Николай Бажов-Абрамов
Жизнь продолжается: Бомжи поневоле. Часть 4

4 – Рассказ

Это изречение, «убожество», никогда мне до конца не было понятной. Мне уже немало лет. Но когда при мне, мало знакомые люди, брезгливо выкрикивали другому человеку это слово, я всегда, как ненормальный вздрагивал. А вот, то, что я сам позволил это слово «применить?» Мне трудно это объяснить. Я был в купе, ехал из Москвы домой. В купе я был один. И когда он этот, без стука ввалился, из меня непроизвольно вылетело это самое слово.

«Что за убожество?»

А он, нахал, как задвинул в сторону дверцу купе, дыхнул на меня своим «ароматным» запахом, да с ехидцей еще на лице, простужено пролаял мне.

– А, кушаешь? А меня звать к столу не собираешься?

Хотел было прикрикнуть: «Прикройте дверь», но болезненная моя жалось к этим людям – я смягчился. Подавил я и это, от него исходящий смрадный запах.

Спросил только строго:

–Как ты вагон попал?

– Не попал, а проник,– поправляет он мне.

– Позволь, едешь куда?

– Доеду, хорошо. Хотя, милиция меня не берет, брезгует.

– Ну, а что тебе надо тут? – Я обрел нормальную речь и мне, честно скажу, было чуть неприятно от его вида.

– Брезгуешь мною, да?

Я уже было приготовился выкрикнуть: «Прикрой дверь!», но, в последнюю секунду внимательно присмотрелся к нему, к его грязной одежде. Одет он был пальто. Черного покроя. Московское начальство, сегодня любит в таких одеждах щеголять перед толпою. У Мэра Москвы, я видел такое пальто по телевизору. Да и у нашего преемника Ельцина, такое пальто есть. Тоже с телевизору его видел в таком пальто. Скажу. Больших денег оно стоит. В магазине их не продают, только в ателье их шьют на заказ. Пальто этот сейчас его, пристегнут солдатским притертым ремнем, так как на нем почти не было пуговиц. Но особенно меня поразили, его потухшие не живые глаза. Потому, видимо, пожалел его.

– Скажу откровенно,– сказал ему, все еще торчащему в проходе купе,– мне не радостно, а и правда, от твоего вида. Вижу, ты и сам не рад, как ты выглядишь?

– Честно сказать, или приврать? – Говорил он невнятно. Слова его шипели из его выбитых зубов.

–Что засмущался?

– Хуже смерти кушать хочу. А у тебя: колбаса, сыр. Можно, а?

– Садись. Скажи только. Как докатился до этого состояния?

–Не спрашивай, барин.

– Какой я тебе, черт подери! Барин. Ты что уже совсем умом свихнулся?!

– Первый раз за неделю, увидел нормального человека. Почему же не барин?

– О-о, я не знаю, как тебя называть, но ты, действительно, докатился до последней ступени своей жизни.

–Хуже,– бубнит он уже, набитым ртом. – Барин, не мешай, мне есть. Сейчас, точно, я от голода помру.

– Ты кто, вообще?

– Назывался когда-то человеком, а теперь нас обзывают, кому не лень: бомжатниками.

– И давно голоден?

– Три дня крупинки хлеба во рту не было.

– Ладно,– говорю ему, отвернувшись к окну. Хотелось мне окно приоткрыть, но я боялся задеть его самолюбие.

Разглядывая мелькавшую перед окном природу, я тяжело вздыхал, а он, сидя напротив меня, облизывал свои грязные пальцы и плакал. Был бы он пьян, как бывает часто, с обиженными судьбами людьми, я бы не проникся к этому несчастному, но он был совершенно трезвый.

– Блин, барин, может, выйду? – Не сказал, уйду, а выйду. Это значило, он хочет дать мне возможность прийти себя.

– Ну, чего уж там, – отмахнулся я рукою. – Сиди. Это я так. Тяжело на тебя глядеть.

– Все же ты, барин, меня пожалел?

– Нет, друг. Ты не угадал. Скрывать не стану. Меня удручает, почему, почему мы до такой черты докатились?

– Ты, барин, это верно сказал. Что, правда, то, правда. Докатились. А я… Ладно. Сейчас дожру. И за доброту кое-что, может, захочу, скажу, – говорит он, со злобой, грязным рукавом оттирая, ссадинами лицо. – Барин, – обращается он ко мне снова, отвлекая меня от моих дум. – Спасибо. Извини за мои слезы. Сколько повстречал в этой моей несчастной жизни, только ты пожалел меня. А так: пошел, вон, грязная свинья.

–Но, извини, а как вас еще обзывать? Ты, вот, сам, понимаешь ли, как ты противен в глазах людей?

– Долго рассказывать, а лучше всего, тебе не знать. Ты, вот, барин, усмехнулся, но до этого состояния, любой может оказаться сегодня.

Я возмущенно одернул его.

– Слушай. Я тебе не барин. И не смеши – любой…

– Ты кто тогда? Молодо выглядишь, а как лунь с проседью седой. Болеешь что ли?

– Ты, мужик, вижу, смышленый?

– Как же, барин,– усмехается он, оттирая рукавом губы. – Научен…

– Хочешь, угощу водкой? А то налью.

– Хочу и не хочу. – Он с ухмылкой смотрит на меня, одновременно ковыряя пальцем в носу.

От неприязни я отвернулся к окну, и даже надолго замолчал. Какие там мысли. У меня уже начались позывы; с опаской подумал: вот- вот вырвет меня, от его вида, и от его ковыряния в носу. Тут я просто растерялся. Слава бога, поезд наш уже подходил к Ульяновску – мост проскочили. Вскоре покажется церковь нововыстроенный у опушки леса, а там уже и вокзал будет. Его уже, точно, я подумал, высадят здесь, хуже, сдадут на руки милиции.

Ну, почему я его пожалел снова? Сам не понимаю.

– Ладно,– сказал я ему, вставая с места. – Ты посиди тут один. Я скоро.

Когда выходил из купе, заметил на его лице замешательство, и нескрываемую ухмылку. Я не стал на это обращать сейчас. Хотя, после ранения бывал подозрительным всяким случайным субъектам.

Проводница, по прикидке мною, видимо, заочница какого – то вуза, уже заканчивала подметать ковровую дорожку.

–Простите,– говорю ей. – Можно спросить.

А она за место ответа, мне встречный вопрос:

– Это вы из – за бомжа, гражданин? Вы из-за него пришли?

–Собственно, да,– растерялся я.

– Тогда нечего беспокоится. Он мне за все расплатился. Неприятный тип, но раз вы не против его присутствия – терпите. Так что не мешайте мне подметать, идите в купе. Вас никто не будет беспокоить. Пассажиров не будет, я знаю.

– Я могу идти? – Я возмущен от ее неуважения ко мне.

– Идите. Видите, я занята.

Резко развернулся, но в последнюю секунду, было полез в карман, за сигаретами.

. «Опять нервы сдают»,– подмечаю я, неожиданно вспомнив слова бомжа, брошенные мне, когда я выходил из купе.

«А ведь мы, когда-то в одном классе сидели, блин, барин».

«Господи! Сколько в жизни случайностей» – подумалось мне с грустью.

Знаю, так не должно быть. Но судьба почему-то, все время меня сталкивает с теми, с которыми когда-то встречался, или учился.

Но я его почему – то, так и не вспомнил. В первом? Я почти не помню. Сколько уже лет прошло. Хотя период этот, во мне остался только неприятным осадком. Когда, Ия Федоровна, первая моя учительница, вызывая меня к доске, и, размахивая передо мною метровой линейкой перед моим мокрым носом, кричала:

– Я тебя, Васенька, научу как мои уроки понимать! О-О! как научу.

Уроки ее мне никогда не забыть, но надо идти в купе, да и вокзал Ульяновский показался.

Когда я вошел, он мне ничего не сказал.

–Сидишь,– говорю ему.

– Сижу. Узнал все?

Я сначала не понял, о чем это он, но он сам мне объяснил.

– Ходил к этой проводнице, как это я проник в этот ее вагон? Да?

– Ты слишком проницательный. Давай заново знакомится. Ковырялся в памяти сейчас, пока ходил, вспоминал, но извини, я что-то тебя не припомнил? Участкового, Федора Михайловича, вроде дочь приемная только была, а ты кто?

– Я, барин, тебе приврал. Привычка, бомжовский.

Я возмутился, даже прикрикнул:

– Сколько раз говорить, я тебе не барин!

–Понятно, барин. То есть, Василий Матвеевич. Тогда давай заново знакомится. Господи!

– Бога вспомнил? – иронизирую я.

– Тут не то, что бога вспомнишь, дьяволу душу отдашь, чтобы только выжить.

– Кончай, концерт!

– Да, Валерка я. Валерка.

– Валера? Ты чей?

– Мамины и папины, но они меня не очень уж к жизни учили. Думали, наверное, эта лафа вечная. Ошиблись. Неужели ты не помнишь меня? Это я, Валерка, в первом классе, сидели рядом на одной парте, у голландской печки. Ты, от Ия Федоровны, углом печки прикрывался, а я за тебя отдувался, отвечая уроки. Вспомнил, теперь?

–Что?!

– Конечно,– виновато бубнит он. – Сколько лет прошло.

– Валера?! Ты, ты,– стал я заикаться.

Нервы мои были до предела натянуты. Да, если бы и не вспомнил, напомнил бы его отец – председатель сельсовета – Архип Иванович Будякин, по прозвище – «пасечник». Его в деревне никто по имени не звал, звали только: «Пасечником». Средненький он был человек, по характеру. А с другой стороны, он тогда в деревне был: бог и царь. Раньше, отец еще мне рассказывал, если кто хотел «бежать» из деревни в город, прямиком с подарком шел к нему, чтобы заполучить эту «паршивенькую» справочку, для получения паспорта. Без этой «бумажки», человек из деревни, не имел право уехать ни куда.

–Ну, вспомнил, барин?

–Прекрати! Язвить.

– Я и раньше, помнишь, подчеркивал, что ты барин – недобитый. Помнишь, Володьку. Теперь он, слышал, глава администрации сельского совета. И еще, Петрушка, у дяди Кирилла столяра сын. Помнишь? С лишаем за ухой, который ходил. Сволочь он, скажу тебе. Каким – то образом, разбогател он в Москве. Работал в посольстве столяром. Однажды, нарочно мимо прошел, думал, обратит ли он на меня. А он, черт, сначала остановился, посмотрел презрительно на меня, сел в машину, уехал. Вот, прохвост. Сделал вид, что меня не признал.

– Ты,– захохотал я,– всего лишь: бомж и вор. Так? Проводницу ты чем прикупил?

– Ничем. Сотовый я ей отдал. Украл у одного в Москве.

– Молодец! – хлопнул я, ладошками. – Молодец! И как ты это сумел?

– А, вот так. – И вытащил он из своего кармана мой бумажник и сотовый телефон.

– Что?! – похолодел я.

– Испугался? Я ж те говорил с самого начала, не смейся. А ты, барин, еще пиджак набросил на плечи, уходя. Как? Руки у меня золотые?

Хотел я сказать ему в сердцах:

«Лучше уж у тебя руки отсохли, жил бы до сих пор в деревне», – но я промолчал, покачал головой, а затем без злобы, промолвил.

– Получается, все твои школьные товарищи пристроились к жизни, кроме тебя?

–Выходит так, барин, – вздыхает он.

– Скажи, только честно, если можешь. С каких пор ты стал этим, как ты именуешь себя так – бомж.

– Честно? – переглядывается он, впервые улыбнувшись мне. – Ну что ж. Ты, барин, не побрезговал, накормил, скажу, но,– дергает он плечи с недовольством,– где ты можешь услышать такое честное признание? Нет их. Нет! И даже в природе не отыскать – это честное слово.

– Не хочешь, не отвечай. У нас в стране всегда говорили:

«Сын за отца не отвечает».

Вспомнил я этот класс. Выковырнул из памяти. В придачу и Федора Васильевича Савкова вспомнил. Директора школы, который потом сгорел, до моего побега еще, вместе со школой. В том же школе, учительствовал и мой отец. Вел уроки: русский язык и литературу. И еще вспомнил, этот директор меня, всегда недолюбливал. Говорил всегда, как старая патефонная пластинка:

«Бедным и сирым надо помогать. Потому они сирые. А тебя за уши, и в тюрягу, на перевоспитание. Как, Дарья, двоюродная твоя сестра».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.