Олеся Шеллина
Новая реальность

Глава 1

Прошло всего три дня с того знаменательного для меня момента, когда я сумел преодолеть принцип самосогласованности Новикова и повернуть историю в другое русло. И все эти три дня я вершил Великие дела! Сотрясал вселенные! Завоевал уже полмира, и следующая половина была запланирована на завоевание до пятницы. Меня везде встречали, как Великого победителя, в все женщины только и мечтали, чтобы…

– Государь, Ушаков Андрей Иванович явился, примешь? – Репнин был растрепан, с красными от недосыпа глазами. Я посмотрел на стол, где стояла чашка с кофе, как оказалось, дед – большой любитель этого напитка, и на мою просьбу узнать, есть ли нечто подобное на кухне Лефортовского дворца, Митька сразу же притащил целый кофейник. Кофе был очень крепкий, подавался без сахара и сливок и, судя по привкусу, был пережженный. Но я выпил уже три чашки, и сейчас мне казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, а в глаза словно кто-то песка сыпанул. Но положительный момент в этом все же был, я абсолютно не хотел спать. Вот только временами на меня накатывало отупение, во время которого я очень красочно себе представлял завоевание вселенной. Но тут скорее дело было в ассоциациях.

Когда я выехал из дворца верхом, чтобы мои подданные смогли меня лицезреть – слегка бледноватого, но абсолютно живого, мне так рукоплескали. Я даже умилился. Словно я что-то для них хорошего уже сделал. А ведь, чтобы получить некоторые результаты, мне чрез колено этих же самых людей, что счастливо плачут, осеняя меня крестным знаменем, ломать придется. Но ничего, я уже многое пережил… и возможный теоретический бунт переживу.

– Приму, пускай проходит, – я махнул рукой и вылил в чашку остатки кофе. Он уже остыл, был горьким и противным на вкус, но в голове через пару глотков немного прояснилось, хотя я и подозревал, что эффект это временный, и очень скоро у меня сядут батарейки. И вот тогда я упаду и не встану, пока не высплюсь.

Ушаков выглядел не лучше, чем мы с Репниным, во всяком случае, глаза у него были настолько красными, что я невольно подумал про вампиров. Насколько он был взъерошен, мне сложно судить – Андрей Иванович оставался верным огромным парикам, лежащим буклями на плечах. А вот лицо немного помято, но и забот у него за эти три дня было не в пример больше, чем у меня, шутка ли, арестовать членов Верховного тайного совета, проводить с ними беседы, пока еще беседы, зато в любое удобное для него время дня и ночи, и по результатам этих бесед продолжать аресты…

Работал Андрей Иванович, как говорится, на износ. Я его не тормозил, эту плантацию необходимо было как следует прополоть, чтобы уже не оглядываться и не ожидать каждую минуту удара в спину. К тому же Андрей Иванович не увлекался слишком сильно, он ко всему подходил с определенной долей осторожности, всех подряд не хватал, только после полноценного разбирательства со всеми участниками этого «процесса века», когда вина причастных не вызывала уже даже удивления. Меня пока к допросам не привлекали, да и сам я не лез по причине неопытности в подобного рода делах. С самими же нарушителями пока просто мирно беседовали, если и прибегая к давлению, то пока что больше морального плана, нежели физического. Правда, они все напирали на то, что вовсе не хотели погубить государя императора, а «Кондиции» были всего лишь гарантиями того, что Российская империя не погрузится в пучину бунтов и не настанет новое смутное время, но кто им поверит, правда? Государь император-то жив-здоров и вовсе не собирался тапки отбрасывать, как объяснил всем желающим его слушать наконец-то выпущенный на свободу Бидлоо.

Пока я пил кофе, размышляя о насущном, Ушаков тем временем расположился в кресле напротив стола, возле которого я стоял, потому что за ночь уже задницу отсидел так, что один только вид кресел вызывал стойкий позыв к рвоте, поэтому садиться я не собирался.

– Устал, Андрей Иванович? – я снова отхлебнул из чашки кофе и поморщился.

– Не без этого, государь, – Ушаков протер лицо руками и только после этого посмотрел на меня.

– Тебе бы отдохнуть чуток, – поставив практически пустую чашку на стол, я повторил жест Ушакова, протерев лицо обеими руками.

– Вот скотину эту поймаю и отосплюсь, – мрачно сообщил он, глядя исподлобья, словно подозревая меня в том, что это я прячу где-то здесь сбежавшего государева преступника, которого уже три дня не могут найти, хотя ищут тщательно.

– Ну куда Ванька мог деться? – для меня исчезновение Ивана Долгорукого оказалось полной неожиданностью.

– Не знаю! С сестрой в бега подался, – в сердцах воскликнул глава Тайной канцелярии.

– У Шереметевой искали?

– К Наталии Борисовне первой наведались. А потом еще несколько раз, когда мимо пробегали. Нет его там, более того, не появлялся Иван Долгорукий у своей невесты.

– Да как вы умудрились такую приметную личность, как Ванька, вообще потерять? – я потер шею. Жесткий ворот камзола натирал шею так, что на шее оставались следы, даже кружевной воротник рубахи не спасал.

– Да вот умудрились, сукины дети, учить еще их да учить.

– Плетьми? – я прикусил губу, чтобы сдержать неуместную здесь и сейчас улыбку.

– Если потребуется, – жестко ответил Ушаков и поднялся из кресла, поведя плечами. Наверное, ему хотелось потянуться как следует, но мое присутствие действовало как хороший такой сдерживающий фактор. – Ты точно своего любимца не прячешь, государь? – он подозрительно посмотрел на меня, чуть сузив глаза, а я едва не поперхнулся от такого заявления.

– Ты совсем ума лишился, Андрей Иванович? – спросил его так ласково, что тот вздрогнул.

– Извини, государь Петр Алексеевич, уже бред несу. Наверное, точно поспать нужно. Но как этот злодей Ванька умудрился уйти от меня? Не понимаю. Словно колдовством глаза отвел, окаянный, – и он, поднявшись из кресла, побрел к выходу.

– А ты зачем приходил-то? – опомнившись, задал я ему вопрос.

– Чтобы предупредить, что скоро Шереметев жаловаться прибежит. Уже грозился, только забота о твоем здоровье не позволяет дружку сердечному тебя, государь, кляузами огорчать. Вроде бы нельзя в одном и том же месте несколько раз одного преступника ловить… Дурость, вот ей-богу дурость.

Я пожал плечами, ну пускай прибежит, поговорим и все обсудим. Петр не глуп и все поймет. К тому же складывается у меня ощущение, что если до сих пор не прибежал с жалобой, то и не прибежит. Так-то он каждый день у меня ошивается, все помочь чем-нибудь хочет, да я пока не знаю, куда его пристроить, не разобрался, где он наиболее силен будет. Мне пока проблему кризиса власти решить надобно, потому что есть еще те, кто или не определился, или инерцией большой обладает, все пытаются на Верховный тайный совет намекать. Их пока осаждают, но не дело это с каждым посетителем государю лично лаяться и место его указывать. Может и правда, болвана какого поставить, чтобы видимость создавал? Нет, я даже головой покачал, так не пойдет. Так мне еще лет десять придется доказывать, что, как бы пафосно это ни звучало, государство – это я. Людовик, который Четырнадцатый, быстро понял, что нельзя власть из рук отпускать, хватило-то всего лишь из Лувра в телеге с соломой от фрондистов драпать. Его, кстати, капитан королевских мушкетеров Д’Артаньян тогда, в фермера переодевшись, увозил. Я, когда хроники читал в свое время, все этому факту поражался.

Деду тоже хватило разок портками с лошади, несущейся галопом от стрельцов, сверкнуть, чтобы больше демократией не баловаться даже в самом мягком ее варианте. А мне разве откровенного предательства совета, которое было, и это свершившийся факт, не хватит, чтобы этот орган ликвидировать, как подрывающий все основы государственности в Российской империи? Думаю, что хватит, и мои соратники, которые, слава богу, начали вокруг образовываться, полностью меня в этом решении поддержат, как сейчас поддерживают.

Ушаков ушел, я же остался тупо смотреть на стол, заваленный бумагами, на единственном свободном островке которого стоял пустой кофейник и чашка с безнадежно остывшими остатками кофе.

Все время, прошедшее с арестов, я просматривал записи «доверительных бесед» с арестованными временщиками, которые весьма оперативно поставлялись мне людьми Ушакова. Довольно увлекательное чтиво, надо сказать. Подробное и дающее отсылки на документы, считай, что государственной важности, о которых я даже не подозревал никогда и которые мне иногда хотелось схватить, скрутить в тугую трубку и забить ей кого-нибудь из этих деятелей до смерти. Потому что ставили те документы Россию в очень невыгодное положение, и что самое обидное, это были начинания деда… Только вот, думаю, что он сбрендил к старости, раз такое допускал. Больше всего меня порадовал Венский союзный договор, особенно его второй артикул, в котором говорилось, что Россия обязана была в случае войны, затрагивающей интересы Австрии, незамедлительно присоединиться к испано-австрийскому союзу и брала на себя обязательства оказывать помощь Австрии против агрессоров: «…наступательную войну объявить и против оного с общего согласия оружием выступить, и с ним мира не учинить и не заключить, разве по поправлению обид и вреда и с совершенного соизволения Его Цесарского Католического Величества».

А девятый артикул вообще мечта. В нем говорилось о приглашении к этому союзу Речи Посполитой и Саксонии. Ну давайте! Польшу на нашу вечеринку позовем, а чего не Швецию? В остальных артикулах было вроде бы про обоюдные гарантии, но почему-то только Россия должна была сделать то или сделать это… Ни Австрия, ни Испания при этом ничего, кроме создания общего военного совета во время проведения совместных военных действий, делать были не должны. В паре фраз упоминалось, что Австрия берет на себя те же обязанности в отношении России, если на нее нападет кто-то, но с маленькой оговоркой: если таковое все-таки случится, то император берет на себя «гарантию всех государств, провинций и областей, от Ея Величества Всероссийской в Европе владеемых». То есть он будет «крышевать» мои владения в Европе, которых у меня целых… ни одного, в то время, когда моя страна будет кровью захлебываться, отбиваясь и надеясь на помощь союзничков. А больше его католическое величество ничего не хочет? Ну там, чтобы я ему пятки почесал, а Лизка спинку потерла?

Вот за изучением данного документа я и просидел почти трое суток, вникая в его пункты и подпункты. Прошли уже целые сутки с тех пор, когда я на пункте о том, что Австрия якобы поддержит Россию в ее начинаниях в борьбе с Турцией, не удержался и воскликнул вслух:

– Ну да, конечно, я прямо во все это поверил. Поддержит она нас. Это ведь единственное место, где наши интересы конкретно так пересекаются. Нет уж, шиш им. Или договор будет переписан, или я его разорву. Слава богу, он не ратифицирован, на хрена мне нужно небо над Аустерлицем вместо того, чтобы как следует оборону подготовить? Ну, не мне, а моим потомкам, если они у меня все же появятся… Репнин! – дверь тут же распахнулась и появился вызываемый мною Репнин.

– Ты бы, государь, не изводил себя так, болел же недавно. Поберечься надо бы, – тут же выдал с порога адъютант, глядя преданно и с нескрываемой тревогой.

– Как только с этим дерьмом разберусь, так сразу и на боковую, – я придавил пальцем к столу договор. – Посла австрийского ко мне.

– Когда? – Репнин помотал головой, чтобы в ней хоть немного прояснилось.

– Вчера, – отрезал я и снова погрузился в изучение на этот раз не только Венского договора, но и всех остальных побочных, заключенных уже Верховным тайным советом. Эти договоры просто изумительно учитывали интересы членов совета и Австрии, но почти никак не касались России и ее благосостояния, точнее касались, только в противоположных от благосостояния интересах.

Процесс доставки ко мне австрийского посла несколько затянулся, наверняка это было связано с тем, что я его секретаря выслал, предварительно выдав за него свою теперь уже бывшую невесту Екатерину Долгорукую. Меня это ожидание сильно напрягало, потому что почти все, что я так старательно изучил, просто кричало о том, что придется ехать в Вену самому, хотя бы просто для того, чтобы познакомиться и обозначить намерения. Слишком уж много всего лишнего эти затейники навертели. Остальным займутся дипломаты, если, конечно, я не разорву вообще все отношения с империей и не вернусь, чтобы войска к войне готовить. Вот этого-то мне конечно же не слишком хотелось. Но ничего исключать я не мог, слишком шаткое положение было у России, слишком многим хотелось бы ее на зуб попробовать.

Единственное, что сдерживало европейских соседей, это все еще не очухавшаяся и не вставившая выбитые зубы Швеция. Но долго так продолжаться не может, и вот это было понятно абсолютно всем. Недаром же Англия, паскуда такая, до сих пор посла нормального не прислала. Хоть с Испанией немного с самого моего появления слегка подфартило. Деньги во всяком случае выделены и уже начали осваиваться. Накануне радостный Миних письмо с курьером прислал, что в Кронштадте все верфи заняты, и он даже умудрился дополнительные заложить, потому что денег пришло много, гораздо больше, чем раньше выделялось. Это какого же объема казнокрадство-то было, если Миних так возбудился и хочет на остатки много чего хорошего построить? Ведь цена одного фрегата выверена, и испанцы ни полушки лишней не дадут сверх оговоренного.

Но Испания преследует собственные интересы, тем более что ей, похоже, вывезенное из Америки золото руки жжет, вот они и расстарались, чтобы флот Российской империи усилить, дабы потом под любым более-менее удобоваримым предлогом нас с англичанами лбами столкнуть. А вот с Австрией вообще ничего не ясно. Понятия не имею, что собой представляет Карл Шестой. Знаю только, что благодаря многочисленным родственным и околородственным связям каждый из европейских монархов может претендовать на корону еще как минимум парочки государств. Если хорошо покопаться в моей родословной, то я, возможно, тоже на что-то имею право, причем на самых что ни на есть законных основаниях. Ну а что, вроде бы жена того же Карла моя родная тетка. Причем она тетка еще роднее Лизки, все-таки моя мать и она – родными сестрами были. Так могу я или нет навестить тетушку чисто по-родственному? Решение будет зависеть от того, что мне скажет посол, может, и не придется тащиться в Вену, потому что я не слишком хорошо представляю себе, как долго может подобная поездка продлиться, а у меня и здесь дела найдутся.

В коридоре послышалась какая-то возня, звуки ударов и просто площадная брань. Интересно, кто там развлекается? Но интерес интересом, а пока сделаем вид, что ничего не происходит и что я банально оглох.

– Государь Петр Алексеевич, – Репнин на этот раз выглядел растерянным. Я поднял на него глаза, про себя отмечая, что возня в коридоре как будто бы прекратилась. – Там это… – он замялся, а я почувствовал, что еще немного и меня просто разорвет от любопытства.

– Что там, Юрий Никитич? Что там такого, от чего ты выглядишь так, будто тебя по башке огрели.

– Ну, тут станешь огорошенным, – Репнин заметно сконфузился. – Особливо, ежели узнаешь, что там Ванька Долгорукий к тебе рвется.

– Кто? – я захлопал глазами. Вот это фортель так фортель, прямо с переплясом.

– Иван Долгорукий. Но он… – Репнин запнулся. – Он…

Что такого интересного мой адъютант разглядел в разыскиваемом Долгоруком, который приперся сюда сам и которого охрана вот так запросто пропустила, Репнин не успел сказать, потому что дверь распахнулась настежь и в нее ввалилось в прямом смысле этого слова крупное тело, от которого несло таким сивушным перегаром, что я даже сидя на отдалении за столом закашлялся. Тело растянулось на полу, при этом до пояса оно лежало в кабинете, тогда как остальная часть осталась в коридоре. Когда лежавший приподнял голову, то я с трудом узнал в этом опухшем забулдыге красавца и любимца женщин Ивана Долгорукого. С трудом сфокусировав на мне мутный взгляд, он расплылся в пьяной улыбке и произнес:

– О-о-о, нкц-то, я пишл, – после этого голова упала на пол с глухим стуком, а тело начало из кабинета выползать. Я несколько раз моргнул, пока до меня наконец не дошло, что Ваньку кто-то схватил за ноги со стороны коридора и пытается вытащить из кабинета.

– Вот об этом я и пытался сказать, – Репнин с любопытством наблюдал, как постепенно Иван исчезает из поля моего зрения. – Пьян аки свин и такой же грязнючий. Андрей Иванович его все по салонам разыскивал, а надо было в лужах, что позади кабаков разлиты, поискать.

Я с каким-то нездоровым любопытством смотрел на то, как медленно исчезает Долгорукий. Когда в кабинете осталась уже треть тела, почему-то тащили его довольно медленно, то я, словно опомнившись, крикнул.

– Оставить! Юрий Никитич, Долгорукова в комнату какую определить, охрану к нему приставить. Известить Ушакова и утром не давать опохмеляться, пока не расскажет, почему он в таком виде ко мне приполз и что так усердно праздновал, да сколько дней. Судя по его морде – он не первые сутки развлекается. А где он такую гадость мог добыть, что у меня в зобу дыхание сперло?

– Известно где, в Немецкой слободе, где же еще, – Репнин поморщился и направился к двери, чтобы выполнить мой приказ. – Только они этот свой грог гонят, ежели по вони судить, то из помоев.

– Зато безотходное производство. Что свиньи не съедят, можно и перегнать и вон Долгоруких незнамо сколько времени поить. И как он только жив после такого загула остался?

– А что же ты, государь, Петр Алексеевич, исправить сие досадное недоразуменье хочешь? Апосля такого запоя не дать опохмелиться – это просто живодерство какое-то.

– А ты его не жалей. Ванька молод и здоров, оклемается, – я залпом допил кофе. – Митьку кликни, пускай уберет здесь. И где австрияк?

– Не знаю, я его, как Ушаков Ваньку, найти не могу. Может, в кабаках поискать?

– Иди уже, шутник. Ежели завтра посланника не будет у меня…

Тут к Репнину подскочил один из офицеров связи, я теперь так называл ребят, пришедших с Юдиным, и что-то шепнул ему на ухо.

– Да, ладно, – Репнин озадаченно потер бровь и повернулся ко мне: – А не получится тебе, государь Петр Алексеевич, принять посланника Австрии, потому что такого в посольстве нет.

– То есть как нет? – Я поднялся из-за стола, опершись на руки, и процедил сквозь стиснутые зубы: – Что ты хочешь этим сказать?

– В основном интересы Австрии, как это не звучит странно, представлял дюк де Лириа. Частично граф Миллезимо. Де Лириа, государь, вышвырнули из страны, ну и слава богу, графа ты с Долгорукой под мышкой турнул. Был еще какой-то консул, который даже из посольства ни разу не вышел, но как только де Лириа уехал, он подхватил вещички и был таков.

– Он что, без подорожных документов рванул? – я продолжал сверлить Репнина тяжелым взглядом.

– Почему же? Консул попросил подписать ему бумаги, Остерман и подписал, он тогда еще не знал, что их буквально через пару часов арестовывать придут, все честь по чести.

– Да, вот только император оказался не в курсе, что его без связи с Карлом оставили. А Остерман, он специально это сделал или не подумал, что подобный конфуз может случиться? Вряд ли не подумал. Старый лис такие дела на годы просчитывал. Неужели саботаж? Но зачем? Вот что, Юрий Никитич, отпиши Ланчинскому, пускай тот делает что хочет, хоть всем фрейлинам двора жениться пообещает, но, чтобы Карл отправил кого-нибудь уже к нам, а то странные какие-то между нами отношения происходят. А еще, подозреваю, что в Вену мне ехать все-таки придется. Поэтому пускай поставит моего «дядю» в известность, что во мне взыграли все родственные чувства разом, и я просто мечтаю навестить своих родственников со стороны матери. Просто ночами не сплю, ажно исхудал весь. И что терпежу больше нет, и я в середине мая отправлюсь в путь. С Австрией надо что-то решать. Мне в Черном море искупаться охота, и австрияки начнут мешать с дикой силой, а нам это надо? Вряд ли. Так что нужно на берегу договориться, если не о помощи, то хотя бы о невмешательстве. Что мы можем предложить взамен, не по этому дурацкому пакту, просто квинтэссенции дурости, а на деле? – я задумался. – А можем мы поддержать его законы о наследстве и уже реально помочь моей кузине усидеть на троне и не растерять части территорий, которые у нее обязательно попытаются оттяпать другие претенденты на престол Священной Римской империи. Если нужно, то и войсками. Вот на это и будем давить. Нам те земли не надобны, нам бы Сибирь уже переваривать начать, да Беринг, глядишь, чего откроет. Так что в данный момент Российская империя – самое независимое государство в борьбе всех со всеми за кусок европейской землицы, что побольше.

Мои пространные рассуждения прервал сильный всхрап. Я встрепенулся, вспомнив, что Долгорукого так и не вытащили отсюда полностью.

– Ступай, Юрий Никитич, дел я тебе много задал, все бы успеть исполнить, а сам я спать иду. Устал я что-то.

Глава 2

Не знаю, как он успел так быстро добежать до дворца, из которого уехал, потому что проспал я всего пару часов, и, сомневаюсь, что приказ о том, чтобы оповестить его, выполнили незамедлительно, вот только Ушаков уже был у Ваньки в комнате в то время, когда я туда зашел.

Затащили Долгорукого далеко не в хоромы, это точно. Комнатка была маленькой, даже без окна. Вся обстановка – это кровать, стол и три стула, а также узкая дверь в уборную. Вообще, создавалось впечатление, что князя засунули в первую попавшуюся кладовку, а потом уж принесли туда кровать. Но наличие уборной опровергало эту теорию. Долгорукий сидел на кровати, обхватив голову руками, а Ушаков расположился за столом, на котором лежали листы бумаги, заточенные перья и стояла чернильница. Андрей Иванович основательно приготовился к ведению допроса неуловимого Ивана Долгорукого.

Как только я вошел в комнатку, Ушаков проворно вскочил со стула и коротко поклонился, пламя свечей, стоящих на столе, колыхнулось, и по стенам поползли изломанные тени. А вот Долгорукий никак не отреагировал на мое появление, похоже, не заметив, что в комнате, кроме его самого и Ушакова появился кто-то еще. Скорее всего, он просто еще не до конца протрезвел, хорошо, что хоть немного в себя пришел, или же ему без моего ведома экстренный опохмелин выписали, как вариант. Я махнул рукой, призывая Ушакова садиться и продолжать прерванное ради приветствия моего императорского величества дело. Сам же я немного отодвинул стул и сел в тени, так, что свет от свечей даже краем не задевал меня, так что я оставался с некоторых точек комнаты практически невидимым.

В допросе образовалась пауза, Андрей Иванович что-то писал, Долгорукий страдал, а я терпеливо сидел, оглядывая помещение и расположившихся в нем людей. Все чаще и чаще мой взгляд останавливался на двери, ведущей в «кабинет раздумий». Забавно, практически все уборные, предназначенные для царей, а сейчас и для императоров, во всех резиденциях, где мне суждено было побывать, обиты красным. Даже сиденье, на котором так здорово думать о вечном, красные. Да, стульчаки были, и даже содержимое улетало куда-то вниз, подозреваю, что в какую-нибудь выгребную яму, а вот смыва не было. Так же как не было и системы канализационных труб. Кое-где был водопровод, а канализации не было. А ведь в той же Англии нечто подобное вроде бы уже использовалось. Не повсеместно, но использовалось. А тут – выгребные ямы. А ведь еще Фридрих Барбаросса чуть не утонул в сортире, когда половина тронной залы провалилась, и он вместе с придворными ухнул в нечистоты с головой. И то, что в Российской империи ямы чистились гораздо чаще, нежели в Европах, это не отменяло того, что и в окно ненароком могли выплеснуть содержимое ночной вазы, в моем случае ярко-красной. И запашок хоть и не вызывал рвотных позывов, но иногда заставлял морщиться. Я не был в гостях у моих царственных собратьев и не могу сравнивать, но, говорят, что тот же Версаль так зас… ну, не будем верить досужим слухам, будем верить только собственным глазам и носу.

А ведь, кроме просто неприятия, присутствовали еще и различные эпидемии, например, чума не обойдет империю, как раз где-то в тридцатых годах, та же оспа, а сколько всяких там дизентерий, тифов и других менее заметных в плане жатвы болезней? И дед пытался что-то вроде санитарной полиции организовать, только, похоже, это его начинание просто послали вместе с ним еще, когда жив был, дружно проигнорировав. И есть у меня подозрение, что желательно реформацию не со стрингов и пулемета начинать, а с теплого сортира, мусорных бригад, мощения улиц, канализации и массовых прививок, хотя бы от оспы. И, кстати, есть у меня несколько особо провинившихся товарищей, которых вполне можно к этому делу приспособить. В Сибири мемуары писать и вздыхать по бездарно профуканным возможностям – по-моему, это слишком расточительно. Товарищи эти достаточно умны, чтобы вот так не слишком великими ресурсами, коими я владею, распоряжаться. Нет, дороги и мостовые я им не поручу, это почти неограниченный источник наживы, поэтому они будут у меня на личном контроле, а вот осушить выгребные ямы и наладить контроль за чистотой, с примерным наказанием виноватых – это вполне можно будет им поручить. Разделить Россию на регионы и в путь. А самое забавное, что, если подать им это как милость мою императорскую, то жопу порвут, выполняя, чтобы снова в фавор войти. В столице они мне точно не нужны, конфискованного им никто не вернет, пока, во всяком случае, потом, может быть, ежели с нужниками нормально справятся, то какой дом и верну. Надо же репутацию поддерживать, что не только в рыло могу, но и конфетку от меня можно получить за примерную службу. И те гвардейцы, что в качестве конвоя должны будут в Сибирь сопровождать, вполне способны роль расстрельной команды выполнить, буде, кто дернется и на попятный пойдет. Одних-то я их в вояж по нужникам России точно не отпущу.

С вакцинацией сложнее. Вариоляцию я не собираюсь вводить, хоть ее во всю применяют турки, да и семейство Ганноверское вроде бы привилось таким варварским образом, но риски слишком высоки. А Дженнер, чтоб его, еще пока не родился.

– И что же заставило тебя, душа моя Иван Алексеевич, на такое злодеяние супротив императора нашего Петра Алексеевича пойти? Завещание от его имени составить? Волею государя нашего пренебречь?

– Бес попутал, – не отнимая рук от головы, пробормотал Иван. – Да и шел я сюда, чтоб предупредить государя, молить, чтоб не подписывал…

– И что же, бес энтот, который с пути сбил, не подсказывал, что сам можешь подпись поставить, кое уже проделывал не раз, на шалости государя подбивая? – этакий добрый дядюшка, пеняющий сорванцу за то, что тот натворил. И где, спрашивается, тот самый Ушаков, от одного имени которого у многих нехороших личностей сердце екало? – А ну отвечать, сукин сын! Погубить захотел государя? Со свету сжить, и по поддельному завещанию самому, через сестрицу править? – Ушаков привстал и шандарахнул по столу кулаком так, что чернильница и свечи подпрыгнули, а уж после начал орать. Я аж присел и голову в плечи втянул. Почему-то возникло острое желание в чем-нибудь покаяться перед начальником Тайной канцелярии.

– Да не хотел я государя губить! Христом богом клянусь, вот тебе крест! – Иван вскочил на ноги и принялся осенять себя крестом. Он был не брит, и от него разило таким суровым перегаром, что я едва удержался, чтобы не закашлять. – Я ж живота не пожалею за него, ежели что. Говорю, бес попутал, послушался от… – он осекся и снова сел на кровать, глядя на Ушакова красными воспаленными глазами, смотрящими с опухшей рожи. Но вот то, что остановился и папашу не выдал, мне внезапно понравилось.

– Так это был бес или отец твой, Алексей Григорьевич? – тон Ушакова сменился так резко, что я едва со стула не упал. Это снова был добрый дядюшка, который степенно сел обратно за стол и взял в руки перо. Мимо него не прошла невольная оговорка Ваньки, которую тот едва не выпалил сгоряча. Иван молчал, глядя в одну точку на стене.

Я встал и подошел к столу. Собственно, было не столь уж и важно, сам он додумался до такого или подсказал ему кто, сути самого проступка от этого не меняется. Вот тут только Иван обратил на меня внимание. Наверное, думал, что какой-то помощник Ушакова в углу притаился. Теперь же, когда свет свечей падал на меня, наконец-то узнал и неловко поднялся на ноги.

– Государь, Петр Алексеевич.

– Очень разочаровал ты меня, Иван. Даже самому удивительно, как горе от твоего предательства сердце сжало.

– Государь? – Иван так удивленно смотрел на меня, словно действительно не узнал или не увидел, когда я только вошел. – Разве не должен ты в постели сейчас находиться? Или же я все-таки окочурился в какой-нибудь луже, и теперь ты явился ко мне немым укором, чтобы сообщить, что не достоин Ванька Долгорукий небес?

– Э-э-э, – я повернулся к Ушакову, но тот ответил мне удивленным взглядом и развел руками.

Ванька в это время отодвинулся на кровати к стене, практически завалился на нее, истово крестясь.

– Спаси, Господи, раба твоего грешного, – бормотал Долгорукий.

Мне же, глядя на него, очень сильно захотелось подойти и вмазать ему по морде. Отказывать себе в этом удовольствии я не стал, подошел поближе и сунул ему кулак в рожу, даже без замаха. Что ни говори, а удар у меня, несмотря на юный возраст, был хорош. Голова Ивана откинулась назад и стукнулась о стену. Он взвыл и принялся барахтаться на кровати, пытаясь принять сидячее положение, но хотя бы перестал креститься, перемежая крещение с молитвами.

– Аккуратнее, государь Петр Алексеевич, – ко мне подскочил Ушаков. – Ну как можно-то, собственноручно? У нас для мордобития специальные людишки обучены, а то поранишься еще об эту харю разбойную?

Я смотрел на него и не знал, плакать мне или смеяться.

– А скажи мне, Андрей Иванович, ты чему детишек в классах, что на паях с Минихом открыл, учишь?

Я покосился на Ваньку, который наконец-то сел прямо и теперь настороженно смотрел на меня, словно бы еще не веря, что я – это я, но уже начав испытывать определенные сомнения в своем мракобесии.

– Пока что письму, счету и языкам, государь. Специальные науки начнутся не ранее следующего года, – он вздохнул. Я его понимаю, мне бы лично не хотелось своих птенцов на учителей оставлять, тем более что рядом этот солдафон Миних обретается, который не знает, что специальные мордобитные людишки существуют, а предпочитает самолично рыло чистить. – Ты лучше скажи, государь, где планируешь столицу оставлять?

Хороший вопрос. Очень животрепещущий. Потому что я не знаю. Для меня всегда столицей была Москва, но строящийся Петербург тоже был важен, и что случится, если двор не переедет туда? Это строительство, на которое было так много брошено, просто загнется. Сейчас зима, и у меня есть время, чтобы подумать. Разобраться с более насущными вещами, а потом… не знаю, смотреть буду. Нужно сначала туда съездить, осмотреться.

– Государь мой, Петр Алексеевич, это взаправду ты? – хриплый голос Долгорукова избавил меня от ответа.

– Ну а кто, коль не я? – я повернулся к Ваньке, который хмурился, разглядывая меня.

– Кого ты увидеть-то хотел, если не меня?

– Не знаю, – Долгорукий осторожно обхватил руками голову. – Башка трещит, ничего не приходит в нее окаянную.

– Сколько же ты пил, не просыхая? – я продолжал смотреть, не подходя, однако, ближе.

– Как одно завещание Катюхе отдал, а второе, уже подписанное – отцу, по его требованию, так и на зеленого змия потянуло. Забыться хотел. Думал, умираешь ты, государь.

– Вот это номер, – я быстро взглянул на Ушакова. – Значит, два завещания было. И куда второе делось? Вот что, некогда мне тут князя убеждать, что я жив и даже здоров, оставляю тебе его, Андрей Иванович. Сейчас обстоятельства изменились, Иван уверовал, что со мной все в порядке и завещание пока не пущено в ход, и, может быть, станет от этого более разговорчивым. Так что разузнай все, как было, и мне доложи. Я твоего доклада ждать буду.

Повернувшись, я вышел из этой конуры, оставив Долгорукова и Ушакова наедине. Ванька не дурак, быстро сообразит, что отца с дядькой повязали, и сидят они не в кладовках со всеми удобствами, а в самых настоящих камерах, с Остерманом перестукиваются. Так что слишком запираться не должен. Тем более что, похоже, с сестрой Петра Шереметева у него и вправду не только расчет играет. Наталия-то Борисовна влюбилась как кошка, пойдет за ним хоть в Сибирь, хоть на Луну полетит, даже завидки берут. Я-то жениться буду на той, кто сумеет принести Российской империи хорошие дивиденды. Хорошо будет, если мы с женой терпеть друг друга сможем, что весьма необходимо для рождения наследника.

Когда я уж подходил к кабинету, ломая голову над тем, с какой стороны приступить к задуманным обустройствам городов, ко мне подскочил Репнин.

– Государь, Петр Алексеевич, тут к тебе Брюс и Плещеев рвутся. Изволишь кого принять, или обоих? Или, может, гнать пока в шею?

– Конечно же обоих, тем более что Брюса я уже заждался совсем, – таким нехитрым способом обозначив приоритет в том, кого из посетителей хочу видеть первым, я зашел в кабинет.

Не успел я даже подойти к столу, как ворвался возбужденный Брюс, тряся какими-то веревками.

– Какая радость, что все обошлось и болезнь минула тебя стороной, государь, – выпалил он, без разрешения падая в кресло. – Я как раз проверял, как идут работы по разбору в нашем будущем училище, когда появились эти листы, в которых о задуманных Верховным тайным советом злодеяниях говорилось. Вот прямо так и захотелось выскочить и броситься Алешке Долгорукому бока наминать, но потом вспомнил я, старый осел, что арестовали его, выволокли прямо посреди ночи, чуть не в исподнем, и успокоился, сразу понял, что все в порядке у тебя.

Да, Юдин такую душещипательную историю написал, что у меня самого руки в кулаки сжимались, когда я читал, так обидно за мальчика-царя было. Получилось коротко, но емко. Он был весьма ограничен изначальным размером текста, чем был сначала жутко разочарован, а то бы целый том умудрился накатать. А вот то, что это именно Ушаков любил людей по ночам из постелей в холодную тянуть, это я уже понял, не Бирона то было извращение, а вот такое интересное чувство юмора у начальника Тайной канцелярии. Затея с листовками сработала на ура. Но это было не ново, про памфлеты, разбрасываемые по Парижу еще при Людовике Тринадцатом, по-моему, все знают. Я пока не привнес в этот мир ничего существенно нового, всего лишь добывая из загашника памяти то, что уже было известно, только по каким-то причинам не получило распространения.

– Ну что ты, Яков Вилимович, никак не мог я землю эту покинуть, дел-то еще много не сделано, – я дернул шнур, вызывая Митьку. – Принеси нам сбитня, а мне пускай кофе сварят, да не ведро, а чуток поменьше, лучше свежий потом сделаете.

Митька, как обычно продемонстрировав мне одну только голову, кивнул и исчез.

– Я вижу, что ты пытаешься с задумкой дедовой разобраться, а ведь я тебе еще одну хочу подкинуть.

– А, да, разобрался, очень, очень толково, – Брюс закивал головой. – И польза от такого устройства очень и очень немалая, только есть одна проблема – вот! – и он бросил веревки, которые держал в руках, на стол. – Медная проволока, латунная, дорого, конечно, но можно подумать, как упростить. Я даже уже придумал, как можно сматывать, чтобы не повреждались, и даже парусину пропитал воском, чтобы воду не набирала, – Брюс говорил быстро и возбужденно, перескакивая с одного на другое, но я его не перебивал, внимательно слушая. – Как можно протянуть этот шнур на большое расстояние? Ведь расстояние должно быть большим, иначе это изобретение будет всего лишь любопытной диковинкой, игрушкой, коей дети будут развлекаться.

– Под землей? – задал я невинный, в общем-то, вопрос. Я ждал его, готовил какие-то аргументы, но все вылетело из головы из-за невиданного энтузиазма Брюса. – А что, я планирую, как только снег сойдет, дорогами вплотную заняться. Вот рядом с дорогами и траншею сразу для шнура пробить?

– Под землей? – он посмотрел на меня слегка затуманенным взглядом. – А ведь может сработать, да. Только зима стоит самая середина, когда же все растает? – он вскочил и тут же сел обратно под моим насмешливым взглядом. – Прости, государь Петр Алексеевич, я увлекся очень этой идеей.

– Ну дык именно это я в тебе и ценю, Яков Вилимович, – я прислонился поясницей к краю стола и сложил руки на груди. В кабинет вошел Митька, разлил сбитень по чашкам, сунул одну Брюсу и неслышно удалился. Яков Вилимович сделал маленький глоток и одобрительно кивнул. – Я вот что хотел предложить. В училище будут отроки не только учиться, но и проживать, и быстро возникнет проблема общей загаженности, понимаешь, о чем я говорю?

Брюс кивнул, но довольно неуверенно.

– Ты же инженер, вот и реши эту инженерную задачку – заложить канализацию, как в Вавилоне али в Древнем Риме, дабы все, что извергнут отроки из себя, вывести за пределы. С системой коллекторов и самое главное, место определи, для отстойника, где будем, ну, скажем, известью всю заразу сжигать. Да подумай, как можно воду прямо в комнаты специальные подавать, дабы омовения отроки и наставники оные могли совершать, не думая, куда воду грязную девать.

– Хм, – Брюс задумался, а затем посмотрел на меня. – Я так понимаю, что это будет иметь последствия?

– Да, ежели все получится в лучшем виде, то сначала Москву всю канализацией окутаем, затем Миниху поручу, пущай сразу ее закладывает, дабы не переделывать, ну а получится – так каждый губернатор указания строгие получит и срок для того, чтобы все выгребные ямы изничтожить.

– Почему тебе это в голову пришло? – осторожно спросил Брюс. Идея не то, чтобы ему не понравилась, она ему казалась лишней тратой времени и денег. Ну какая разница, куда людишки опорожняются? А ведь разница была, да еще какая.

– Пока лежал я, а тело мое пылало в огне, то вспомнил, что самые страшные болезни приходят, когда лето наступает, когда все от жары гнить и вонять начинает. И словно озарение на меня нашло, словно ангел с ликом Наташеньки коснулся плеча и молвил про то, что это так и есть, и что я – помазанник Божий могу все исправить. И что, ежели была такая штука ранее, то и не преставилась бы сестрица моя любимая, подхватившая лихоманку в самую жару и смрад, – интересно, сколько я могу еще тему Наташи эксплуатировать? Но, пока работает, буду, да простит меня ее душа безгрешная.

– Прав ты насчет жары и болезней, ох, как прав, – кивнул Брюс. – Дозволь тогда к делу привлечь племянника моего. Инженер он знатный, может, что посоветует дельное.

– Дозволяю, – я кивнул. – Как только Андрей Иванович скажет, что зять злодея Долгорукова никакого участия в делах тестя своего не принимал.

Брюс быстро глянул на меня и кивнул, с удовольствием потягивая сбитень.

– Ладно, так тому и быть, я уж с Андреем Ивановичем сам свяжусь, чтобы тот меня в курсе относительно племянника держал, позволишь так посвоевольничать? – вот теперь и я кивнул, допивая пряный сладкий напиток и ставя чашку на стол.

– Как дошел до меди и латуни? – я взял в руку самый первый провод, который должен был появиться немного позже и не у нас, а в Англии. Что-то я новое все же потихоньку пропихиваю. И телеграф, если заработает, станет эксклюзивом, который позволит мне здорово заработать на те же дороги, которые пока реально не на что было строить, дед выжал не только казну, но и страну почти досуха, пытаясь успеть реализовать все свои реформы сразу. Вот только сразу все делать нельзя, и не удивительно, что добрая половина его начинаний так потихоньку и похоронится, не реализовавшись даже наполовину.

– А вспомнилось что-то в трудах сэра Стивена Грея, – махнул рукой Брюс и поднялся. Я улыбнулся. Не зря я вспоминал про труды этого самого Грея и, чертыхаясь, медь с латунью крутил, в парусину заматывая и мечтая о каучуке. – Ну и повозиться, конечно, пришлось, но тут-то мне опыт праздного «колдуна» пригодился. Огненные драконы и другие игрища весьма развивают умения и воображение. Могу ли я идти, государь Петр Алексеевич, обдумывая и новое твое поручение, и нашу забаву продолжать до ума доводить? Да за людишками, что дворец, выделенный тобой, чистят, глаз да глаз нужен.

– Иди, Яков Вилимович, не смею задерживать, коль столько дел накопилось, – я отпустил Брюса. Когда он выходил, в кабинет скользнул Митька, притащил кофейник и чашку, ну и заодно убрал использованное. Его молчание и отточенные движения означали только одно – Репнин впустил Плещеева без предварительного оглашения.

– Государь Петр Алексеевич, – Московский градоначальник весьма бурно начал выражать свой восторг от вида моего величества. И все-таки у нас очень самобытная манера обращения, мне очень нравится, зря дед пытался навязать иноземную, подобно кринолинам и парикам.

– И тебе здравствовать, Алексей Львович, – я, продолжая стоять перед столом, махнул рукой в кресло. – Ты садись, в ногах правды-то нет. Я вот давно хотел тебя вызвать, но дела навалились, а тут на ловца и зверь бежит, как говорится.

Плещеев осторожно сел, глядя на меня настороженным взглядом. Он явно не ожидал подобного приема и ощутимо напрягся, и не зря, потому что, как только он сел, я плеснул себе кофе и пристально посмотрел на него, отпивая горький, бодрящий напиток. Самому Плещееву я кофе не предложил.

– Ну, так ответь мне, Алексей Львович, а как наказ моего деда Петра Великого выполняется, в коем говорится о мощении всех улиц за счет домовладельцев, а ежели трудности у них в этом возникают, то и за счет городской казны?

Глава 3

В который раз убеждаюсь, что в Российской империи проживают удивительно чуткие, понимающие и добросердечные люди. Самые понимающие из всех, понимающие даже малейшие намеки, если захотят, конечно. Вот, например, стоило мне только рассказать Плещееву, какая беда происходит с дорогами в Москве: про отсутствие мощения, водостоков, что превращает эти самые дороги иной раз в непроходимое болото, про выгребные ямы, прямо возле домов, и это в Москве, что уж говорить о других городах моей воистину необъятной страны (там ведь наверняка еще хуже!), как он сразу же «вспомнил» о выделенных еще дедом на эти самые дороги двенадцать тысяч рублей. Более того, по его словам, деньги по странным причинам оказались нереализованными, черт знает почему, возможно, камня не смогли найти, и он готов пожертвовать любимому городу еще десять тысяч сверху из личных сбережений. Ушаков, зашедший на огонек, после окончания допроса Долгорукова, просто умилился и, скептически глядя в свои бумаги, заявил, что, согласно его данным, денег выделено было двенадцать тысяч триста пятнадцать рублей пятьдесят три копейки. И что выделены эти деньги были Камер-коллегией за подписью самого Алексея Львовича в то время, когда он был ее президентом.

В общем, мы так душевно поговорили с ним. Я едва на груди у сего великого мужа не рыдал. Все пенял себе, что слишком его нагружаю: ведь, кроме дорог, велено было ему связаться с Брюсом, с Академией наук, съездить на Урал и там местных умельцев потрясти, ведь еще стояла зима на дворе и время на подготовку было, да что угодно сделать, хоть на Луну скататься, но принести мне к маю план рабочей канализации. Я прекрасно понимаю, что современной мне канализации я не получу, но что-то сделать все-таки было можно. Хотя бы систему коллекторов составить, ведущих в определенное место, я пока не решил, что это будет, скорее всего, все-таки отстойник, который будет обеззараживаться, и жидкая составляющая после примитивной фильтрации пластом земли уйдет все в ту же землю. Что делать с хм… твердыми отходами – буду думать, сейчас мне главное все дерьмо за пределы городов вывести и сделать так, чтобы в реки не попадало.

Уж если древние римляне до своих клоак додумались, то нам ума, поди, хватит. Туда же я решил присоединить водостоки и ливневки с улиц и вместо цельного камня использовать брусчатку. Да, трудоемко, но зато долговечно и надежно. А пока будут ту брусчатку умельцы делать, произвести отсыпку слоями песка и щебня и утрамбовать. На вопрос «как?» чуть не сказал, что самому бегать целыми днями, мол, веса как раз хватит. Но сдержался и посоветовал телеги катать с теми же камнями. Посмотрим, что мне в итоге предложит сам Плещеев. Может, какой умелец найдется, да что-нибудь этакое предложит. Да, я был так расстроен, что Алексей Львович буквально на износ работает и будет еще больше работать с новыми-то обязанностями, что забрал у него управление Московским монетным двором. Чего только не сделаешь для столь верного и преданного Отчизне и императору человека, чтобы нагрузку на него снизить.

Монетные дворы Москвы я собирался собрать под одну крышу. Нечего по всему городу быть разбросанными. К тому же в мои планы входило создание первого российского банка, полностью государственного, тесно прилегающего к Монетному двору. Пока что ничего нового я не придумал, а всего лишь ускорил то, что в свое время организовала Лизка или кто-то поумнее за ее подписью. Точнее, надеюсь, что Лизавета уже ничего не организует, потому что на престоле находится законный правитель. До вкладов, конечно, еще далеко, но составить конкуренцию ростовщикам, пожалуй, можно попытаться, особенно, если утвердить отдачу долга не всей суммой целиком, а частями. При этом, кто мешает мне сделать как бы три отделения: для дворян, которым часто не понятно на что нужны деньги, под залог их земельного имущества и крестьян; для купцов – для развития торговли под божеские проценты с точным указанием на что, собственно, хочет тратиться; и наконец, для начинающих промышленников – вот здесь процент совсем небольшим сделать и очень четко отслеживать, на какие именно нужды нужны деньги. Большинство же людей живет по принципу: никто мне все равно не поможет, так что и хрен с ним. И одному Богу известно, сколько толковых изобретений и нововведений прошло мимо, только потому, что у изобретателей не хватило денег?

Но просто так я ничего, что носит частный характер, финансировать не собираюсь. Слишком хорошо знаю, что подобное рождает чувство непрекращающейся халявы, и тогда я получу ноль целых хрен десятых КПД на выходе, а оно мне надо? Люди у нас умные и головастые, но в большей своей массе инертные и ленивые. Вот если над новатором будет висеть дамоклов меч в виде отдачи ссуды, пусть практически беспроцентной, но все-таки, то тогда восемьдесят процентов и пошевелится, а на нет и суда нет, как говорится, зато деньги хотя бы в казну вернутся.

Ну и в качестве собственного бзика попробую кредитные билеты начать выпускать – то есть фактически бумажные деньги.

Во Франции ассигнации уже давно в ходу, чем мы хуже? Правильно, ничем. Главное, эту новость до населения донести, про то, что мы не хуже. Это всегда и во все времена работало. И самое главное, я хочу сделать акцент в распространение ну, прежде всего, конечно, на купцов, а вот во вторую очередь – на женщин. Да-да, на наших прекраснейших дам. Деньги – это всегда престижно, но очень тяжело, да и с кошельками особо не разгонишься, это всегда мешок на завязках. А ведь, если взять за основу клатчи, ну или как там называются эти то ли маленькие сумочки, то ли большие кошельки, которые вместе с карманными собачками носят современные мне леди, то тут такой простор для воображения. Застежку я быстро самую примитивную изобрету, вон как на старых кошельках – рамку с защелкой, а там хоть полкило брюликов на сумку вешай и хвастайся. Ну и мужички со временем до портмоне дойдут, это просто неизбежно, потому что так удобно, не в карманах же банкноты таскать, и статусно. А хорошие понты – они всегда дорого стоили.

Пропагандой Юдин займется, у него сейчас служба постепенно разрастается, и его самого никто никуда не гоняет, так что пускай работает там, где у него больше всего показать себя выходит. Думаю, что благодаря стараниям двух непримиримых соперников священного Синода количество умеющих читать постепенно увеличится, тогда и о газете можно будет подумать. Пока в один листок и бесплатно, а там, видно будет.

Хотя газету можно и сейчас попробовать. Вот! Монетный двор, плюс печать билетов, плюс печать наших «желтых страниц». Оборудование Монетного двора дополнить печатными станками и в путь. Раз неделю страничку на распечатку и по гостиным. А там подсядут, как на наркоту, и уже можно требование выкатить, например, двадцать копеек за лист. Хочешь быть в курсе последних сплетен, возьмешь. Побурчат и начнут брать, как миленькие. А там и купцы, и просто состоятельные горожане присоединятся: всем охота быть в курсе последних новостей, сплетен по типу: Князь Д. вчера был замечен в Немецкой слободе пьяный вдрызг, где он открыто приставал к добропорядочным фрау… Это всегда продается, во все времена и в любой стране мира. Ну, а между проказами знати пускать действительно нужную информацию. Придется Юдина выводить из курьеров и помощников ему организовывать: несколько кавалеров посмышленей, чтобы по салонам шлялись и самый смак собирали – ну тут надо Ушакова подключать, думаю, что ему идея понравится. Часть информации он будет себе забирать, естественно, ну а часть, которая далека от политики, Юдину сливать. Надо же, а ведь, похоже, я сейчас первых в мире журналюг начну готовить. Вот сейчас выйду из мастерской и займусь.

Все это я обдумывал, возясь с проводом для телеграфа. У меня не получалось из того, что я имел в своем распоряжении, соорудить достаточную изоляцию. Отшвырнув очередную загубленную заготовку в сторону, я задумался. Мне нужен каучук! Мне нужна резина, мать вашу! Ну когда уже этот Кондамин поедет в Америку? Хоть самому экспедицию организовывай!

Я замер. А почему, собственно, и не организовать экспедицию? Та часть, которая известна как Патагония – сейчас совершенно точно даже не изучена, не то чтобы не заселена. И думаю, что войны с Испанией или Португалией за клочок джунглей по ходу Амазонки я точно не получу, надо все тщательно обду…

– Государь, Петр Алексеевич, – дверь в мастерскую распахнулась без стука, что в принципе было невозможно, если только не произошло что-то в высшей степени возмутительное. Репнин выглядел взъерошенным и растерянным. – Там… уф, – он перевел дыхание, видимо, несся сюда на своих двоих как на коне. – В Стародубской слободе старообрядцы бузят.

– А этим что доспелось? – я нахмурился. Вроде я этих товарищей нигде не притеснял.

– Так к ним Дашков Григорий и Смола Игнатий пожаловали. То ли как проповедники, то ли как члены священного Синода с отповедями и угрозами. Не слишком понятно, но попов уже почти на вилы подняли, когда шедшие мимо дозором семеновцы вмешались. Сейчас всех бузотеров в кольцо взяли и ждут твоего решения.

– Как же они мне все надоели, кто бы знал? – я не удержался и глаза закатил. – Вот, не поверишь, но самое лучшее, что сейчас можно было сделать, чтобы избежать проблем в будущем – это подпереть двери слободы бревнами и сжечь этот рассадник смуты к чертовой бабушке, вместе с Дашковым и Смолой, которым никак не сидится на жопе ровно. И зачем их вообще с богомолья выпустили? Неужто грехи свои уже замолили, сволочи? – Я сжал кулаки и несколько раз ударил по каучуковому мячику, который нашелся среди диковинок Петра Первого. Ну да, этот момент я помню, такую вещь, как каучук, только вот для этих игрушек и использовали, да и то редко. Вроде немного полегчало. Я посмотрел на мячик, потом на Репнина и прищурился. Что там нам историчка, которая мне отдельный котел в аду приготовила, говорила? Что освоение Латинской Америки очень быстро зашло в тупик, и только благодаря вмешательству иезуитов, а вовсе не клинков и пушек, сдвинулось с мертвой точки. Замечательно, просто замечательно. – Вели Цезаря запрячь, я, кажется, знаю, что с этими козлами упрямыми делать. Да, Юдина кликни, будем первый выпуск нашей газеты осваивать.

Все-таки вот так пронестись по Москве верхом на великолепном жеребце, во главе небольшого отряда – это было одно из немногих удовольствий, доступных Петру Второму, и я прекрасно понимаю, почему этот ребенок так много времени проводил в седле и на охоте, но даже там его умудрялись использовать все, кому не лень.

Пока мы ехали, я умудрялся еще и осматриваться по сторонам. Не слишком ли я мудрю с канализацией? Может, проще нужно быть? Вон на соседнюю пустошь вывести коллекторы и пускай там дерьмо естественным образом гниет? Нет, не слишком, тут же одернул себя. Где-то уже близко чума, и мне проще один раз напрячься, тем более что по моим приблизительным расчетам денег одного арестованного Головкина хватит, чтобы покрыть затраты в крупных городах. А уж если к ним присоединить то, что удалось выгрести из загашников Остермана, то Европейская часть вся будет обеспечена. Наворовали эти товарищи за столько лет очень даже неплохо, я аж присвистнул, особенно, когда с казной сравнил. На Москве потренируемся, доведем до приемлемых на сегодняшнее время результатов и в обязательном порядке введем повсеместно. Да, еще в портах карантинные зоны надо бы организовать. Не хрен морячкам по кабакам шляться и заразу разносить. Пара дней в этой эпохе, где время течет неторопливо и никто не несется сломя голову, не изменят ровным счетом ничего. А что такое изоляция в связи с эпидемией и к каким последствиям она может привести – это знает каждый. Гораздо проще предотвратить, особенно, когда знаешь и про то, что в перспективе может произойти, и про последствия.

В Стародубской слободе царило настороженное молчание. Толпа попов, не только Смола с Дашковым, они еще полтора десятка притащили с собой, толпа бородатых мужиков, хмурых и вооруженных кто чем. Между ними напряженные семеновцы. Женщин не видно, но это и понятно почему. Мужики, кстати, угнетенными не выглядят. Одеты нормально, добротно, не истощены, ух ты, на парочке одежда явно из полотна моей экспериментальной мануфактуры, это можно использовать для популяризации. Я указал на этих мужичков Юдину и вполголоса сообщил, что штаны хоть и утеплены, а верх у них из денима. Вот только на вид ткань более похожа именно на известную мне джинсу. И как они этого добились? Почему мне никто не сообщил о нововведениях? Указав Репнину на данный факт, я выждал еще с минуту, затем обвел всех собравшихся грозным, я надеюсь, что именно грозным, взглядом, и тихо проговорил:

– И что случилось на этот раз?

Секундная пауза, а затем на меня обрушился шквал жалоб с обеих противоборствующих сторон. Я слушал этот гомон и даже не пытался выяснить подробности. Наконец, наступила тишина. Я снова выдержал театральную паузу и негромко произнес:

– Вот что, волей деда моего и последнего архиепископа всея Руси именно помазанник Божий отныне считается главой церкви православной. Ваше стремление сохранить корни мне понятно, не слишком понятно только желание оставаться беспоповцами, но, наверное, слишком молод я, чтобы такие тонкости понимать. С другой стороны, негоже это, когда раскол происходит в самом сердце нашей многострадальной родины, укрытой покровами Богородицы. Больно мне видеть это. Поэтому, ночей не спамши и едва от смерти ушедши в болезни, что не так давно меня сразила… – Я заметил, как кто-то из старообрядцев тихонько меня перекрестил. Ну что же, сочтем это за благой знак. – Я много думал, и сердце кровью обливалось, и ангелы на небе уже даже вопрошали меня, послав к моему одру Наташеньку, сестрицу безгрешную, кою уже приняли в свой отряд ангелы небесные. И уже когда я хотел велеть запрягать сани, чтобы к ней вознестись, молвила она кротко: «Нет, Петруша, не дело это за моими юбками скрываться, когда такие дела творятся». Очнулся от бреда и понял, что пора российский народ объединять под покровами православной церкви. Как вы смотрите на то, чтобы и верными себе остаться, и снова к таинствам приобщиться?

Мужички переглянулись неуверенно. Ну точно, не в вере дело, это просто своего рода оппозиция.

– Печально мне это видеть и слышать, а уж ангелам и тем паче. Но вот мое вам слово. Объединению церкви быть! Вы можете проводить таинства по старым обрядам и вот эти мужи вам будут способствовать в этом, – я с нескрываемым наслаждением указал перстом на попов-придурков, которые воду замутили. – А чтобы вырабатывалось у них должное смирение, жить им здесь в святости и смирении. А порядок поручается Семеновскому гвардейскому полку обеспечивать. И еще, в ваши обряды я не лезу, но единственное условие, что следует соблюдать неукоснительно, это помазанника Божьего как главу упоминать.

Перевел дух. Прищурившись, посмотрел на насупленного мужика, стоящего впереди всех.

– Имя?

Он явно такого не ожидал, поэтому уставился на меня с удивлением и опаской.

– Игнат Лаптев, государь, – после полуминутной паузы выдавил он из себя.

– Вот что, Игнат Лаптев, вижу я, что главный ты и здесь в слободе, и среди всех тех, кто тайно старые обряды совершает. Так что приглашаю тебя к себе в гости. Все вопросы обсудим и все нерешенности решим. Вот только есть самое важное, мне не нужны бунты, поэтому, чтобы их больше не допускать, заберу я у вас слободу. В качестве компенсации, кроме попов, оснащу несколько кораблей, что повезут вас за океян. Там земля есть, опасная, но благодатная – там тепло круглый год и, если постараться, можно по нескольку урожаев в год снимать. Солдат дам для охраны, деньжат подброшу, и самое главное, там вам никто не будет мешать молиться так, как вы хотите. Ну, с условием, которое я недавно объявил.

– Сослать, значит, хочешь, государь, – хрипло проговорил Игнат.

– Хочу, – а зачем скрывать то, что и так всем понятно? – Только не в Сибирь, где пока перспектив никаких, а в Америки в ту часть, что еще португальцами не освоена. Ты же умный, не зря тебя главой избрали, прекрасно видишь, какие это барыши принесет, в случае успеха, нужно только рискнуть. Да и я, и вся империя Российская поможем ежели что.

– Это оттуда испанцы свое серебро и золото везут?

Ха, я же говорю – оппозиция, но умный, уже хмурится по-другому, перспективы просчитывает.

– Оттуда, – я кивнул. – Ну что, поедем договариваться? Ведь вас же гораздо больше, чем на территории слободы проживает. На пяток кораблей наберется, это точно.

– А кто поведет корабли? – он прищурился.

– За идиета-то меня не держи, – я вздохнул. – Знаю я, что не ходили мы так далеко. Так что, ежели договоримся, начну капитанов, лоцманов и других специалистов искать, кто уже бывал в Америках и знает, что к чему.

Игнат оглянулся на своих. То ли они умели телепатически общаться, то ли что-то еще, но он тяжело кивнул.

– Ну, давай, государь, попробуем договориться, все равно жизни нам никакой не дадите, а беспоповцами, прав ты, хуже некуда жить.

И он кивнул двум молодым парням, видимо, сыновьям. Те быстро метнулись в сторону домов, за лошадью, наверное. Ко мне же подскочил бледный Дашков.

– За что, государь? За что наказываешь так грозно?

Вот сказать бы тебе матом. Я вообще не хотел лезть к старообрядцам, но из-за тебя пришлось, и еще не известно, чем все это закончится. Сомневаюсь, что все они дружно соберутся и на корабли попрыгают. Все равно очередной раскол теперь уже среди них подавлять придется. Но эти товарищи к подобным фортелям привычны, у них каждые десять лет кто-то в свою секту откалывается, а вот мне сейчас брожения никак ни к месту. Вообще, как показала история, которой уже не случится, староверы вполне договороспособны, но нужно всегда подкреплять свои требования с позиции силы. Хотя Игнат за теорию злата и серебра лихо ухватился. Но Дашков ждет, а Смола смотрит, как на врага номер один. И кто тебя выпустил-то? Узнаю, а я узнаю, потому что Ушаков дела Синода уже оформил у себя как отдельное подразделение, убью.

– Вы, когда сан принимали, клялись нести слово Божье туда, куда поведет вас рука Господня. Вот вам шанс. Там, куда вы отправитесь, просто уйма некрещеных туземцев-дикарей. Проповедуйте. Обращайте в веру предков своих. Это же подвиг во имя Господа нашего, и вы мне должны быть благодарны, что я вас на сей подвиг благословил. Так что готовьтесь внутренне, а пока таинства вспоминайте старые, чтобы обвенчать перед походом невенчанных и детишек крестить некрещеных, хотя можете просто к суровой, но благородной жизни проповедников готовиться, а здесь рукоположить кого-нибудь, кто уже готов принять сан.

– Я готов, государь.

Отвернувшись от Дашкова, я повернулся к Игнату. Он сидел на добротной лошади и смотрел на меня с высоты ее роста. Ну-ну. Ко мне уже подводили Цезаря, с которого я соскочил, чтобы с народом пообщаться. Правда, близко к народу меня охрана не пустила, Михайлов очень быстро учился на ошибках, особенно своих, но зато видимость и приличия были соблюдены. Вскочив на лошадь, я поднял руку, призывая, кому надо двигаться следом. Не все выдвинулись, несколько человек остались, следить, как семеновцы организуют охрану. Это уже люди Ушакова, которых быстренько ко мне вездесущий Андрей Иванович приставил. Повернувшись к Игнату, я с трудом удержался, чтобы не подмигнуть. Потому что я теперь был на порядок выше. Мы с моим конем были под стать друг другу.

– Двинули, – я махнул рукой и первым устремился во дворец, чтобы начать такие неожиданные переговоры, к которым я, если честно, совсем не был готов. А ведь мне еще с Синодом бодаться предстоит, если мы с Игнатом о чем-то договоримся.

Глава 4

Наступил февраль, но весной даже и не пахло. Было морозно, снежно и очень ветрено. Метели мели почти ежедневно. Я мрачно перебирал бумаги, удивляясь собственной наивности, которая поначалу позволяла мне думать, будто я смогу быстро разобраться с делами армии, флота и всего остального. Ага, счаз. Для человека, имеющего отношение к армии только в том аспекте, что работал в НИИ, подчиненном нашему Министерству обороны, я уже довольно неплохо начал разбираться в том, какими вообще войсками располагаю. Это было уже хорошо, потому что, когда я взял армейские сказки впервые в руки, то едва чувств не лишился от обилия терминологии, о которой даже не подозревал.

Я встал, потянулся и отложил те документы, которые старательно изучал сегодня, в сторону. Хорошего помаленьку. А Петра высечь не помешало бы. Вот какого хрена он уроки прогуливал? Его хоть чему-нибудь кроме языков учили? Почему я с самых азов вынужден изучать, чем именно Конный полк отличается от Кирасирского Его Величества полка? Все послезнания Петра в моем сознании сохранены, вот только знаний тех даже не кот наплакал, а еще меньше. Вопросы к Остерману все увеличивались в объеме, как будто их и так мало. Но, чтобы Петр не делал, а мне изучать азы все равно приходится, тут уж никуда не деться и рассчитывать особо не на кого. Нет, можно, конечно, в охоту упасть, как в пропасть, да так и веселиться всю оставшуюся жизнь, но почему-то не хочется.

В комнате становилось темно. Февраль, темнеет рано. Не так как в январе, но все же. Дверь приоткрылась и в комнату скользнул верный Митька, которого без моего на то повеления принялся натаскивать Ушаков. Чему он его учил, то мне неведомо, но результаты не заставили себя ждать. Митька – парень, и так не глупый – начал под руководством Андрея Ивановича превращаться вообще хрен знает в кого. Он уже явно перерастал свою должность, но даже намека не давал о том, что сам думает на этот счет. Лично я хотел его к марту произвести в свои личные денщики и сделать секретарем по совместительству. Но разговоров пока подобных не начинал, все присматривался. Иногда мне хотелось самого себя пнуть как следует, чтобы уже прекратил осторожничать до такой степени, но ничего с собой я поделать не мог: мне требовалось все проверить и перепроверить много раз, прежде чем пускать в дело.

– Что скажешь, Митя, про Матюшкина и Левенвольде? – я подошел к окну, за которым уже практически ничего не было видно, кроме моего отражения, и так и встал, разглядывая мальчишеское загорелое лицо с впалыми щеками. На фоне загара, который настолько въелся в кожу, что никак не хотел сходить, волосы выглядели еще светлее, чем были на самом деле. Та англичанка права, черт ее подери, Петр Алексеевич довольно красивый тип.

– Михаил Афанасьевич повторно отцом стал, и снова сына они родили с Софьей Дмитриевной. Михаилом назвали мальчонку.

– Я знаю, я им подарок отписал, – я махнул рукой, чтобы продолжал.

– Тесть его, Дмитрий Алексеевич Соловьев в печаль ударился, говорит, что бумагу, матушкой-императрицей Екатериной подписанную о его баронстве потомственном, утерял где-то… – Митька зажег свечи и принялся расставлять на столе тарелки с ужином. В последнее время я предпочитал есть в одиночестве. Это не то, чтобы не одобрялось, но, учитывая мой нежный возраст, спускалось. А там, глядишь, и привыкнут, вовсе перестанут волками смотреть. Но новость Митька мне принес знатную, что ни говори.

– А что Андрей Иванович так и не нашел выхода на Англицкий банк, где Александр Данилыч свои сбережения сохранил и куда сам Соловьев, кажись, деньгу хоронил?

– Никак не может найти, все сокрушается, горемычный. Хочет уже просить тебя, государь, Бестужева-Рюмина к ногтю прижать…

– Обойдется, – я хмыкнул. – Ему дай волю, он и меня к ногтю прижмет, дабы на измену за вымя пощупать.

– Ну так недоволен Андрей Иванович, как ты, государь, с Ванькой Долгоруким обошелся. Считает, что слишком уж мягко ты с любимцем своим поступил…

Я только хмыкнул. Ну это как посмотреть, как посмотреть.

Вместе с Иваном провинившихся, знавших аж о двух заговорах: про поддельное завещание и про Кондиции, направленные Анне Иоанновне, но так и не дошедшие, Ушаков выявил почитай полторы сотни человек. И все они, как один, принадлежали Преображенскому полку. Все шло к тому, что я или расформирую этот проклятый полк, или отправлю куда-нибудь в полном составе. Достали уже. Круговую поруку устроили, уроды мамины. Семеновцы вон, на тех же щах вскормленные и ничего, сидят и не отсвечивают, только пользу государству приносят. Я сжал и разжал кулаки.

Ладно о полке потом подумаю, многое от сегодняшнего вечера будет зависеть. А Долгорукий сейчас в Голландии, фрахтом занимается. На личные деньги наймет корабли с условием, что команды будут смешанные, да еще и к капитану, и к лоцману нашего человека приставят, дабы учился. Посмотрим, как справится. Ведь ему вместе с молодой женой ехать, осваивать Южную Америку придется, во главе с теми придурками преображенцами. Орудием, порохом в достатке и всем, что посчитает нужным с собой взять, я его обеспечу. Ну а вдруг они что-нибудь приличное у португальцев отожмут? Чем черт не шутит. Тем более что я очень сильно сомневаюсь, что границы по всей Южной Америки уже точные и разнесены на картах, а на пакт папы Римского мне нас… наплевать с большой колокольни, я его святейшеству не подвластен. Пускай попробуют у моей рожи этим пактом потрясти. Вместе с испанцами. Тем более что испанцы не полезут. Им это вообще не выгодно. Я же корабли, не на их деньги построенные, буду использовать, а фрахтованные. Я вон сам и без их участия с Англией скоро сцеплюсь за наследство Меншикова, у которого немало на счетах именно что в Англии осталось, и прикарманить эти деньги Георгу я не хочу позволить.

Кроме Долгорукова с молодой женой и преображенцев, которых ссылать в Сибирь не выгодно, будут еще там воду мутить, а казнить жалко, все-таки отборнейшие кадры, чтобы такими направо-налево разбрасываться, согласились плыть от произвола и ущемления… чего мы там им ущемляем, я так до сих пор и не понял, почти две тысячи старообрядцев. Почти все согласились. Лишь три сотни не захотели признавать Дашкова со Смолой первичными еретиками, я понятия не имею, что они имеют в виду, и отказались признавать попов ими рукоположенными. Ну и хрен с ними. Три сотни – это не тысячи, как-нибудь справимся. Чтобы внести поправки в обозначение старообрядцев именно старообрядцами и позволить рукоположить их попов, я выдержал такой бой в Синоде, что меня до сих пор тошнит, когда кто-то о нем даже вскользь упоминает. Но я выдержал, правда, пришлось пойти на уступки и выпустить из застенков митрополита Сильвестра, который выпустил этих двух идиотов с богомолья.

Вместе с этими притесненными со всех сторон в бой за души туземцев отбудут и те попы, под руководством Дашкова и Смолы, которые семеновцам попались. Может, хоть дурь из башки вытрется, пока проповедовать будут.

М-да, народу много набирается, Долгорукову придется флотилию где-то брать, но это его проблемы, где он до мая корабли, да еще на наших условиях, возьмет. Или так, или плаха, это я к тому, что у любого человека обязательно должен быть выбор, не так ли? Он же не один по Голландиям шляется. Ему любезно Миних компанию составляет вместе с тремя ротами ингерманландцев. У меня же было всего несколько требований: кроме обучения наших моряков хождению по океанам и обучению капитанов, привезти саженцы гевеи и обеспечить их выживаемость. А дальше, пускай крутятся, как хотят. Нет, если им удастся, то всестороннюю помощь они получат – это даже не обсуждается. Но пока сами, только сами. Где мы будем гевеи культивировать – я пока не думал. Нужно сначала саженцы получить жизнеспособные.

Почему я отправил Долгорукова в Голландию? Все просто, я прекрасно знаю психологию. Пришлось научиться, причем именно здесь, применив на практике все то, что так упорно игнорировал при собственном обучении. Я предполагаю, что куда-то, где нет приличной бухты и неподалеку пресной воды, ни один капитан не поведет свои суда, тем более что даже не для своего государства. И высадятся наши переселенцы не в пампасах, а гораздо севернее, именно там, где мне и надо.

Жестоко? Ну а как еще идиотов учить?

Остальные участники заговора пока сидят в застенках у Ушакова, следствие еще не закончилось, и их судьба пока туманна, хотя от тех перспектив, которые у меня на уме, я пока что не отказываюсь.

– Государь, ты же к Левенвольде на ассамблею сегодня идешь? – Митька поставил кофейник и подошел ко мне, преданно заглядывая в глаза. Я только кивнул, не отвечая. – Слыхивал я от горничной его супружницы Настены, что сегодня можешь ты скоморохов графских не увидеть. Граф сам будет гостей развлекать.

– И что же со скоморохами случилось? – я повернулся и посмотрел на него с любопытством.

– Ушли, в крестьянские платья переодетые, да не куда-нибудь, а в Лифляндию, к брату своему старшему Карлу Густаву, по делам неведомым.

– О как, – я присвистнул. – Ну что же, раз мой бывший воспитатель так прыток, то и дело ему следует подобрать такое, под стать. Соловьев с Матюшиным на ассамблее будут?

– Много кто будет, – Митька хмыкнул. – Как узнали, что надоело тебе, государь, только делами заниматься, повеселить дух юный пожелал, поплясав на ассамблее, то тут же за приглашения битва едва ли не Куликовская началась. Слишком ты от двора отстранился, негоже это.

– Учту, – я кивнул. Не будем пренебрегать добрым советом, даже если его дает простой слуга.

В дверь постучали, и, не дожидаясь приглашения войти, в кабинет ворвался растрепанный Репнин. Я только покачал головой. Не на то, что без приглашения – этот момент был нами оговорен. Пока рабочий день в разгаре, а работал я аккурат до семи часов вечера, то и для адъютанта моего вход без каких-либо преград должен быть. Ежели я с дамой изволю развлекаться, и Репнин застанет меня без штанов, то это мое личное дело и мой косяк, запираться перед таким надо, а не голой жопой потом сверкать. Вот в спальню ко мне, без дозволения, только Митька может ввалиться. А в кабинет человек пять точно.

– Ты пошто такой встрепанный, словно подрался по дороге, – я поджал губы.

– Шапку потерял на ходу, да волосья ветер растрепал, галопом же скакал, – развел руками Репнин.

– И что же, Юрий Никитич, такого важного ты где-то узнал, что в галоп по улицам Москвы захотелось?

– Ответ от Меншикова пришел, курьера по дороге перехватил, – и он достал пакет, запечатанный сургучом. Я тут же выхватил у него из рук бумаги и принялся читать. Дочитав до конца, опустил письмо и улыбнулся.

– Александр согласился. Только вскользь упомянул, что насчет Английских банков мы ошибаемся, в других банках отец его кубышку заделал, но это уже не суть, разберемся. Готовь приказ о возврате семейству Меншиковых Алексеевского дворца со всем его содержимым, а также деревни Горенки с крепостными. Возвращается звание прапорщика Преображенского полка. Опять этот Преображенский полк, – я остановился, но переведя дух продолжил: – Так, возвращается звание прапорщика и титул князя, потомственный. Александру, сестру его, приблизить ко двору. Как только появится у Российской империи императрица, назначить статс-фрейлиной при императрице. Взамен Александр Александрович обязуется открыть доступ к счетам отца Александра Данилыча в иноземных банках. Записал?

Репнин кивнул.

– Отлично. Завтра утром отдашь на подпись и отправляй нарочных за сиротами. Да проследи, чтобы дворец в порядок привели и какое-никакое имущество назад вернули.

– Сделаем, – Репнин, сыпанул песком на лист, который заберет с собой, и свернул его трубочкой. – Я курьера перехватил, когда из мануфактур ехал. Там шум и гам стоит до потолка. Опять тот самый ткач отличился. А теперь лаборатория, тобой организованная, вцепилась мертвой хваткой в дело его криворукости, с одной стороны, а староверец Игнат, что у тебя чаи распивал, с другой, а с третей хозяин сидит и волосы на голове рвет, не зная, как тебе о случившемся доложить.

– Да что у них там произошло? – у меня просто засвербило от любопытства в одном месте.

– Этот идиет покрашенную основу умудрился в плавленом воске извозюкать, когда к станку своему нес. Никому не признался и пустил в дело. В итоге ткань получилась странная, но со своей изюминкой.

– Я этого убогого скоро награжу, – я хмыкнул. – А Игнат, значит, распробовал и все себе хочет заграбастать?

– Не просто заграбастать, он же ту партию под видом брака купил. Ее хотели сперва испанцам втюхать, но староверы перехватили.

– Охренеть, – я только руками развел. – В общем так, ткань отдать в лабораторию, пущай дорабатывают. На нее налагаю запрет на продажу до получения конечного результата, а когда результат будет получен, оценю и уже дальше решу, что делать. Игнат перебьется. Пущай латекс на новом месте осваивает, – последнюю фразу я пробормотал себе под нос, чтобы даже Репнин не расслышал. – И еще. Раз они такие вумные, что ткань в воске купают, вот, – я протянул ему отрезок провода, который мне просто жить не давал. И каждый день все больше и больше убеждал меня, что без качественной связи никуда. – Это нужно сделать так, чтобы ни одна проволока не промокла, даже, если на них дождь пойдет. Пусть хоть черта лысого в воске купают, но результат должен быть готов уже через месяц. Иначе все пойдут на хрен, дармоеды. Газета готова?

– Готова, – Репнин замялся. – Юдин совсем стыд и страх потерял.

– Что еще? – я почувствовал, что накатывает мигрень. А ведь мне еще на ассамблее плясать сегодня. Посмотрев на стол, я рявкнул на Митьку, который тихонько сидел в сторонке: – Я же просил картохи пожарить! Где она?

– Повар не хочет, и стряпуха уперлась, – Митька потупился. – Боятся они, не знают, что делать.

– И как я буду пробовать крестьян заставлять картоху сажать, ежели сам не могу ее к столу получить? Завтра с утра и повара и стряпуху сюда, раз уж они не в состоянии государя накормить, то государю самому придется руки приложить к готовке.

– Но… – Митька встрепенулся.

– А я тебя не спрашиваю, Митенька, я приказываю, – оторвавшись на Митьке, я повернулся к Репнину: – Что там Юдин за чудачества устраивает?

– Мало ему одного листа. Он печатника уже с двух сторон заставил оттиск сделать. Все равно мало. Говорит, что на его задумки и идеи как минимум три листа с двух сторон надобно.

– Я еще одного не видел и разрешения на тираж не давал, – глаз все-таки задергался. Вот заставь дурака Богу молиться, без башки останется.

– Так там только про староверов и про то, как ты за души их грешные бился, аки святой Михаил, и как корабли сейчас снаряжаешь, чтобы нашли они себе землю обетованную, на целую страницу, – любезно сообщил Репнин, который по всей видимости газету уже видел. – Да и по мелочи хватает, – и он жестом фокусника достал из-за пазухи свернутый трубочкой лист. – Читай, государь.

– Ты когда-нибудь, Юра, доиграешься, – я выхватил новенький выпуск и, не удержавшись, треснул его по лбу. Развернув, принялся читать. Так и есть, мое решение вышвырнуть всех неугодных, но в принципе достаточно полезных людей с глаз долой на край мира описано так, что слезы за душу берут. Талант все-таки Юдин, талантище! А что у нас на второй странице? Перевернув лист, я принялся читать, чувствуя, как все больше и больше расширяются мои глаза. Прочитав, я перечитал заново, затем посмотрел на Репнина, сидевшего за столом как агнец безгрешный. – Я… э-э-э… Охренеть, – выдавил я из себя и принялся зачитывать вслух: – «Вчерашнего дня графиня К. застала своего супружника за совершением им недостойных графа действий с прислугой Парашкой прямо на туалетном столике графини. После чего граф К. получил ущерб имущества в виде разбитой об его голову вазе, что куплена была у китайцев и стоила графу двадцати пяти рублев. Также ущерб был нанесен крепостной прислуге Парашке в виде вырывания половины косы и избития морды украшенной самоцветами пудренницей…» Что? Я предупреждал, что здесь должна быть написана только правда. Пусть пикантная, но правда?

– Конечно, – Репнин кивнул. – Только это правда. Так Куракины вчерась куролесили.

– Но откуда вы, гады, узнали такие подробности? – я снова перечитал страницу. Да, эта газета не как горячие пирожки, она еще быстрее разлетаться будет.

– Так Парашка Юдину и рассказала, когда он ее у дома графского застал, рыдающую на задворках. Пожалел бедняжку, да еще и деньгой медной одарил, ну и… – Репнин развел руками, я же потер лоб. – Да ты не сумлевайся, государь, Юдин все проверил. И осколки вазы, и фингал графа, который все сокрушался, что сегодня на ассамблею не попадет из-за такой безделицы. Ну, подумаешь, прислугу слегка потискал. Не ссильничал же, Парашка и сама не против была, все хвостом крутила перед носом у барина.

– Кха-кха, – я откашлялся и кивнул. – Пущай тираж делает. Да, и передай, что денег больше не дам. Сумеет сделать так, чтобы за ту же сумму больше листов выходило, бога ради, хоть тридцать страниц пущай делает, но только на таких условиях. Что там с дворами монетными?

– К концу недели переедут все под сень Кремля, – Репнин посерьёзнел. Он еще не верил до конца во власть газет. В то, как мощно эти листки могут формировать общественное мнение и манипулировать сознанием. Ничего, скоро узнает. А Юдин-то каков, ну просто прирожденный журналюга. Вот он и будет формировать в головах людей то, что нам будет необходимо в определенный момент. И, самое главное, похоже, что Юдин как раз уловил всю суть мощи печатного слова.

С почином тебя, Петр Алексеевич, ты сегодня родил четвертую власть, не знаю, как насчет мира, но в России – это точно.

– Черкасский спрашивает насчет бумажек, мол, ты это серьезно, государь?

– Конечно, – я кивнул. – У франков они уже давно в ходу, но мы будем умнее в плане распространения и обеспечения. Он не забыл, что я его с макетом жду второго дня?

– Не забыл, ну, а забыл, так напомним, – Репнин уже вовсю что-то строчил. Мне же, глядя на него, захотелось себя по голове погладить. Какой же я молодец, сумел потенциал разглядеть. Черкасского же я вместо Головкина на должность канцлера утвердил. Пока временно, а там посмотрим. Он слишком богат, чтобы на мою почти нищую казну покуситься, потому-то я его и выбрал.

– Ты бы уже поел чего, остынет же, – проворчал Митька, возвращая меня с небес на землю.

– Да, точно, – я сел за стол, ополоснул руки в специальной чаше, мне пришлось долго биться, чтобы ее вообще приносить начали, но сумел и то радость. – Юрий Никитич, составь компанию, не побрезгуй.

Когда Репнин уселся и, глядя на меня, омыл руки прежде, чем кусок рыбы себе отломить, я также приступил к раннему ужину. Мне же скоро переодеваться, чтобы на ассамблею ехать.

Несколько минут было слышно только негромкое чавканье и стук столовых приборов. Только начав есть, я понял, насколько проголодался. Вообще еда меня устраивала, обилие каш и печеностей вполне усваивалось, так же как и мясо. Правда, сейчас пост Великий шел, но отсутствие мяса меня пока что не сильно напрягало. Больше отсутствие картошки бесило, но завтра я сам ее себе приготовлю. А повара велю к стулу привязать, чтобы смотрел, а потом и пробовал. Каналья, не может элементарного блюда приготовить. Когда первый голод был утолен, я сидел и потягивал кофе, поглядывая на Репнина.

– Ну, чем еще порадуешь? Или на сегодня хватит потрясений? – по его виду сразу стало понятно, что самый смак он приберег напоследок.

– Тут Царен-Дондук и Дондук-Омбо прибыли. Хотят свою проблему на твой суд вынести. Чтобы спор свой попытаться миром разрешить.

– И?.. – я вопросительно посмотрел на Репнина. Внутри все похолодело. Вот только калмыков, которые что-то не поделили, мне здесь не хватало.

– Так известно что, кого из них на ханство к Далай-ламе посылать будешь?

– А почему этот вопрос я должен решать? – очень тихо задал я такой интересный вопрос.

– Ты их сюзерен, кто как не ты? – Репнин задумался. – Только решай быстрее. А то до меня слухи дошли, от армейских моих товарищей, что Дондук-Омбо в сторону Порты посматривает. Да и калмыков за ним стоит немерено…

Черт. Вот только калмыков на стороне османов мне не хватает. А вообще, очень ненадежные товарищи эти калмыки, но Репнин прав, нужно что-то решать. Вот только что? Я же вообще о них ни бум-бум.

– Вижу, что еще новость есть? – я уже боялся его о чем-то спрашивать.

– Есть, сегодня прибыло посольство из Пекина. Император Инь Чжэнь хочет поздравить своего царственного собрата с восшествием на престол. Посланник Тоси вручил сегодня верительные грамоты и теперь ждет момента, когда сможет лицезреть твое величество, дабы лично передать дары от своего господина.

– Ты хочешь сказать, что два калмыцких вожака, претендующих на роль ханов, и представитель цинского правительства Пекина сейчас одновременно находятся в Москве?

Репнин только руками развел.

– Ну ты умеешь новости выдавать, Юра, – я встал из-за стола и бросил Митьке: – Пошли одеваться, а то мне скоро, может быть, еще пожары тушить придется, надо наплясаться напоследок.

Глава 5

Ассамблея, праздник жизни, созданный моим дедом Петром Первым. Деление на комнаты по интересам, красавицы в бальных залах, звуки музыки, звон бокалов, смех до утра, об этом я думал, выходя из своего громоздкого экипажа перед парадным входом во дворец Рейнгольда Густава Левенвольде, назначенного когда-то моим учителем. Учитель из него был так себе, я бы даже сказал, что хреновым учителем он был, но именно ему я обязан знанием трех европейских языков и отдельно матерным немецким. Ну что же посмотрим, насколько хорошим организатором он является, ведь данная ассамблея первая, которую я посещаю официально, после снятия годичного траура по великой княжне и моего полноценного выздоровления. Правда, Бидлоо, каждую неделю осматривая меня, не стесняется мне в лицо тыкать моим здоровьем, утверждая, что я здоров, как молодой жеребец, но ему простительно ворчать, шутка ли – целый месяц в четырех стенах провести, для его деятельной натуры – это очень большое потрясение.

Рядом со мной из экипажа выскочил Петр Шереметев, который постепенно начал входить в ту пятерку допущенных ко мне в любое время дня и ночи людей. Ну что тут поделаешь, друзья всем нужны, так, почему бы мне друга детства не привечать? Тем более что помешанный на армии Шереметев очень сильно помогал мне разбираться именно в этом аспекте. Вместе с ним мы занимались не только делами, но и фехтованием. А еще в последние дни он начал проявлять недюжий интерес к моей мастерской, в которой я пропадал по нескольку часов в день, делая макеты известных мне приборов и размышляя о том, что из этого можно потихоньку внедрять в жизнь.

Из второго экипажа вышли Юдин и Репнин, а также решивший тряхнуть стариной Брюс, который узнал, что Левенвольде мне в угоду пригласил видных ученых, которые тусовались сейчас здесь в Москве, потому что в Петербурге скучно, а тут им целую лабораторию отгрохали, которую можно разнести к чертовой бабашке, главное – это следить, чтобы никто не пострадал. Многие уже заметили, что Петруша взялся за ум и активно начал науками интересоваться. Правда, сам вроде формул не строчил и чертежи не рисовал, как дед бывало делал, но наука получила дополнительное финансирование, а Блюментрост был вызван в Москву и теперь ждал аудиенции, периодически потея, так как не понимал, что именно нужно взбалмошному мальчику-императору.

– Какая чудесная музыка звучит, – Петька расплылся в улыбке, постукивая ногой по ступени.

– Тебя Юдин покусал? – лениво поинтересовался я, наблюдая за игрой света в больших, недавно заново застекленных окнах. Прислушался, музыка и впрямь прекрасная. – Ладно-ладно, не злись, это я Левенвольде на сегодняшний вечер императорский оркестр одолжил.

– Шутки у тебя, государь Петр Алексеевич, дурные, – Шереметев насупился.

Ну да нам можно подкалывать друг друга, мне пятнадцать, ему семнадцать – краса России, мать вашу.

– Ничего, потерпишь, – я кивнул подошедшему к нам Брюсу, уже на ходу начавшему брюзжать по поводу того, что молодежь торчит на холоде и его, пожилого господина, заставляет то же самое делать. Переглянувшись с Шереметевым, я не удержался и прыснул в кулак, а Петька и вовсе заржал аки конь, запрокинув голову, отчего его буйные кудри, тщательно уложенные цирюльником, вмиг растрепались. – Пошли, а то пожилые господа нас заклюют до смерти.

Настроение, несмотря на навалившиеся проблемы, было на высоте, сказывалась молодость и ожидание чего-то волшебного. Ну на дискотеку же парни пришли, надо веселиться! Сильно захотелось взбежать по лестнице с гиканьем, и я не стал отказывать себе в этом маленьком хулиганстве. Петька меня поддержал залихватским свистом, и под неодобрительные высказывания Репнина и Брюса, а также под завистливыми взглядами Юдина, который по возрасту не так и далеко от меня ушел, мы с Шереметевым взлетели к дверям аки птицы. Дверь распахнулась практически сразу, и на пороге нас встретил держащийся за сердце и запыхавшийся Левенвольде.

– Ваше имп… аторское величество, – и он так низко поклонился, что его парик едва не упал. – Я так счастлив видеть вас в моей скромной обители.

– Ну полно, Рейнгольд Герхардович, встаньте, негоже хозяину дома ни перед кем расстилаться. Еще дед наш завещал, что все гости на ассамблеях равны, а кто будет выделять кого званием, тот палками будет бит нещадно, – я поднял вверх указательный палец. – Лучше показывай, где у тебя тут зала бальная, полная девиц-красавиц.

– Так ведь только вас и жд… – под моим насмешливым взглядом он встрепенулся и быстро поправился. – Тебя ждали, говорю. Девица Лисавета уже исстрадалась, полонезом танцы открыть ожидая.

– Ну так и открывали бы, – я пожал плечами. – Ежели память мне не отшибло, хозяин должен к танцам гостей зазвать.

– Так ведь это… никак нельзя мне полонез в первых рядах.

– Это почему еще? – я невольно нахмурился. Левенвольде и при настоящем Петре на волоске находился, сильно почему-то юный император невзлюбил его. Как бы не замыслил чего совместно с братцем и Аннушкой, которая уже вся извелась в Курляндии своей, все приглашение на царствование ждет.

– Так ведь мне еще припозднившихся гостей встречать да до забав провожать, что каждому по нраву…

Ну ладно, выслужиться хочет, это понятно. Засчитаем прогиб, а то всю ночь здесь возле дверей простоим, непонятно что изображая.

Елизавета ждала меня, прохаживаясь у дверей бальной залы.

– Петруша, ну наконец-то, – она всплеснула руками и тут же повисла на мне, прижавшись полуобнаженной грудью к плечу. У меня аж мурашки по коже побежали. Так, пора заканчивать свой целибат, он в таком возрасте до добра точно не доведет.

– Спешил как мог, Лиза, но дела, сама понимаешь, – решительно отодвинул ее от себя. Не нужны мне такие проблемы. Хоть и тетка она мне так, троюродная, но лишний раз давать повод тем, кто в поддержку Остермана про наш брак с Лизой заговаривают, нет уж. Я ведь и Бутурлина ей вернул, когда Миниха с Долгоруким отправлял, только что-то она к нему, похоже, охладела уже. Ничего, другого охмурит, ей не впервой.

На ассамблеях докладывать о гостях было не принято, поэтому мы вошли, как только объявили полонез.

Полонез – это как пробежка по кругу на выставках собак. Себя показать, других посмотреть. Женщинам килограммами камней сверкнуть, а мужичкам сверкнуть дамами в драгоценностях. Мы с Лизаветой шли первыми, я кланялся в нужных местах, но особого удовольствия от танца не получал.

Наконец этот первый, самый торжественный танец закончился. Я поклонился Лизке, поцеловал кончики ее пальчиков и сплавил проходящему мимо офицеру. По-моему, это был Нарышкин, но который – я даже не разглядел.

Так случилось, что я не отошел от танцевальной зоны, и как-то так само собой получилось, что меня взяли в оборот аллеманда. Музыка заиграла, и я сделал шаг вперед, только сейчас разглядев свою партнершу. Ею оказалась Джейн Рондо, жена уже второго английского консула. То есть сначала он был помощником, но, когда старый внезапно скопытился, Рондо досталась и должность, и жена. Наши руки почти соприкоснулись, и я увидел, как она стрельнула в меня глазами из-под густых ресниц и провела кончиком языка по губам. Совершенно мимолетные движения, но, черт меня побери, если она не пытается меня соблазнить. Другой вопрос, зачем ей это вообще доспелось?

– Вы прекрасно танцуете, ваше императорское величество, – проворковала Джейн, когда мы с ней в очередной раз сблизились.

– Вы тоже очень грациозны, мадам…

Танец развел нас в стороны, а когда мы снова встретились и медленно пошли по кругу, я решил спросить ее прямо о тех знаках, что она мне подавала. Благо говорили мы по-английски, а в этом зале мало было людей, знакомых с языком Шекспира.

– Вы пытаетесь меня соблазнить?

– А вы весьма прямолинейны, ваше императорское величество, – она присела, склонив голову в реверансе, и я имел возможность увидеть весьма и весьма красивую грудь в глубоком вырезе бального платья.

– Вы мне это уже однажды говорили, – я подал ей руку, и мы пошли по кругу. Это был единственный момент в танце, когда руки партнеров соприкасались. Время было такое. Любое прикосновение считалось намеком на сексуальность. – Но так и не ответили, хорошо это или плохо?

– Это необычно, – она наклонила голову. Такого движения в танце не должно быть, значит, оно сделано осознанно. – Но вы правы, ваше императорское величество. Многие дамы в этой зале хотели бы оказаться сейчас на моем месте.

– Вот как? – обозначение движения касания ладонями, и мы разошлись. Круг, еще один, и снова встретились, чтобы дойти вместе до финала. – Мне бы хотелось список всех тех дам, которые желают скрасить мое одиночество. Так почему вы пытаетесь меня соблазнить? Потому что я император? – Ну давай. Прямые вопросы подразумевают прямые ответы.

– И это тоже, – Джейн повернулась и встала ко мне лицом. – Но еще и потому, что вы очень красивы и выгодно отличаетесь от мужчин, что присутствуют в этом зале. Это тем более странно, учитывая, кем были ваши родители…

Я приподнял бровь, и Джейн прикусила язык, закончив:

– Плюс, вы очень молоды, а это может гарантировать долгие удовольствия.

– Знаете, а вы очень откровенны, – я не стал отказывать себе в удовольствии и скосил глаза в ее обширное декольте. И я не буду упоминать, что молодость еще и может таить за собой скорострельность, хотя Петру с его образом жизни до меня это явно не грозило.

– Это плохо?

– Это необычно, – я склонил голову и, когда поднял ее, то посмотрел ей в глаза. – Но не могу сказать, что во мне вызвало отрицание ваше отношение.

Мы поклонились друг другу и разошлись в разные концы танцевальной зоны, как это было в самом начале. Очень странный разговор у нас вышел, но пробирающий до мурашек по позвоночнику. Я, прищурившись, посмотрел ей вслед, воспользоваться или нет столь интересным предложением?

Меня отвлекли звуки менуэта, который я танцевал снова с Лизой. Руки, ноги и тело прекрасно знали, что им надо делать, а вот мыслями я был далеко, что тетушку не слишком обрадовало.

– И о чем ты разговаривал с леди Рондо? – внезапно спросила Лиза. Я удивленно посмотрел на нее.

– Да так, о том о сем, в основном об особенностях красоты в молодом возрасте, – я ухмыльнулся, увидев, как сжались ее губы, превратившись в тонкую линию.

– Это весьма неприлично.

– Да брось, что же здесь может быть неприличного? Тем более что нас все равно никто не понимал, – я поклонился и снова припал к ее ручке.

Слава богу, танец закончился. Почему она спрашивала о Джейн? Что хотела понять? Я даже пытаться не буду разбираться в ее тараканах.

Пока оркестр не заиграл очередной танец, я ретировался из залы, чтобы точно до греха не дошло с очередной дамочкой, решившей вышедшего в свет императора в койку попробовать затащить.

Оказавшись за дверьми бальной залы, я задумался, а где ученые мужи собрались? Один из гвардейцев Михайлова скользнул за мной. Эти орлы уже так научились маскироваться, что я иной раз их и не замечал. Из приоткрытой двери соседней комнаты раздались приглушенные голоса, странные шипящие звуки, а затем сдержанные аплодисменты. А ведь секунду назад оттуда не раздавалось ни звука. Я быстро прошел к этой комнате и заглянул внутрь. Ага, это я удачно попал, и я быстро зашел, прикрыв за собой двери.

В полукруглой комнате собрались все те ученые мужи, которых пригласил к себе хозяин дома. Они столпились возле стола, и один из них вещал по-немецки, подняв вверх указательный палец.

– О движителе, способном работать, используя силу пара, писал еще Герон Александрийский, в первом веке до Рождества Христова. И вот Папен решил воскресить это начинание, которое осталось лишь как детские игрушки для забав. Он создал предохранительный клапан, применение которого ему подсказал Лейбниц. А уж Ньюкомен довел его процесс до вот этого, – и говоривший, в котором я не без волнения узнал Георга Бильфингера, снова запустил макет паровой машины Ньюкомена. Толпящиеся вокруг люди сдержанно поаплодировали. И тут вперед выступил незнакомый мне мужик.

– Позвольте, а каково применение подобных машин? Могу ли я использовать нечто подобное в своих шахтах? – говорил он тоже на немецком, видимо, чтобы не терять смысл от скверного русского языка собравшихся здесь в основном иноземных ученых.

– Конкретно эта машина придумана Ньюкоменом, Акинфий Никитич, для откачки воды из шахт, – Бильфингер вздохнул. – Но я уже сейчас вижу перспективу в данном направлении.

– Да? И какие же перспективы вы от этой штуковины видите? – Я вышел вперед. Все настороженно замолчали, уставившись на мое величество. – Может быть, такая штука сможет сталелитейный пресс тягать? Или, может быть, корабль по реке толкать, куда захочется нам, а не куда ветер дует? О, а может быть, вообще самодвижущие повозки на такую махину поставим, и о лошадях думать не надо будет? Не мелите чушь, вы же ученые мужи, а не сказочники какие. – Я скрестил руки на груди, внутренне усмехаясь. Ученые, они же, как дети в некоторых вопросах. Живут в своих странных мирах, изредка выползая оттуда, чтобы на солнышко взглянуть. А мужик этот, значит, Демидов, собственной персоной. И зачем ты сюда приехал? Явно не на этот макет полюбоваться. Но с Демидовым позже, надо пока цвет научной мысли, собравшийся в этой комнате, подогреть на достижение одной поставленной перед ними задачи, которую они сами себе сейчас выбрали. А для этого необходимо всего ничего, раскритиковать их порыв, с пеной у рта доказывая, что Земля плоская и стоит на трех китах, а затем взять на слабо. Они в лепешку расшибутся, сдохнут, но докажут, что я кретин и меня нужно носом в мое невежество натыкать. Но мне-то что, пускай тыкают, главное, чтобы работа поперла.

– Вы не правы, ваше императорское величество, – надо же, Бернулли в чем-то поддержал Бильфингера, где-то что-то большое сдохло. – Все, что вы перечислили, теоретически возможно. И с помощью силы пара, а также, используя систему поршней и возвратных клапанов, можно и в воздух машину поднять. И это не только герр Лейбниц, про эту возможность Леонардо да Винчи писал в своих работах.

– Ну да, ну да, – я продолжал издевательски усмехаться. – О чем еще мог написать художник… – Какое кощунство я сейчас несу, самому противно, но ученые мужи уже пятнами пошли, и это хорошо, скоро созреют. – И, герр Бернулли, если о таких удивительных вещах давно известно, то почему еще никто не сделал ничего подобного, кроме, как вы его назвали? – я указал рукой на стоящий на столе макет.

– Ньюкомен, его звали Томас Ньюкомен, – тихо проговорил не знакомый мне молодой мужчина, стоящий особняком.

– Да, точно, Ньюкомен, – я покрутил в воздухе кистью. – Вот этот Томас создал нечто, что красиво выглядит вот здесь на столе, но я глубоко сомневаюсь, что данная штуковина работает в шахте.

– Это вы сейчас несете чушь, ваше императорское величество, – вспылил Бильфингер.

– Смелое заявление, – я чуть наклонил голову. – А вы не боитесь, что я попрошу вас, герр Бильфингер, доказать на деле то, что я сейчас не прав?

– Нет, не боюсь! – запальчиво вскинул голову Бильфингер.

– Замечательно, просто отлично. Я так понимаю, что все присутствующие здесь готовы помочь герру Бильфингеру поставить на место зарвавшегося мальчишку? – я обвел насмешливым взглядом всех, находящихся в этой комнате людей. Они молча кивнули. – Тогда заключим пари? Если вы побеждаете, герр Бильфингер, то я без раздумий отдам вам место ректора в Университете, что планирую открыть здесь в Москве. И все, помогающие вам, возглавят кафедры с двойной оплатой от той, что вы получаете сейчас. Ну а если у вас ничего не получится…

– Условия?

– Создать по действующему образцу хотя бы два из всех перечисленных здесь сказочных механизмов. Действующие образцы, господа мои хорошие, то есть те, которые пройдут проверку… да вот, хотя бы на предприятиях Акинфия Никитича, – и я указал на Демидова, который, похоже, сам не слишком понял, как оказался заложником в такой неоднозначной ситуации.

– Так вы за этим меня вызвали, ваше императорское величество, – подал голос немного побледневший Блюментрост. – Насчет открытия Университета?

Я сдержанно кивнул. Еще раз обвел взглядом научное собрание и снова спросил:

– Ну что, согласны?

– Согласен, – Бильфингер протянул мне руку, которую я крепко ухватил. – Но помните, ваше императорское величество, долги пари – долги чести.

– Я-то буду помнить, главное, вы не забудьте…

Демидов с видимым удовольствием разбил наше пари. Ну вот, а я думал, как буду их к работе над паром подталкивать. Зато теперь они делом наконец-то займутся и перестанут баклуши бить. А то уже от ничегонеделанья междоусобицы затеяли, в которых Россия почти всех их потеряет. Теперь уже точно не потеряет, а герцог Карл обломится. Мне работы над фортификациями больше, чем его вшивому Вюртембергу, нужны.

– Если государь не возражает, то я поучаствую в вашем пари, как-никак заинтересованное лицо, – вставил внезапно Демидов. – Часть финансирования, что уже на действующие образцы пойдет, на себя возьму, с тем условием, что ежели все заработает, то данные машины за мной останутся.

– Думаю, что это справедливое предложение. Я не против, ежели господа ученые согласны, – ну этим-то по барабану, кто в итоге машинами владеть будет. Для них главное создать то, что прославит их имена в веках. Мирские низменные материи их не интересуют. Я знаю, таким же был, пока со всего размаху да прямо мордой в весьма неприглядный быт не окунулся. Так что Демидов получит свои машины, возможно, не сразу и уж точно не в этом году, но получит, и он же поможет мне их распространить. – Акинфий Никитич, ты, я думаю, не для того такой путь проделал, чтобы в моем беспроигрышном пари поучаствовать, – немного бахвалясь, обратился я к Демидову. – Так что жду тебя завтра в десять утра у себя в Лефортово. Побеседуем, дела наши скорбные обсудим, ну а здесь положено веселиться, иначе, согласно заветам деда моего, быть нам нещадно палками битыми.

Демидов степенно кивнул и отошел в сторону, настраиваясь на беседу с Брюсом, который сейчас что-то яростно обсуждал с Бернулли. Не иначе решил поделиться с более молодым умом телеграфом. А что, это тоже неплохо, вдвоем, глядишь, и усовершенствуют, тем более сам Бернулли почти все время здесь в лаборатории мануфактуры обретается. И именно ему изоляцию на провод придумывать, потому что, скорее всего, тянуть придется по столбам. Под землю до появления полноценной вулканизированной резины и думать нечего соваться. А все-таки интересно, что Демидову от меня надо, если он даже спиртное не употребляет, словно хочет ясный ум сохранить. Я же немного вина выпью, пожалуй, давно уже не баловался ничем подобным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.