимый характер, как пламя, которое разгорается перед вызовами судьбы. Он отмечал, что я обладаю стойкостью и упорством, ясно вижу свою цель и решительно иду к ней, не признавая преград на своем пути. Даже перед трудностями и болью я остаюсь непоколебимой, не поддаваясь слабости. Попробуйте провести восемь лет в балетном классе у станка, и вы поймете, насколько нечеловеческой может быть моя выносливость.

Я – не тургеневская кисейная барышня, и это ясно не только по внешности, но и по духу. Мой дух стремится к высокому, к испытаниям и победам, будучи далеким от иллюзий и бесцельных мечтаний.

В отличие от многих девочек я не мечтала о принце и вечной любви. Я все еще помню, как любовь разбила сердце моей матери, лишив ее желания бороться за свою жизнь. Именно поэтому решила, что никогда не полюблю мужчину настолько сильно, чтобы потерять голову. И не позволю себе утонуть в этом чувстве. Во всяком случае, я так наивно полагала.

Вспоминается одна мудрая фраза из Священного Писания: «Человек предполагает, а Бог располагает». Моя бабушка говорила, что эта фраза отражает суть божественного промысла в жизни каждого человека.

Даже самые продуманные планы людей могут оказаться несовершенными и изменчивыми. Однако Бог всегда действует во благо всех.

Так и случилось. Против одной силы всегда найдется другая, и ее меч может быть острее и удачливее твоего. Перед очарованием любви мы все беззащитны. Нет лекарства против нее. Будь мы даже безмерно сильны, смелы и умны, в конце концов мы все подгибаем колени перед ее властью. Одним она дарует великое счастье, другим же разрывает сердце в клочья.

Глава 2. Ирис

На часах семнадцать тридцать, и я нахожусь в здании аэропорта Шереметьево, ожидая свой рейс по маршруту Москва – Токио. В эту минуту я не чувствую радости или волнения перед предстоящим перелетом. Никто не провожает меня в Москве, и никто не ждет в Токио. Будущее кажется мне туманным. В прошлом я пережила много боли и потерь, но я сознательно оставила все это позади и дала себе шанс начать все сначала.

Моя единственная надежда – это вера в то, что все, что ни делается, делается к лучшему. Мои воспоминания – это все, что у меня есть. Сейчас они прокручиваются у меня в голове, словно кинопленка, и наполняют меня эмоциями.

Я была единственным ребенком в семье и почти не помню своего детства. В голове возникают лишь обрывки воспоминаний, но одно из них особенно яркое: мне только исполнилось пять лет, и я машу родителям вслед. Поездка родителей в Чимганские горы на озеро Чарвак оказалась для них последней. Горы там очень красивые, но дороги, ведущие к ним, имеют множество опасных поворотов, а перевалы очень сложные. На рассвете часто случаются аварии. Говорят, папа был хорошим водителем, но их это не спасло.

Нелепая случайность разделила мою жизнь на до и после. Водитель фуры уснул и не справился с управлением, уйти от столкновения не было шансов. Папа пытался закрыть маму от удара, поэтому погиб на месте, мама была еще жива, когда прибыла бригада скорой.

Долгое время она была подключена к аппаратуре и, можно сказать, жила. Все время, что мама была в больнице, я провела у соседки. Гуля работала медсестрой в стационаре, где лежала моя мама, и брала меня с собой на дежурства, благодаря чему я могла проводить больше времени в палате у мамы. У соседки получилось договориться с врачом, чтобы меня пускали. В выходные Гуля приводила меня к ней на несколько минут. Иначе я истерила целый день. Только сейчас понимаю, сколько было доброты и терпения у чужого, по сути, мне человека.

Я расчесывала маме волосы кукольной расческой, рассказывала ей сказки. Мне казалось, что она героиня сказки про спящую красавицу. И вот придет принц, поцелует ее, и она проснется. Я носилась по коридору, заглядывала в палаты и спрашивала всех:

– А вы не видели принца? Он очень срочно мне нужен для одного важного дела.

Многие знали, что произошло, и не хотели меня расстраивать, жалели сироту и поэтому подыгрывали.

– Ирис, как только принц объявится, мы тебе скажем.

Когда мама наконец пришла в сознание, то просто смотрела в потолок и молчала. Это я потом узнала из рассказа бабушки, что после известия о смерти отца с ней случился припадок и ей стали колоть успокоительное. Поэтому на все мои вопли и просьбы мама никак не реагировала. Травмы тела заживали, но, видимо, сердце было разбито. И оно не выдержало, она умерла, так и не проронив ни одного слова.

На похоронах было несколько человек, и, кроме соседки Гули, я никого не знала. Я держалась за подол ее платья, уткнувшись ей в колени.

– Девочка моя, надо подойти к маме и попрощаться с ней.

– Нет, это не моя мама, не буду, не буду целовать ее, – голосила я.

Не помню, как долго продолжалась моя истерика. Я не попрощалась с мамой, так и не найдя в себе силы подойти к гробу. Потом какие-то люди с лопатами показывали на часы, торопя нас. Когда они закончили свою работу, Гуля взяла за руку и подвела меня к пожилой паре. Седовласый мужчина как-то холодно на меня посмотрел и отошел чуть поодаль, закурил. Женщина в черном платье прошептала:

– Боже, девочка моя, как ты похожа на свою маму, – из ее глаз текли ручьем слезы.

– Ирис, это твои бабушка и дедушка. Теперь ты будешь жить у них, – ласково сказала Гуля.

– Я не буду с ними жить, я их не знаю, – шепотом сказала я.

– Ирис, не всегда в жизни получается как хочется. Это твои родные, они позаботятся о тебе.

– Я хочу жить с тобой, – сквозь слезы шептала я.

– Все будет хорошо, ты их узнаешь получше и полюбишь.

Гуля слегка подтолкнула меня к бабушке. То ли подействовал зов крови, то ли ее добрые глаза, но через мгновение я уже рыдала в объятиях пока еще незнакомой женщины.

У отца не осталось родственников, которые могли бы позаботиться обо мне, и родители моей мамы оформили опеку надо мной. Чтобы пережить потерю единственной дочери, погрузились в мое воспитание.

Это много лет спустя я узнаю, каких неимоверных усилий стоило деду отстоять право на опеку. И если бы не его статус, должность, связи, то мыкаться мне по детским домам.

Я никогда не винила Бога за то, что так рано ушли мои родители, я всегда благодарила Его за возможность прожить эти годы с очень близкими и любимыми мною людьми.

Глава 3. Ирис

Три года назад

Я три часа стою у станка, оттачивая все элементы, каждое движение. Но то ли день не мой, то ли все и все против меня – ничего не выходит. Когда работаю одна, ставлю камеру, чтобы потом была возможность просмотреть видео и поправить все. Пересматриваю уже отснятый материал – и хоть рыдай. Чувствую себя нелепой корягой, жирным бочонком. Где легкость? Где воздушность? Уже и сорок потов сошло, а только толку нет. Я не чувствовала ног, ступни онемели и кровоточили от изнурительной работы.

Вода в душе обволакивала меня теплом. Мысли метались в моей голове. Все не так, а еще вес не уходит. Я, опять не в силах высушить волосы, падаю на свою кровать. Уходя к Морфею, я мысленно ругалась с бабушкой. Для меня она просто «ба», ну так повелось с самого начала. Она не обижалась на свое прозвище.

Бабушка у меня классная, но все пытается меня накормить. Готовит потрясающе, ну как ей отказать? Она заслуженный педагог, раньше преподавала химию в старших классах. Бабушка Анна была очень требовательной и жесткой в обучении. Возможно, сказывались гены. Так или иначе, я научилась читать и писать еще до того, как пошла в первый класс. Мне всегда была по душе поэзия, и я с легкостью запоминала стихи. Бабушка, заметив мои способности, приложила все усилия, чтобы их развить. Это позволило мне в будущем освоить несколько иностранных языков, включая японский.

Дед и ба гордились мной. Они то и дело приглашали в дом своих друзей, чтобы те оценили их внучку. Честно, меня это доставало. Я ребенок, и мне хочется играть, а вместо этого приходится забираться на табурет и декламировать стихи. А потом добавилась музыкальная школа по классу фортепиано. Но здесь что-то не задалось. Видимо, не хватило усидчивости, а точнее, желания.

Я помню тот день рождения тридцать первого декабря, когда мне исполнилось шесть. Деду подарили билеты на премьеру балета «Щелкунчик» именно на эту дату. Сам он, конечно, не пошел. С его слов, он не любил смотреть на мужиков в трико. Так мы с бабушкой попали на балет, и я заболела им. В прямом смысле. Я перестала есть, спать. Мы пересмотрели весь репертуар театра миллион раз. Моя одержимость балетом довела меня до ручки. Я таяла на глазах. Дед просил бабушку хоть что-нибудь сделать, а она рыдала. Бабушка Анна, когда увидела объявление о наборе в балетный класс при академии, вынесла на семейный совет вопрос, и было решено отправить меня в это заведение. Да, да. Но нас не приняли. Все просто: я обычная девочка, причем до всей этой истории моя медицинская книжка говорила о том, что я толстая девочка (это не шутка). Ничего особенного, но до Жизели и Одетты там ой как еще было далеко.

– Ваша девочка склонна к полноте, – говорила тощая женщина в очках, оглядывая мою бабушку с ног до головы.

– Да, я понимаю, что она сейчас похудела. Но это временно. И вы поймите, наследственность никуда не деть, не мучайте ребенка, – встревает в разговор какой-то мужик.

Я реву, бабушка что-то им выговаривает. В результате она хлопнула дверью, и мы на такси уехали домой.

Много лет спустя я, конечно, узнаю, что это не злая тетка и не какой-то мужик, а заслуженные артисты с кучей наград, лауреаты международных конкурсов со множеством всяких регалий и так далее и тому подобное.

Бабушка очень эмоционально рассказала о ситуации деду и потребовала его вмешательства. Она считала, что ее внучка безумно талантливая и перспективная девочка и они еще пожалеют, что не разглядели сразу это сокровище.

Сейчас я смеюсь над этим. Вот будь я на месте этих педагогов, я бы тоже не видела ничего в себе восемь лет назад. Но у бабушки глаз-алмаз. Откуда она могла знать тогда, что я буду украшением этой сцены? Мистика, да и только. Мне повезло. У дедушки были связи, и такие, что ему не смогли отказать. Даже несмотря на то, что во мне по-прежнему ничего особенного не было, меня приняли, с оговоркой.

– Уважаемая Анна Георгиевна, поздравляем вас. Ваша внучка зачислена в балетную школу. Несмотря на свою, так скажем, пухлость, она очень гибкая. Но примите к сведению, если вес начнет выходить за норму, ничто вам не поможет. Ее отчислят, – директриса проговорила последнюю фразу по слогам. Наверное, боялась, что бабушка ее не поймет. – Мы не можем позволить занимать место, возможно, какого-то другого очень талантливого ребенка. Так что первый год многое покажет, – Елизавета Павловна из-под очков многозначительно взглянула на нас.

– Это мы еще посмотрим, – резко сказала бабушка, выходя с гордо поднятой головой из кабинета директрисы, по привычке уже хлопая дверью.

Думаю, многие надеялись, что я сама сбегу. Но мой упрямый характер, трудолюбие, а главное, мое желание сделали свое дело. Уже через полгода скептицизма поубавилось, через два года я впервые услышала, как директриса шепталась с моей бабушкой, как она рада, что сразу разглядела во мне потенциал.

К тому же сын Елизаветы Павловны много лет ходил на дополнительные занятия по химии к моей бабуле. Выиграл несколько важных олимпиад и в этом году автоматом был зачислен в один из самых престижных медицинских вузов.

Его дедушка и по совместительству свекор Елизаветы Павловны жил через несколько домов от нас и дружил с моим. Летними вечерами они то у нас, то у него играли в шахматы, пили хорошее вино. Чаще, правда, у нас. Дед Давида любил стряпню моей бабушки. Ладно, проще сказать, кто не любил столоваться у нас. Дом был как проходной двор. У нас постоянно были гости.

Я до сих пор помню, как в далеком детстве мы с Давидом были не разлей вода. Он приезжал на праздники, выходные и на все лето к деду. И мы отрывались на полную катушку, доводя до кипения мою ба. Давид хоть и старше меня на несколько лет, но заводилой и инициатором всех злодейств, по мнению моей бабушки, была именно я. Дружба наша закончилась, когда родители его разошлись и посещения деда стали строго лимитированными Елизаветой Павловной. Чужая семья – потемки, как любила говорить моя ба.

Глава 4. Ирис

Будильник истошно вопит в пять пятнадцать. Я как сомнамбула плетусь в душевую – если не успею, то стоять в очереди. Это общага, и тут кто рано встает, тот и успевает. Чищу зубы, одновременно пытаюсь настроить воду.

– Су… – вода опять холодная – хочется выть от несправедливости.

– Ионова, ты там уснула, что ли? У меня сейчас мочевой пузырь лопнет, – долбится в дверь соседка по комнате, которую всю ночь где-то носило. И если бы об этом узнали, мне бы тоже досталось за недонесение нарушения дисциплины, и тогда – прощайте, выходные дома.

– Не-а, дай мне пять секунд.

Плевать на холод, я сильнее включаю воду и наспех принимаю душ. Одной рукой намыливаю волосы шампунем, другой открываю Наташке дверь, та несется к унитазу. Она матерится, тараторит что-то. Я не слышу из-за шума воды ни единого слова. Долетают только окончания фраз. Мои длинные густые волосы промыть холодной водой – это еще та задачка со звездочкой.

Выходя из душа, слышу только окончание повествования:

– Ты понимаешь, этот козлина даже такси не оплатил. Я просто в аху… Чтоб я еще раз, да чтобы его разорвало… Ну, ты меня понимаешь, Ирис, – сидя на унитазе, она с надеждой смотрит на меня глазами побитой панды.

Я, конечно же, машу головой. Хотя вообще не понимаю, о чем или о ком говорит Наташа.

– Натали, смой с лица этот боевой раскрас, ты на панду похожа, – советую ей, заматываясь в банное полотенце.

Наташка подходит к зеркалу и заходится от смеха, глядя на свое отражение. Самоирония человека просто зашкаливает. В этом ее обаяние. Натали невозможно поставить в неловкое положение или обидеть словом. Она все переворачивает в шутку. С ней легко. Она смеется так заразительно, что и я уже ржу вместе с ней. В нее невозможно не влюбиться. Тоненькая, хрупкая натуральная блондинка с длинными волосами и глазами летнего синего неба. За воротами академии любое модельное агентство с руками и ногами ее бы оторвало. Вообще-то, она самая талантливая из нашего потока.

Если у Семеновой потрясающая пластика, то у меня – превосходная техника. С самого детства мы соперничали с Семеновой и не собирались сдаваться. Но потом появилась Наташа, и для нас обеих все изменилось.

У нее был только один недостаток – лень. Если бы не эта лень, она, честно говоря, могла добиться больших успехов. Она очень пластична и артистична, владеет техникой и в девяти случаях из десяти попадает в образ. Тогда мы с Семеновой оказались бы далеко позади Натальи.

Поначалу в рейтинге она была третьей. А после травмы у Наташки шансов стало еще меньше. Она только к нам перевелась – и тут падение. Слухи ходили, что Семенова из зависти подговорила Петю, что стоял с Наташкой в паре, уронить ее. Все знали, что тот тайно вздыхал по Семеновой. Пете сошло все с рук, мальчиков всегда выгораживают. А девочек много, и нас не жалко.

Осенью в академии состоится несколько показательных выступлений. У Натали есть шанс один из тысячи попасть в основной состав спектакля, который откроет следующий учебный год.

Мы находимся на финишной прямой, и мы выпустимся. Ни я, ни Семенова не собирались сдаваться. Все роли распределены, костюмы заказаны, и теперь только чудо может помочь Наталье. Например, если меня или Семенову переедет поезд. Она это понимает и не унывает. В ней нет фальши и зависти, даже злиться на нее невозможно. Я бы с удовольствием назвала ее своей подругой, но здесь нет друзей, только конкуренты. Это балет, детка.

Первые два года в балетном классе дались мне легко, но потом учиться стало труднее. Занятия начинались рано, поэтому нам с бабушкой приходилось вставать в четыре часа утра, чтобы успеть приехать из пригорода. И так продолжалось до шестого класса.

Однако такой режим мешал восстанавливаться после репетиций, тогда Елизавета Павловна предложила бабушке переселить меня в общежитие. Жить там было сложнее, чем дома: по правилам, учащиеся до пятнадцати лет не могут выходить за пределы академии.

Я виделась с семьей только по воскресеньям и тяжело переносила разлуку с близкими. Мои дедушка и бабушка поддерживали меня как могли и даже предлагали уйти из балета. Однако я была твердо уверена в своем решении и не представляла своей жизни без него. Признаюсь, были моменты, когда нагрузка казалась невыносимой и хотелось все бросить. Но меня спасал мой характер, который помогал мне преодолеть эту слабость.

И большим плюсом было для меня, что вечерами могу самостоятельно работать в зале, оттачивая мастерство. Так что я даже была рада избавиться от гиперопеки ба.

Здесь, в академии, как в шахматах. Важно все: стратегии, с кем общаешься, как выстроены отношения с педагогами, репутация и так далее. Все всегда должно быть продумано до мелочей. Все имело значение. Чтобы перейти в следующий класс, мы каждый год сдавали экзамены. Вылететь было довольно просто: многое зависит от личных отношений с педагогом, который входит в комиссию и может значительно повлиять на ее решение.

До Наташки я недолго жила в комнате с девочкой. Она была старше меня. Так ее отчислили из академии в пятнадцать лет после восьми лет обучения: плоскостопие мешало осваивать программу, которая усложнялась с каждым годом.

Эту особенность заметили и на медосмотре при поступлении, но тогда комиссию впечатлили высокие оценки на других этапах отбора и протекция высокопоставленного чиновника. Я слышала, как прежде о ней говорили как об очень перспективной и талантливой балерине, мол, вторая Плисецкая или Уланова. Но в тот момент никто не вспомнил ни о прошлых успехах, ни о таланте. Ее просто вышвырнули, как расходный материал.

Несмотря на возможность перевестись в заведение попроще, девочка не стала этого делать: у нее пропало желание заниматься балетом. Разочарование просто ее убило. Убило в прямом смысле. Ходили слухи, что она наглоталась таблеток и ее не успели спасти.

Как-то мы с Наташкой засиделись до рассвета. Она, как всегда, нарушала все правила. Теплыми августовскими ночами звезды так близко, что казалось: протяни руки – и можно их достать. Мы что-то вспоминали, хихикали. Потом я повторяла немецкий, а она сидела на широком подоконнике полностью открытого окна, свесив ноги, и потихоньку курила.

Смотрела в ночь. Наши окна выходили на большой проспект в центре города. Она болтала ногами и наблюдала за тем, как люди в ночи растворяются, словно сахар в чашке черного кофе. С каждой минутой улицы редели, шум транспорта постепенно смолкал, и в какой-то момент город затих.

– Посмотри на забор, он хоть и кованный, ажурный, как во дворце, но за ним мы как в тюрьме, – она сказала это как-то обреченно. – Там жизнь кипит, я это точно знаю. Люди влюбляются, ходят за ручку в кино, обнимаются, целуются, занимаются любовью, а здесь пахнет нафталином. Мы восемь лет находимся здесь практически круглосуточно, ничего не жрем, портим желудки, гробим ноги, здоровье, чуть оступишься – и тебя выкидывают за ненадобностью. Карьера артистов балета такая короткая. Вот до сорока лет скачешь, скачешь по сцене, дай бог не в кордебалете. Повезет если, выступать будешь на лучших балетных сценах мира. Единицы могут работать в известных балетных труппах, но здесь все зависит не только от таланта, а в большей степени от того, с кем ты спишь.

– Цинично как-то, тебе не кажется? – говорю я, хотя в принципе с ней согласна.

– А после выхода на пенсию максимум, что ты можешь, – это работать хореографом, давать частные уроки, – продолжает она рассуждать. – Да, конечно, есть случаи в природе, но они редки, как дождь в Сахаре, известные примы могут переквалифицироваться в актрис театра или кино, сниматься в рекламе, открывать собственные школы, это если есть деньги, вернее, спонсор. С личной жизнью все гораздо печальнее. Ирис, ты помнишь момент, который случился в начале нашего знакомства: я сломала ногу и целый месяц провела в гипсе?

– Ага, – мычу я.

Еще бы не помнить. После этого педагог по классическому танцу, этакая старушенция Софья Карловна, унижала Наташку каждое занятие: игнорировала необходимость реабилитации после травмы; говорила, что теперь Наташку «не возьмут работать даже кассиром в „Дикси“», ну максимум, что ей светит, – стрип-клуб, жопой вертеть научилась, и хватит. Наташка тогда была в таком стрессе, и такое отношение в сложной ситуации стало для нее последней каплей. Она хотела уйти в середине года, и, думаю, она перевелась бы в другое учебное заведение, но, можно сказать, ей повезло, и не только ей. Софьюшка наша дала дуба прям на занятии, и нам заменили педагога. Мы дали ей ласковое прозвище – Кассандра.

– Вот, Кассандра классная, – сказала Наташка, затушив сигарету и пульнув окурок из окна вниз. – Только какая-то вся несчастная. Глаза грустные, как у одинокой побитой собаки, оттого и кажется, что ей далеко за пятьдесят. Что ни скажи, бурная личная жизнь очень красит женщину. Глянь на нашу Елизавету Павловну: очередной ухажер такую тачку дорогую подогнал, у нее аж глаза, как фары, загорелись, и такая вся прям вежливая, открытая миру. А они ведь ровесницы.

– Конечно, – согласилась я. – Кассандра дала тебе возможность спокойно закончить этот год и вылечить ногу. Кстати, она занималась с нами всеми, уделяла время каждому, давала ценные советы. Я в восторге от нее, – произнесла я, закончив свою длинную мысль. Мне совсем не хотелось обсуждать мать Давида.

– Да, ты, Ирис, прям эмпат этакий, все тебя восторгает и умиляет, как нам, циникам и бездарям, жить-то?

Мы прыснули от смеха. Наташка слезла с подоконника, к моему спокойствию, и в меня полетела ее подушка.

– Я вот, например, когда стану примой, обязательно заведу себе любовника, статусного и очень богатого, – продолжила Натали. – Буду выходить со спектаклей в бриллиантах, с огромными букетами. И как говорила героиня старого советского фильма: «Иду я красивая по улице, а парни вокруг так и столбенеют, а те, что послабее, так и падают, падают, падают и сами собой в штабеля укладываются», – Натали поплыла царской походкой к своей кровати.

Это выглядело так комично, что мы обе не удержались и заржали во весь голос. Через стенку нам постучали и заорали, причем матом. Никто даже не поверит, что будущие Жизели и лебеди могут изрекать такой отборный трехэтажный мат.

– Семенова, заткнись и спи, а то ты, наверное, подслушивать устала, – гаркнула Натали в ответ.

– Давай спать уже, осталось два часа до подъема, – я бросила в нее подушку, возвращая ей.

Поворачиваясь на бок и закрывая глаза, подумалось, что, встретив «своего» педагога, я была на седьмом небе от счастья! Тогда я поняла, что именно она научила меня чувствовать танец. Кассандра любила говорить: «Включите голову, артист балета – не тупая кукла, технически чисто исполняющая свою партию. Вы должны танцевать головой. Танцор ищет в каждой роли что-то свое, придумывает свою историю, поэтому одна и та же партия получается у всех по-разному».

В честь Первого сентября будет концерт, мы его между собой называем «смотринами». У меня партия Одиллии[1]. В этот раз Семенова прямо-таки урвала себе партию Одетты. Признаюсь, жаба меня просто душит.

Я спала и видела, как в белоснежном костюме танцую именно его. Но Кассандра сказала: «Ирис, я жду твоего черного лебедя, он твой. Я вижу тебя в нем. Вообще, в антагонистических ролях ты можешь раскрыться и засиять». То ли успокоить хотела, то ли она видела во мне то, что я так упорно старалась в себе не замечать.

Мы все себя мним положительными персонажами, но не всем же быть Белоснежками, кто-то должен быть и злой мачехой. И тут уже зависит от таланта и актерского мастерства – полюбит ли зритель отрицательного персонажа, посочувствует ли ему, найдет ли оправдание его поступкам. Но еще не вечер. И я опять укатила на всех парах к Морфею.

Глава 5. Ирис

После бессонной ночи тяжело пахать у станка. Кассандра, видимо, тоже не спала или не с той ноги встала.

– Раз, два, три… Ионова, тяни носок, Матусевич, ты что, коряга? Семенова, что это? Забыла проснуться? Вы совсем тут от рук отбились, смотрю! Я ко всем вам обращаюсь! – уже орала Кассандра. – Еще раз придется повторить замечание – вылетите из класса.

Шел третий час урока, и все монотонно, без остановки: батман, гранд батман, фуэте, плие и так далее. Элемент за элементом. Через полтора часа еще прогон в главном зале, а второе дыхание не открывается. Еще мгновение – и слышу голос преподавателя.

– Все, свободны, жду на отработку Семенову, Ионову и…

Все застыли в ожидании, что назовут именно ее фамилию.

– Гусева, Наташа Гусева, в шестнадцать ноль-ноль в этом зале, – сказала Кассандра и растворилась в дверях.

Завистливый шепот пронесся за спиной. Ну, это ожидаемо. Это значит лишь одно. У Натали появился тот самый один шанс из тысячи, которого с замиранием сердца ждет каждая. Натали пока в дубле. И стоит оступиться мне или Семеновой – она заменит одну из нас. И уж она-то свой шанс не упустит.

– Су… – шиплю я, глядя на юбку. – Я где-то зацепилась, и теперь на самом видном месте жуткие затяжки, – поясняю я Натали.

Мое сердце бешено колотится, словно я бегу стометровку. Я с трепетом смотрю на свою подругу, которая стала в этот момент для меня конкуренткой. От ревности и страха моя ладонь застывает в воздухе. Взгляд скользит по моей юбке, словно в ней скрыты ответы на все мои вопросы и сомнения.

Мысль о том, что Наталья превосходит меня, сжигает меня изнутри, словно пламя. В лице Семеновой я не видела достойной соперницы, но Наталья – это совсем другая история.

Когда в нашем классе появилась Наташа, я почувствовала, как зависть, словно зловещий демон, поселилась в глубине моего сердца. Страх поражения окутал меня, и я начала сомневаться в том, что действительно заслуживаю быть здесь.

Вопрос напрашивался сам собой: «А правда ли я здесь на своем месте? И неужели все мои успехи – это лишь результат усилий моего дедушки?» Зависть жгла меня, словно расплавленный свинец, оставляя ожоги на каждом миллиметре моего тела.

Перед глазами возникали образы Наташи, ее безупречные движения казались мне недостижимыми. Я пыталась скрыть свою тревогу под маской равнодушия, но она продолжала расти внутри меня, как река, несущая волны сомнений и страха.

Я всегда считала ее более талантливой. В ней было то, чего мне не хватало: Натали умела быть легкой на сцене, она парила в прыжках, как будто в невесомости.

И тут же становится стыдно за свои черные мысли.

– Ионова, ты же будущая прима, а ругаешься матом, как сапожник, – ржет Натали, как будто знает больше, чем говорит. – Забей на юбку, мелочи жизни это все. Я вот за то, чтобы танцевать Жизель в Большом, душу продала бы. Что там душу, я бы голая согласилась. А ты из-за затяжек расстроилась…

– И правда, фиг с ней, с юбкой, прорвемся. Я рада, что ты с нами. На рожу Семеновой в одиночестве смотреть не хочется что-то.

И мы побежали по лестнице вниз. Есть хотелось неимоверно.

– Я с утра даже воду пить боюсь перед взвешиванием. Не дай бог лишний грамм – прощай, балет! – поделилась я с Натальей.

– Да, жаль, что нет того, кто посоветовал бы, как правильно питаться. Так, чтобы желудок не угробить. Нам ведь не до того, мы просто перестаем жрать и пить совсем, только бы влезть в параметры. Ради кого бы то ни было не станут перешивать костюмы, – тараторила Натали. – Я их уже видела, Ирис, они потрясающие. Такие красивые… – Натали картинно закатила глаза.

– И это говорит человек, который ночью бессовестно жрал бургер, запивая колой. Наташка, ты ведьма, ешь и не толстеешь. Не то что я. От одного вида еды набираю.

– Ионова, тебе не говорили, что завидовать надо молча? А так, ну что есть, то есть. Наверное, все-таки ведьма.

Я остановилась, мне было неспокойно. На языке вертелся вопрос. И я хотела знать на него ответ.

– Наташ, можешь мне ответить? Только честно, – выпалила я.

– Постараюсь, Ионова, спрашивай. Хотя я догадываюсь, что ты хочешь знать, – с улыбкой ответила Натали. – Я экстрасенс, видела меня на ТНТ в прошлом сезоне?

– Я серьезно, – меня раздражала ее манера отвечать вопросом на вопрос.

– Да не ссы, Маруся. Понимаю, что сейчас каждый сам за себя. Знаешь, я здесь только три года и все это время вижу, как ты, словно робот, пашешь и пашешь в зале на занятиях, до и после них. Учишь языки, математика и химия просто отлетает от зубов, играешь в шахматы, а история искусств – вообще отдельная тема. Откуда столько в твоей голове? Ты вообще спишь? А может, ты вампир? – хихикнула Натали. – Я, честно, просто в аху… Мне бы таких бабушку и дедушку, вряд ли бы я здесь оказалась. Ну кто, если не ты, достоин быть первой? А? Вот в моей жизни тоже нет ничего, кроме балета, с шести лет, но такой работоспособностью меня Вселенная не наградила, хотя вроде и талантом не обделила. И кстати, ты дочитала «Трансерфинг реальности»?

– Да, ты же не отстала бы от меня, еще на прошлой неделе прочитала. Ну так при чем здесь это?

– Плохо читала. Я это к тому, что я просто верю, что во Вселенной все для меня. И если я получу главную роль или стану примой, то вовсе не потому, что придушила Семенову или выбросила тебя из окна. Хотя вот, глядя на недовольную рожу Семеновой, я уже сомневаюсь. Может, мне все-таки ее придушить? – Наташка приобняла меня и заржала. И я вместе с ней.

Вот такая она, какая есть, – искренняя и непосредственная. Это я замороченная. Мне даже стало стыдно за свои мысли. Она особо не говорит о своей жизни, не хочет жалости к себе. Но я-то знаю. Порой людей объединяют больше всего не общие интересы, а общие психологические травмы.

Она также в детстве потеряла родителей, но она хотя бы их хорошо помнит, ей было десять, когда их не стало. Только вот у нее не оказалось любящих и заботливых бабушки и дедушки. Над ней опеку взяла тетка по материнской линии. И не из любви к ней, а из чистой корысти. От родителей осталась трешка в центре, и она из какого-то захолустья со всем своим выводком тут же перебралась в город. Наташку спровадила в общагу и запретила ей нос казать в отчий дом. Да Натали и не рвалась, не было там ничего ее. Тетка только и мечтала, как бы избавиться от Наташки совсем, как в детской сказке про Белоснежку.

– Натали, вечером домой еду, хочешь со мной? – спросила я. Грустно было оставлять ее здесь, в общаге.

– Ионова, только не надо меня жалеть. У меня на эту ночь есть уже планы, – подмигнула белокурая бестия. – Увидимся!

Что это за планы, даже страшно было подумать. Махнув ей рукой, я побежала дальше, вниз по лестнице. Ржать с Наташкой можно вечность, а дополнительные занятия никто не отменял.

Глава 6. Артем

Два года назад

Когда я вошел в больничную палату, сердце мое сжималось от боли и тревоги. Мама, моя опора и свет в жизни, лежала неподвижно на кровати, окруженная аппаратами и стерильностью больничного пространства. Усталость и боль отражались на ее лице, но в глазах все еще горела нежность и любовь. На какое-то мгновение ее лицо даже прояснилось при виде меня.

Я подошел к кровати, взял мамину холодную руку в свою, словно стремясь передать свою силу и поддержку через прикосновение. Слезы застилали мои глаза, но я старался держаться, чтобы стать поддержкой и утешением для нее в этот трудный момент.

– Мама, мамочка, – прошептал я, голос дрожал от эмоций. – Я здесь, с тобой. Мама, я горжусь тем, какой ты была для меня всегда. Я буду помнить каждое слово, каждый момент, который мы провели вместе. Я буду помнить тебя всегда, – я сжал ее ладонь еще крепче, будто это могло хоть ненадолго удержать ее рядом со мной.

Мама слабо улыбнулась и сложила руку на моей руке, словно храня в ней всю свою нежность и любовь. Глаза ее наполнились слезами.

– Помни, мой мальчик, что любовь – это то, что остается после нас. Темочка, будь смелым, будь добрым. Живи свою жизнь без сожалений. Я всегда буду с тобой, даже если меня не будет рядом физически. Люблю тебя, мой дорогой сын, – она говорила шепотом, из последних сил.

Я склонился к матери, обнял и почувствовал ее последний вздох. В этот самый момент мое сердце словно разорвалось на части.

Если бы кто-нибудь в этот момент меня спросил о том, что я чувствую, потеряв только что самого близкого человека… Сложно. Я был переполнен эмоциями, которые трудно выразить словами. В моем сердце бушует горечь утраты, как будто кто-то вырвал кусок из моей души. Я ощущаю острую боль, которая словно пронзает каждую секунду, напоминая о том, что любимый человек больше никогда не будет рядом.

Глубокая пустота и одиночество охватывают меня, словно тень, следуя за каждым шагом. Все вокруг кажется безжизненным и серым. Мир потерял яркость и радость. Я лишился опоры и направления, потому что уход мамы изменил все мое представление о будущем и мире в целом.

В моем сердце бушует метель эмоций: горе, гнев, отчаяние, скорбь – все это смешивается в бурлящем потоке слез и страсти. Я чувствую вину за то, что не сделал больше для своего близкого человека. Меня одолевает горечь и жалость к себе.

Одновременно с этим внутри зародилась огромная благодарность матери. Мелькают воспоминания о совместно проведенных моментах и ценных словах, которые останутся в моем сердце навсегда.

В этот самый момент я ощутил на плече теплую увесистую руку. Это был отец, о котором я почти ничего не знал до вчерашнего дня. Он незаметно, тихо, по-кошачьи вошел в больничную палату. Я повернулся, пытаясь освободиться от его цепких пальцев, которые мертвой хваткой впивались в мое плечо. Я непроизвольно сжал кулаки и был готов его ударить. Видимо, понимая, что ему не рады, он убрал свою руку.

Со слов матери я знал о нем немного, только то, что он был успешным и сильным, с железной хваткой и волей. Человеком, который жил свою жизнь и на которого я сильно похож. И то, что о моем существовании он узнал якобы неделю назад, его не оправдывало для меня.

Я посмотрел ему прямо в глаза со всей детской ненавистью и непониманием того, зачем он теперь здесь. Ее больше нет.

Я ждал увидеть в ответном взгляде все что угодно, но только не это. Он был сломлен и опустошен, так же как и я.

– Артем, позволь мне хотя бы минуту побыть с ней.

Он посмотрел на безжизненное тело женщины, которую когда-то, возможно, любил. Я физически ощутил волну его горечи и понимание того, как важна она была для него всегда.

Отец подошел к кровати, где лежала мать, и взял ее холодную руку в свою. Слезы скатились по его щекам, и, скорее всего, сердце разрывалось на части от потери и вины. Взгляд отца был наполнен неподдельным сожалением и тоской, осознанием того, что он никогда не сможет исправить свои ошибки.

– Я здесь, дорогая, прости, что опять опоздал, – проговорил он шепотом. – Прости меня за мои ошибки и неверные шаги, за упертость и гордыню. Я исчез из твоей жизни, но это не значило, что я перестал любить тебя. Я любил тебя всегда, даже когда не мог быть рядом и показать это.

Я стоял у двери и все еще испытывал гнев и обиду на отца. Мне было трудно принять его приход в этот трагический момент, но, черт возьми, кровь водой не разбавишь, и где-то глубоко внутри терзало желание обнять и простить. Меня словно током шарахнуло, и я бросился к нему. В этом объятии ощущалась не только общая тоска и боль, но также и принятие того, что я не один на этом свете. Каждый из нас носил в сердце свои раны и тайны, но в этот момент мы смогли обрести каплю примирения, осознав важность любви, которая бывает разная, иногда сложная и болезненная, но всегда истинная.

Глава 7. Артем

Я запомню свой пятнадцатый день рождения навсегда. В этот самый серый мартовский день, который сливался с нашим горем, мы с отцом стояли у могилы, окруженной слякотью и холодной, мерзлой землей. Моросящий дождь со снегом стучал по зонту, словно проливая слезы вместе с нами. Едва долетев до земли, снег таял на свежей могиле, и, созвучно пятнам на ней, на наши лица ложились следы боли и печали.

Я ощущал, как каждая капля дождя становилась олицетворением моих слез, а каждый порыв холодного ветра выражал мое горе. Мой день рождения всегда был для меня праздником радости и счастья, а теперь он стал тенью трагедии, которая будет сопровождать меня всю жизнь, напоминая о потере и боли.

Несмотря на глубокую печаль, охватившую нас обоих, я почувствовал в этот момент странное родство с отцом. Горе разрывало наши сердца, но в то же время объединяло нас, несмотря на все годы молчания. Мы стояли рядом, поддерживая друг друга.

Отец с большим трудом смотрел на меня – его взгляд был наполнен сожалением и тоской. И я понимал его без слов, чувствуя, как наше молчание и боль становились мостом между нами в этот самый момент.

В тихом объятии у могилы матери мы оба почувствовали, что, несмотря на все различия и обиды, наше родство – это нечто неразрывное и священное. Печаль превратилась в связующее звено между мной и отцом, напоминая нам о ценности любви и семьи, которые так легко упускаются, но так сложно забыть. Мы еще долго стояли у могилы, но начало темнеть, и мы двинулись в сторону выхода. Шли медленно, не оглядываясь.

У ворот нас ждала очень дорогая машина отца с водителем. Я хотел своим ходом добраться до дома. Отец меня остановил. Мы ехали молча, каждый думал о своем. Вдруг отец заговорил:

– Артем, квартира принадлежит тебе, твоя мама позаботилась об этом заранее. Но ты несовершеннолетний и не можешь жить один. К тому же, пока будет оформляться опека и другие документы, тебе будет лучше пожить со мной и моей семьей. Они нас ждут. Запомни, мой дом – это и твой дом. Комнату Зина уже приготовила тебе, с одеждой и всем необходимым, думаю, разберемся завтра. Вот карта, там всегда будут деньги. Немного, но хватит, чтобы ты ни в чем не нуждался.

– Андрей Николаевич… – начал я.

– Папа, ну, можешь называть «отец», если будет так удобнее, только не по имени-отчеству. Давайте обойдемся без лишних формальностей, – предложил отец. – Артем, ты мой сын, и я в этом не сомневаюсь. Я бы никогда не усомнился в словах твоей матери. В свете последних событий я подумал и решил, что хочу, чтобы ты носил мою фамилию – Белов. Незадолго до того, как все произошло, твоя мама позвонила мне, и мы долго говорили. Пойми, она не желала причинять тебе боль, ее целью было защитить тебя. И она была не против того, чтобы ты официально стал моим сыном.

В воздухе повисла тишина, и я не знал, что сказать. Мне не хотелось сейчас вступать в спор или что-то доказывать. Я кивнул головой:

– Хорошо, как скажете, Анд… – И тут же поправился: – Как скажешь, отец.

– Тема, давай все обсудим чуть позже. Нам всем нужно немного времени, чтобы принять изменения в жизни. Я понимаю, тебе сейчас тяжелее всех. Нужно время. К тому же, предвидя, что ты соберешься ехать к себе, я вызвал бригаду строителей, и они уже сегодня начали ремонт в твоей квартире. Ну а это как минимум пара месяцев, – подмигнул мне отец.

– А как же школа, как добираться? – я просто опешил.

– Водитель будет тебя отвозить и привозить. Не волнуйся, у меня нет цели сломать в твоей жизни все. Пройдет время – сам решишь, как и где тебе жить. А пока – добро пожаловать в наш скромный дом.

Отец указал пальцем на жилище, к которому мы подъезжали. У меня округлились глаза. Такое я видел только на картинках. Видимо, он с юмором сказал о нем «скромный». Да и домом это можно было назвать с натягом. Дворец – никак иначе. Я увидел, как отец заулыбался, увидев мое замешательство. Я и в самом деле потерял дар речи.

В доме отца я чувствовал себя неловко и странно. После тяжелого дня похорон матери он привел меня, Артема, в свой дом, семью, где мне было бы легче пережить горе. Однако меня ждал сюрприз: мачеха и брат, которые, судя по их выражению лица, были не очень рады моему появлению.

Хотя все было хорошо, я ощущал себя как инопланетянин в этом чужом мире из стекла и холодных улыбок.

– Ирина Александровна, можешь звать меня просто Ирина, – с фальшивым дружелюбием мачеха протянула мне руку.

– Очень приятно, Ирина Александровна, – ответил я ей легким пожатием.

Жена отца смотрела на меня с недовольством, словно я был неожиданным гостем на их празднике. В ее глазах я видел напряжение и обиду – я был для нее не только напоминанием об измене мужа, но и потенциальным претендентом на наследство. Я чувствовал, что мое присутствие вызывает в ней страх и раздражение, и это делало мое пребывание здесь еще более неловким.

Мой брат Николай старше меня всего на три года, но смотрел на меня свысока, демонстрируя свое превосходство и неодобрение. Его холодность и высокомерие давали мне ясно понять, что я не принадлежу этой семье, что мое место не здесь, не среди них. Он молча пожал мне руку и продолжил пялиться в свой телефон.

Я скучал по нашей с мамой квартире, по ее уюту и теплу, которые так резко контрастировали с холодом и равнодушием здесь. Мне хотелось вернуться обратно, в привычную обстановку, где я рос, где каждый уголок напоминал о маме. Здесь же я чувствовал себя потерянным и чужим, словно заблудившимся в незнакомом лесу. Они даже не додумались сделать сочувствующий вид и высказать соболезнования, что не осталось не замеченным отцом.

В моей душе бушевали смешанные чувства – грусть по ушедшей матери, разочарование в отце, который зачем-то привел меня сюда, где никто не рад мне, и желание быть где-то, где действительно мой дом. Горечь и сожаление подкатывали, словно ком к горлу, и я еще никогда не чувствовал себя таким одиноким. Я мечтал о том, чтобы вернуться в свою настоящую семью – в объятия матери. Увы, это было невозможным, и от этого становилось еще хуже.

– Артем, знакомься, это Зинаида. Она помогает моей жене по дому. Зина тебе покажет твою комнату, расскажет, где что находится, что и как здесь происходит. Запомни, ты дома, пользуйся всем, что тебе нужно, спрашивать разрешения не обязательно. Пока тебе сложно, Зина поможет тебе адаптироваться ко всему.

Зина была полноватой пожилой женщиной, улыбчивой и доброй. Она была единственным человеком, который искренне радовался моему присутствию.

– Артем, пойдемте, я вам все покажу, – женщина ласково потрепала меня по плечу. – Примите мои искренние соболезнования.

– Спасибо. Можно вас попросить об одолжении? – спросил я Зину.

– Да, конечно.

– Можно на «ты» перейти, я не принц Датский, а вот мне бы вас удобнее было бы называть по имени-отчеству.

– Нет уж, я предлагаю просто перейти на «ты». Договорились, Артем?

– С удовольствием, – сказал я, пропуская Зину вперед.

Когда я впервые зашел в свою комнату, мои глаза расширились от изумления. Комната была размером почти с мою квартиру, окна поднимались от пола до потолка, поглощая свет и увеличивая пространство. Весь интерьер окутывал атмосферой роскоши и изыска – дорогая мебель, утонченные украшения, элегантные аксессуары.

Зина показала мне комнату, представляя каждый ее уголок. Ванная была словно из пятизвездочного отеля – мраморные стены, шикарная сантехника, все блестело чистотой и богатством. Гардероб уже был заполнен брендовыми вещами – рубашки, джинсы, дорогие аксессуары, туфли.

На стеллажах стояли книги различных жанров, а на стенах висели картины, олицетворяющие красоту и глубину искусства. Каждая деталь в комнате была тщательно подобрана.

IPhone последней модели лежал на прикроватной тумбочке. Я смотрел на эту комнату, так отличающуюся от моей скромной обстановки, и чувствовал себя в этом мире, словно сошедшем с обложки журнала, незваным гостем.

Мое сердце посетили смешанные чувства: восхищения этими богатствами и собственной скромностью. Эта комната стала для меня не только местом проживания, но и символом различия двух миров – мира роскоши и мира простоты. И этот новый мир, в который я так неожиданно попал, я стремился покинуть, чтобы ничто не мешало мне определиться с тем, кто я есть, как я себя вижу и кем хочу быть.

Мой отец богат, я – нет. И не то чтобы мне все вокруг не нравилось. Честно, это все круто. Но я хочу жить своей жизнью, иметь своих друзей, радоваться собственным достижениям без протекции отца. Если на все это богатство молча согласиться, то есть риск никогда так и не узнать, а чего же я стою на самом деле.

Окей, два месяца – не так уж долго. Пока побуду «богатеньким Ричи». Я тогда и предположить не мог, что два месяца растянутся на два года.

Все труднее было скрывать свое новое положение от одноклассников. В течение нескольких месяцев я пытался сохранить иллюзию, будто все по-прежнему и, пока оформляется опекунство, я временно живу у отца. Свою реальность я разбавлял выдуманными историями, чтобы укрыться от неудобных вопросов.

Я всем говорил, что мой отец – скромный юрист, живущий за городом. Отец же старался обеспечить мне благополучие и достойное существование, как он это понимал. Он заботился обо мне, но мое сердце все еще тосковало по материнской ласке и дому, который я потерял.

Каждый день водитель высаживал меня за два квартала от школы. А вечером я спешно уходил, чтобы пройти пешком окольными путями и не попасться на глаза знакомым. Уже находясь в машине, я снимал дорогие часы, переставлял сим-карту в старый телефон, переодевался в простую одежду, стараясь стереть следы роскоши, которые окружали меня дома.

Мой путь к школе был наполнен страхами – быть обнаруженным, быть осужденным за свое новое положение. Я учился скрывать болезненные различия между моей жизнью до и после этого переломного момента. Каждый день мне приходилось играть роль, которая все больше отдаляла меня от истины и самого себя. Мама меня учила не врать, да я и сам ко лжи относился плохо, и особенно к тем, кто врет. Я презирал врунишек. И что в итоге? День за днем я лгал, оправдывая себя тем, что два месяца пройдут – и я вернусь к обычной простой жизни и перестану врать. К сожалению, я не понимал, что все безвозвратно меняется, меняюсь я, и не в лучшую сторону.

Глава 8. Артем

Прошло чуть больше полугода со дня смерти мамы, и я продолжал жить у отца. Говорят, к хорошему быстро привыкаешь. С отцом мы не всегда ладили – то ли юношеский максимализм мешал, то ли извечные проблемы отцов и детей. То спорили, то молчали, но всегда мирились. Когда мама говорила, что мы похожи, мне не верилось, а сейчас я вижу, что она была права. Он очень занятой человек, и у него всегда не хватает времени на разговоры. Однако для меня он всегда находит возможность пообщаться. Мне кажется, отец стремился дать мне то, чего я, возможно, по его мнению, был лишен.

С братом Николаем общение у нас не сложилось, да и сложно было с ним. Он странный, весь в себе да о себе любимом, да еще его мамочка решила отправить в Лондон в частный колледж. Практически сразу после того, как я переехал к ним, он улетел в Англию. Он не приезжал на каникулы, и мачеха сама летала к нему, задерживаясь там на долгое время. Они с отцом видятся только на благотворительных мероприятиях. Насколько мне известно, им никогда не удавалось провести время вместе, не говоря уже о задушевных беседах или совместном отдыхе. Я теперь не удивляюсь, почему в жизни отца всегда были другие женщины.

Однако, несмотря на плотный рабочий график, он старался уделять мне как можно больше времени. В те редкие моменты, когда мы могли побыть вместе, мы отправлялись на рыбалку, прыгали с парашютом и часто летали на вертолете. Мы были в горах, на море и на океане.

Он всегда был окружен женщинами, но ни одна из них не задерживалась с ним надолго. Он был равнодушен к их чарам: сегодня одна, завтра другая. Другое дело – они. Что и говорить, он был при власти и деньгах. Для своих сорока пяти лет он выглядел превосходно: спортивный, умный, интересный. Женщины буквально млели, стоя в очереди к нему. Были и такие девушки, которые пытались со мной подружиться, но я не давал им такой возможности. Признаюсь, несмотря на то, как плохо ко мне относилась моя мачеха, я не испытывал злорадства. Мне было ее даже немного жаль.

Осенние каникулы были в самом разгаре, и они совпали с поездкой моего отца в Сочи. Однако с самого начала все пошло не по плану, и мы провели в городе на две недели больше запланированного. Прилетели ночью, и сегодня я опаздывал в школу и несся на всех парах, чтобы успеть до звонка. На пороге школы, как всегда, ждали меня Дэн, Ромка и Рафаэль, для нас просто Мистер Малой. Малой – потому что учился он в восьмом классе, а мы – в девятом. До меня донеслись окончание разговора. Малой обращался к Дэну:

– Ты слышал про этих ребят из соседней школы, с ними тусит прокурорский сынок Витек?

– Да, конечно, отморозки. Зачастили они к нам. С каждым днем все больше и больше наглеют, – ответил Дэн.

– Да, они стали заходить в нашу школу, требовать деньги у всех подряд. Даже у первоклассников отбирают, – Малой нервно дышал, светя, как фарой, своим фингалом под глазом.

– Жесть все это. Я слышал, что они просто могут избить толпой, если кто-то попытается им сопротивляться. Малой вон закусился с ними и получил по роже, его еще и на деньги выставили.

– Что все это значит? – произнес я, не в силах поверить своим ушам. Я поздоровался с каждым из них, и, глядя на своих друзей, я действительно не мог понять, что происходит. – Рафаэль, твои родители обращались в полицию? Ты же играешь на скрипке, и если твои пальцы пострадают, то что ты будешь делать? Мы-то справимся, а ты? – спросил я.

– Здесь действуют правила уличной жизни, а не законы. Как будто ты не знаешь! Бояться волков – не ходить в лес, – как-то неуверенно произнес Малой.

– Я думаю, что нам нужно что-то сделать. Давайте вернемся в класс. После уроков мы обсудим возможные варианты.

Только жизнь внесла свои коррективы. Звонок с урока – и осталась одна пара. Ничего особенного на перемене не происходило, и вдруг Леха Воронов по прозвищу Леший, кто-то еще из параллели закричал в голос в коридоре:

– Темный, там Малого и Ромку бьют, – Леха схватил меня за рукав и потащил к окну, показывая на местный дворик за пределами школы.

Друзья поспешили за мной. Признаюсь, увиденное меня напугало. Вокруг Малого и Ромки собралась группа незнакомых людей, среди которых был тот самый Витек. Вещи Малого были разбросаны по полу. Ромка старался защитить Рафаэля, принимая на себя все удары.

Я подбежал к ним, и Малой уже не пытался сопротивляться. Мой взгляд упал на руки Рафаэля, и я увидел, что они в крови. Я, Дэн и Леший ринулись в самую гущу драки. Однако противников было больше, они были старше, крупнее и лучше подготовлены физически. Мы пытались защищаться, но это только усилило напор нападавших, и они продолжали атаковать снова и снова.

Драка стала кошмаром, который я никогда не забуду. Наша попытка защитить своих вызвала гнев у нападавших. Они напали на нас без жалости, избивая так, словно мы были игрушками в их руках. Я пытался подняться, но снова падал. В какой-то момент я начал терять сознание. Страх отступил, осталась лишь боль. Когда я упал на холодный асфальт, то ощущал лишь удары и слышал крики, наполнявшие воздух.

Случайные прохожие, испуганные видом насилия, вызвали полицию. Вскоре на место прибыли служители закона, разделяя нас с нападавшими. Мы загремели в полицейский участок – я, Ромка, Леший, Дэн, Малой и те, кто не успел убежать, попав в этот замес. Среди тех, кто не успел сбежать, был и Витек.

Сидя в клетке полицейского участка, я понял, что причины и последствия своих действий теперь уже невозможно будет скрыть или замаскировать. У ребят были обычные родители, у Витька – отец-прокурор. И это значит, что под раздачу, скорее всего, попадем мы. Я видел только один выход – придется звонить отцу. Я не боялся его расстроить, но это означало лишь одно – все, что я скрывал, проявится. Мое сердце билось как у птицы, запертой в клетке.

Мы всей толпой сидели в ожидании, что будет дальше. Участковый уже позвонил в школу, и в кабинете у него сидел наш завуч Алексей Геннадьевич и писал объяснительные. Он не смог дозвониться до родителей Ромки, Дэна и Лешего. Мама Рафаэля приехала раньше всех, и Малого увезла скорая. Ему досталось больше, чем остальным.

– Это все из-за вас, вы за это ответите, – сказал я Витьку. Тот лишь ухмыльнулся.

– Мой отец прокурор, ну если ты не знаешь. Он сейчас приедет и разберется. И все получат по шапке: менты, вы и ваши предки.

– Уверен? – поднимая брови, спросил я. – Я знаю, кто твой отец, а ты, видимо, не знаешь, кто мой? – сказал я Витьку, развернувшись к нему и глядя прямо в глаза. Пришлось сплюнуть – разбитая губа кровила, глаз стал заплывать. Я и впрямь выглядел угрожающе в отражении оконных стекол.

– Да, на все сто, – уже с сомнением ответил Витек. – Мой отец – влиятельный человек в городе, смотри, он сейчас на ваших глазах сделает так, что будет вам очень страшно.

– Я бы на твоем месте не зарекался. Думаешь, в этот раз так легко будет все перевернуть? – ответил я с улыбкой. – У моего отца свои методы достижения справедливости.

Мы не успели договорить – в дверь вошел мой отец, его охрана и адвокат.

Мент, который несколько часов назад брезгливо отнесся к нам, прямо потек при виде моего родителя. Он резко выпрямился и побелел. Даже рядом стоящий прокурор, который мгновение назад угрожал всем скорой расправой и увольнением, замолк. И первым угодливо протянул руку моему отцу. Мой отец нехотя ответил легким рукопожатием.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Одиллия – девушка – черный лебедь и второстепенный антагонист в балете «Лебединое озеро» Петра Ильича Чайковского. Ее противоположность – Одетта, девушка – белый лебедь, которая является героиней балета. Одиллия – антагонистка. Она появляется только в третьем акте, одетая в черное и волшебным образом замаскированная под Одетту. Ее цель – помочь своему отцу обманом заставить принца Зигфрида нарушить свой обет любви к Одетте.

Вернуться