Мирьяна Новакович
Страх и его слуга

Моим родителям,

Милице и Любише

«Роман не терпит истории».

Лиляна Пешикан Люштанович

Мирјана Новаковић

Страх и његов слуга

Перевод с сербского Ларисы Савельевой

Copyright © Mirjana Novakovic, 2000 + Published by agreement with Laguna, Serbia

© Савельева Л. А., перевод на русский, 2025

© Издание на русском языке. Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2025

…смешивая историческое и мистическое, реальное и фантастическое, писательница создала настоящий интеллектуальный шедевр, далеко раздвигающий границы жанров…

Джордже Баич, писатель

…книга о прелестях и ужасах неприкрытой правды, о схватке Света и Тьмы и о страшном мире, которому так нужен Дьявол, об охоте на вампиров, о шествиях по туннелю Римского водопровода, роман, богатый духом Истории, полный странных намеков и проклятых вопросов.

Дэмиан Келлехер, «The Quarterly Conversation»

Часть первая
Под масками

Глава первая
В тумане

– Хозяин, прошу вас выйти, – такими словами мой слуга заставил меня очнуться от легкого сна, в который я погрузился сразу после Петроварадина.

– Колесо треснуло. Нужно поменять, пока совсем не сломалось.

Зевнув, я потянулся и выбрался из коляски. Шестерка запряженных цугом белых лошадей стояла смирно, кучер и слуга возились с запасным колесом. Было холодное утро, похоже, мне так никогда и не понять, почему я вечно даю уговорить себя отправиться в дорогу на ранней заре, ведь я ненавижу зарю. И первые солнечные лучи, что бы они ни означали.

Я повернулся на месте на триста шестьдесят градусов два раза и установил, что повсюду вокруг на плоской черной земле лежит густой туман. Бескрайняя равнина. Говорят, эта земля плодородна. Для пшеницы.

Кучер подошел ко мне достаточно близко, чтобы я смог почувствовать плохое качество прошлогоднего винограда.

– Сударь, – сказал он, – не могли бы вы присмотреть за лошадьми, пока мы будем менять колесо?

– За всеми сразу? – спросил я.

– Нет, что вы, сударь, нужно просто взять под уздцы коренника.

Разумно сказано. Вчера вечером, когда я его нанял, он показался мне намного глупее. Совершенно очевидно – алкоголь оказывал на него обратное действие, он от него умнел.

– Ты не знаешь меня, – ответил я. – Это правда, я люблю держать под уздцы главаря, но еще больше люблю держать сразу всех.

И стоило мне это проговорить, как издали донеслось ржание лошадей и топот копыт – верные признаки того, что к нам приближается какой-то экипаж. Из-за тумана его не было видно, но он, несомненно, приближался.

Прошло еще некоторое время. Лошади забеспокоились. Слуга вытащил пистолет и зарядил его. Но это было излишним. Среди людей у меня врагов нет. Меня все любят.

И пока я раздумывал о любви, из мглы вынырнула широкая черно-желтая карета. Тоже запряженная шестеркой. Ее кучер остановил лошадей, дверца с императорским гербом открылась, и из императорской глубины выпрыгнул юноша. Одет он был так же хорошо, как и я. Высокий, широкоплечий. Он поклонился и сказал по-немецки:

– Мы видим, что у вас трудности, сударь. Не можем ли мы быть вам полезны?

– Благодарю вас, почтеннейший молодой человек, но я надеюсь, что мой слуга с кучером сумеют сменить колесо и мы вскоре продолжим путешествие.

– А куда вы направляетесь, смею полюбопытствовать?

– В Белград.

– Мы тоже. Однако позвольте представиться: я Клаус Радецки, врач, следователь по особым делам на службе Его императорского величества Карла VI.

– А я граф Отто фон Хаусбург, дальний родственник Его императорского величества. Как странно, что мы с вами здесь встретились. Несколько дней назад в Вене, когда я собирался в дорогу, меня принял Его императорское величество, однако я ничего не слышал ни о каком следователе по особым делам.

Радецки вдруг забеспокоился. Ему было неприятно, и не из-за того, что он пойман на лжи, а из-за того, что пойман на правде.

– Его императорское величество не хотел бы, чтобы стало известно о моем… точнее, о нашем деле, – сбивчиво заговорил он.

– Но ведь вы тут же начали мне рассказывать, не так ли?

– Я… знаете ли… мне трудно объяснить… – Среди мучительного замешательства ему вдруг пришла в голову спасительная мысль: – Я сразу заметил ваше сходство с Его императорским величеством и тут же понял, что вы с ним состоите в родстве.

– Я действительно родственник полубрата Его императорского величества, но этот полубрат – внебрачный ребенок, кроме того, с ним, то есть с полубратом, я в родстве по материнской линии, из чего следует, что в кровном родстве с Его императорским величеством я не состою. Равно как и в молочном. Но это не так уж важно. Важно то, что Его императорское величество меня любит и ценит. Я получил титул и земли не по наследству, а благодаря моим личным заслугам в английских колониях.

Радецки не пикнул, его охватил еще больший стыд. Он только озирался по сторонам, должно быть, в ожидании, что из тумана появится спасение. Но спасение не появлялось. Да и как оно могло появиться? К тому же из тумана.

– Ну, раз уж вы мне столько всего рассказали, то можете открыть и цель ваших дел в Белграде. Все, знаете ли, следует доводить до конца. Тем более рассказ.

На несколько мгновений он задумался, а потом храбро сглотнул слюну. Похоже, ее было много, я имею в виду слюны.

– Граф, – сказал он, – вы и так узнали бы это в Белграде. Я являюсь членом особой комиссии, которую Его императорское величество лично назначил и направил в Белград, чтобы расследовать невероятные и ужасные события, которые имеют место в этой, до недавнего времени турецкой, стране. Со мной еще двое ученых, оба графы.

Наконец-то я схватил удачу за хвост. После всех этих тощих мадьярок в Пеште, умного кучера и сломанного колеса вот наконец-то хороший шанс! Нужно только сблизиться и подружиться с Радецким, и все, что я хочу узнать, будет мне подано на ладони. Итак, новости все-таки дошли и до самого императора. Значит, не напрасно я отправился в дорогу.

Я кивнул молодому человеку, он повернулся и прыгнул в свою карету. Я снова увидел герб, а потом все растворилось в тумане.

Но не успели затихнуть конский топот и скрип колес, как из тумана появился новый персонаж. Этот был один и передвигался на собственных ногах. Следовательно, был бедняком или болваном. Что, впрочем, одно и то же. По мере его приближения становились видны детали. Он был необыкновенно высокого роста, с длинными светлыми волосами и бородой, в лохмотьях. Еще издали он прокричал:

– Нужна ли вам помощь?

И такой вызвался мне помогать! «Похоже, человек с доброй душой», – предположил я. Таких в тумане полно. Но я их не люблю. Обычно они не моются, считая чистоту тела неважной. Поэтому от них воняет. Своей вонью они вызывают отвращение у других людей, и те стремятся их избегать. А когда не имеешь дела с другими людьми, добрым быть нетрудно.

Но меня удивило не предложение этого несчастного, скорее не залатанного, чем залатанного бродяги. Нет, удивил меня язык, на котором был задан вопрос. Это был русский. Я ответил на нем же:

– Нет!

А он крикнул:

– Брат! – и подбежал ко мне.

Да, от него воняло.

– Я тебе не брат, – сказал я по-русски, вытянув вперед руки и давая ему понять, что он подошел слишком близко. Я знал, русские любят целоваться. Причем троекратно.

– Но вы же русский! – воскликнул он, по-прежнему не скрывая намерения расцеловать меня. – Я Николай Лескович Патков, из Москвы.

– Я – боярин Михаил Федорович Толстоевский, – с особым удовольствием представился я. – А куда вы направляетесь, Николай Лескович?

– В Белград! – отвечал он радостно, непонятно, почему.

– В Белград? Из Москвы в Белград? Неблизкий путь.

– Да, сударь мой, путь далекий. Я вышел еще весной. Но путь должно пройти.

Слуга сообщил мне, что колесо заменили и мы можем двигаться дальше.

– Что ж, Николай Лескович, желаю вам всего самого злого, пардон, доброго, – сказал я и сел в экипаж. Лошади тронулись, а русский продолжал стоять. Этот будет в Белграде не раньше, чем к ужину. Если не заблудится в тумане. А я… хм, мне бы неплохо добраться до Белграда раньше, чем там окажется комиссия. Я достал из кошелька четыре крейцера, один вернул обратно. И крикнул кучеру:

– Если будем в Белграде раньше той кареты, которая недавно проехала, получишь… – тут я вернул в кошелек еще один крейцер, – два крейцера.

Послышался щелчок кнута.

Глава вторая
По-прежнему в тумане

Я не был в Белграде годы и годы. И соскучился. Мне было интересно посмотреть, как теперь выглядит этот город, уже двадцать лет живущий под австрийской властью. Последний раз я его видел совершенно восточным, небо тут и там вспарывали минареты, воняло жиром, завывали муэдзины. В Пеште мне рассказывали, что в ходе осады 1717 года Белград был сильно разрушен, но что теперь он укреплен втрое лучше и захватить его еще труднее, чем тогда, когда он был под турками.

Мы уже въехали на Савский мост, но все вокруг оставалось недоступным взгляду. Я высунул голову в окно, насколько смог, но города не увидел. Он весь был погружен в густой туман. Только наверху можно было угадать очертания Калемегданской крепости.

Мы остановились, мой слуга обменялся несколькими фразами с городскими стражниками, и вскоре послышался скрип тяжелых ворот. Императорские и другие государственные печати для меня изготовили лучшие мастера-евреи. Они у меня есть всех видов – германских княжеств, итальянских республик, Австрийской и Русской империй, Французского королевства… похоже, как раз эти, французские, мне долго не прослужат.

Я снова был Отто фон Хаусбург, граф.

– Хозяин, – обратился ко мне слуга, – стражники сказали, чтобы мы ехали прямо в резиденцию регента.

Это показалось мне подозрительным, но я только кивнул, и лошади снова тронулись.

Наконец коляска остановилась, подбежали слуги, принялись распрягать. Многообещающая встреча, сказал бы я. Увидев, как мой слуга разговаривает со здешними слугами и как все они крутят головами, я тут же сделал ему знак подойти.

– Что они говорят? – спросил я. Самые важные вещи всегда узнаешь от самых незначительных людей.

– Они говорят, хозяин, что ни в коем случае нельзя выходить из дома после захода солнца.

– Ха, – сказал я, прикидываясь непонимающим, – так же, как и в любом другом городе. Можно подумать, в Пеште или в Вене ночью безопасно ходить по улицам. Повсюду полно воров и разбойников, а здесь еще и целый гарнизон стоит, и если они напьются и разгуляются…

– Нет, хозяин, они говорят не о солдатах и не о разбойниках, не о тех, кто в любом городе вселяет в людей страх и трепет. Солдаты, конечно, солдаты, но они люди, и разбойники тоже люди, это вы и сами знаете, но то, что грозит из темноты здесь, это нечто другое.

– Какое такое другое?

– Не захотели объяснять. Боятся. Регент не любит, когда об этом говорят.

«Естественно, – подумал я, – естественно, не любит, раз это ставит под вопрос его регентство. Но молчание еще никого не спасло, скорее даже наоборот».

Я не стал продолжать разговор об этом, потому что не хотел, чтобы слуга догадался об истинной причине моего приезда сюда. Я никогда ничего ему не доверял.

Услышав, куда мы отправляемся, он загорячился.

– Хозяин, зачем нам в Сербию? Они же там снова воюют с турками.

– Затем, что тебе будет приятно увидеть свою родину.

– Сомневаюсь, хозяин, что вы это ради меня затеяли.

– Что ж, сомневайся на здоровье.

Приходится его терпеть, трудно найти кого-нибудь, кто согласился бы на меня работать. Разумеется, работают на меня многие, да что там многие – почти все, но они работают, сами того не зная. Редко случается, что вознаграждение за труд кто-то получает лично от меня. Однако этот мой серб во всем исключение.

После проигранной туркам войны сербы задали деру, и этот, мой, не мог остановиться до самого Пешта. Там я его и нашел в 1706 году.

Первый раз я увидел его в корчме «У толстого немца». Он был пьян в стельку, но сразу мне приглянулся. Почему – не знаю. У него были умные глаза и красивые руки. На что мне умный слуга с красивыми руками, было непонятно. Второй раз я его заметил перед корчмой «Вторая встреча». Интересно, а почему именно вторая, спросил я себя? Я имею в виду, что мне показалось странным такое название корчмы. Ведь это действительно была наша вторая встреча, и я воспринял это как знамение. И на этот раз не смог устоять. Он снова был пьян, и чтобы поговорить с ним, пришлось присесть на корточки.

– Хочешь на меня работать?

Его ответ прозвучал как выстрел из лучшей австрийской пушки:

– Ты же дьявол!

– Ну и что? Как ты с такими узкими взглядами предполагаешь выжить в современной Европе?

– Какое мне дело до широты взглядов, если я постоянно пьян? – ответил он, и я тут же понял, что имею дело не просто с умным, а с мудрым человеком. Именно таких мне нравится держать в услужении. И я тут же перешел к сути дела. Смыслу жизни.

– Буду платить тебе десять форинтов, если согласишься.

– Вы, раз вы дьявол, должны быть гораздо щедрее.

– Ха! Щедрее! Можно подумать, Беззубый щедр!

– Беззубый?

– Ну да, тот еврей. Сколько вам дал он?

– Ничего не дал, но пообещал много.

– Как тебя зовут, мудрец?

– Я – Новак. Двенадцать форинтов.

– Одиннадцать, – сказал я. – Ты много пьешь.

– Двенадцать, потому что пьяный я умнее.

Мне часто говорят, что уступчивость это один из моих самых прекрасных недостатков. Я согласился, а он тут же брякнул:

– А вот скажите, меня всегда очень интересовало, чем вы, в сущности, занимаетесь?

– Есть семь вещей, которыми я занимаюсь. Ровно семь. И эти вещи идут по порядку, но имей в виду, порядок исключительно важен: гордыня, сребролюбие, разврат, зависть, неумеренность в еде и питье, гнев и уныние, безразличие к вечному спасению.

Вот так я его нанял.

Но это было давно, тридцать лет назад.

В густом тумане все были нерасторопны и рассеянны, так что прошло немало времени, пока я смог войти в резиденцию. Хотя бы там, внутри, не было тумана. В основном там были голые стены, на которых изредка попадались изящные декоративные алебарды, вроде тех, что встречались при саксонском дворе во времена Иоганна Георга I. Не обошлось здесь и без нескольких разукрашенных булав, гусарских сабель, одного боевого топорика, десятка кинжалов, пяти-шести рапир, двуручного меча, который с трудом смог бы поднять даже Геракл, двух ятаганов, трех японских сабель, пары пистолетов «Мэр дока» и китайской картины с загадочным пейзажем на шелке.

Человека, который меня принял, звали барон Шмидлин. Он был советником администрации. Возраст чуть за сорок, уже лысый, невысокого роста, с «пивным» животиком. Держался он скорее сердечно, чем любезно, и ему не потребовалось много времени, чтобы перейти к делу. А кто спешит, тот, как известно, и ошибается.

– Граф, – сказал он взволнованно, – я знаю, что вас прислали из Вены расследовать ужасные события, которые пугают и мучают подданных Его величества.

«Отлично, – подумал я, – он уверен, что я – императорский следователь по особо важным поручениям. Как ему не пришло в голову, что меня прислали в связи с войной, которую Австрия ведет на юге? После первых побед и взятия Ниша армия императора терпела одно поражение за другим. Пали Цариброд и Пирот, Ниш был в турецкой осаде».

– Да, – спокойно отвечал я ему, – я императорский следователь по особо важным поручениям, и я ожидаю от вас помощи во всем, с тем чтобы мы как можно быстрее закончили расследование.

– Я расскажу вам все, что знаю, но, думаю, вы понимаете, что придется самому выйти в город и это увидеть.

– Что – это?

– Это, – повторил он, – то, чему нет названия.

– Хорошо, я выйду, – сказал я, уверенный при этом, что тому не бывать.

– И вы совсем не боитесь?!

– Нет, – ответил я решительно, хотя боялся. Если бы я не боялся, то и не приехал бы в Белград. – А теперь рассказывайте.

– Всему свое время, – почти прошептал Шмидлин. – Мы ждем возвращения регента с охоты в любой момент. Видите, какой туман, охота наверняка была неудачной, а если регент возвращается с пустыми руками, то у него всегда крайне плохое настроение.

– Насколько я слышал, он в крайне плохом настроении постоянно, – попытался я завоевать симпатию Шмидлина.

Он улыбнулся и кивнул головой:

– Да, и еще, прошу вас, не забудьте, он не любит, когда его называют председателем администрации, что и есть правильное название занимаемой им здесь должности. Называйте его регентом Сербии.

– Буду иметь в виду.

– И еще кое-что: сегодня вечером здесь, в резиденции, бал. Вы, разумеется, будете, но прошу вас, ничего не говорите регенту о природе вашего дела здесь. Это вызовет у него одно только раздражение.

– Да, но я императорский…

– Вена далеко, граф, а здесь в темноте происходят ужасающие преступления.

– Хорошо. – Я кивнул головой. – Но вам следует знать, что прибывает еще одна комиссия, которой обо мне ничего не известно и которую Его императорское величество направили сюда, чтобы параллельно расследовать это же дело. Они не знают обо мне, потому что я, в частности, должен следить и за ними. Во главе этой комиссии один молодой человек, врач, Клаус Радецки.

– Весьма кстати, – ответил барон, – весьма кстати, что из Вены приедет врач.

Больше он ничего не сказал, но я почувствовал, что ему пришлось себя сдерживать. Как я и ожидал, он оказался настолько любезен, что показал мне, как пройти в приготовленные для меня покои. Войдя в комнату, не слишком роскошную, я улегся на широкую кровать. Я был доволен собой. Заснул, и первые петухи разбудили меня лишь ненадолго.

Глава третья
Любовь – причина всех страданий

– Любовь – причина всех страданий, – шепнула хозяйка бала на ухо одной из своих лизоблюдок. Но я услышал. Вот, значит, почему герцогиня Мария Августа Турн-и-Таксис выглядела такой грустной и отсутствующей. Мучимая старым недугом бездельников, герцогиня почти не обратила на меня внимания. Неважно, она уже слишком стара для моих развлечений. Правда, ей нет еще тридцати, но, на мой вкус, для женщины это преклонный возраст. Благодаря хорошему питанию на ее боках и груди обозначились заметные наслоения. Она выглядела физически крепкой дамой с темно-каштановыми глазами и такого же оттенка париком, как, собственно, и у всех, принадлежащих к роду Турн-и-Таксис. Почему все члены семейства носили парики одного цвета, мне было всегда непонятно.

Предполагаю, ее брак был тщательно продуманным и детально обговоренным. Она не венчалась до тех пор, пока ее будущему супругу не была обеспечена должность регента Сербии. Только после этого ее послали на другой берег Дуная сказать, что любовь – причина всех страданий. А что могла знать эта глупая женщина о страдании? Ничего. Я бы мог рассказывать об этом годы, десятилетия, столетия, и моим рассказам не виделось бы конца и края. Но я рассказывать не могу. Некому.

– Как вы можете любить его? – спросила лизоблюдка с, я бы сказал, отвращением. – Он далек от любого совершенства.

Мария Августа громко вздохнула и сказала:

– Я влюбилась не потому, что искала бесконечную силу, или совершеннейшую красоту, или чрезвычайную мудрость. Как раз наоборот, я полюбила его, когда заметила в его силе маленькую слабость, когда мне бросилась в глаза пылинка безобразия в его красоте, когда я услышала от него глупые, тупые мысли… – Она замолчала, потом продолжила: – Слишком сильные, слишком красивые, слишком мудрые не могут быть любимы, это дань, которую они платят за все свои достоинства.

– Да, но… – начала было лизоблюдка, но тут же замолкла. Не знаю, почему, может быть, поняла, что герцогиня права, а может, напротив, совершенно не могла согласиться с ее мнением.

Но зато барон Шмидлин не закрывал рта. И я подумал, а почему бы мне не присоединиться к его слушателям. Я понимал, что было бы очень хорошо завоевать полное доверие этого человека, а нет лучшего способа добиться чьей-то любви, чем внимать его речам. Это действительно странно, даже мне, такому старому, странно и необъяснимо, как легко люди обычное внимание отождествляют с любовью.

Тот молодой врач, Радецки, похоже, преследовал те же цели, что и я, он выразительно кивал головой и другими способами давал понять, что прилежно следит за тем, как Шмидлин злоупотребляет даром речи. Там же стояли и еще двое одетых по последней венской моде. Итак, можно было предположить, что барон Шмидлин оживленно беседует с членами истиной комиссии. Он, несомненно, наслаждался тайным знанием того, что существует еще и секретное доверенное лицо Его императорского величества, то есть я. Все то время, которое я провел среди этих типов, он всем своим видом свидетельствовал о том, что нет ничего, что люди любили бы больше и что приносило бы им такое наслаждение, как собственная убежденность в том, что ложь это правда. Этот Шмидлин просто расцвел благодаря нашему знакомству, чьи корни питались щедрым удобрением обмана.

Я подошел к ним, Радецки, увидев меня, вздрогнул. Барон Шмидлин с приветливой улыбкой поклонился и познакомил с доктором Радецким и двумя учеными, графами, имена которых я тут же забыл. Один был в светловолосом парике, второй в рыжем. Меня он, естественно, представил как графа фон Хаусбурга, остановившегося в Белграде по дороге в Ниш.

– Я как раз рассказываю молодым господам из Вены, как мы восстанавливали и перестраивали Калемегданскую крепость. Руководил работами генерал Доксат, вы встретитесь с ним в Нише. Именно он и предложил использовать для крепости проект гениального французского маршала Вобана.

– Вобан, Себастьен Ле Претр де Вобан? Вы говорите о маршале, которого наш принц Евгений Савойский поколотил, как только он прибыл? – спросил Радецки.

– Вот именно, – подтвердил барон, поправляя парик, который все равно сидел на его голове криво, – но не следует забывать, что маршал Вобан в свое время выигрывал каждое сражение. Он, вообще-то, по профессии был инженером, и главной областью его деятельности было укрепление городов и их осада. Каждый город, который он осаждал, ему удавалось взять, и я хотел бы лишь напомнить вам, господа, что в свое время его добычей стали, в частности, Лиль, Маастрихт, Люксембург, при том что каждый из городов, для которых он разработал фортификацию, сумел устоять перед неприятелем.

– То есть он мастер и обороны, и наступления, – включился в разговор я.

– Так ведь нужно знать, как наступают, – сказал Шмидлин, – чтобы знать, как этому сопротивляться. И наоборот, нужно разбираться в обороне, чтобы ее прорвать. Генерал Доксат воспользовался всеми основными рекомендациями, предложенными маршалом Вобаном для успешной артиллерийской фортификации. В нашей библиотеке вы можете ознакомиться с небольшой книжечкой маршала об осаде и укреплениях, при условии, конечно, что знаете французский. Этот труд называется «De l’attaque et de la defense des places» [1]. Напечатано в Париже, в этом году.

Он сделал паузу, потом продолжил:

– Так что завтра мы могли бы все вместе осмотреть крепость.

– Да, вы обязательно должны провести нас по всем укреплениям, – любезно отреагировал один из спутников Радецкого, тот, что был в светлом парике.

На эти слова Шмидлин вдруг хлопнул себя по лбу и сообщил:

– Чуть не забыл, завтра вечером у нас бал-маскарад. Это важнейшее событие светской жизни этой осени, и нет такого уважающего себя человека в Сербии, кто не появится в резиденции регента в маскарадном костюме и под маской.

– А не расскажете ли вы нам что-нибудь, связанное с причиной нашего прибытия сюда? – спросил другой ученый, под рыжим париком. Радецкий взглянул на меня, потом на Шмидлина, на фальшивого рыжеволосого, на фальшивого блондина и снова на меня. Барон многозначительным взглядом попросил моего разрешения, которое я и дал легким наклоном головы.

– Первые жалобы от сербов мы получили, если мне не изменяет память, осенью тридцать четвертого. Но мы не обратили на них внимания, посчитав бессмысленным суеверием. Затем были жалобы весной тридцать пятого, но мы снова их проигнорировали без какой-либо проверки: однако незадолго до Рождества того же года у нас исчез один сборщик налогов, причем именно в тех краях, откуда поступало большинство жалоб. Мы списали это преступление на разбойников из крестьян, сербы их называют гайдуками, посчитав, что им ничего не стоило убить и ограбить человека, тем более сборщика налогов, который возвращался в столицу с собранными деньгами. Они не только изрядно разжились добычей, но еще и выросли в глазах своих соотечественников, отняв награбленное, каковым сербы считают налоги. Сборщика налогов сопровождала охрана из пяти солдат. Той ночью все они заснули, никого не оставив на часах. Они были пьяны, это мы установили без труда. Когда они наутро проснулись, ни сборщика, ни денег не было. Естественно, мы приказали немедленно обыскать и солдат, и их вещи, заподозрив их в сговоре с целью убийства и присвоения денег. Однако мы ничего не нашли, ни крейцера. Кроме того, если бы солдаты действительно это сделали, они не вернулись бы в Белград, а отправились в другой город пропивать эти деньги. И еще мы заметили, что ведут они себя очень странно. Стали тихими, бледными, обессилели. Перестали выпивать, а это уже очень серьезный признак. И вскоре мы сняли с них подозрения и пришли к тому, что это преступление следует отнести на счет сербских гайдуков.

– Можем ли мы поговорить с этими солдатами? – прервал барона Радецки.

– Ох, нет, дорогой господин Радецки. Вскоре после того, как все это произошло, их пришлось уволить со службы. Они были больше неспособны с ней справляться. И я уверен, что все они давно покинули Белград. Но вы можете поговорить с их полковым врачом… Нет, простите, не можете, он переведен в Ниш, если не ошибаюсь. А в Нише, как вы знаете, ситуация тяжелая. Придется послать ему депешу с вызовом сюда. Хотя он все равно не сможет приехать. Не можем же мы оставить город без врача, когда нужно защищать его от турок. Говорят, что там сконцентрировано восемьдесят тысяч турок.

– Продолжайте же ваш рассказ, – с нетерпением проговорил я.

– Да. Итак, мы распорядились удвоить число солдат, сопровождающих других сборщиков налогов, и потребовать от них высочайшей бдительности, потому что считали необходимым решительно предотвратить повторное нападение гайдуков. И действительно, нападений больше не было. Так бы мы и жили дальше, удовлетворенные тем, что удалось искоренить зло, если бы не произошло нечто совершенно невероятное. Два наших сербских обер-капитана, находясь проездом в тех самых краях, совершенно случайно обнаружили в подвале одной корчмы тело сборщика налогов. Тело было… было… обер-капитаны там оказались прошлым летом… шесть месяцев спустя после исчезновения сборщика… и тело было… было…

Шмидлин постоянно поправлял свой парик, который все более и более бессмысленно топорщился на его круглой голове.

– Тело было… было…

– Да что же вы, говорите наконец, что там было с этим телом, я не могу больше этого терпеть, – вскричал я.

– Тело было… – Его локоны торчали в разные стороны. – Тело было…

В этот момент кто-то взвизгнул. Я обернулся и увидел парик. На полу. Темно-каштановый парик. Над ним стояла Мария Августа. Без парика. Ее волосы были седыми. Совершенно седыми. И короткими.

«Эта женщина… Эта женщина, – подумал я, – действительно страдает. Ведь ей нет еще даже тридцати лет. А она совершенно седая. Совершенно».

– Что случилось? – спросил Радецки.

– Не знаю, – ответил один из его спутников в париках.

Но эта женщина совершенно седая. Измученная душа. Душа.

Я не мог оторвать от нее взгляда. Подбежал слуга, поднял парик и попытался отдать его герцогине. Она, однако, не пожелала его взять. Повернулась и быстро вышла из зала. Ее уход был отнюдь не величественным, он был жалким и походил на бегство. Лишь после того, как она покинула зал, я нашел в себе силы снова повернуться к Шмидлину и врачам. Барон продолжал поправлять свой парик. И это меня нервировало.

Рыжеволосый ученый граф потянул носом воздух и сказал:

– Здесь чем-то воняет. Серой.

Радецки, в отличие от меня, быстро взял себя в руки:

– Итак, тело было?..

– Тело было, – повторил Шмидлин, но я видел, что он вообще не думал, о чем говорит. Мне захотелось шлепнуть его по щеке.

– Прошу меня извинить. Мне необходимо кое-что… сделать, – сказал барон и в следующий же момент исчез.

Я попытался успокоиться. После всего, что узнал. Во-первых, обер-капитаны нашли тело. Тело. Следовательно, сборщик налогов был мертв. Это важно. Он был мертв. Во-вторых, обер-капитаны были живы. Шмидлин не сказал, что с обер-капитанами что-то случилось. В-третьих, у герцогини были седые волосы. Это меня не успокаивало. Это меня оскорбляло. Приняв во внимание все вышеуказанное, за исключением герцогини, у меня, естественно, не было оснований для тревоги. Может быть, только за исключением тела. Как же оно выглядело, если Шмидлин не мог произнести слова, которыми хотел его описать.

– Барон, по-видимому, вернется, – обратился ко мне Радецки.

– Я на это надеюсь, – ответил я как можно любезнее.

– Что вы думаете? – снова спросил Радецки.

– О чем?

– О том, что произошло с телом.

– Понятия не имею, – проговорил я.

– Я тоже, но, должно быть, что-то страшное.

– Вы же врач, неужели для вас осталось что-нибудь страшное?

– Не знаю. Вероятно, то, чего я еще никогда не видел.

– Вам следовало бы поговорить с обер-капитанами, – я попытался быть предупредительным.

– Безусловно, – произнес Радецки с отсутствующим видом.

Все куда-то делись. Герцогиня не возвращалась. Шмидлин тоже. Принц-регент вообще не появлялся. Мой вывод был, что хозяева ведут себя довольно странно. Я попытался ввязаться в несколько разговоров, но мне ничего не удалось узнать ни насчет того, как у герцогини свалился или же был стащен с головы парик, ни что вообще с ней произошло. Имел ли этот случай какую-то связь с ее несчастной любовью? Никто ничего не знал или же не хотел ни о чем рассказывать. Хотя когда кто-то что-то знает, то чаще всего об этом и говорит. Не может сдержаться.

Заиграла музыка, начались танцы. Мне ничего не было видно из-за широких платьев дам. Я сел на стул и попытался решить, покинуть ли мне бал прямо сейчас или еще немного задержаться. Все-таки я надеялся услышать что-нибудь важное. Надеялся, что вернется Шмидлин и закончит начатый рассказ. Надеялся, что вернется герцогиня.

И она действительно вернулась. В точно таком же парике. Она была в отчаянии, хотя улыбалась. Между тем, что она чувствовала, и тем, что выражало ее лицо, простиралась пропасть под названием noblesse oblige [2]. Я решил к ней приблизиться, но не заговаривать. В трудные моменты я избегаю разговаривать даже с теми, кого хорошо знаю, а что уж говорить о ней. Герцогиня села и подперла рукой подбородок. Некоторое время она просто смотрела на танцующих, ни на ком, как я заметил, не концентрируя внимания, а потом вдруг резко замахала веером, как будто ей внезапно сделалось жарко.

Веер был китайский, расписанный бамбуковыми чернилами. Посередине веера проходила Великая китайская стена, разделяя его по горизонтали почти на равные части. В нижней части были изображены аккуратные рисовые поля с трудолюбивыми крестьянами по колено в воде. Совсем справа, ближе к ручке веера, чем к стене, передвигалась процессия каких-то официальных лиц, возможно, среди них был и сам император, но мне этого было не разглядеть. Крестьяне низкими поклонами приветствовали власть. Ниже нижнего ряда крестьян находился палец Марии Августы. Еще ниже была ее белая нежная рука.

По другую сторону от стены лежала пустыня, белизну которой портили только редкие, беспорядочно расположенные, кривые и узловатые растения.

На левой стороне поднимались скалистые горы, но было не вполне понятно, с какой стороны стены они находятся. Точно над ними черное солнце (веер был расписан чернилами только одного, черного цвета) освещало-затемняло всю картину. Над солнцем и белым небом был бал, разноцветные платья, затянутые танцоры и музыка.

Герцогиня сложила веер так же неожиданно, как и раскрыла, и в тот же момент ко мне подошел один из слуг и шепнул:

– Ваш слуга ждет вас снаружи. Говорит, дело чрезвычайной важности.

Могу себе представить, что это за важность. Попросить у меня в долг на очередную попойку. Я постоянно давал ему в долг. И потом вычитал из платы. Потом снова давал в долг. Как будто я банк. А здесь, в Белграде, мест, где можно налакаться, было много, как нигде. Я слышал, в общей сложности двести. Выпивка подавалась на каждом шагу. Корчма «У черного орла» была, как говорили, лучшей в городе. Швабское пиво, венгерские вина, сербские ракии – все это ручьем лилось в глотки пьянчуг. И зачем я взял его в слуги? Худшего из всех, кого мог выбрать. Не только пьет и не только постоянно должен мне денег, но еще и наглец. Помню, я как-то ему рассказывал о том, как высмеял Беззубого. Беззубого. Беззу бог о! Ловко. Так на чем я остановился? А, как-то раз, в Иерусалиме, в толпе, как раз был какой-то еврейский праздник, столкнулся я с Беззубым. Он меня, естественно, не узнал, но я узнал его сразу. И спрашиваю:

– А вот ты, в кого это ты такой беззубый? Мать твою я видел, у нее все зубы на месте, значит, ты в отца. Хе-хе-хе. – А он мне отвечает…

– Погодите, хозяин, мы так не договаривались, – перебил меня тогда Новак.

– О чем это мы не договаривались?

– Мы договорились, что я буду вам служить, а не о том, что буду слушать ваши рассказы.

– А разве мои рассказы тебе неинтересны?

– Честно говоря, нет. Кроме того, я не люблю, когда вы называете нашего Господа Беззубым.

– Господа?! Господа?! Твой Господь – я, причем за двенадцать форинтов.

– Нет! Вы – хозяин, а Христос – Господь. Вы мой хозяин, а Христос – наш Господь.

Вот так он меня постоянно изумлял. Я имею в виду, мой слуга. Сербское дерьмо. Э-э, не дам ему ни гроша. Пусть сидит трезвым. Пусть помучается.

И пока я так молча негодовал, я снова увидел Шмидлина. Быстро подойдя к нему, я увлек его в слабоосвещенный угол. Не хотел, чтобы нас увидели Радецки и два других идиота из комиссии.

– Барон, – сказал я ему, – расскажите мне до конца, что было с тем телом. Я должен это знать.

– Понимаете, на самом деле я тела не видел. В то время я был в Вене. Да, дело было в июле, и мы как раз заканчивали работу над Калемегданской крепостью. А она о-го-го сколько стоила, а я, понимаете ли, первый советник Палаты.

– Значит, вы не знаете, как выглядело тело?

– Да нет, знаю. Мне его описали. Хотя полностью быть уверенным я не могу, я же сам не видел. Понимаете?

– Понимаю, но расскажите мне то, что вы слышали.

Но стоило мне произнести эту фразу, как рядом с нами появился мой слуга. Мой неверный слуга.

– Хозяин, вы должны немедленно пойти со мной!

– Почему?

– Потому что я нашел то, что вы ищете.

– Ты, болван, не знаешь, что я ищу.

Мы говорили по-сербски, и Шмидлин нас понять не мог.

– Знаю. Вы ищете вампиров!

Глава четвертая
Унтер Раценштадт

1

Шмидлин вздрогнул, как будто что-то понял.

– Ты что, думаешь, я собираюсь встречаться с вампирами? – сказал я, почувствовав слабость в коленях.

– Вовсе нет, хозяин. Я договорился для вас о встрече с теми, кто их видел.

– А те, кто их видел… они не вампиры? – спросил я подозрительно.

– Нет, хозяин. Они обычные люди, такие же, как вы или я. То есть, как я.

– Значит, никакой опасности нет?

– Нет, хозяин, совершенно никакой. Если принять те меры, о которых мне сообщили, никакой опасности нет.

– Что за меры?

– Вы все сами увидите, хозяин. Только не волнуйтесь. Имейте в виду, всегда, когда вы пугаетесь, чувствуется запах серы.

– Не может быть! – воскликнул я.

– Не будем сейчас об этом, хозяин. Они ждут вас в Унтер Раценштадте, или же в Нижнем Белграде, как говорим мы, сербы.

Извинившись перед Шмидлином, который, как мне показалось, очень обрадовался, что не придется отвечать на мои вопросы, я вместе со своим слугой покинул зал.

– Оденьтесь потеплее, хозяин, на улице очень холодно. И туман.

– А еще и ночь. Не ты ли сказал мне, что здесь по ночам никто не выходит из дома?

– Да, но мы будем надежно защищены.

Похоже, он был в этом уверен, кроме того, он и сам шел со мной. Что бы ни произошло с ним, произойдет и со мной. Он слишком любил себя, чтобы впутываться в неприятности. На это я мог рассчитывать твердо.

2

Мы вышли в ночь и туман. Быстро дошли до Краль-Капии, то есть Королевских ворот, которые со стороны Савы защищали вход в Калемегданскую крепость и выход в город. Стоявшие на часах солдаты приветствовали нас, мы прошли через ворота и вошли в город.

Из-за облаков время от времени появлялась луна. Ей недоставало тоненького серпа, чтобы стать полной. Булыжная мостовая была неровной, время от времени мы спотыкались. Шли мы по узким, извилистым улицам. Признаюсь, если бы меня не вел мой слуга, я бы заблудился. Несмотря на то что он давно уже не был ни в Белграде, ни где-либо еще в Сербии, он уверенно находил дорогу в лабиринте улиц и переулков. Мне не было страшно, потому что мы еще были в Вайсбурге, то есть в немецкой части города, а, как успел объяснить мне Новак, вампиры по эту сторону линии принца Евгения не появляются. Они, в отличие от обычных людей, к границам относятся с уважением.

Но когда мы подошли к нижним воротам, которые отделяли нас от Раценштадта, сердце у меня ушло в пятки. Солдаты тут же пропустили нас, и мы оказались по ту сторону линии принца Евгения. Впереди была лишь одна темнота. Я не видел больше буквально ничего. Ни луну на небе, ни дома на земле.

– А теперь, хозяин, – сказал Новак, – защита! – и вытащил из-под плаща что-то, про что я в первый момент не понял, что это такое. Но сразу унюхал. Это была связка чеснока.

– Болван! Неужели ты думаешь, что это действительно защищает от вампиров?

– Так спаслись те, кто их видел.

– А ты что, не слышал, что это же якобы защищает людей и от меня?

– Слышал, хозяин. Но если про вас это неправда, то вовсе не значит, что это неправда и про вампиров. Что тут особенного, если вы наденете его на шею.

– Да ничего особенного, просто это глупо. Я вообще не собираюсь никуда идти, если у меня нет другой защиты. Если меня сбережет чеснок, то я не желаю быть сбереженным.

– Почему вы мне не верите, хозяин? Вот, я тоже надену. Неужели вы думаете, что я захочу подвергать себя опасности? Я уверен, что это хорошее средство.

– Я никуда не пойду.

– Но ведь нет никакой опасности. У нас и пистолеты есть.

– Сомневаюсь, что пистолеты смогут их остановить. И почему бы нам не встретиться с этими сербами завтра днем?

– Хозяин, они гайдуки, и австрийцы их разыскивают. Кроме того, они очень хотят с вами познакомиться.

– Надеюсь, ты не сказал им, кто я?

– Сказал, а что тут такого?

– Ты с ума сошел. Совсем не обязательно всем знать об этом. Я предпочитаю сохранять инкогнито.

– Согласен, я ошибся. Но вы должны там появиться. Вы же не захотите разочаровать ваших поклонников. Они убили столько мужчин, изнасиловали столько женщин, они грабили, мучили, и будет просто позорно, если они с вами не познакомятся.

– А можно ли сказать, что они и тщеславные, и самовлюбленные, и суетные, и завистливые, и…

– Конечно, конечно.

– Ладно, давай сюда твой чеснок.

– Вот, надевайте, хозяин. Но это еще не все.

– Что?

– Для защиты нужна еще одна вещь.

– Что?

– Даже не знаю, как вам сказать.

А он и не стал говорить. Просто достал. Из-под плаща. Я глазам своим не поверил. Крест.

– Да я убью тебя! Все, с меня хватит, сейчас прикончу!

– Хозяин, успокойтесь. Это всего лишь крест.

– Чтобы я надел крест?! Я?!

– Эти вещи используются вместе. Правда, хозяин, мне так сказали. Чеснок без креста ничего не стоит.

– Но чтобы я – надел крест? Я, самый главный его враг?!

– Не нужно это так воспринимать, хозяин.

– А как же мне это воспринимать?

– Ну вот, к примеру, если бы какой-нибудь страшный грешник носил крест, что бы вы на это сказали?

– Сказал бы, что он лицемер.

– Вот видите, – победоносно изрек мой слуга.

– Ничего я не вижу.

– Лицемерие – грех. Беззубый этого не любит. Разве он кому-то там не говорил: «Вы, фарисеи, лицемерные, гробы крашеные» или что-то в таком духе?

– Ага, сейчас и ты назвал его Беззубым.

– Поэтому я не вижу, почему бы вам не сделать что-нибудь, что неприятно Беззубому.

Мне пришлось признать, что его вывод логичен, и повесить на себя эту дрянь.

3

Улицы вели вниз. Мы шли в темноте, непонятно, куда, без плана и смысла, как мне казалось. Но с целью. Как, собственно, и всегда – бессмысленно, но с целью. Меня вел слуга, на каждом углу он раздумывал, вертел головой по сторонам, смотрел в черное небо.

Шаг за шагом, вперед и вниз, в туман и густой мрак. А ночь была глухой, без единого звука, только мои шаги. Новак ступал так мягко, что его я вообще не слышал. Мы больше не разговаривали. Они были повсюду вокруг. Я знал. Вампиры. Перед нами, у нас за спиной, слева, справа? Где-то здесь. Каждый шаг мог стать последним. Свернуть в первый попавшийся переулок? Вернуться? Идти дальше? Какая разница.

Я сжал пистолет.

Мы проходили мимо окон. Закрытых. За ними, возможно, жизнь. Легкий сон. Но мы этого не видели, мы все время шли вниз. Одни только мои шаги, пустые шаги по пустым улицам. Мои шаги. Эхо. Мое дыхание. Стук сердца. Потребовать, чтобы мы вернулись? Да нет. Прибавить шагу? Да нет. Отдохнуть? В этом вообще никакого смысла.

– Невероятно, как сильно от вас несет серой сегодня.

Тупой звук шагов. И стук сердца. Запахло рекой. Спускаться дальше некуда. Как выглядит этот город? А река? Должно быть, кажется черной. Без отблесков, луна скрылась. Когда нет ничего, что ее освещает, нет и ее самой. Сама по себе она не существует. Но чувствуется запах тины. Слышен звук завязываемой веревки. Скрип. Плеск воды о борта лодок.

Тень. Серая тень в черной ночи.

Вампир!

Я схватился за Новака.

– Что с вами, хозяин?

– Вампир! В воротах, прямо. – Я стиснул его руку. – Вампир, смотри!

– Я ничего не вижу, хозяин.

– Бежим!

– Да там ничего нет, хозяин.

Последнее время. Последняя книга.

– Я ничего не говорил, хозяин.

Волна ударила в борт стоящего на якоре судна. Второй раз. И третий. Тень наклоняется к воде. Прислушивается к неравномерным звукам. Вздрагивает, может быть, оттого, что на нее попало несколько капель, выпрямляется. И исчезает.

Мы долго идем вдоль реки. Скорее бы. Постоянно озираемся.

– Да вам почудилось, хозяин.

Интересно, мы идем вниз по течению или вверх? Насколько же это неважно, когда не находишься в воде! Бессмысленность течения. Вода несет. А я стою вне ее, и меня ничто не несет. И ничто мне не препятствует. Вверх по течению – безо всякого усилия, вниз – без чувства легкости.

Никогда не следует отдаваться на волю чего бы то ни было. Никогда не следует сопротивляться. Нужно быть вне.

4

Корчма-пекарня. Вывески нет, но слуга говорит мне, что так ее называют. Мы вошли. Внутри было почти ничего не видно из-за табачного дыма. Говорят, хороший табак выращивают в окрестностях Вараждина. И вот, пожалуйста, его охотно курят уже и здесь. На нас уставились грубые физиономии. Что ж, мы действительно слишком хорошо одеты. И от нас не воняет. Как резко, должно быть, чувствуется запах туалетной воды в атмосфере столетней всеобъемлющей вони. Такое шокирует больше, чем дуновение смрада в букете ароматов французских духов.

– Что нужно господам здесь, среди нас? – спросил один из них, вставая. Он был самым крупным.

– Мы пришли встретиться с Вуком и Обреном, – ответил мой слуга.

– Австрийские ищейки, – сказал другой, тоже вставая. И этот был огромным. Его глаз под бровями не было видно.

– Предатели сербского дела! – вскочил третий. О его размерах говорить было лишним.

– Бранковичи! [3] – поднялся четвертый. Громадный.

– Швабская банда! – рявкнул пятый. Этот, правда, был помельче.

Они окружили нас. Я нащупал под плащом пистолет. Одного я мог бы убить. Еще одного – Новак. Оставшиеся двадцать растерзали бы нас. От пистолета толку не было. Я прикоснулся к чесноку. Правда, эти сербы вампирами не были. Крест? Так они христиане. Крест не спасет меня от рук верящих в Беззубого.

– Гляди, какой у него крест здоровенный!

– И чеснок!

– Защита от вампиров.

– Боишься вампиров, дерьмо австрийское.

– Вампиры обзавидуются, когда увидят, что мы с вами сделали.

Смех.

Они приближались. Медленно, с наслаждением. Я вытащил пистолет. Хоть одного с собой заберу.

5

– По полю Косову, черну полю, полю черному, чернее не бывает…

Все замерли, потом оглянулись. В самом углу, почти в полной темноте, сидел старик. Нас он не видел. Он был слепой. Все, замолчав, уставились на него. На несколько мгновений замерли. Потом первый очнулся и направился в угол, к старику. За ним – остальные. А старик сунул руку в глубокий карман своего кафтана и что-то извлек. Что-то такое, что я не сразу понял, что это.

– Гусле! [4]

– Гусле!

– Гусле!

Они выкрикивали это с восхищением. Гусле выглядели несолидно и были маленькими, размером с ладонь. В огромной руке короткого смычка почти не было видно. Он положил гусле на колени, головку их прижал подбородком и, как мне показалось, начал смазывать струну смолой и дышать на смычок. Присмотревшись, я увидел, что струны вообще не было.

Так, как будто на свете нет никого, кроме него, старик проделывал все это спокойно и осмысленно, окружающие смотрели на него не мигая. Обо мне совсем забыли. Простонал первый звук, и гуслар через нос начал подстраивать свой голос к звуку несуществующей струны, которая завывала так, словно распята. Потом вдруг резко откинул назад голову, на шее у него выступил кадык.

– Спой нам о Косово.

– Как мы потеряли империю.

– Как мы потеряли страну.

– Корчмарь! Налей деду пива!

– Австрийское пиво, дед, самое лучшее пиво! – Мы с Новаком сели за стол возле входной двери.

На всякий случай. Тоже спросили себе пива.

Гуслар испустил протяжный и приглушенный возглас:

– Аааа-аааа! – и тут же продолжил отчетливо и резко: – Сокол полетел, серая птица, от святыни, от Ерусалима, и несет он птицу-ластовицу, то не сокол был серая птица, а то был святитель Илия. Не несет он птицу-ластавицу, а несет книгу Богородицы, он несет на Косово царю, опускает царю на колени, книга царю гласом говорила…

Сербы все теснее обступали гуслара, стояли, затаив дыхание. Глаза их увлажнились. А слепец все быстрее и самозабвеннее причитал или пел, трудно сказать, что именно это было. Мне показалось, что огонь в очаге разгорелся ярче и жарче.

Я наблюдал за своим слугой. Он слушал гуслара напряженно, словно ждал, что произойдет нечто неожиданное, например, изменится размер стиха или место паузы. Но таких неожиданностей в сербской народной поэзии нет и никогда не будет. И пусть даже и такая предсказуемая, эта песня спасла меня от погибели.

Итак, я наблюдал за своим слугой и размышлял о нем. Почему он у меня служит? Не верю я во все эти истории про продажу души дьяволу. Об этом писал один англичанин. Марло, так его, кажется, звали, имя такое противное, прямо произносить не хочется. Ну так вот, кто продает душу дьяволу? Никто. Все те, кто мне прислуживают… э-эх, все они, все давно пропали еще до того, как меня встретили. А во‑вторых, я не покупаю. Я тоже люблю, когда мне что-то дают просто так, от сердца, а денег не требуют. Сколько я уже скитаюсь, стройный, иногда и с чесноком, но никогда еще не встречал такой души, которая мне сама себя предложила, ничего не требуя взамен.

– Любовь, вот что вы ищете, хозяин, – сказал мне Новак, когда я как-то раз рассказывал ему о некоторых своих злоключениях.

– Болван, – ответил я, – любовь найти легко. То, что я ищу, не любовь.

– Как же так, хозяин, – легко найти. Сколько их было, тех, которые ее искали, а не нашли!

– Все очень просто, те, которые ищут долго и многого, вовсе не хотят это найти.

– Это вы прямо сейчас придумали.

– Даже если бы я это придумал прямо сейчас, что тут такого, почему придуманное раньше должно быть умнее чего-то более нового? Ох, люди, вы верите, что мудростью может быть только что-то древнее, а современность способна родить лишь нечто ничтожное.

– А разве это не так?

– Конечно нет. Разве время это такая сила, которая способна былые ничтожные мысли поднять на уровень нынешней мудрости?

Тогда, уж не знаю, почему в связи именно с этим разговором, Новак рассказал мне свою жизнь и то, как и почему покинул Сербию и стал пьяницей. И моим слугой.

Итак, он был сыном богатого и уважаемого белградского торговца. Богатство и уважение всегда идут рука об руку. Правда, не с самого начала, сначала ты только богат, а по прошествии некоторого времени и богат, и уважаем. Однако, на беду Новака, его отец еще и стремился идти в ногу со временем. Так что решил старик дать своему сыну образование. Нашел учителей, всех, каких положено, и по-греческому, и по латыни, и по остальным наукам. Сын, опять же на свою беду, был прилежен и стремился к знаниям, так что уже в двадцать лет стал настолько известен, что его приглашали и проводили с ним время в рассуждениях об умных вещах не только владыки, но и сам митрополит. Например, о том, почему я впал в грех – из зависти или от недостатка любви, или о том, что со мной будет, когда настанет конец света. Этим обычно и кончают те, кто занимается не своим делом. Такие становятся слугами. Итак, науки ему давались легко, кроме того, он выучился вести бухгалтерию и считать деньги. Однако к торговле его не тянуло. Его тянуло к книгам, ко всем этим великим трагедиям о великой любви. Все друг друга любят, и в конце все умирают. И так, мало-помалу… понятно, мне он в этом не признался, но я сам понял… моим Новаком овладела мысль, что его жизнь ничего не будет стоить, если и он не влюбится смертельно и так далее, в соответствии с тем, как описано в книгах. Начал он было с Гамлета, но отца убивать некому, мать его уже умерла, дядя пропил все, чем владел, и пресмыкался перед братом, так что из всего этого ничего не получалось, не говоря уже о том, что среди знакомых девушек не нашлось ни одной Офелии. Тогда он решил стать Парисом и даже приглядел девушку, которую можно было бы похитить и которая согласилась бы выйти за него, но это дело тоже провалилось, после того как он услышал, что говорил ее отец: тому, кто согласится ее взять, дам не одно приданое, а пять. Стало ясно, что из войны за такую девушку ничего не получится. Тогда он вообразил себя Одиссеем, но Пенелопы нигде вокруг не было, хотя многие сербки пряли («Правда, все-таки не столько», – как сам он мне признался). Его отец, увидев, что я не шучу – это, правда, не вполне верно, потому что пошутить я как раз люблю, – решил его женить. Нашел невесту, богатую, молодую, из хорошей семьи. Сын, однако, ни в какую. И упирался, пока отец не пригрозил лишить его наследства. Тут и Новаку стало ясно, что я не шучу, и он согласился. Наступил день свадьбы, потом первая брачная ночь. Она – испуганная, жалкая. Он – грубый, злой. И с той ночи он стал ее бить. Она была всегда и во всем виновата. И он ее бил и проклинал.

Так бы и продолжалось всю жизнь, если бы в их брак не вмешались Австрия и Турция. Наступил 1690 год, черный год для сербов. Турки навалились на них из-за того, что те вместе с австрийцами воевали против полумесяца, и многих заставили обратиться в бегство до самого Белграда. На Белград напали самые дикие татарские и арнаутские отряды турецкой армии, и 29 сентября начался массовый исход через Саву и Дунай в Австрию. Среди этого столпотворения погибла, точнее, утонула в Саве, его жена. У него внутри тогда что-то оборвалось, он так мне и сказал («Внутри у меня что-то оборвалось»), и после этого он никогда больше ни на одну женщину даже не посмотрел, да и ото всех других радостей тоже отказался. Кроме пьянства. Но по его словам, пьянство для него радостью не было, правда, я в это не верю («Чтобы искупить каждый удар, которыми я ее осыпал. Чтобы искупить каждое проклятье, которыми я ее проклинал»). Отец его умер, но он не стал продолжать его дело, а все пропил. Вот таким я его и встретил в Пеште, в той самой корчме. «Работать на дьявола? Хочу, очень даже хочу, чтобы мне потом вечно гореть в аду, как раз это я и заслужил». «А если бы ты убил себя, ты бы тоже вечно горел в аду, – сказал я ему. – Просто тебе это кажется забавным, грешник ты самый грешный. Один грех другим грехом не искупается, раз уж мне приходится тебе все это объяснять». А люди часто такое делают, пытаются искупить один грех другим грехом, например, погубят женщину, а потом записываются в армию, якобы чтобы очиститься от греха, идут на войну и убивают тьму народа. Или наворуют денег, а потом проиграют все в карты. Или с любовью у них ничего не получится, и они решают больше никогда не любить.

Но ничего этого не было бы, если бы Новак не читал книг. Когда книг еще не существовало, люди не знали ни о какой возвышенной и чистой любви и верили, что настоящая и великая любовь эта та, что им доступна. А вот когда они начали читать книги, то вообразили, что любовь это нечто такое, что могут найти лишь редчайшие счастливчики. Я вам обещаю, у меня будут гореть все те, кто понаписал эти гадкие книги, из-за которых люди больше друг друга не любят, а чего-то ждут, на что-то рассчитывают, а потом им не нравится, и они все меняют, и подавай им что-то лучше и еще лучше, а лучше бы на себя посмотрели да вспомнили, хотя бы сербы, то, что их же народ и говорит: каков святой, таков и тропарь. Нееет, чем он или она сами хуже, тем лучшего, по их мнению, они заслуживают. И так становятся моими клиентами. Обожаю книги, а еще больше – читателей.

Ночь шла своим чередом, под табачный дым, выпивку и плач по Косову, а гайдуков все не было. Я подумал, что они испугались. Ведь и правда, иногда такое бывает: самые страшные преступники, убийцы, насильники, короли и поэты отступают передо мной. Те, кто не гнушались никакого зла, не решаются встретиться лицом к лицу с самим злом. Я часто сам себя спрашивал: отчего это так? Понятно, что они ошибаются уже из-за того, что считают, что я это сплошное зло и что ничего другого во мне нет. Но они, глупцы, не понимают, что если бы я был сущим злом, то я был бы Богом. Потому что Бог это Бог для того, чтобы быть самим добром, а это то же самое, как и быть самим злом. Бог это Бог потому, что он только одно, и потому, что нет ничего другого. Все мы, остальные, от ангелов, людей и до меня, смешаны из добра и зла. А в ком чего больше, это уже другое дело. Так вот, они, те самые худшие из рода человеческого, – они боятся одного. Независимо от того, добро это или зло. И они не могут предстать ни перед Богом, ни передо мной. Они боятся меня и еще по одной причине. И тут они правы. Они знают, что я хуже их. А такие, как они, боятся только тех, кто хуже их, разъяренные трепещут только перед более разъяренными, жестокие – только перед более жестокими, грешные – только перед еще более грешными.

– А есть ли смысл ждать дальше? – спросил я Новака.

– Нельзя ждать пунктуальности от людей, не соблюдающих закон, – ответил он мне мудро.

– Хорошо, – сказал я, – подождем, а пока выпьем еще по одной кружке пива.

Мы спросили еще пива, и, так как Новак очень внимательно слушал гуслара, я даже не стал пытаться продолжить разговор с ним, а принялся оглядываться по сторонам, не попадется ли здесь какая интересная душа.

Никого.

Я решил, что с меня хватит, и сказал Новаку, что надо уходить, ждать здесь больше нечего. Новак с недовольным видом поднялся, ему, видно, хотелось слушать гуслара и дальше, и мы направились к выходу. Я сказал ему:

– Обязательно установлю этот инструмент, гусле, в аду, потому что если и найдется кто-то, кто любит огонь, то этого звука он точно не вынесет.

Новак посмотрел на меня угрожающе, но ничего не сказал. К моему удивлению.

Но в дверях, как с неба свалившись, возникли два низкорослых человека, один кривоногий и усатый, другой лысый и усатый.

– Это ты – чегт? – обратился ко мне лысый. Он плохо выговаривал «р», и получалось на французский манер.

– Да, – ответил я и добавил только ради того, чтобы так же, как и он, произнести «р», – я – чегт.

– Тогда тебе иметь дело с нами, – сказал второй, кривоногий, но как обстоят дела с «р» у него, мне определить не удалось, он его ни разу не произнес.

– Это гайдуки?! – спросил я Новака, а он, мрачно глянув на меня, махнул рукой в сторону стола, и все мы сели.

6

Это мое число. Говорят.

Итак, мы четверо уселись за стол, и я первым проговорил:

– Послушаем рассказ.

– Спегва ггуши!

– Деньги давай.

Странно, казалось, они сказали совершенно разные вещи. Я выложил на стол кошелек.

– А теперь рассказ.

– Хогошо, газ хочешь… Дело было так…

Мы все придвинулись к столу и приблизили головы к рассказчику.

– Австгийцы послали сбогщика налогов в наши кгая, с ним было два солдата.

– Мне сообщили, что их было четверо, – поправил его я.

– Два, пять, какая газница. Мы знали, что и он, и его охгана любят выпить, и устгоили на них засаду гано утгом на догоге, где они должны ехать. Они всегда едут одной и той же догогой, эти сбогщики.

– Потому что это единственный путь, – вставил замечание второй гайдук, и опять без единого «р».

– Мы гассчитывали, что они будут с похмелья. А туман был, пгямо как сегодня… Не пойдут же они чегез поле… утго пгошло, а их все нет. Ждем. Вгемя за полдень, никого. Ну, мы двинулись к когчме. Глядим, лошадей нет. Значит, утгом они куда-то поехали.

– Мы удивились, – сказал второй, и опять без «р» или «г».

– Меня не интересует, удивились вы или нет, мне-то что. – Я попытался немного ускорить рассказ.

– Хогошо. Я ему говогю, они заблудились с похмелья в тумане. Будем их газыскивать?

– Будем разыскивать. – Ага, значит, все-таки «р».

– И мы отпгавились по догоге. Глядим налево, глядим напгаво. Идем и идем. А потом туман гассеялся. Засияла звезда…

Я никак не мог вспомнить, что говорил Шмидлин, какое время года было, когда исчез сборщик налогов.

– …пить хочется. Я говогю, давай вегнемся в когчму.

– Давай вернемся.

– Ну, выпили мы, чин-чином, гасплатились, снова вышли, опять пошли по догоге. Может, они назад поехали? Спьяну заблудились, вегнулись. Пошли назад. Жага стоит, мы вегхом. Едем, едем, день летний, после полудня. А может, давай вегнемся в когчму?

– Давай вернемся.

– Ну, выпили мы еще по две. А может, они все-таки уехали, как и собигались? Мы опять на догогу. Опять глядим напгаво, налево. Ничего, как сквозь землю пговалились.

– А не вернуться ли в корчму? – решил помочь я.

– Именно так я и сказал, а не вегнуться ли в когчму?

– Да, а не вернуться ли?

– Выпили еще по две.

– Еще по две.

– Тут я говогю, а давай вегнемся опять назад. Они ведь далеко уже, если утгом выехали. Опять глядим напгаво, налево. Ничего. Нету их. Может, вегнуться в когчму?

– Может, вернуться.

– Вегнулись. Хозяин нам говогит: все кончилось, все выпили. Мы? Да мы всего несколько гюмок. А еще они, внизу. Что за они? Так австгийцы же. Внизу? В подвале? А лошади? Где их лошади? Они сказали отвести лошадей на луг, пусть пасутся. Значит, в подвале. Пошли в подвал. Заходим. Солдаты мегтвецки пьяны. Сбогщик налогов еще смотгел. Мы его пгигезали. Деньги взяли. Солдат оставили, с ними мы так обойтись не могли.

– Не могли, они глаз открыть не могли.

– Вы не можете прирезать того, кто на вас не смотрит? – Это мне было непонятно.

– Не можем. Мы их пытались газбудить. Но они были, как мегтвые.

– Как настоящие мертвые.

– Сбопцика налогов мы вынесли, тело закопали, чтобы никто не увидел.

– Но где же тут вампиры? – спросил я.

– А это позже, чегт.

– Рассказывай.

– Пгошел год, умег один человек. И мы его положили в тот же подвал. Австгийцы…

– Наши обер-капитаны…

– Ну да, наши обег-капитаны его нашли. Мы им донесли, понимаешь?

– Не понимаю.

– Потому что этот человек… – «Г» громко расхохотался. А за ним и «р».

– Что тут смешного? – спросил я и посмотрел на Новака, но он тоже не понимал и только пожал плечами. «Г», хохоча, уже валялся по грязному полу корчмы. «Р» держался гораздо лучше. Трясся от смеха, сидя за столом. Тут начали смеяться и за соседним столом. И за одним дальним. Не прошло и столько времени, чтобы я успел вспомнить свои последние десять добрых дел, а уже вся корчма дрожала от сербского смеха.

– Этот человек… черт, этот человек… – но, не закончив фразы, он тоже свалился от смеха на пол.

Я понял! Тот человек был похож на сборщика налогов. Они его подсунули, человека, который недавно умер, и получилось, что это как будто сборщик налогов. Через целый год, ну или там шесть месяцев, он выглядел совсем свеженьким. Вот что хотел сказать мне Шмидлин! Что его тело было прекрасно сохранившимся.

Я хлопнул ладонью по столу. Так вот он, рассказ про вампиров! Рассказ про то, что на самом деле их не было.

Не было и моего кошелька на столе. И гайдуков.

7

Теперь хоть передохнуть можно. Что ж, меня провели. Но за все нужно платить. И за то, чтобы узнать, что что-то есть и что чего-то нет. Значит, вампиров нет. Во всей панике и суете виновата эта парочка «р»-ов. А дело докатилось до самого императора в Вене. Не говоря уж обо мне.

Раз так, я могу вернуться в Вену, а оттуда дальше, в Париж, в Париже у меня дел по горло, надо кое-что подготовить. Эта история с сербами отвлекла меня от намеченного и затормозила реализацию моих планов. Вот только жалко, что не смогу больше быть рядом с этой дивной душой, Марией Августой Турн-и-Таксис. Впрочем, если хорошенько подумать, то, собственно, почему? Никуда не денутся мои дела во Франции, если я останусь в Белграде еще на месяц и заполучу эту поседевшую душу. Действительно, почему нет?

Я сказал Новаку, что теперь можно уходить.

Мы вышли в туман, который сейчас стал светлее, хотя светать еще не начало. Мы шли, вероятно, по тем же улицам, только теперь в гору. Новак торопился и ничего не говорил. Я не мог понять, то ли он был разочарован тем, что вампиров не было, то ли вовсе не понял, что же на самом деле произошло. А может, он все еще под впечатлением от услышанной песни. Порождения народного ума бывают интересны даже мне. Я слышал все эти истории о Святом Саве и обо мне, и обо мне и о моем подмастерье. Мало от этого толку тем рассказчикам, которые меня не любят, – я только в выдумках могу оказаться глупым. Святого Саву я даже никогда не встречал, подмастерья никогда на службу не брал. У меня всегда была только обычная прислуга, такая, как мой нынешний слуга. Слуга, а не подмастерье. Потому что подмастерье хочет чему-то выучиться, чтобы в один прекрасный день стать хозяином, а слуге надо, только чтобы ему поменьше докучали.

– Хааальт! – прогремело у меня в ушах. Я всполошенно стал оглядываться по сторонам, но не увидел ничего, кроме тумана.

– Хозяин, это стража на воротах.

Я прокричал по-немецки, кто я таков и что мне нужно обратно в Вайсбург.

В ответ раздалось требование назвать пароль.

– Какой еще пароль?

– Не знаешь, так проваливай!

Я глянул на Новака. Он смотрел на меня.

– Теперь мы не можем вернуться в немецкую часть города! Мы не знаем пароль. Ты ничего не сказал насчет пароля. А это была твоя обязанность, обязанность слуги, разузнать все толком.

– Не волнуйтесь так, хозяин. Подождем немного, наверняка из немецкой части города выедет кто-нибудь, кто нас знает, и проведет нас обратно.

– Да кто нас может знать, идиот? Только Шмидлин да Радецки, а уж они-то ни за что не выйдут. То есть Радецки, может, и выйдет, когда выйдет комиссия.

– Ну вот.

– Что, ну вот? А нам что делать, пока комиссия не выйдет? Если она вообще выйдет. Ох, не нравится мне находиться за линией принца Евгения.

8

Некоторое время я так и стоял, взбешенный и беспомощный, и проклинал своего слугу. Ну надо же, какой болван! Туман не рассеивался, темнота – тоже, и дальше, чем на два-три шага, ничего не было видно. Мне казалось унизительным сидеть и ждать рядом с воротами. Ждать всегда унизительно, чего бы ни ждал. Я должен был куда-то направиться, вот только вопрос: куда? И я продолжал молча осматриваться по сторонам, потому что с Новаком говорить мне не хотелось. Но он сам обратился ко мне:

– Хозяин, кто-то едет.

Я ничего не слышал и просто отмахнулся от него. Однако Новак повторил:

– Поверьте, хозяин, кто-то приближается.

Я снова навострил уши и снова ничего не услышал. Бросил на него презрительный взгляд, но он повторил в третий раз, в лучших традициях сербских народных песен:

– Я уверен, что кто-то уже совсем рядом.

И тут из тумана вынырнула пара волов. А за ними повозка, на ней – крестьянин с кнутом. Тройка приближалась по-прежнему беззвучно. Время от времени крестьянин стегал волов, но не было слышно ни свиста кнута, ни звука удара по воловьим спинам.

– А что, если нам поехать с ним? – сказал Новак.

– И куда он нас отвезет?

– Как это – куда, разве вы не слышали, что он спросил нас, не надо ли нам в Дедейское Село?

– Ничего я не слышал. – Похоже, что я тронулся умом. – Впрочем, почему бы и нет?

Крестьянин остановил повозку, мы с Новаком забрались в нее. Я сел рядом с возницей, а Новак – сзади, спиной к нам.

То ли никто не издал ни звука, то ли я перестал слышать. Чувствовал я себя неприятно. А всякий раз, когда я себя так чувствую, я обращаю внимание на детали. Это настолько занимает мое внимание, а вскоре и мысли, что я перестаю что бы то ни было чувствовать. А деталью, которая сразу бросилась мне в глаза, была сумка, которую крестьянин держал у себя на коленях: кожаная, очень потрепанная. В ней было нечто, форму чего я никак не мог распознать.

Ехали мы уже долго, но единственное, что я слышал, были движения, мои и Новака. Туман по-прежнему оставался густым и непроницаемым.

Не будь я тем, кем был, то заподозрил бы, что в этом полном беззвучии замешана нечистая сила. Я, однако, могу подозревать только чистые силы.

Я кашлянул лишь затем, чтобы что-нибудь услышать. Мне казалось, что туман становится все гуще и гуще и что крестьянин направляет волов по памяти, а может, они сами помнят, куда идти, потому что дороги не было видно вовсе. На какой-то момент в тумане что-то блеснуло. Должно быть, луч солнца одолел восток и осветил туман. Но тут же отступил. По-прежнему ничего не было слышно.

Перед нами вдруг возникли небольшие крепостные ворота. Я рассмотрел, что влево и вправо от них тянутся мощные стены. Довольно низкие, чуть выше человека среднего роста, деревянные.

– Это так называемые полевые укрепления, – сказал Новак. – Защищают сербское предместье, которое за линией принца Евгения.

Без всякой видимой или слышимой причины створки ворот распахнулись, и мы проехали через них. В тумане снова что-то блеснуло.

Сразу за воротами тянулась речка, крестьянин посильнее хлестнул волов, и они неохотно вошли в воду. Не успели колеса стать мокрыми, как мы увязли в прибрежной грязи. Крестьянин вертелся на своем месте, он то принимался хлестать волов, то заносил ногу, чтобы слезть с повозки и повести их.

В конце концов он решился сойти в грязь, а я только и ждал этого. Как только он вплотную занялся волами, я схватил сумку. Быстро распустил шнурок и заглянул внутрь.

В сумке была голова сахара.

Я не смог удержаться и отгрыз немного от верхушки конуса. Да, сахар, точно, сладкий, двух мнений быть не может. Я тут же засунул ее обратно в сумку, затянул шнурок и положил на место.

Крестьянин все еще возился с волами. Новак присоединился к нему, и только вместе им удалось заставить волов вытащить наше средство передвижения из грязи. Когда мы выбрались на другой берег, крестьянин и Новак снова сели в повозку.

Проехали еще немного, тут Новак многозначительно сообщил:

– Прибыли.

Мы спрыгнули с повозки, и крестьянин растворился в тумане и темноте.

– Добрый человек этот крестьянин, – сказал Новак.

– Ты же знаешь, я ненавижу добрых людей.

– Однако же вы ехали с ним.

– Точно, но для меня нет большего наслаждения, чем использовать добрых людей в своих целях. Это сладостно во всех отношениях.

9

Я был весьма утомлен и присел на большой камень, лежавший на обочине. Камень был с выпуклостями, сидеть оказалось неудобно, но все же лучше, чем, подобно бродяге, плюхнуться в придорожную пыль. Мне всегда казалось, что господа отличаются от слуг прежде всего тем, что всегда садятся на что-то, как бы неприятно и неудобно это ни было, в то время как слуги вечно садятся во что-то. Новак, ясное дело, подтвердил эту закономерность, и я, глядя на него сверху, спросил:

– Где мы находимся?

– Так в Дедейском Селе.

– А, да. И как далеко мы от Калемегдана?

– Точно вам не скажу, хозяин, сдается мне, что до тех ворот, через которые мы вышли, отсюда чуть больше часа пешком.

«Слишком далеко, – подумал я. – Не следовало забираться в такую даль». Я решил, что самое правильное будет сперва отдохнуть, а может, даже и поспать, меня сильно клонило в сон, ну а уж потом двинуться обратно, в сторону Калемегданской крепости. Тащиться на той повозке не имело никакого смысла. Туман понемногу рассеивался. Фальшивый свет луны сменился настоящим огнем. Я не люблю утро в принципе, поэтому был уверен, что и это меня не обрадует. И пока я размышлял в таком духе, послышались топот конских копыт и выкрики.

– Хозяин, кто-то приближается.

– Сам знаю, – мой великолепный слух вернулся ко мне.

Оглядевшись вокруг, я не обнаружил никакого естественного укрытия. А по перепуганному лицу своего слуги убедился, что и он тоже. Вытащив пистолет, я спокойно проговорил:

– Если это гайдуки, будем драться. А если люди господского звания, представлюсь им.

– Как дьявол или как Отто фон Хаусбург? – спросил мой слуга.

– Болван! Да если я представлюсь как дьявол, кто мне поверит? Подумают, что я ненормальный. Такое со мной уже бывало, и тебе это прекрасно известно. Как же я ненавижу, когда ты строишь из себя простака.

Всадники были уже совсем близко, и стало ясно, что это не гайдуки. На них были кирасы и парики, не оставалось сомнений, что это австрийцы, причем благородного происхождения. Я спрятал пистолет под плащ.

Правда, средний всадник был без парика. У него были очень короткие волосы, можно даже сказать, что голова, сидевшая на бычьей шее, была почти наголо обритой, а кисти рук были такими крупными, что казалось, он смог бы без труда повалить коня. Было заметно, что одежду он натягивал на себя или в спешке, или без должного внимания. Он был весьма и весьма упитанным, но производил впечатление крепкого и сильного. Приблизившись к нему, я увидел шрам, проходивший от левого уха до темени. Оказалось, что он далеко не молод, ему могло быть около пятидесяти.

Слева от него скакал старик. Ни темный парик, ни прямая посадка не могли скрыть его лет. Все на нем сверкало, а пурпурный плащ свисал по бокам его лошади почти до земли.

Третий справа от человека со шрамом был юношей, ему едва ли было больше двадцати. С большими черными усами, по которым я сразу признал в нем серба. На нем была военная форма обер-капитана.

Позади этой тройки скакало еще человек десять, все хорошо вооруженные, а за ними виднелись кони, впряженные в крытые повозки.

По знаку среднего всадника все остановились. Он надолго задержал на мне взгляд, а потом сказал:

– Ты дьявол, собственной персоной!

«Точно», – подумал я, но вслух произнес:

– Куда уж мне до дьявола, я просто Отто фон Хаусбург.

– Меня ты не обманешь. И как мне кажется, у тебя большие трудности. От дьявола такого никто не ждет, но я тебя хорошо знаю.

– Я – граф!

Он расхохотался и крикнул:

– Коня дьяволу!

– И слуге, – добавил я.

– Дьявол и его слуга. Коней, быстро!

Ни он, ни его спутники не представились. А так поступают люди, которые или совершенно уверены в себе, или же совершенно не уверены. Вторые стыдятся и самого своего имени, другими словами, считают себя недостойными того, чтобы иметь имя, первые же убеждены, что их знает каждый.

Я взобрался на кобылу, признаюсь, не без некоторых усилий. Она не хотела слушаться, похоже, не привыкла ходить под всадником. Мы тронулись, я, превозмогая сопротивление кобылы, все остальные – без каких бы то ни было трудностей.

Пока мы, покинув Дедейское Село, скакали в сторону Белграда, я спрашивал самого себя, кто этот человек и что за странный у него отряд. Он, несомненно, был каким-то аристократом, так же, как и другой, в пурпурном плаще. И я решил, что лучшим способом узнать, кто скачет вместе со мной, было бы упомянуть барона Шмидлина и посмотреть, что из этого получится. Так я и сделал:

– Вчера, когда я разговаривал с бароном Шмидлином…

– О, ты разговаривал со Шмидлином? – перебил меня человек со шрамом. – Тогда он наверняка сказал тебе, что ты ни в коем случае не должен обращаться ко мне как к председателю администрации, а только как к регенту Сербии.

Так, значит, это Александр Вюртембергский, король-регент Сербии, великий военачальник принца Евгения Савойского и муж той самой дивной дамы, той исстрадавшейся души.

– Болван этот Шмидлин, – произнес я с удовольствием.

– Да, – рассмеялся Вюртембергский. – Но не вздумай при обращении ко мне упоминать об администрации.

Я ничего не ответил, но подумал, что меня иногда нервирует, как люди ведут себя по отношению ко мне. Люди! Да читают ли эти люди книги, Новый завет, например? Разве там не написано, что я князь этого мира? И разве сказал это не сам их Беззубый, тот поганый еврей, и еще один поганый еврей, Павел? Надо же, не верят даже тому, чему учит их вера. Этот жалкий администратор говорит мне, мне, князю этого мира, как я должен его называть. Я, князь мира, – его, руководителя администрации.

– Ваше высочество, регент Сербии, была ли успешной охота? – спросил я лишь для того, чтобы хоть что-то сказать.

– Я не удовлетворен.

И принялся так подробно описывать мельчайшие подробности охоты, словно речь шла как минимум о сражениях, от которых зависят судьбы империй. Со многими королями и князьями, трибунами и вождями познакомился я в разных странах и в разные времена, и у всех у них была одна общая особенность: они считали свои личные дела и развлечения самым важным на свете, они придавали своим увеселениям, своей охоте, любовным авантюрам и балам самое большое значение и занимались всем этим самым серьезным образом, уделяя при этом своим государствам и народам намного меньше труда и забот.

Он говорил и говорил, но я его не слушал, а так как никакие умные мысли не приходили мне в голову, естественно, до моих ушей доносился разговор между усатым сербом и кем-то из сопровождавшей их свиты. Речь шла о взятии Белграда в 1716 году.

– Крепость должна была пасть до подхода турецкого подкрепления. Понтонный мост через Дунай мы навели быстро, и знаете, кто прошел по нему первым? Наш прославленный принц, регент Сербии Александр Вюртембергский. После этого мы направились к Врачару и выставили первую линию для атаки. Мы без передышки палили из всех имевшихся у нас пушек и один раз даже попали в пороховой склад Нижнего города. Наши инженеры тщательно продумали подходы к стенам крепости. Когда вы хотите захватить город, сражение всегда развивается по одной схеме: обстреливаете из пушек до тех пор, пока не пробьете отверстие в стене. За это время пехота заполняет ров землей, обломками стен и всем, что попадет под руку, – рассказывал усач.

– Я всегда считал, что цель обстрела – городские ворота.

– Редко, очень редко. Ворота всегда хорошо укреплены и тщательно охраняются. Как правило, особыми отрядами. А войска могут ворваться в город и через обычный пролом в любом месте стены, – ответил мне он.

– Да, но даже если разрушить стену в одном месте, разве командование осажденного города не бросит туда многочисленное подкрепление?

– Сударь, сразу видно, вы плохо знакомы с практикой осады городов. Обычно, стоит разрушить стену в одном месте, как защитникам города предлагают капитулировать. В случае их согласия они имеют право покинуть город с оружием в руках, а город не подвергнется грабежу.

– И вы предложили туркам сдаться?

– Нет, наша артиллерия даже не повредила стены.

– Как же тогда вы заняли Белград?

– Войска, которые Халил-паша привел на подмогу, подошли к Белграду. Но они не смогли попасть в город из-за того, что еще до этого комендант Калемегданской крепости, Мустафа-паша Челич, приказал разрушить все городские мосты, чтобы предотвратить бегство своих подчиненных. Халил-паша встал и окопался на Экмеклуке. Мы схватились с ним в чистом поле, неподалеку от Малого Мокрого Луга, 16 августа, сразу после полуночи.

– Малый Мокрый Луг?

– Да, это название села. Мы разбили их наголову при первой же атаке в пешем строю, особенно отличилось наше правое крыло. Тогда на нас ринулась турецкая конница, разъяренная настолько, что ей почти удалось переломить ход событий. Но тут вдруг на землю упал тяжелый, густой туман. Турки были парализованы, мы тоже. Все наши генералы выступали за то, чтобы дождаться утра, когда туман рассеется и мы сможем снова пойти в наступление, однако принц Евгений Савойский приказал начать атаку немедленно. В тумане наше левое и правое крыло потеряли друг друга, турки это тут же заметили, но тогда сам принц Евгений вместе со второй шеренгой наступавших вступил в схватку и прорвался до второй шеренги турок. Нас спасла его невероятная храбрость. Надо было видеть, как отчаянно он несся на темноту ночи, туман и турок. А ведь Луи XIV Французский отверг Евгения Савойского, потому что счел его слишком низким для службы в армии. А есть ли кто выше принца Евгения? В этой атаке и наш регент Сербии, про которого в Вене сплетничают, что он любимчик принца Евгения, получил ранение в голову, его полоснула янычарская сабля. Да-а, уж если любимчикам так достается, не хотелось бы мне быть чьим-то любимчиком. От злых языков наш регент претерпел больше, чем от вражеских сабель. Мы перебили тогда пятнадцать тысяч турецких солдат, взяли в плен целый лагерь, а Халил-паша драпанул так, что до самого Ниша остановиться не мог. Мустафа-паша Челич снова отказался сдать город, и мы снова принялись его обстреливать. Через два дня комендант Калемегданской крепости подписал акт о сдаче города. Таким образом, сама крепость так и осталась невзятой. Мы победили турок, не входя в ее стены. А по договору о капитуляции гарнизон города и оставшиеся в живых турки получили право переселиться в Турцию вместе с женами и детьми, со всем своим имуществом и оружием, которое можно носить на плече или на поясе. Они все ушли в Ниш.

– Понятно, – сказал я.

– А сейчас мы построили еще более мощную крепость, которую не сможет взять никто, – заявил усач.

– Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал… – пропел кто-то на классическом греческом языке. – Неужели существует такой город, который смог бы устоять при осаде? – продолжил тот же голос.

Я оглянулся, но в непосредственной близости от меня был только старик в пурпурном плаще, и его рот выглядел так, словно он никогда и никому не вымолвил ни слова, хотя при этом он не был похож на человека, которому нечего сказать. Напротив, казалось, ему есть о чем поговорить, но он умышленно молчит, чтобы произвести впечатление серьезного и важного. Зачастую люди воображают, что молчание это признак того, что молчащий принимает решения о чем-то значительном или же глубоко обдумывает смысл жизни. Впрочем, так оно и есть.

– Вы рады, что освободили свою страну от турок? – спросил я усатого серба по-сербски. Мое знание языка, совершенно очевидно, поразило его, он с изумлением глянул на меня, а потом, растягивая паузу, взялся за кисет с табаком и начал набивать свою трубку. Конь его был спокойным, и серб просыпал не особенно много табака, в этом деле он был ловок.

– Как дела в аду? – услышал я вопрос регента вместо ответа серба.

Я сказал:

– В аду холодно, потому что солнца там не бывало никогда. Там севернее, чем на севере. И там вечная ночь, без звезд и луны…

– Господин нечестивый, я всего лишь наемник, и мне приносит радость тот, кто больше платит, – отвечал усатый.

– …плащ черный, чернее темноты покрывает его, – продолжал я, – чтобы ни один луч солнца туда не пробился и не порадовал его обитателей.

– Мрачно, – кратко ответил регент.

– Да, там ничего не видно, – ответил я.

– Тогда это вовсе и не наказание, если нельзя ничего увидеть, – мудро заключил Вюртембергский.

– Ваше величество, король Сербии, совершенно достаточно просто знать, видеть необязательно.

– Но люди в большинстве своем глупы и знают только то, что видят, – не сдавался администратор.

– Так такие люди не в аду.

– Хм, – отреагировал Вюртембергский и замолчал.

Мне это было кстати, я смог продолжить разговор с усатым:

– А как тебя зовут, герой?

– Вук Исакович, господин нечестивый.

Стоило ему это произнести, как старик в пурпурном плаще пронзил его злобным взглядом, как будто усатый, произнеся свое имя, раскрыл какую-то тайну, тщательно хранившуюся и недоступную незнакомцам. Исакович вздрогнул, пришпорил коня, а потом замедлил движение, так что пурпурный оказался между нами. Было очевидно, что пурпурный взглядом запретил ему разговаривать со мной. Я задался вопросом, что же это за сила такая у пурпурного, если Исакович боится его больше, чем меня.

Вскоре мы снова оказались на той самой речке, перед воротами и невысокой деревянной стеной. Это был въезд в сербское предместье. Кто-то из офицеров свиты что-то выкрикнул, ворота открылись, мы взмутили речную воду и проскакали в ворота.

Новак подъехал вплотную ко мне и сказал:

– Зачем вы разговариваете с этим обер-капитаном? Вот уж кто вволю напился сербской крови. А сколько сербов ограбил по заказу австрийцев, но еще больше для себя самого. Зачем вы его спросили, рад ли он, что освободил свою землю от турок? – сказал Новак, словно это не пурпурный своим вмешательством смутил Исаковича.

– А что тут такого? – решил я прикинуться дурачком.

– Разумеется, он рад, теперь может грабить Сербию. При турках не мог.

– Ну ладно, а ты? Ты-то рад, что Сербия освобождена от турок?

– На этот вопрос нелегко ответить.

– Правда? А почему?

– Потому что ответ зависит от ожиданий.

– Каких ожиданий? Разве австрийцы не владеют Сербией уже двадцать лет, и разве турки не пробыли здесь еще дольше?

– Я не это имел в виду. Смотрите: если вы ожидаете самого худшего или чего-то чуть-чуть получше, чем самое худшее, то, что придет, покажется вам прекрасным. Если же ждете самого лучшего, а будет на самую малость хуже, то вы воспримете это как нечто ужасное.

– И?

– Сербы после турок ждали самого лучшего.

– И теперь разочарованы, – сделал я вывод.

– Да, но это еще не конец, из чего следует, что это еще не самое худшее… – Он говорил с большими паузами между фразами.

– Я тебя слушаю.

– Австрийцы в Сербии продержатся недолго. Все уже знают, что турки вернутся. И ждут самого худшего.

– И?

– А как там в аду? – повторил свой вопрос регент, словно забыв наш недавний разговор. Я хотел было огрызнуться, но сдержался и проговорил:

– В аду жарко. Там южнее, чем на юге. Солнце никогда не заходит. Все раскалено, а все, что может гореть, горит. Небо желтого цвета, нет ни холодка, ни тени, и от этого света, который сияет непрерывно с никогда не ослабевающей силой, ничего не видно.

– Что же это за наказание, если ничего не видно? – повторил он вопрос, словно не задавал его только что.

«Необязательно видеть, достаточно просто знать, – давай, посмотрим, кто кого», – подумал я.

– Но есть много дураков, которые знают только то, что видели. – Я не поверил своим ушам.

– Да, ваше высочество, и все эти дураки в аду.

– Турки не повторят ошибку пятидесятилетней давности… – перебил меня мой слуга, – когда они мстили сербам за Австрию. И не будет ничего общего с самым худшим. Понимаете?

– Не вполне.

– Из-за слишком больших ожиданий австрийцы выглядят в глазах сербов зверями, из-за слишком большого страха турки будут казаться ягнятами. Так же и в жизни: от хороших ждешь всего самого лучшего и всегда разочаровываешься, а от плохих – самого худшего, и они вас приятно удивляют. Совершенно ясно, почему мы вечно в плохой компании. Трудно переносить доброту, вечно кажется, что хорошего недостаточно.

– Это ты на меня намекаешь, нерадивый слуга?

– Не понимаю, – снова подал голос Вюртембергский, – как это так, что холодно и никогда нет солнца, а одновременно жарко и солнце светит непрестанно? И как это, что в аду нет дураков, а опять же все дураки в аду? Что же из этого верно?

– И то и другое, – ответил я.

Перед нами уже показались ворота, которые охраняли въезд в немецкую часть города. Но еще до того, как мы пересекли линию принца Евгения, я заметил, что пурпурного с нами нет.

Глава пятая
Калемегданская крепость

1

Я – герцогиня Мария Августа Турн-и-Таксис, состоящая в браке с принцем Александром Вюртембергским, бывшим в свое время регентом Сербии. Я родила троих сыновей, каждого из них зовут Евгений, в честь Евгения Савойского, покровителя моего мужа, и одну дочь, Катарину. В Сербию, то есть в Белград, я приехала в 1730 году, а покинула его в 1737-м. Все мои дети появились на свет после отъезда из Белграда.

С человеком, о котором вы меня спрашиваете, я познакомилась в Белграде осенью 1736 года. Говорят, что он появился там днем раньше, но я впервые увидела его, когда барон Шмидлин показывал ему белградскую крепость на Калемегдане.

Как он выглядел? Обыкновенно, совершенно обыкновенно. Среднего роста, с русыми волосами, карими глазами, без каких-то бросающихся в глаза особых примет. Нет, он не хромал. Говорил по-немецки без ошибок, хотя чувствовалось, что этот язык для него не родной, кроме того, как мне сказали, он разговаривал и по-сербски, и по-венгерски. Знаю, что он читал какие-то книги на французском и английском. Нет, он не показался мне подозрительным, более того, я тогда считала, что мне представилась редкая возможность встретиться с исключительно образованным человеком.

Вы хотите, чтобы я вам рассказала все, как было?

Простите, я не расслышала.

Не пропуская ни одной мелочи?

Вы сами решите, что мелочь, а что нет?

Был на редкость солнечный и теплый день. Бабье лето. Я пошла на прогулку, одна, мне нравилось в одиночку гулять по Калемегдану. Пройдя через Краль-Капию, я поднялась на возвышение слева от колодца и остановилась полюбоваться устьем и землями на другом берегу Савы и Дуная. Величественная картина. Тогда я этого не понимала, но теперь мне ясно, что именно оттуда открывается первый и красивейший вид на Европу. Объяснить? Первый потому, что именно отсюда и начинается Европа, а красивейший потому, что никому так не видна Европа в ее истинном значении, в ее истинной беспомощности и ее истинной мощи, как тому, кто стоит за ее пределами и иногда жалеет, что не может в нее войти, а иногда радуется, что находится не в ней. Не понимаете? Это не так уж и важно.

Итак, я стояла и смотрела на Саву, на ее устье и на Дунай. Реки эти совсем разные, Сава скорее коричневатая, а Дунай, я бы сказала, голубой. Я думала о том, связан ли цвет реки с ее длиной и становится ли вода чище только при условии, что проделает достаточно долгий путь? Или же ее прозрачность зависит от мест, по которым она протекает, от земли, от камней, от людей, которые погружаются в нее? А может быть, чистота воды это следствие больших испытаний, сужения русла, необходимости образовывать излучины, или, наоборот, ей способствует беззаботность и легкость течения? Или же река на всем своем протяжении остается такой же, какой была у истока, и ничто не может изменить ее на всем долгом пути?

Мелочь? Вы сами просили рассказать вам все.

В таких размышлениях застал меня барон Шмидлин, он подошел ко мне, с ним было еще четверо. Трое – члены специальной комиссии, занимающейся вампирами, четвертым был он – фон Хаусбург.

Те трое вместе со Шмидлином вскоре ушли, а фон Хаусбург, или как его зовут на самом деле, остался со мной. Предложил составить компанию во время моей прогулки по Калемегдану, и я согласилась. Мы ходили под ярким солнцем и болтали о том о сем. Нет, о Боге мы не разговаривали. Хотя… Я вдруг сейчас вспомнила кое-что, что фон Хаусбург сказал мне позже, в другой раз… Он сказал:

– О Боге сказать нечего. Он сам все сказал.

Это важно? Продолжить? Я спросила его, что он имеет в виду, а он ответил:

– Он создал мир, говоря. Да будет свет, да будет то, да будет се. Ничего другого он не делал, только говорил. Разве этот мир, который он создал, не свидетельствует в достаточной мере о нем и о его речи?

Но это было позже. Тогда, в первый раз, во время прогулки по Калемегдану, о Боге мы не разговаривали.

Он был чрезвычайно любезен, даже больше, чем подобало. Да, я подумала, что его намерения относительно меня… что его симпатия ко мне превосходит допустимые рамки. Был момент, когда он резко наклонился и буквально схватил меня за руку. И понюхал ее. Я не вырвала руку, потому что не чувствовала себя в опасности. Я не испугалась, я только удивилась. И не успела спросить, что это должно означать, как он меня опередил:

– От вас не пахнет серой.

Я совершенно растерялась, и он воспользовался моим замешательством, поклонился, попрощался и быстро удалился. Тогда я в первый раз подумала, что разум этого человека не в полном порядке.

Я наклонилась поднять свой веер, который от изумления выпустила из руки. К счастью, он не запачкался. Это был мой самый любимый веер. Китайский. От одного его края до другого тянулась Великая стена. Она была изображена огромной, мощной, непреодолимой. В той части, что ближе к ручке, были болотистые рисовые поля, по ним шлепали крестьяне, они приветствовали какую-то беспорядочную процессию. По другую сторону стены находились дивные края, прекрасные деревья, цветы, птицы, быстрая и чистая река с рыбами, вечнозеленые леса и покрытые снегом горы с монастырями. Люди читали книги или разговаривали…

Что вы сказали?

Не отвлекаться?

Удивило ли меня поведение фон Хаусбурга?

Нет, не удивило, меня больше ничто не удивляет, я стала взрослой и перестала удивляться. А взросление состоит в понимании того, что далеко не все в жизни так, как нас учили, и часто даже совершенно наоборот, и что люди живут и страдают от того, что считается самым ужасным, а Бог лишь знает, какие последствия это имеет для них. Почему нас так учат? Чтобы мы становились лучше, стремясь к неосуществимому? Или же мы станем хуже, когда однажды поймем, что жизнь никогда не будет идеальной, и поэтому станем ненавидеть тех, кто нас учил, и тех, кто продолжает это утверждать…

Должна признаться, родственник, я не понимаю, зачем нужен этот допрос. Да еще по прошествии стольких лет?

2

Меня никогда не интересовала Калемегданская крепость. Да и с чего она могла бы меня интересовать? Я чувствовал усталость после бессонной ночи, встречи с регентом и его скучных вопросов. Меня беспокоил пурпурный. Но хотя бы с вампирами теперь все стало ясно. Хотелось спать.

Стоило мне задремать, как Шмидлин разбудил меня и повел на экскурсию. Он не закрывал рта. Сначала история крепости: римский Флавиев IV легион, который был выбит отсюда гуннами, потом византийцы, их вытеснили венгры, потом сербы, их прогнали турки. «А нас? Кто заставит убраться отсюда нас», – спросил я Шмидлина. Он не ответил и продолжал куковать:

– Известно ли вам, что Белград это приданое? Сербы не захватили Белград, они его получили в качестве приданого вместе с венгерской принцессой, которую взял в жены король Драгутин.

Брак иногда стоит свеч. Это его единственное достоинство.

То, что существует два вида крепостей и что Белград некогда относился к первому, признаюсь, я не знал. По словам Шмидлина, укрепленные города (а укреплены все города, поэтому можно было бы просто сказать: города) делятся на города христиан и города крестоносцев. Как? Города христиан слабо защищены крепостными стенами, их окружают мелкие рвы, бастионы расположены вразрез с правилами стратегии, орудия годятся только для ближнего сражения, но зато гарнизон многочисленный, воинственный и непобедимый. Что же касается городов крестоносцев… но это лишь слово, подчеркнул барон, не более того, и на основании этого слова мы ни в коем случае не должны делать вывод, что крестоносцы не были христианами или, еще хуже, что крестовые походы не были христианским предприятием. Итак, города крестоносцев были укреплены самыми прочными, самыми высокими и самыми толстыми крепостными стенами, самыми глубокими рвами, самыми дальнобойными орудиями, а коль скоро они были такими, то и не требовали многочисленного гарнизона, который в Святой земле было попросту невозможно обеспечить, поэтому эти города и оставались пустыми. Хорошо, Шмидлин не совсем так выразился, но суть была в том, что Акру, Яффу, Аскалон, Сафед, Самарию и даже сам Иерусалим попросту некому было защищать, тем более что даже сами строители больше полагались на камень и штукатурку, чем на людей. В таких мощных и защищенных крепостях больше всего было отпетых наемников и трусов, которые верили не в себя, а в архитектуру. И меньше всего в доброго Бога (так он сказал).

Во времена Яноша Хуньяди Белград был таким христианским городом, что более христианским и быть нельзя, сообщил нам барон, а сейчас, ей-Богу (так он поклялся), стал городом и христиан, и крестоносцев.

Потом он выкатил грудь, насколько позволил его живот:

– Вы должны увидеть цистерну. Это шедевр современной архитектуры. Мы строили ее двенадцать лет. Закончили пять лет назад.

Мы прошли через Королевские ворота, за которыми сразу справа был вход в помещение, где находилась цистерна. Внутри было влажно и душно, хотя день стоял солнечный и теплый. Мы вошли через широкий коридор, со сводов которого капала вода. По левой стене, в трех полукруглых нишах, горели три факела. Всего в нескольких шагах от входа, с правой стороны, находилось еще одно помещение небольшого размера. Я заглянул туда. Внутри было три источника с водой. Я последовал дальше по коридору и оказался в большом зале с высокими сводами. Там все было мокрым. Зал освещали десятки факелов. В центре была огромная дыра, вокруг дыры – ограждение. Несколько ступеней вело к круглому возвышению вокруг нее. Троица из комиссии уже стояла наверху и пялилась вниз, а Шмидлин рассказывал о размерах цистерны. На дне дыры, как я предполагаю, была вода, но мне не хотелось подниматься и смотреть туда.

– В случае осады Белграда эта цистерна позволит нам не беспокоиться о воде, – сказал Шмидлин.

Неожиданно налетел порыв ветра. Все факелы погасли. Мы остались в полной темноте. Мне хотелось визжать. Шмидлин сказал:

– Сейчас я вернусь.

Должно быть, он пытался найти дорогу назад. Судя по звукам, которые до нас доносились. Я остался с тремя кретинами. К счастью, я был избавлен от удовольствия любоваться их париками. Но мне показалось, что будет приятно услышать их голоса. Поэтому я заговорил:

– Удалось ли вам узнать еще что-то о тех обер-капитанах?

– Ох нет, о них ничего, – по голосу я узнал Радецкого, – однако барон Шмидлин устроил так, что завтра вечером мы сможем переночевать в Дединаберге. Но вы, должно быть, об этом уже знаете.

Разумеется, я не знал. И что мне до этого. Вампиры оказались просто удачной шуткой тех двоих гайдуков. Но мне следовало и дальше играть свою роль. Я сказал:

– Да, я знаю это место.

– Вы уже были на мельнице? – Радецки как всегда был готов разболтать все и вся.

– Естественно.

– Вы их видели?

– Нет. – Врать настолько мне все-таки не хотелось. Но в голову пришла отличная мысль. Я решил поиграть с австрийцами. – Хотя одни сербы, с которыми я разговаривал вчера вечером, сказали, что на мельнице время от времени появляется вампир.

– Знаю. Барон Шмидлин мне даже сказал, как его зовут, – услышал я голос Радецкого.

– Как зовут кого? – спросил я.

– Вампира, – с трепетом произнес Радецки.

– И как же зовут вампира?

3

– Сава Саванович [5], – сообщил он мне таким тоном, словно открывает страшную тайну. – Может быть, вы хотите на мельнице быть рядом со мной? – продолжал Радецки.

– Нет, – быстро ответил я. – Я должен за всем наблюдать, понимаете?

Показался свет, точнее, Шмидлин с факелом.

– Господа, извините за это неудобство. Прошу вас, идите за мной, направимся к выходу.

Мы выбрались наружу, и первое, что увидели мои глаза, была она. Герцогиня, купающаяся в солнце бабьего лета. Плевать я хотел на ту никому не ведомую «бабу», это естественно, и я понятия не имею, как можно купаться в солнце, того и гляди придумают, что можно и мылом мылиться в солнечном свете, но скажу прямо – эта женщина выглядела еще прекрасней и ее душа была еще возвышеннее, чем вчера вечером при свете свечей. Я тут же вспомнил отвратительный шрам на лице ее мужа, которым он так гордился. Ничего удивительного, что ее сердце занято другим мужчиной. Что для меня было плохо. Моими соперниками были и тот, что с обручальным кольцом, и противник обручального кольца.

– Неужели вы нас не представите супруге регента? – сказал я Шмидлину.

– Ах да… Разумеется, граф.

Шмидлин подвел нас к Марии Августе. Она стояла, повернувшись лицом к рекам, и смотрела на устье и земли по ту сторону.

– Ваше… Выше высочество, – проговорил неуверенно Шмидлин, совершенно растерявшись, когда она повернулась к нему. – Позвольте вам представить… господа члены комиссии, вот, нет, граф, господин врач, не из комиссии, простите, господа прибыли вчера. Я, они… граф Радецки из Вены и граф Отто фон Хаусбург, и графы ученые, забыл имена…

Мария Августа улыбнулась приятной улыбкой и мягчайшим на свете голосом произнесла:

– Барон, прошу вас, не нужно извиняться, лучше всего будет, если господа сами представятся.

– Я Клаус Радецки, врач на службе Его величества Карла VI. А теперь прошу меня извинить, дела государственные призывают меня.

Это выглядело крайне невежливо. И не дав возможности представиться двум своим коллегам, Радецки пригласил их последовать за ним. Они поспешно удалились от меня, Шмидлина и Марии Августы. Я был смущен. Что означало проявление такого неуважения к супруге регента?

Как только они ушли, появился один из слуг Шмидлина, что-то сообщил ему, и тот, снова весьма сбивчиво извинившись, ушел. В конце концов я остался наедине с Марией Августой. Это был шанс заняться ее обольщением. Или хотя бы смутить. Что, собственно, ведет к одной цели.

– Не желаете ли, чтобы я составил вам компанию на время прогулки? – спросил я.

– Разумеется, граф.

4

Но герцогиня не была расположена к беседе. Она шла рядом со мной, погрузившись в мысли, сгорбившаяся и утомленная. Я знаю, что один из лучших способов поближе подобраться к женщине, это прямо спросить, что ее мучает. Ни одна не может устоять и не рассказать о своих страданиях. А рассказав, чувствует особую связь с тем, кто ее слушал. Кроме того, женщины ценят храбрость, причем, как мне кажется, больше храбрость слов, а не мышц. И в этом есть свой смысл, ведь атака с воинственным кличем недвусмысленно выдает болвана, а прямой вопрос всегда оставляет собеседника в недоумении: кто же он, тот, который расспрашивает, – глупец, порядочный человек, искренняя душа, любопытствующий, хитрец или неотесанный простак. А женщины любят тайны.

– Я вижу, вы сегодня подавлены. А это не к лицу даже самой красивой женщине.

Она бросила на меня быстрый взгляд, а потом снова обратила его на тропинку, по которой мы шли, не проговорив ни слова.

– Вчера на балу я совершенно случайно услышал кое-что, сказанное вами вашей компаньонке.

– Да?

– Вы сказали, что любовь – причина всех страданий.

– Да, это так, – ответила она и улыбнулась какой-то болезненной улыбкой. Должен заметить, что я не ждал от нее столь быстрого признания, притом безо всякого сопротивления.

– Видимо, причина вашего сегодняшнего дурного настроения это… любовь? – Тут я сделал паузу настолько продолжительную, сколько требовалось, чтобы мои извинения показались искренними. – Я позволил себе быть слишком откровенным с вами, прошу меня извинить.

– Но я, знаете ли, ошиблась. Любовь не причина каких-либо страданий. Более того, любовь это единственная на свете вещь, которая не вызывает никаких страданий.

– Я бы так не сказал, ваше высочество.

– О, это именно так. Мы просто ошибаемся, когда считаем, что страдаем из-за любви. На самом деле мы страдаем из-за того, что любовь недостаточно сильна, чтобы победить зло, из-за которого мы страдаем.

– Как вы прекрасно сформулировали.

– Не льстите мне.

Эти слова убедили меня в том, что моя тактика оказалась успешной. Она желала откровенного разговора со мной, и я был на правильном пути, ведущем к сближению.

– Позвольте спросить вас, а что это за зло, которое вас мучает и перед которым любовь бессильна?

– Неужели вы думаете, граф, что я вам все расскажу только потому, что вы продемонстрировали способность беседовать без экивоков?

Я молчал. В целом моя первая встреча с герцогиней продвигалась успешно, в то время пока мы с ней продвигались к какому-то сараю. Я его сначала даже не заметил, он был неказистым и выглядел заброшенным. Однако чем ближе мы к нему подходили, тем быстрее становились шаги герцогини. Я вдруг почувствовал, что мое присутствие ей мешает, и именно поэтому я решил не прощаться с ней, а остаться. Когда мы подошли к сараю совсем близко, Мария Августа встала между мной и дверью, повернулась ко мне и спросила:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В русском переводе – «Книга о атаке и обороне крепостей» (Императорская Академия Наук, Санкт-Петербург, Российская империя, 1744 г.) (здесь и далее – примечания редактора).

Вернуться

2

«Noblesse oblige» – французский фразеологизм, в переносном смысле – «честь обязывает» или «положение обязывает».

Вернуться

3

Речь, вероятно, идет о правителе и полководце Вуке Бранковиче, имя которого в народном сознании связано с предательством и поражением на Косовом поле.

Вернуться

4

Гусле – народный смычковый инструмент южных славян, одно- или двухструнный.

Вернуться

5

Сава Саванович – знаменитый сербский вампир, мельник по профессии, в существование которого и сегодня верят многие сербские крестьяне. По ряду сообщений, его последнее пробуждение – в городке Байина-Башта – пришлось на осень 2012 года. Имя Савы Савановича часто упоминается в фольклоре и в произведениях сербских писателей.

Вернуться