Антон Шугалей
Апокалипсис всегда. Психология религии и духовности

Серия «Искусство без купюр»

© Шугалей А.В., текст, 2024

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие

Интересное должно начинаться сразу, поэтому начну с главного: у вас в руках две книги, одной из них около двух тысяч лет, а другой всего около двух.

Первая – о том, как возникла одна из самых влиятельных духовных традиций на планете, а вторая – о том, как разобраться в первой.

Эта книга о религии, духовности и психологии – можно сказать, что она практическое пособие по психологии религии. Мне, в каком-то смысле, повезло: я получил образование и в области традиционной религии, и в области библеистики, и в области психологии в самых разных ее ипостасях: организационной, личностной, социальной, политической, экономической и даже в области нейропсихологии. Поэтому мои комментарии – это не просто толкование, это осмысление древнего текста с самых разных углов зрения современной науки.

Вы совершенно точно не найдете здесь разоблачений в духе Дэна Брауна и «Кода да-Винчи». Духовность без неврозов, бессмысленных страданий и надрыва – вот цель этой книги. Я искренне надеюсь, что мой труд поможет найти связь между прошлым и будущим, между наукой и духом, между сердцем и разумом.

Я бы хотел, чтобы люди стали свободны – это если глобально и пафосно. Если же без лишнего пафоса, то я хочу, чтобы древние тексты Библии стали доступны для современного сознания. Очень много можно понять о человеке, его страхах, проблемах, надеждах, желаниях, если увидеть портрет его Бога. Об этом гласит древняя мудрость: «Скажи мне, кто твой Бог, – и я скажу тебе, кто ты».

Перед тем, как вы начнете, я просто обязан упомянуть ту команду, которая работала над текстом. Дело в том, что изначально – это цикл моих лекций, которые стали текстом даже не по моей инициативе, а по желанию тех, кто решил, что идеи и мысли, заключенные в этих лекциях, заслуживают внимания широких масс. Это список тех, кто уже испытал на себе воздействие этих идей, и сам по себе он является отзывом.

Титанический труд по расшифровке лекций и переводу их в текстовый формат принадлежит этим людям:

Полищук Виктория

Ильчевская Светлана

Окунева Елизавета

Артемьева Виктория

Тулаева Юлия

Потапова Мария

Малкова Татьяна

Карамышева Виктория

Макарова Екатерина

Гудкова Екатерина

Также именно их надо благодарить за вдохновение, которое они подарили мне, чтобы запустить весь процесс издания.

Отдельная благодарность тем, кто редактировал текст. Лингвистическая, богословская и, наконец, грамматическая редакция – заслуга этих людей:

Бородавченко Мария

Артемьева Виктория

Микрюкова Татьяна

За финальную вычитку свежим и непредвзятым взглядом, ряд ценных замечаний и уточнений надо благодарить Дмитрия Горбатова.

Все иллюстрации к книге выполнены Викторией Рыбцовой непосредственно под эти тексты и являются загадками и предметом для созерцания. Я хотел, чтобы они как нарисованные стихи или буддистские коаны побуждали воображение читателя и выражали то, чего нельзя выразить текстом.

Благодарность за помощь в организации, ведении переписок и переговоров отправляется в адрес Виктории Улановой.

Апокалипсис гораздо ближе, чем вы думаете, но это не страшно. Почему? Все ответы вы найдете в этой книге.

Введение

Анализ новозаветных текстов стоит начинать с Евангелия от Марка. Для этого есть ряд оснований, найденных учеными-библеистами.

Принимаясь за изучение любой библейской книги, нужно понимать, что ее, вероятнее всего, не писали целенаправленно. Когда Бог велел Моисею записать заповеди на скрижалях и составить Книгу Закона, это было конкретное указание создать конкретный источник. Но во всей евангельской истории нет прямого указания от Христа: «А теперь запишите мои слова и идите проповедуйте». Его нет и у апостолов. И если речь идет о том, какой текст наиболее ранний, подлинный и близкий к эпохе Христа, мы сталкиваемся с занятным парадоксом: все четыре Евангелия, которые на сегодняшний день входят в канон, написаны не при жизни Иисуса и даже не при жизни первого поколения христиан. Соответственно, традиция приписывать конкретный текст кому-то из апостолов, мягко говоря, очень условна.

Как ни парадоксально, текст, наиболее близкий к эпохе Христа, – это вовсе не Евангелие, а Послания апостола Павла, который первым начал писать для христиан. Однако же, что интересно, и у него нет текстов, прямо отражающих содержание евангельской проповеди. Его письма носят достаточно прикладной характер и, по сути, предназначены урегулировать какие-то конфликты внутри общин. Да, в его Посланиях много богословских рассуждений, он пишет об устройстве Церкви, но цитат – непосредственных слов Христа – у Павла очень мало, и он не описывает жизнь Иисуса от начала до конца. Очевидно, что его проповеди были устные, их не записывали.

Так почему же Павел из Тарса, первый человек, который вообще начал писать в русле христианской проповеди, говорит о совершенно бытовых вопросах и не создает Евангелие от Павла? Дело в том, что первое поколение христиан было настроено крайне эсхатологически [1]. Идею о скором втором пришествии Христа они воспринимали абсолютно буквально, полагая, что оно случится едва ли не на днях, и уж точно не рассчитывали, что спустя две тысячи лет мы будем все это обсуждать. Они верили, что все уже исполнено, поэтому и не ставили цели оставить письменные источники, чтобы впоследствии люди лучше узнали что-то о жизни Иисуса. Павел сам был эсхатологически настроенным христианином, отсюда тот самый девиз в Первом послании к Коринфянам (1Кор. 16:22) «Маран-афа», который традиционно переводят как «Господь грядет» [2]. И именно на основе собственной убежденности в скором втором пришествии Христа Павел дает многие советы – например, относительно вступления в брак, к которому у него довольно сложное отношение: с одной стороны, он выступает «за», с другой – считает, что лучше без него, потому что «время уже коротко» (1Кор. 7:29), т. е. его уже почти не осталось, и поэтому просто нет смысла вступать в брак.

Итак, именно по причине эсхатологических ожиданий в первом поколении христиан никто никаких текстов не писал. Но значит ли это, что у них не было никакой информации о деятельности Христа? Разумеется, была. И это, без сомнения, была устная информация. Многие полагают, что проповедью апостолов всегда была история жизни Иисуса, но это не так. Из тех же посланий апостола Павла вполне можно составить в некотором роде текст Евангелия – опосредованно, конечно, на основании тех данных, которые он упоминает. Но основной темой его проповеди были смерть и воскресение, а главное – освобождение человека от тех отношений с Богом, которые были в Ветхом Завете. Он делает акцент на том, что это сын Божий, и на освобождении от материальных ритуалов. Для Павла вообще принципиально важно донести мысль, что в материальных ритуалах практически уже ничего не сосредоточено. Ведь именно жреческий институт делал человека зависимым от тех, кто совершает служение. Павел регулярно настаивает, что теперь мы живем не по закону, а по благодати.

Сегодня принято считать, что Евангелие от Марка – первый канонический текст, наиболее приближенный к общинам тех христиан, которые, в свою очередь, имели прямое отношение к общинам первых апостолов. Собственно говоря, это первый текст, возникший в письменном виде, причем как синтез различных устных традиций. В каждом городе, где проходила проповедь апостолов – в частности, апостола Павла, – возникала своя устная традиция. Каждая община имела собственные воспоминания о том, что им было проповедано. У Павла был свой набор изречений Христа, к которым он апеллировал. Однако же из этого набора у кого-то в памяти откладывались одни слова, у кого-то другие. Даже сейчас, если несколько слушателей составят конспект на основе одного аудиоматериала, то, с одной стороны, все эти записи будут похожи, с другой – будут существенно отличаться. И это при том, что в наше время есть возможность конспектировать устный текст буквально в момент произнесения. Тогда такой возможности не было, и общины очень долгое время могли быть носителями исключительно устной информации. Люди просто слушали, воспринимали и начинали жить в соответствии с тем, что услышали.

Естественно, люди не сразу решили писать текст об истории жизни Христа. Что бы человек записал в первую очередь? Скорее всего, это были бы основные мысли, самые яркие логии Христа, притчи, цитаты – словом, самое животрепещущее и ценное для конкретного человека и общины. Это сейчас мы живем в эпоху, когда издание книг стало массовым, а при жизни Христа не было книгопечатания, и основной формой передачи информации была устная. В разных общинах были разные устные традиции. А значит, вполне могли одновременно возникнуть две письменных традиции, в чем-то похожие, а в чем-то отличающиеся друг от друга. Эти не дошедшие до нас тексты, которые возникали в первых христианских общинах, в библеистике называются условным источником Q [3]. Такого оригинального аутентичного источника в письменном виде не существует. Люди просто записывали информацию для своих нужд и последующих поколений. И поскольку существовал процесс коммуникации между общинами и взаимообмен информацией, источник логий у одной и у другой общины мог собираться в итоге в единый комплекс изречений. Так и возник условный гипотетический источник Q.

Люди впервые начинают задумываться о том, чтобы записать цельный текст, лишь когда первое столетие после жизни Христа уже заканчивается и становится понятно, что второе пришествие откладывается. Встает задача собрать и систематизировать существующие речи Христа, соединить их сюжетной линией и составить единый текст. И вот здесь возникает вопрос, кто впервые решил это сделать и какой текст был наиболее ранним, наиболее приближенным к тому самому источнику Q.

О том, что первым текстом, зафиксированным в письменном виде, было Евангелие от Марка, есть свидетельство у епископа II века н. э. Папия Иерапольского, который со слов некоего пресвитера (еще более раннего) рассказывает, что друг и переводчик апостола Петра решил сделать записи того, что говорил сам Петр. Возможно, это было даже свидетельство I века, если принять во внимание слова Евсевия Кесарийского, писавшего в IV веке.

У нас нет серьезных источников, которые указывали бы на чье-то однозначное авторство. Важно понять, что название «Евангелие от Марка», равно как и названия других Евангелий, не аутентично для данного текста, и нет кодекса [4], который был бы так озаглавлен. Названия, которыми мы пользуемся, Евангелия получили достаточно рано, но долгое время не выполняли функцию названий. Сам текст не содержит указания на имя автора, и можно только догадываться об авторстве, так как есть всевозможные упоминания, что был некто Марк, переводчик Петра, которого регулярно просили во время проповеди апостола записывать то, что тот говорит. Марк переводил с арамейского языка на греческий – об этом постоянно пишут историки церкви и отсылают к этой истории как к доказательству, что данный текст принадлежит Марку и фактически восходит к апостолу Петру.

Если принять во внимание новозаветное повествование о Пятидесятнице [5], возникает вопрос: зачем апостолу Петру переводчик? Ведь он обладает даром «говорения на языках», то есть свободно владеет всеми языками. Но из текстов апостола Павла мы видим, что ситуация с говорением на языках вовсе не так проста, как кажется. Нет никаких исторических свидетельств, что глоссолалия (именно так по-гречески звучит термин «говорение на языках») была использована. Она, несомненно, существовала, однако в прикладном плане апостолы ее не использовали. Поэтому, скорее всего, у Петра был переводчик, на основании чего можно предполагать, что все-таки текст действительно может принадлежать Марку.

Еще один интересный нюанс заключается в том, что оригинальный текст Евангелия от Марка (реконструированный оригинальный текст, т. к. письменных текстов I–II вв. не существует, только тексты конца III – начала IV вв.) был насыщен своеобразными терминами, которые употреблялись только в определенной среде. Например, в 16-м стихе 1-й главы: «Проходя же близ моря, Галилейского увидел Симона и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы». Если мы сопоставим этот 16-й стих и оригинальный текст, то увидим, что выражение «закидывающих сети» в оригинале выражено достаточно громоздким неудобным термином, который в повседневной жизни обычные люди не используют. Этот термин, который здесь переводится как «закидывающих сети», обозначает определенную технику закидывания рыболовных сетей: подразумевается, что рыбаки не просто закидывали сети, а определенным образом раскручивали их над головой, потом бросали. Откуда может взяться такой специфический термин, который обычному человеку не нужен? Дело в том, что это профессиональный рыбацкий жаргон. Выражение было зафиксировано в таком виде, в каком его употреблял Петр. Почему его не заменили на более простое? На самом деле, пересказывая какие-то слова – например, любимого дедушки, – мы стараемся воспроизводить их в точности, иногда даже копировать интонацию. А здесь не просто любимый дедушка, здесь апостол. Поэтому, даже если можно заменить его жаргонную профессиональную речь на более возвышенную, первое поколение христиан этого не сделало. Они просто были поражены тем, что слышали, и впоследствии начали буквально калькировать речь того, от кого услышали то или иное выражение. Сохранившаяся таким образом насыщенность текста профессиональной терминологией указывает на то, что текст действительно восходит к человеку из рыбацкой среды.

Если сложить это с историями про некоего Марка, который ходил за Петром и переводил, получается цельная картина, в контексте которой мы можем сказать, что это действительно был человек, близкий к кому-то из первого поколения апостолов-рыбаков. Был ли это тот самый Марк или нет, достоверно неизвестно. Понятно, что это был христианин, который не был очевидцем Христа, и это важный момент.

Из текста также понятно, что автор был плохо знаком с географией Палестины, потому что человек, который ее знает, не допустит таких неточностей, как он. В тексте есть такие географические ошибки, которые резали бы глаза жителю Палестины так же, как нам гипотетическое путешествие из Москвы в Тулу через Петербург. Несомненно, Марк не придавал серьезного значения географии и пересказывал ее с чьих-то слов или даже по воспоминаниям.

В силу некоторых текстологических нюансов автор всегда переводит непонятные термины с арамейского на греческий. Из текста исключено множество подробностей про еврейские обряды и обычаи. Более того, текст достаточно сжатый, емкий и сосредоточенный на действиях. Из этого можно сделать вывод, что текст все-таки создавался для обращенных язычников, а не для евреев.

Текст Евангелия от Марка был написан примерно в 65–70 гг. I века н. э. Фактически все содержание этого Евангелия есть также у Матфея и у Луки, они просто добавляли новые элементы. Эти три текста совпадают по структуре, в отличие от Евангелия от Иоанна, которое стоит особняком. Именно поэтому Марк, Лука и Матфей называются синоптиками [6], то есть согласными друг с другом.

У Евангелия от Марка есть ряд характерных особенностей, которых нет у других евангельских текстов, что указывает на его более ранее происхождение. Это самый резкий текст из всех Евангелий: именно здесь можно увидеть, как Христос ругается и употребляет весьма жесткие выражения. У Марка Иисуса чаще всего называют «равви», что по-еврейски означает «учитель». А вот Матфей и Лука называют его «Господь», что, скорее всего, не аутентично: маловероятно, что первое поколение христиан зовет Иисуса «Господом». Апостолы тем более не могут называть его Господом, так как еще не до конца верят в это. То есть тексты других Евангелий в этом отношении подтянуты к поздней традиции. Стремление сгладить жесткие места в повествованиях Матфея и Луки выдает более их позднее происхождение. У Марка мы видим, как Христос гневается и печалится. Вообще, у Марка представлен гораздо более человечный Иисус, чем в других синоптических евангельских текстах. Евангелие от Иоанна еще дальше от документальности и похоже скорее на богословский трактат: там мы видим Иисуса, который в большей степени Бог, нежели человек.

У каждого текста есть своя структура, композиция. Евангелие от Марка имеет разбивку на главы и стихи, но она не является авторской. В древних текстах такой разбивки, как правило, не бывает. Когда не было книгопечатания, тексты писали очень плотно, без пробелов и с очень маленькими пропусками между строк из-за дороговизны пергамента. Где заканчивается один фрагмент и начинается другой – определяли по смыслу. Как правило, новая глава начиналась в том месте, где шло, например, описание нового дня или новый блок цитат. Сейчас мы воспринимаем это как единое монолитное повествование. Сегодняшняя разбивка на главы уже весьма поздняя, средневековая. Технически она удобна, потому что она у всех одна. Но опираться на эти главы, как на смысловые отрывки, неправильно, так как эта разбивка лишь условно соотносится со смысловой композицией.

Самое главное, что есть в композиции Евангелия от Марка, – это деление на две основные части. Одна часть – до восьмой главы, другая – после. Почему именно восьмая глава становится переломным моментом? Это то самое место, где звучит известное исповедание Петра: «Ты – Христос» (Мк. 8:29). До восьмой главы мы, условно говоря, идем в гору, к моменту этого исповедания, где наконец открывается эта истина, а потом – вниз, к распятию и смерти.

Глава 1
Мк. 1:1–9
Проповедь Иоанна Крестителя – Крещение Иисуса

Мк. 1:1 «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия».

Во всех древних текстах названием книги является первое слово, с которого начинается повествование. Обратим внимание на слово «начало». В самой первой книге Библии «Бытие» первые слова – тоже «в начале»: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1:1). Первый стих Евангелия от Матфея – «Родословие Иисуса Христа, Сына Давидова, Сына Авраамова» (Мф. 1:1). Родословие – по-гречески γένεσις [генезис], что значит «происхождение». Таким образом, Матфей также отсылает читателей к книге Бытия, потому что «генезис» переводится и как «бытие». Евангелие от Иоанна полностью калькирует начало Бытия: «В начале было Слово» (Ин. 1:1) То есть евангелисты весьма дерзко претендуют на то, что они пишут новое «Бытие» – отсюда и разделение на Ветхий и Новый Завет.

Слово «Евангелие» пришло к нам из достаточно древних времен, а вовсе не было изобретено евангелистами. Слово εὐαγγέλιον [7] [эвангелион] (в привычном нам звучании – «евангелие») переводится как «хорошее известие» или «благая/радостная весть». Таким добрым известием могла быть, например, весть о победе императора. И человек, который сообщил это радостное известие, назывался «евангелистом», то есть «благовестником» – тем, кто принес «евангелие».

Имя «Иисус» – теофорное, т. е. включает в себя божественный эпитет. «Иисус» – русская транслитерация греческой формы Ἰησοῦς еврейского имени ישוע [Иешуа], в свою очередь являющегося краткой формой имени יהושע [Йехошуа]. Имя состоит из двух корней: «Иегова» и «спасение», таким образом, «Иисус» можно перевести как «Иегова спасает».

«Христос» (греч. Χριστός) – это фактически титул. В еврейском языке ему соответствует слово משיח [машиах], которое сегодня в русской фонетике звучит как «мессия». То есть «мессия» и «Христос» – это разноязычные синонимы, которые обозначают одно и то же: «помазанник, царь». Иудеи ждут его, чтобы он восстановил то самое царство Израиля, которое началось с Давида, продолжалось и расцвело при Соломоне и впоследствии пало. Несмотря на то, что после вавилонского плена иудеи вернулись в свои земли, самостоятельность они все же не получили по причине римской оккупации этих земель. Логично, что люди ожидали освобождения и восстановления былого величия, так как были известны пророчества о времени пришествия обещанного царя, который восстановит царство Израиля. Более того, с пришествием этого царя (мессии) связывалась надежда евреев на всемирное господство под руководством их мудрого Бога, что обещали пророчества Ветхого Завета.

Что касается наименования «Сын Божий», в древней культуре так могли называть любого человека, который так или иначе проявлял себя с точки зрения святости. В этом наименовании нет указания на родственные отношения, так же как и не идет речь о Троице. Богословие Троицы развивается гораздо позднее, и на конкретном евангельском тексте основать учение о Троице не получится. Более того, сам Иисус не называет себя Сыном Божьим. Он не говорит в тексте: «Я – Сын Божий». Да, он называет Бога отцом, но нигде не упоминает о том, что он – сын Бога.

Мк. 1:2–3 «Вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою. Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему».

Итак, первый стих «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия» – это название книги. Далее следует небольшое пояснение «как написано у пророков» (Мк. 1:2) и две цитаты: «вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою» (Мк. 1:2), и вторая: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему» (Мк. 1:3). Эти цитаты можно расценивать как эпиграф. Любопытно, что сегодня в синодальном тексте стоят слова «как написано у пророков», но в древнем кодексе – «как написано у пророка» или «как написано у пророка Исаии». Получается, с самых первых строк евангельского текста мы сталкиваемся с недостоверностью: древние кодексы содержат ошибку, которую, судя по всему, совершил автор, когда начал цитировать стихи. Один стих он берет из книги пророка Исаии (Ис. 40:3), другой – из книги пророка Малахии (Мал. 3:1). Для человека, изучающего тексты, очевидно, что неточность восходит непосредственно к Марку. Возможно, дело в том, что Марк просто не был знаком с традицией в достаточной степени. Очень часто книги не читали вообще: во-первых, они были дороги, а во-вторых, в новозаветную эпоху Ветхий Завет люди читали с трудом по той же причине, по которой нам сегодня трудно дается чтение на церковно-славянском языке. Тексты переводились на более понятный язык (тогда это был арамейский) и нередко сопровождались толкованиями и комментариями – такие тексты назывались таргумами [8]. Вполне вероятно, что Марк цитирует таргум, в котором два пророчества просто оказались объединены. Когда текст начали изучать детально, неточность заметили и исправили.

Итак, Марк включает в повествование два эпиграфа. Первый восходит к пророку Малахии: «Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною, и внезапно придет в храм Свой Господь, Которого вы ищете, и Ангел завета, Которого вы желаете; вот, Он идет, говорит Господь Саваоф. И кто выдержит день пришествия Его, и кто устоит, когда Он явится? Ибо Он – как огонь расплавляющий и как щелок очищающий, и сядет переплавлять и очищать серебро» (Мал. 3:1–3). Второй эпиграф – из книги пророка Исаии: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему; всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся и неровные пути сделаются гладкими; и явится слава Господня, и узрит всякая плоть [спасение Божие]; ибо уста Господни изрекли это» (Ис. 40:3–5). Оба эпиграфа отсылают к пророческим текстам, в которых говорится о пришествии не просто мессии, а явлении куда более масштабном – пришествии Бога. Интересно то, что мессия в обоих пророчествах напрямую связывается с фигурой Бога, хотя в еврейской традиции эти фигуры не объединяются.

Мк. 1:4 «Явился Иоанн, крестя в пустыне и проповедуя крещение покаяния для прощения грехов».

По данным других евангельских текстов, Иоанн и Иисус были троюродными братьями (по преданию Дева Мария и праведная Елизавета приходились друг другу двоюродными сестрами). Иоанн крестит в пустыне, проповедует крещение и покаяние для прощения грехов.

Сам термин «крещение» вводит в заблуждение. Это слово достаточно позднее и появляется в связи с определенными аналогиями, отсылающими одновременно к кресту и Христу (получилась игра слов). То, что мы читаем в оригинальном тексте, есть не что иное, как словоформы от греческого глагола βαπτίζω [баптизо], который переводится как «купать, погружать в воду, омывать». Никакого специфического термина «крестить» там нет. Иными словами, мы имеем дело с определенной интерпретацией переводчиков, и именно она вводит читателей в заблуждение. Осмысливать этот текст следует немного иначе: «Явился Иоанн, омывая в пустыне и проповедуя омовение покаяния для прощения грехов». В русской традиции Иоанн Креститель известен под более соответствующим ему именем – Иван Купала, потому что он «купает». В английском языке он превратился в Джона Баптиста, во французском – в Жана Батиста. В любом случае, это одна и та же фигура, которая несет в своем имени признак действия – омывания водой.

В Ветхом Завете есть упоминания о традиции омовения, которое было положено совершать после телесного осквернения – например, после того, как человек прикоснулся к мертвому, язычнику или к женщине в период нечистоты. Омовение использовалось в качестве очищения от физической скверны, однако не было намеков на духовный аспект. В действиях Иоанна мы встречаем оригинальное нововведение: он приглашает людей омыться в воде, но не потому, что у них есть какая-то физическая скверна, а потому что таким образом они смогут возвратиться к Богу. В греческой традиции «покаяние» – µετάνοια [9] – это «сожаление, раскаяние», буквально – «изменение ума», перемена в восприятии фактов, а в еврейской – возвращение на верный путь отцов, возвращение к Богу. Ритуал, при котором используется вода, представляет собой издавна известный метод смыть скверну, только у Иоанна фокус внимания меняется с физиологического на духовный. Подразумевается, что таким образом происходит определенная трансформация сознания. Закон не предписывает такого ритуального омовения, но у Иоанна есть определенный авторитет: он, судя по всему, претендует на роль пророка.

Последующая христианская традиция крещения (погружения) не имеет ничего общего с тем, что делает Иоанн Креститель. В его случае это возобновление ритуала очищения от скверны, только в новом – духовном – измерении. То, что впоследствии стали делать христиане, тоже опирается на традицию, однако не еврейскую, а языческую, наделенную другим смыслом. Она связана с посвящением в рабы или в воины. Например, некий патриций покупает на рынке раба, назовем его Малх. Он ведет его к себе домой, там его в обязательном порядке полностью раздевают, обривают все волосы на теле, после чего хозяин погружает этого человека в воду, нарекая его новым именем. Допустим, он решил назвать его Петром, тогда в процессе омовения он произносит ритуальные слова: «Погружается раб мой Петр во имя мое». Это формула наречения раба – с этого момента человек является рабом своего господина и не имеет права отзываться на старое имя. Этого имени, как и прежней личности, больше нет, он умер. Теперь есть новый человек – Петр. Его старую одежду и сбритые волосы также сжигают и выдают ему новую одежду. Все это знаменует начало другой жизни. Символ погружения в воду – обозначение смерти и нового рождения, так как вода в древнем мире и была символом смерти. В этом плане море или океан не считались особенно романтическими местами, в отличие от того, как они воспринимаются сегодня.

В христианском изводе крестильная формула стала звучать иначе: «погружается (или «крещается») раб Божий (имя) во имя Отца и Сына и Святого Духа». Иными словами, сама традиция христианского крещения подразумевает, что кто-то умер, а кто-то другой родился. Родился человек, который теперь стал рабом Отца, Сына и Духа, рабом Бога. Следовательно, какой-то другой человек, который был чужим рабом, умер. Во время крещения также происходит символическое острижение волос и дарование новых белых одежд. Человек погружается в воду в обнаженном состоянии – это тоже символическое действие, потому что он умирает и рождается из воды чистым, как из лона матери. Характерно, что в самом чине крещения нет никакого обряда с надеванием крестиков, который для многих людей является центральным моментом крещения.

Точно такая же схема посвящения была и в воинских коллективах: в дружину приходит новобранец, его раздевают, старую одежду сжигают, волосы сбривают, он совершает ритуальное омовение, и ему дают новое воинское имя. В современной армии уже нет той смысловой нагрузки, которая была ранее, но остались те же действия: смена одежды, первая воинская стрижка и мытье в бане. Таким образом, рудименты древнего ритуала, символизирующего рождение человека в новом качестве, сохранились во многих аспектах жизни, что подтверждает их внехристианское происхождение. Христианство этот ритуал просто восприняло и нагрузило новым смыслом.

Поэтому привязка праздника Крещения Господня к крещению как таковому несколько натянута. В сюжете крещения Иоанном Иисуса речь идет не о принятии христианства, а о ритуальном омовении от скверны. При этом Иоанн делает акцент на очищении внутренней скверны, именно поэтому в другом стихе будет сказано, что они приходили и исповедовали свои грехи. Так фокус смещается с внешнего на внутреннее: «И выходили к нему вся страна Иудейская и Иерусалимляне, и крестились [омывались] от него все в реке Иордане, исповедуя грехи свои» (Мк. 1:5).

Мк. 1:6 «Иоанн же носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, и ел акриды и дикий мед».

Описание Иоанна помогает составить его образ: одежда из верблюжьего волоса должна быть колючей, неприятной наощупь; акриды – это саранча, важнейший источник белка в пустынях, т. е. необходимая, но далеко не самая изысканная пища. Создается впечатление, что Иоанн выглядел несколько дико, что отмечено и в иконографии – он всегда изображается с растрепанными волосами.

Здесь стоит обратить внимание на один интересный момент. Иоанн и Иисус – родственники. Первый выглядит чудно́, второй вполне благообразно. Один живет в неблагоприятных условиях в пустыне, второй приходит к нему для омовения. Стоит вспомнить историю с извечной враждой двух братьев, описание которой мы встречаем еще в книге Бытия. Каин, более близкий к земле и дикий, убил более цивилизованного Авеля. Изображающийся косматым Исав постоянно враждует с благовидным Иаковом. Если приподнять совсем древний пласт, где базируются эти образы, обнаружится, что «дикий» брат убивает того, кто хоть немного приподнимает голову над животным миром. В лице Иоанна и Иисуса мы видим те же архетипы двух братьев, один из которых диковат и достаточно суров, а второй кроток и милосерден. Конечно, никто не связывал Исава, Каина и Иоанна, параллель между этими образами не настолько очевидна, к тому же многие сюжеты возникают не из какого-то сознательного намерения – авторы бессознательно описывают внутренние архетипы, сути которых могут до конца не понимать. То есть в сцене омовения Иисуса мы видим новый баланс в архетипической паре двух братьев: наконец вражда дикого и просвещенного прекращается.

Иисус крестится не потому, что ему необходимо избавиться от грехов. Он безгрешен, речь здесь идет о другом. Вода не только символизирует смерть, но во всех психологических интерпретациях представляет глубокое бессознательное. Если мы говорим об архетипических снах или сказках, везде, где возникают образы плавания или опускания в воду, мы сталкиваемся с погружением в бессознательное. Здесь Иоанн Предтеча выступает в роли старшего брата, эволюционно более близкого к животному, и значит, бессознательному. И именно на этом фундаменте вырастает новый человек. Культурный человек больше не пытается победить своего дикого предка. Этот библейский сюжет показывает, что человеческое сознание доросло до уровня, когда «старый» человек благословляет в путь «нового», потому что новый смог погрузиться в бессознательное и принять его. Между ними больше нет оппозиции и соперничества. Иисус ничего не отнимает и не требует у Иоанна, а тот сам отдает ему.

Если связать крещение с последующим отсечением главы Иоанна, получается полноценный архетипический сценарий, где дикое прошлое фактически обезглавливается, и на его место приходит новая глава в прямом и переносном смысле – сам Иисус. Поэтому вся история с омовением представляет собой легальную передачу прав от старшего к младшему.

Мк. 1:7 «И проповедовал, говоря: идет за мной Сильнейший меня, у Которого я не достоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его».

Развязыванием обувных ремней и омовением ног в древности занимался самый маргинальный пласт рабов, они даже считались нечистыми, как каста неприкасаемых. С ними в этом стихе сравнивает себя Иоанн.

История с вытеснением, обесцениванием животной стороны – характерная черта культурного человека. Лучше всего этот процесс известен по вытеснению сексуальности как нечистого процесса, потому что секс – это животная функция. В ветхозаветной традиции вследствие такого вытеснения появилась категория условно «нечистых» животных – свиньи, собаки, кролики, зайцы (при этом другие животные становились основой для культуры, символами земледельческой аграрной цивилизации). Это же стремление отвергнуть животное начало привело к тому, что в обществе до сих пор табуирована обсценная лексика: матерные слова восходят к очевидным физическим процессам. Вообще праязык представляет собой весьма простые формы общения, вытекающие из реально испытываемого эмоционального состояния. Древние использовали слова, состоявшие из одного-двух слогов и обозначавшие конкретный процесс. Многие из этих слов остались у нас до сих пор. Например, один из древнейших праиндоевропейских корней *mātēr [матер] – «мать» – восходит к самым первым и жизненно важным звукоподражательным словам, ведь именно освоение этих звуков помогало буквально выжить человеческому детенышу.

Но по вышеописанной аналогии Христос не отвергает бессознательное начало, не вытесняет животной природы, а позволяет ветхому человеку интегрироваться в нового. Он становится олицетворением греческого «логоса» [10]. Старая парадигма [11], история которой начиналась с Адама, теперь включается в новую, и человечество доходит до этого состояния благодаря процессам эволюции сознания.

Мк. 1.8–9 «Я крестил вас водою, а Он будет крестить вас Духом Святым. И было в те дни, пришел Иисус из Назарета Галилейского и крестился от Иоанна в Иордане».

Фактически это надо понимать так: «Я омывал вас водою, а Он будет омывать вас Духом Святым (то есть обновлять). И было в те дни, пришел Иисус из Назарета Галилейского и омылся от Иоанна в Иордане». Иоанн омывает Иисуса – погружает его в воду, то есть в прошедшее, ветхое, бессознательное. Омовение, таким образом, становится символом нового этапа развития сознания, интегрирующего, а не вытесняющего бессознательное, символом смены парадигм, пусть и не осознаваемым евангелистами по причине своей глубокой архетипичности.

Глава 2
Мк. 1:10–15
Дух в виде голубя – Искушение в пустыне – Приблизилось Царствие Божие

Мк. 1:10 «И когда выходил из воды, тотчас увидел Иоанн разверзающиеся небеса и Духа, как голубя, сходящего на Него».

Сравнение Духа с голубем прочно вошло в культуру. Но на самом деле традиция изображать голубя как символ мира и Святого Духа не должна была вырасти из этого текста, потому что Марк не рассказывает в нем про голубя, а отсылает к книге Бытия, и акцент он делает вообще не на птице, хотя она и присутствует в тексте.

Евангелие от Марка с самых первых слов отсылает нас к самой первой книге Библии – к Бытию, истории о сотворении мира. Там есть такие слова: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Быт. 1:1–2). В оригинальном тексте действие Духа Божия передано словом, которое не вполне соответствует переводу «носился» или «летал». Там употреблен глагол, который в еврейском фольклоре обозначал действие птицы, опускающейся на свое гнездо. Слово описывает именно момент, когда птица, подлетев к гнезду, машет крыльями и садится, то есть уже не летит, но в то же время еще не опустилась. Поэтому под Духом Божиим, который «носился над водою», здесь, скорее, подразумевается определенное состояние Духа, который «высиживает» материю. Это принцип некоторого соединения материи и духа, только в Бытии мы все это видим в глобальных масштабах: есть Земля, безвидна и пуста, и Дух Божий, который на нее опускается. Это все – поэзия, и не стоит понимать ее буквально. Обратите внимание, что в книге Бытия нет намека на голубя, но принцип тот же самый: Дух над водой подобен птице, опускающейся на свое гнездо – то есть на свое место. Этот образ имеет отношение к разделению на верх и низ, на материю и дух. Евангелист обыгрывает те же формы: вода и Дух Божий, который, подобно птице, опускается на Иисуса, как «на свое гнездо», то есть на то место, где он и должен быть.

В реальности голуби не представляют собой что-то романтичное и возвышенное: это птицы, которые питаются на помойках и переносят заболевания. А если взять в расчет, что речь идет о Палестине, это вообще другая птица – горлица, а не голубь. То есть в библейском тексте это исключительно поэтический образ. Изображение голубя на иконе Крещения Господня объясняется особенностями иконографии – так же, как в контексте Пятидесятницы в качестве символа Духа используются языки пламени. Голубь не является ипостасным изображением Святого Духа: по канонам его нельзя изображать в виде голубя нигде, кроме иконы Крещения (существуют конкретные постановления Вселенских Соборов, запрещающие подобную практику). В принципе нет никакого изображения Духа, потому что он ни в ком не воплощался. Если бы Дух действительно воплотился в голубе как реальной птице, следовало бы отнестись к нему более внимательно: мы поклоняемся Иисусу Христу, в котором воплощается Бог, тогда почему бы не взять и голубя. Но, видимо, никакого голубя не было, его можно осмыслять только как образ. Поэтому изображение голубя на других иконах (кроме Крещения), в других контекстах и уж тем более в полной оторванности от контекста, например, над Царскими Вратами, – это самодеятельность.

Итак, в словах Марка главным является именно этот момент – аллюзия на книгу Бытия, на образ Духа, спускающегося туда, где он должен быть.

Мк. 1:11 «И глас был с небес: Ты Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение».

Глас с небес – это глас Бога Отца. Даже для новозаветной эпохи, две тысячи лет назад, голос с неба должен быть весьма серьезным событием. Тем более, что подобного события не было уже очень давно: «междузаветный» период обычно именуется «молчанием Бога». Никто давно не слышал голоса с неба, как это бывало раньше, в эпоху Моисея. И вот этот голос звучит. Реальный это голос или опять некоторая поэзия? Если происходит такое исключительное событие, как голос с неба, об этом должно остаться еще хоть какое-то воспоминание, где-то это должно быть зафиксировано. Однако такой фиксации нет, об том пишут только евангелисты. Допустим, что весь народ, который был у Иоанна на Иордане, услышал этот глас. Будь это так, после подобного события сомнений в мессианстве Иисуса ни у кого не должно было остаться, потому что в таком случае сам Господь буквально подтвердил бы это словами: «Это – мой сын». Все должны были поверить, но мы не видим всплесков народной лояльности в связи с этим голосом.

В Евангелии от Матфея используется несколько иная формулировка: не «Ты Сын мой возлюбленный» (Мк. 1:11), а «Это – Сын Мой возлюбленный» (Мф. 17:5). То есть у одного евангелиста голос с неба обращен непосредственно к Иисусу, а у другого – к народу. Так к кому же все-таки обращался Бог? Можно много рассуждать, какая же из двух редакций «настоящая». Точного ответа нет, можно предположить, что глас Божий – это больше про откровение у самого Иисуса, возможно, переданное теми людьми, которые впоследствии слышали из его уст о его собственном опыте. Этот внутренний процесс, о котором Иисус рассказывал своим ученикам, а они в дальнейшем могли интерпретировать его как определенное событие. Это не значит, что не было Крещения. Было. Более того, можно сказать, что и голос был, если понимать, что имеется в виду психологический аспект. Психика человека – место осуществления всех событий.

Воспринимать этот стих как реальное физическое событие, реальный глас, подобный грому небесному, – так же наивно, как представлять Илью Пророка скачущим по небу на огненной колеснице и пускающим молнии. Голос с небес, как и спускающийся голубь, – это действительно важнейшие образы, но только совсем не обязательно считать, что это происходило в реальном физическом мире. Эти события действительно реальны, только это не физический мир, а психический, то есть пространство человеческой души. В этом мире события не менее реальны, более того, они также могут получить отражение в виде каких-то внешних символов.

Для многих отсутствие реального физического действия оказывается камнем преткновения: этого в реальности не было, значит, нам врут. А дело не в том, было ли это событие в реальности физического мира. Дело в том, что это было в реальности мира психического. И это также реально. Почему мы считаем критерием реальности материальность? Вообще, вера – та самая категория внутри философии, где больший акцент делается на мире идей, нежели на мире материи. Существует противостояние материалистов и идеалистов, выраженное в основном вопросе философии – что первично: бытие (материя) или сознание (идея). Одни говорят, что сознание управляет всем, включая материю, другие – что, напротив, материя первична, и она порождает из себя сознание. Все религиозные традиции тяготеют к идеализму – к представлению, что материя призрачна, а сознание – подлинно и истинно. Но вот идеалисты, когда дело доходит до конкретных событий, почему-то ищут их материального воплощения, хотя, по сути, им должно быть не важно, что произошло в физическом мире.

Я не выступаю сторонником ни идеализма, ни материализма. Ведь психическая реальность как раз соединяет эти миры – и идеальный, и материальный. А критерием реальности должны быть последствия: если у акта есть последствия, значит, он реален. Если в темноте ты видишь на стене веревку и не можешь отличить, веревка это или змея, и будешь думать, что это змея, то для тебя это и есть змея. А если ты включишь свет и увидишь, что это веревка, ты больше не будешь бояться, но страх в моменте, когда ты думал, что это змея, был настоящим. У тебя по-настоящему выделялись гормоны страха, ты покрывался гусиной кожей, ты по-настоящему продумывал пути отступления. Это реально: у этого есть последствия.

Вот так же стоит воспринимать практически все описываемые в Библии события. Они очень реальны, потому что у них есть колоссальные реальные последствия. Но зацикливаться на физических аспектах не стоит, иначе можно сильно разочароваться, когда кто-нибудь в очередной раз докажет, что «а вот этого не было». Так ли нужен вообще реальный голубь, который слетает на Христа? Важнее именно описание и отсылка к книге Бытия, где Дух подобно птице спускается и покрывает свое гнездо. Реальный голубь, который должен куда-то сесть, только вводит в заблуждение: такая прямая натуралистическая интерпретация, как и голос, слишком топорна.

Итак, в данном Евангелии используется формулировка: «Ты – Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение». Эти слова звучат как констатация факта и призвание для Христа, это откровение, адресованное ему. В пересказе Матфея слова сказаны как будто бы для народа, и это догматически более выверенная версия. В общем, какой смысл Богу Отцу сообщать Иисусу, что он его сын? Согласно нашей догматике, Иисус должен уже об этом знать. Здесь же возникает ощущение, будто он только сейчас узнает об этом от голоса с неба. Именно поэтому позднее евангелисты эту тему немного меняют. Вместо «Ты – Сын Мой возлюбленный», сказанного для Христа, звучит «Он – Сын Мой возлюбленный», обращенное к народу.

Вообще, Лука и Матфей многое берут у Марка и меняют с целью ввести в догматические рамки, зашлифовывать все неровные места и шероховатости, которые могут вызвать противоречие.

Мк. 1:12 «Немедленно после того Дух ведет Его в пустыню».

У Марка есть одно вводное слово [12], которое в русском языке может переводиться по-разному: немедленно, тотчас, сразу, тут же. Он его использует постоянно, что придает самому тексту Евангелия от Марка некоторую динамику: нет времени на паузы, события следуют сразу одно за другим.

Мк. 1:13 «И был Он там в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною, и был со зверями; и Ангелы служили Ему».

Если обратиться к догматике, где Иисус – воплощение Сына Божия и вторая ипостась Святой Троицы, к этому отрывку возникает масса вопросов. Он ведь уже Бог, и он безгрешен. Чтобы кого-то искушать, нужно, чтобы в нем было то, что способно поддаваться искушению, а если Иисус изначально безгрешен, если он – полнота совершенства, как это возможно – соблазнить его на что-то? Догматика подчеркивает, что во Христе нет никакой тьмы, никаких грехов – даже от первородного греха он свободен. Но тогда нет смысла искушать, нет смысла в 40 днях поста.

Сам текст Евангелия предлагает нам другую логику, не похожую на догматическую, которая возникла уже существенно позднее евангельских текстов. Ни в одном Евангелии нет четко сформулированного учения о Троице. И даже если взять самые древние тексты Нового Завета – послания апостола Павла – нет такого, где бы он сам рассказывал о Троице. Единственное место в Новом Завете, где говорится про Троицу, это послание Иоанна: «Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино» (1Ин. 5:7). Но этот отрывок не является оригинальным текстом Священного писания, это поздняя вставка.

Итак, Дух ведет Христа в пустыню на 40 дней искушаться Сатаной. 40 дней – срок интересный. Почему именно 40? Здесь стоит вспомнить о числовых архетипах. Кватерность, то есть архетип числа 4 – один из важнейших, постоянно присутствующий в Святом писании. Срок «40 дней» возникает тоже как выражение этого архетипа, заложенного в психике каждого человека. В данном случае он помножен на 10 (если бы Иисус постился в пустыне четыре дня, это был бы маленький срок, а 40 – уже достаточно значительный).

«И был со зверями, и Ангелы служили Ему» – еще одна отсылка к Книге Бытия: Иисус живет в пустыне как Адам в Эдеме, общается со зверями и ангелами. Ангелы – представители мира идей, представители мира духов. Звери – представители мира материи. Иными словами, нам опять архетипически предлагают идею единства: очень животного (материального) и очень небесного (духовного). И это единство связывается здесь в личности самого Иисуса. О подробностях искушения Марк не сообщает ничего. В чем заключалось искушение, мы знаем из других источников, из других текстов Евангелия. Марк же на этом останавливается. Для него важно то, что искушение было, и то, что Христос его прошел.

Мк. 1:14–15 «После же того, как предан был Иоанн, пришел Иисус в Галилею, проповедуя Евангелие Царствия Божия и говоря, что исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь и веруйте в Евангелие».

Слово «Евангелие» упоминается здесь два раза. Как мы знаем, оно означает «благая весть, хорошая новость» от Бога для людей. В чем конкретно заключается эта весть? Здесь звучит призыв: «Покайтесь и веруйте в Евангелие». Но в какое Евангелие нужно поверить? Во что конкретно, в какую весть? У Марка текст благой вести выражен предельно четко и ясно: «Исполнилось время, и приблизилось Царство Божие». Это и есть содержание благой вести. Можно сказать, Евангелие сводится к этим строчкам. В слове «приблизилось» есть смыл, который можно передать, например, таким действием: когда вы беретесь за ручку двери и собираетесь ее открыть, нужно еще немного подождать, но событие уже в процессе. Идея, что Царство Божие наступает, – это и есть содержание Евангельской вести.

Здесь важно понять, что такое Царство Бога: почему о нем так много говорится, а Иисус называется царем. Для этого обратимся к Ветхому Завету и идее царства как такового. Речь здесь не о земном царе: в Книге Судей отвергается мысль, что у народа может быть царь – людьми владеет Бог. Один из самых известных израильских судей – Гедеон, снискавший большое уважение, – так ответил на просьбу израильтян о царствовании: «И сказали Израильтяне Гедеону: владей нами ты, и сын твой, и сын сына твоего, ибо ты спас нас из руки Мадианитян. Гедеон сказал им: ни я не буду владеть вами, ни мой сын не будет владеть вами; Господь да владеет вами» (Суд. 8:22–23). В этой же Книге Судей чуть позже нам рассказывают еще одну историю с царством и желанием царя (Суд. 9), об Авимелехе – одном из сыновей Гедеона: «Авимелех, сын Иероваалов, пошел в Сихем к братьям матери своей, и говорил им и всему племени отца матери своей, и сказал: внушите всем жителям Сихемским: что лучше для вас, чтобы владели вами все семьдесят сынов Иеровааловых, или чтобы владел один? И вспомните, что я кость ваша и плоть ваша. Братья матери его внушили о нем все сии слова жителям Сихемским; и склонилось сердце их к Авимелеху, ибо говорили они: он брат наш. И дали ему семьдесят сиклей серебра из дома Ваалверифа; Авимелех нанял на оные праздных и своевольных людей, которые и пошли за ним. И пришел он в дом отца своего в Офру и убил братьев своих, семьдесят сынов Иеровааловых, на одном камне. Остался только Иофам, младший сын Иероваалов, потому что скрылся. И собрались все жители Сихемские и весь дом Милло, и пошли и поставили царем Авимелеха у дуба, что близ Сихема» (Суд. 9:1–6). Вот первый царь израильский – не Саул и не Давид, а Авимелех, самоназначенный царь. «Когда рассказали об этом Иофаму, он пошел и стал на вершине горы Гаризима и, возвысив голос свой, кричал и говорил им: послушайте меня, жители Сихема, и послушает вас Бог! Пошли некогда дерева помазать над собою царя и сказали маслине: царствуй над нами. Маслина сказала им: оставлю ли я тук мой, которым чествуют богов и людей, и пойду ли скитаться по деревам? И сказали дерева смоковнице: иди ты, царствуй над нами. Смоковница сказала им: оставлю ли я сладость мою и хороший плод мой и пойду ли скитаться по деревам? И сказали дерева виноградной лозе: иди ты, царствуй над нами. Виноградная лоза сказала им: оставлю ли я сок мой, который веселит богов и человеков, и пойду ли скитаться по деревам? Наконец сказали все дерева терновнику: иди ты, царствуй над нами. Терновник сказал деревам: если вы поистине поставляете меня царем над собою, то идите, покойтесь под тенью моею; если же нет, то вый-дет огонь из терновника и пожжет кедры Ливанские» (Суд. 1:7–15). Это притча, которую изрекает младший из сыновей Гедеона своему брату, показывает отношение к идее царства и к идее воплощенного земного царя как такового, к личности, которая претендует на какую-то исключительность. Никто не хочет стать царем, потому что все знают свою силу, и у всех есть собственное подлинное служение. Фактически, этими словами Иофам оскорбляет старшего брата, который узурпировал власть и подверг сомнению саму идею царской власти. Авимелех в данной истории – фигура негативная, его царствие ничем хорошим не закончилось.

Посмотрим, что происходит с идеей царя дальше, в Книге Царств: «Когда же состарился Самуил, то поставил сыновей своих судьями над Израилем. Имя старшему сыну его Иоиль, а имя второму сыну его Авия; они были судьями в Вирсавии. Но сыновья его не ходили путями его, а уклонились в корысть, и брали подарки, и судили превратно. И собрались все старейшины Израиля, и пришли к Самуилу в Раму, и сказали ему: вот, ты состарился, а сыновья твои не ходят путями твоими; итак, поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов. И не понравилось слово сие Самуилу, когда они сказали: дай нам царя, чтобы он судил нас. И молился Самуил Господу. И сказал Господь Самуилу: послушай голоса народа во всем, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними» (1Цар. 8:1–7). Это слова Бога, в которых выражено его отношение к идее земного царя. Он говорит: «они отвергли Меня, чтобы Я не царствовал над ними». То есть желание иметь земного царя означает нежелание иметь Царя Небесного.

«Как они поступали с того дня, в который Я вывел их из Египта, и до сего дня, оставляли Меня и служили иным богам, так поступают они с тобою; итак, послушай голоса их; только представь им и объяви им права царя, который будет царствовать над ними. И пересказал Самуил все слова Господа народу, просящему у него царя, и сказал: вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет и приставит их к колесницам своим и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его; и дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы; и поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет, и отдаст слугам своим; и от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим; и рабов ваших и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела; от мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами; и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда. Но народ не согласился послушаться голоса Самуила и сказал: нет, пусть царь будет над нами, и мы будем как прочие народы: будет судить нас царь наш, и ходить пред нами, и вести войны наши. И выслушал Самуил все слова народа и пересказал их вслух Господа. И сказал Господь Самуилу: послушай голоса их и поставь им царя. И сказал Самуил Израильтянам: пойдите каждый в свой город» (1Цар. 8:8–22).

Спустя две главы нам рассказывают продолжение этой истории – об избрании царя: «И созвал Самуил народ к Господу в Массифу и сказал сынам Израилевым: так говорит Господь Бог Израилев: Я вывел Израиля из Египта и избавил вас от руки Египтян и от руки всех царств, угнетавших вас. А вы теперь отвергли Бога вашего, Который спасает вас от всех бедствий ваших и скорбей ваших, и сказали Ему:

“царя поставь над нами”. Итак, предстаньте теперь пред Господом по коленам вашим и по племенам вашим. И велел Самуил подходить всем коленам Израилевым, и указано колено Вениаминово» (1Цар. 10:17–20). Во вступлении снова говорится, что, выбирая царя, народ отвергает Господа. Однако народ все равно настаивает на том, что ему нужен царь и что люди готовы стать его рабами. Очевидно, какое здесь отношение к идее земного царства и конкретному человеку, который будет воплощать в себе это царство и являться каким-то символом. Непонятно, как можно после всех этих текстов говорить о богоизбранности земных династий и настаивать на особой святости царской власти.

Итак, царь был избран – Саул, после него Давид, затем Соломон. В тексте пророка Осии в 13-й главе Господь устами Осии говорит следующее: «Но Я – Господь Бог твой от земли Египетской, – и ты не должен знать другого бога, кроме Меня, и нет спасителя, кроме Меня. Я признал тебя в пустыне, в земле жаждущей. Имея пажити, они были сыты; а когда насыщались, то превозносилось сердце их, и потому они забывали Меня. И Я буду для них как лев, как скимен буду подстерегать при дороге. Буду нападать на них, как лишенная детей медведица, и раздирать вместилище сердца их, и поедать их там, как львица; полевые звери будут терзать их. Погубил ты себя, Израиль, ибо только во Мне опора твоя. Где царь твой теперь? Пусть он спасет тебя во всех городах твоих! Где судьи твои, о которых говорил ты: “дай нам царя и начальников”? И Я дал тебе царя во гневе Моем, и отнял в негодовании Моем» (Ос. 13:4–11). Бог ничего не забыл. Но здесь интересно не «злопамятство» Бога, а то, как происходит эволюция сознания. Человек, который пишет эти тексты, понимает, что происходит какое-то падение сознания: люди должны возвышаться и начинать верить в то, что Бог собирает все в себе, но происходит явный регресс – люди пытаются найти себе символ вовне, а не внутри, и очень страдают от того, что этого символа нет. Людям нужен царь, который будет фактически воплощать Бога здесь на земле, но Богу эта идея не очень нравится.

Другие пророки рассказывают о том, что все-таки будет настоящий царь, единственный и подлинный, и настанет то самое подлинное царство. Об этом будет написано у Даниила и в целом будет множество пророчеств. Именно этого царства и ждали евреи. После того, как пало иудейское царство и начался вавилонский плен, династия прервалась. Они страдали и ждали, когда же начнется династия после 70-летнего плена, когда придет тот самый Царь, который восстановит великое царство Давида и Соломона и приведет еврейский народ к победе. Соответственно, ожидали они конкретную фигуру, которая будет обладать божественным могуществом. Люди ожидали прихода земной реальности, которая выражается в конкретных внешних проявлениях. Но ничего этого не происходило.

Говоря про идею царства, важно вспомнить пророчество Исаии: «И произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произрастет от корня его; и почиет на нем Дух Господень, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия; и страхом Господним исполнится, и будет судить не по взгляду очей Своих и не по слуху ушей Своих решать дела. Он будет судить бедных по правде, и дела страдальцев земли решать по истине; и жезлом уст Своих поразит землю, и духом уст Своих убьет нечестивого. И будет препоясанием чресл Его правда, и препоясанием бедр Его – истина. Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи» (Ис. 11:1–8). Это то самое пророчество Исаии о приходе настоящего Царя и Царства Божия, в котором наступает мир и согласие. Все противоположности здесь соединены: волк с ягненком, барс с козленком, малое дитя со змеей – все совмещается в некоторое всеобщее единство. Противоположности сходятся и начинают жить в мире. По идее, это пророчество о периоде прихода мессии, но тогда почему оно еще не осуществилось? Медведицы как ели коров, так и едят. Дело в том, что это опять метафорическое изображение внутренних процессов. Главное в этом пророчестве – что сама идея царства связана с идеей объединения всего, и это возможно только в фигуре Бога. Все должно быть собрано в некоторое единство, где противоположности сходятся, и это происходит в фигуре Бога. Так что царство Бога – процесс соединения всего и вся.

Итак, в тексте Евангелия от Марка Иисус говорит о том, что срок настал и Царство Божие наступает. Посмотрим на эти слова, учитывая идею Царства как процесса внутреннего соединения противоположностей, примирения внутри себя всех противоречий. Царство – состояние, в котором можно помирить своего волка со своим ягненком, свою медведицу со своей коровой. И это оказывается возможным, и тогда наступает Царство Бога во всей своей полноте. Именно эту идею и воплощает в себе Иисус.

Царство Божие очень долго воспринималось как нечто внешнее и постороннее, имеющее внешний символ. И вот Иисус становится настоящим Царем, и начинается история про Тело Христа и про участие каждого человека в его личности. Мы и есть «род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел» (1Пет 2:9). Получается, что мы все – и есть этот Царь. Именно в той полноте во Христе, к которой мы приобщаемся, мы достигаем того самого, чего и достигает Иисус. В этом ключе слова Евангелия начинают звучать по-новому: это не идея о том, что Бог будет ходить между нами, потому что Царство Божие наконец наступает. Смысл наступления Царства в том, что мы доросли до осознания собственного царского достоинства. Открытие внутри себя своего подлинного царя – вот что является началом Царства Бога. Именно поэтому «Царство Божие внутри вас» (Лк. 17:21): это психическая реальность души.

Можно ли сказать, что это Царство не наступало никогда или наступило в конкретный момент? Оно всегда было. А вот осознание того, что оно теперь относится непосредственно к нам, происходит именно в эпоху Иисуса и связано с личностью Христа, который собирает в себе все вместе. Это фигура человека, который имеет в себе божественное достоинство и предлагает ощутить его всем. Именно в нас живет Бог, который предлагает свое Царство. Фигура внешнего царя, перед которым мы должны склонить свои головы как рабы, здесь ни при чем.

Самуил говорил о том, что все будут ему рабами. С приходом Христа все преобразуется – впервые звучит идея, что мы не рабы, а сыны, прямые наследники, цари. Бог с неба, куда его вытесняет человеческое сознание, не способное увидеть его на земле, спускается на землю. Он помещается в душу самого человека. Человеческая психика до этого дозревает и уже больше не вытесняет Бога на небеса или в сияющий солнечный шар. Человек осознает, что Бог всегда был здесь, и во всей своей полноте он раскрывается именно внутри человека.

Глава 3
Мк. 1:16–31
Призвание Петра, Андрея, Иакова и Иоанна – Исцеление тещи Петра

Мк. 1:16–18 «Проходя же близ моря Галилейского, увидел Симона и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы. И сказал им Иисус: идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков. И они тотчас, оставив свои сети, последовали за Ним».

16-й стих этой главы был рассмотрен во Введении при анализе специфических рыбацких жаргонизмов в тексте Евангелия от Марка.

Далее весьма любопытны слова Иисуса: «Идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков». В словах «идите за Мною» перевод не отображает смысла оригинала. В синодальном переводе эти слова воспринимается читателями как приглашение. Марк употребляет здесь достаточно экспрессивное слово [13], свойственное даже не столько рыбацкой, сколько военной среде – нечто вроде «за мной», что означает «в атаку!», «вперед!». Это уже не деликатное приглашение, а приказ, который Иисус отдает знакомым ему людям. И хотя Евангелие от Марка не содержит сцены предшествующего знакомства Христа с Симоном и Андреем, очевидно, что оно уже все-таки состоялось.

Специфика каждого из евангельских текстов зависит от личностных особенностей авторов. Евангелие от Луки, например, можно отнести к жанру исторической драмы, от Иоанна – к чему-то наподобие экзистенциально-трансцендентальной философии, Евангелие же от Марка – своего рода экшен, Евангелие постоянных действий и движений. Плавных переходов и комментариев к действиям может не быть в его тексте, потому что для Марка важнее подчеркнуть нарастающий характер событий. И если в других Евангелиях встречаются паузы в виде длинных речей и проповедей, то здесь одно действие быстро сменяет другое, и каждое последующее буквально превосходит предыдущее.

Призыв «за мной!» даже не предполагает отказа, значит, подразумевается, что для апостолов Христос уже является авторитетной и статусной личностью, поэтому они готовы беспрекословно его слушаться.

В словах Христа «и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков» лейтмотивом становится попытка улавливать людей в сети. Почему никого не смущает выбранный глагол? Зачем людей ловить в сети, и в чьи? Ведь говоря о Дьяволе, мы используем тот же образ сетей. Иисус мог бы просто рассказывать, а люди могли бы свободно выбирать, однако здесь говорится о ловле. Миром правят идеи, в которые верят люди, поэтому в том, чтобы «ловить» людей, никто на тот момент не видел ничего плохого. Эта фраза означала только то, что идеи конкретной личности побеждают.

Мк. 1:19–20 «И, пройдя оттуда немного, Он увидел Иакова Зеведеева и Иоанна, брата его, также в лодке починивающих сети; и тотчас призвал их. И они, оставив отца своего Зеведея в лодке с работниками, последовали за Ним».

Симону и Андрею было проще оставить свое хозяйство. Сыновьям покинуть своего отца и работников не так-то просто, особенно учитывая почтение и уважение, проявляемое в древней культуре к родителям. В этот момент они совершают концептуальный выбор. Традиционно это место всегда толкуется следующим образом: ученики сразу проникаются призывом Иисуса и готовы следовать за ним, оставив все свое имущество.

Не допускающий отказа призыв «за мной!», «в атаку!» сам по себе крайне любопытен. В связи с этим стоит вспомнить пример с Царством – Царством Небесным, Царством мессии, восстановленным Царством царя Давида – вся эта история воспринимается каждым человеком по-своему. Современники Иисуса и даже его ближайшие ученики видели ее как совершающееся прямо сейчас реальное политическое устройство, где во главе мира непременно должно стоять еврейское государство, а все остальные народы, соответственно, ему подчинены. Государственность такого уровня начинается с восстановления политической самобытности и суверенитета, следовательно, первым шагом должно стать свержение римского владычества (тетрарх Ирод не считался полноправным членом царской династии, и евреи воспринимали его как узурпатора). Рим допускал существование местных этнических правителей, и на тот момент вся Палестина была разделена на тетрархии, где регенты правили народом от собственного лица, но были подчинены императору. Это было необходимо, чтобы снизить накал народного недовольства, естественным образом возникавший в ответ на то, что им владеют иноземцы. Если углубиться в историю – когда начинались войны Маккавеев, евреи оказались между Птоломеями со стороны Египта и Селевкидами со стороны Сирии. Их буквально разрывали. И действующая на момент евангельских событий власть, с одной стороны, всех более-менее устраивала, однако с другой было очевидно, что эта власть временная. Люди ожидали прихода настоящего царя, а значит, должно было начаться какое-то крупномасштабное народное выступление, и, естественно, народ готов был пойти за своим лидером.

Этим лидером должен был быть настоящий, подлинный мессия. Для людей той эпохи «мессия» – это, в первую очередь, титул человека, который будет осуществлять реальные политические изменения. Он должен, согласно чаяниям народа, провозгласить себя царем, свергнуть римское господство и установить израильское всемирное владычество, насколько это будет возможно. Это должно быть сделано исключительно ради того, чтобы принести всем остальным народам власть единого Бога, подобные мотивы имели под собой вполне фундаментальное основание во всех пророческих книгах Библии. В книгах Пророков мы находим упоминание, что все народы рано или поздно покорятся единственно верной религии, в данном случае – иудаизму, и единственному Богу. Значит, если люди почитают единого Бога, то и избранный им народ занимает главенствующее место в этой иерархии. Позже эта картина мира была усвоена разными народами, в том числе и русским. Поэтому, когда Иисус говорит «за мной», ученики воспринимают этот призыв очень конкретно: вождь дал сигнал, значит, все началось. Именно в этом ключе понятны действия сыновей Зеведея Иакова и Иоанна: если все действительно «началось», то, само собой, они идут. Иисус призывает совершеннолетних мужчин в полном расцвете сил, которые потенциально способны к бою. Здесь делается акцент не на их интеллектуальных способностях, их зовут не для того, чтобы толковать какие-то высокие проповеди, а вполне конкретно – призыв Христа воспринимают как побуждение к сражению. Тем более наконец-то, как надеялись апостолы, у евреев появится возможность свергнуть Ирода и господство Рима в целом. Это понятное переживание, ведь очень многим, в том числе нашим соотечественникам, знакомо чувство политического унижения и надежды на то, что есть хотя бы допустимая возможность построить светлое будущее.

Мк. 1:21 «И приходят в Капернаум; и вскоре в субботу вошел Он в синагогу и учил».

Капернаум – рыбацкая деревня, где проживала на тот момент максимум тысяча человек. На это стоит обратить внимание, потому что, когда в тексте употребляется слово «город», зачастую имеется в виду маленькое поселение, которое никак не может считаться городом. Так что это, скорее, поэтическое преувеличение, то же самое, как если мы называем Байкал морем – «славное море, священный Байкал».

Далее остановимся на синагоге, потому что в то время это был не храм или культовое сооружение, а просто место для собраний евреев. В Ветхом Завете синагог еще не было, они появились после вавилонского плена для традиционных встреч по субботам, чтобы читать Библию, Священное Писание и толковать их. Иными словами, это кружки изучения Библии, куда могут прийти все, за исключением женщин и детей. Синагогальная традиция была на тот момент достаточно молодой, она возникла буквально перед появлением Иисуса. В ее контексте главенствующее место занимали не священники, первосвященники или левиты, а книжники или законники. То есть существовал Иерусалимский храм, и он был только один. Там совершались службы единому Богу. В этом храме была преемственность первосвященников, левитов, это особая этническая группа или каста, в которую нельзя войти – в ней можно только родиться. В синагогальной культуре, которая появилась параллельно храмовой, дело обстояло иначе. В этой касте не обязательно было родиться, в нее можно было вступить, если, конечно, человек начинал углубленно изучать тексты, читать Тору [14], Пророков, Танах [15]. В этом и заключалось отличие двух культур – сакральной храмовой и несакральной синагогальной.

Первые христианские собрания, устроенные по образцу еврейских общин, перенесли эту традицию на свои храмы. Это были также места для собраний, а ни в коем случае не культовые строения, в которых совершались особо священные действия. Был важен лишь факт, что в каком-то конкретном месте и в определенное время собрались люди. Но и место, и время могли варьировать. Не случайно, что, когда после гонений первые христианские храмы стали строиться подчеркнуто открыто, они взяли в качестве образца не сакральную языческую архитектуру, а светскую (базилика).

Мк. 1:22 «И дивились Его учению, ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники».

Что отличало Христа от других книжников, многочисленных раввинов, учителей закона? Так как вся синагогальная культура была сосредоточена вокруг изучения текстов и их толкования, речи, которые могли звучать в этом контексте, должны были подкрепляться ссылками на авторитетные источники. То есть никакой раввин не мог просто так выйти и что-то сказать от себя. Он должен был всегда опираться на текст, на букву законов, на Тору, на Пророков, каждое слово должен был подкреплять цитатой. По сути, главная задача законника состояла в том, что он плел полотно единой мысли, соединяя одни цитаты с другими. И от того, насколько успешно он их соединял, зависел его авторитет и польза его труда. Но чтобы что-то соединять, ему необходимо было опираться на тексты и хорошо знать всю толковательную традицию. Поэтому из уст любого проповедника или раввина звучало следующее: «в книге такого-то пророка сказано… а во “Второзаконии” написано… поэтому…». От Иисуса люди услышали совсем другое. Он использовал формулу, которая у Марка не приводится, но встречается у Матфея: «а Я говорю вам» (Мф. 5:22–44). Причем во всех случаях она звучала в противовес словам Священного Писания [16] и, соответственно, воспринималась раввинами как крайняя дерзость, потому что в ней не было апелляции к авторитетам.

Отметим, что в настоящее время в Русской православной церкви тоже нельзя просто высказывать мнение от себя, это возможно делать только с опорой на святых отцов и Священное Писание. Степень зрелости общества подчиняется все тем же закономерностям, поэтому то, что происходило во времена Христа, случается и сейчас. Парадокс заключается в том, что как раз то религиозное течение, которое в свое время смогло победить прошлую ригидность, само породило такую же. Те, кто боролся с ханжеством, сами в конце концов оказались способны создать таких же ханжей. Конечно, все это не значит, что у Иисуса была такая цель. Но люди всегда тяготеют к определенным степеням развития. Поэтому, когда они слушали Христа, который говорил «а Я говорю вам», то воспринимали это как неслыханную самонадеянность. И лишь поначалу книжников удивляло такое высказывание, а потом стало вызывать вместо изумления негодование.

Мк. 1:23–28 «В синагоге их был человек, одержимый духом нечистым, и вскричал: оставь! что Тебе до нас, Иисус Назарянин? Ты при-шел погубить нас! знаю Тебя, кто Ты, Святой Божий. Но Иисус запретил ему, говоря: замолчи и выйди из него. Тогда дух нечистый, сотрясши его и вскричав громким голосом, вышел из него. И все ужаснулись, так что друг друга спрашивали: что это? что это за новое учение, что Он и духам нечистым повелевает со властью, и они повинуются Ему? И скоро разошлась о Нем молва по всей окрестности в Галилее».

Мало того, что Христос говорит со властью от самого себя, он совершает конкретные действия, касающиеся мира духов, и тоже самостоятельно. Это воспринималось книжниками как нечто немыслимое. И в этой истории очень любопытна сама формула изгнания духа. Экзорцизм как определенное психосоматическое воздействие на человека, одержимого духом, был хорошо известен еще до христианско-иудейской культуры. Изгнание духа складывается по одному устойчивому стандарту: бесконечное чтение определенных молитв, заклинание духа, произнесение имен духа, но, самое главное, никакой экзорцист никогда не дерзнет приказывать духу что-либо от своего лица. Сначала происходит длительная вербальная обработка психики слушающего, потом прибегание к авторитетам. Это может быть авторитет более высокого духа, Бога или природных стихий. В любом случае, изгнать духа возможно только силой другого духа, на авторитет которого можно сослаться, и человек, производящий отчитку, действует не сам по себе, а силой своего хозяина. Здесь же, в синагоге, Христос не произносит длительной экзорцистской формулы, также нет прибегания к авторитетам и заклинаний именем Бога. Есть только фраза в повелительном наклонении: «замолчи и выйди из него». Однако перевод слов «замолчи и выйди из него» неточен. В оригинале не было слов «замолчи и выйди», там звучит конкретный императив в прошедшем времени, который дословно можно перевести довольно грубо: «заткнись и выйди» [17], без высокопарных слов. Это абсолютно нормально, ведь Христос не всегда был вежлив, он общался с людьми из довольно грубой среды – с рыбаками и плотниками – и тоже использовал жесткие выражения. (Между прочим, «лидером» по библейскому сквернословию является апостол Павел, который использовал в своих выражениях иронию, сарказм и даже фривольные шутки.) Итак, «заткнись и выйди» – это та самая динамика, которая не подразумевает длинных разговоров. И этот быстрый приказ вызывает у слушателей ужас, удивление и изумление, потому что Христос все делает от собственного лица, включая даже сверхъестественное изгнание духов. Он повелевает ими властью, которой обладает сам. Здесь власть – главная характеристика происходящего. Это породило мысли о том, что, если он приказывает духам от своего лица, значит, он сам – Дух. Однако, поскольку Христос многим уже на тот момент, мягко говоря, не нравился, появилось обоснование, что дух этот – бесовский.

Мк. 1:29–31 «Выйдя вскоре из синагоги, пришли в дом Симона и Андрея, с Иаковом и Иоанном. Теща же Симонова лежала в горячке; и тотчас говорят Ему о ней. Подойдя, Он поднял ее, взяв ее за руку; и горячка тотчас оставила ее, и она стала служить им».

Болезни в древности зачастую тоже рассматривали как действия духов. Чтобы исцелить человека, необходимо было исполнить некие ритуальные действия: совершить пассы руками, прочитать молитвы или окурить травами. Ничего этого Христос не делает, даже не говорит слов, его действия быстрые, он не отвлекается на длинные ритуалы. Он подходит к теще Петра, берет ее за руку и буквально поднимает с постели. Стоит обратить внимание на то, что у апостолов были жены, которых они, в отличие от общепринятого толкования, не оставляли. В частности, апостол Павел говорит: «Или не имеем власти иметь спутницею сестру жену, как и прочие Апостолы, и братья Господни, и Кифа» (1Кор. 9:5). Однако в позднейшей традиции об этом уже не говорили и не писали. К тому же вклад женщин подтверждается цитатой о теще Петра: «и она стала служить им».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эсхатологический – др. – греч. εσχατολογία [эсхатологиа] от др. – греч. ἔσχατος «конечный, последний» + λόγος «слово; знание» – раздел богословия, религиозное учение о конце света.

Вернуться

2

Есть вариант перевода: «Гряди, Господь». В каком-то смысле эту фразу можно перевести как «Господи, давай!»

Вернуться

3

Источник Q – от нем. Quelle – источник.

Вернуться

4

Ко́декс – от лат. codex – «ствол», «пень», то есть деревянные таблички для письма – одна из исторических форм книги. Форму кодекса имеют современные книги. Технически кодекс – это тетрадь из согнутых пополам и прошитых по сгибу листов писчего материала, сфальцованных в мягком или твердом (из досок) переплете.

Вернуться

5

Пятидесятница – Неделя Святой Пятидесятницы, в русской традиции чаще – День Святой Троицы – один из главных христианских праздников.

Вернуться

6

Синоптики – греч. συνοπτικός [синоптикос] – «сонаблюдающий».

Вернуться

7

Εὐαγγέλιον [эвангелион] (греч.) – евангелие, от εὖ [эв] «добро, благо» + ἀγγελία [ангелиа] «весть, известие» – хорошая новость, благая весть.

Вернуться

8

Таргум – от евр. תרגום‏‎ [таргум] буквально: «перевод, интерпретация».

Вернуться

9

Μετάνοια [метанойа] (греч.) – сожаление, раскаяние, от µετα – «между, среди, после» и νοῦς – «замечать, значить, думать».

Вернуться

10

Λόγος [логос] (греч.) – слово, смысл, наука, порядок. Философский (начиная с Платона), а затем и религиозный и мистический термин, обозначающий «духовное первоначало, божественный разум».

Вернуться

11

Паради́гма – от греч. παράδειγµα (пример, модель, образец) – исходная концептуальная схема, модель постановки проблем и их решения, методов исследования, господствующих в течение определенного исторического периода в научном сообществе; жесткие рамки, модель, схема.

Вернуться

12

Εὐθύς [эвтис] греч. – тотчас, сразу.

Вернуться

13

δεῦτε (греч.) – Эй! Сюда!

Вернуться

14

То́ра (ивр.) – ‏תּוֹרָה‏‎ [тора] – «учение, закон» – в иудаизме первая часть еврейской Библии, так называемое Пятикнижие Моисеево, куда входят Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие.

Вернуться

15

Тана́х (ивр.) – תַּנַ״ךְ [тэнах] – принятое в иврите название еврейской Библии, акроним названий трех ее разделов: Тора, Невиим (Пророки), Ктумим (Писания). В древнееврейском, как и во всех семитских языках, слова записывались при помощи только согласных, гласные произносились в зависимости от контекста и словоформы. Для сравнения: «ДМ» по-русски можно произнести как дом/дым/дума и т. д. в зависимости опять же от контекста и словоформы. Таким образом, получился акроним: ТНК(Х) (буква каф (כ) может читаться и как К, и как Х). Термин «Танах» вошел в употребление в Средние века.

Вернуться

16

Например, «Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: “ракá”, подлежит синедриону; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной» (Мф. 5:21–22). Так же можно сравнить стихи: Мф. 5:27–28, 31–32, 33–34, 38–39, 43–44.

Вернуться

17

Φιµώθητι καί ἔξελθε (греч.) – дословно: «заткнись и выйди». Однако здесь есть нюанс: как и в русском языке, когда мы хотим придать приказу угрожающий характер, мы не просто усиливаем интонацию, мы ставим глаголы в прошедшее время: «заткнулся и вышел». Согласитесь, это звучит гораздо серьезнее.

Вернуться