Лорен Лэйн, Энтони ЛеДонн
Контакт на случай ЧП

Lauren Layne

Emergency Contact

© Саар М.Р., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Нашим контактам на случай ЧП: Элли «сестренке» Гэнтон и Майклу «Чачу/Майки» ЛеДонну. Мы так благодарны, что можем называть вас своими сестрой и братом, а также лучшими друзьями.

1. Кэтрин

23 декабря, 11:06

Прямо скажу: Гринча неправильно поняли.

Подождите на меня бросаться! Кража со взломом – это он, конечно, переборщил немного. Да и если ты запихиваешь чью-то рождественскую елку в дымоход, нарядившись Сантой, тебе вряд ли поможет задушевная беседа с психотерапевтом.

Я не буду притворяться, будто знаю, насколько страшно дразнят в детстве, когда ты мохнатый и зеленый.

Но маленькой Кэтрин (это я) тоже пришлось несладко. Представьте, если вам угодно, скачок роста, от которого становишься прямо-таки агрессивно долговязым. Потом добавьте кистозные акне, когда ни у кого из одноклассников еще ни единого прыщика не появилось.

Плюс к этому – неукротимое облако темных кудряшек и отец-одиночка, не имеющий понятия ни о существовании средств для укладки, ни тем более о том, как научить одиннадцатилетнюю дочь ими пользоваться.

Если вы сейчас подумали, что большую часть средней школы я обедала в одиночестве, вы абсолютно правы. Гипотетически, правда, такая непопулярность могла быть следствием того, что я вела себя как зазнайка. По крайней мере, миссис Кабрера каждое родительское собрание настаивала, что проблема именно в этом.

Но вернемся к Гринчу. Праздники – это жуткий стресс. Тут я полностью солидарна с этим волосатым зеленым парнем.

– Прошу прощения! Прошу… Идите справа, а обходите слева, пожалуйста, – говорю я своим самым приятным тоном. По крайней мере, мне кажется, что я весьма дружелюбна. Просто мое понимание приятности не всегда совпадает с общественно принятым. Это еще одна истина, о которой я впервые узнала на родительских собраниях и с которой с тех пор сталкивалась еще не раз благодаря табелям успеваемости. Или собеседованиям.

Или бывшим мужьям.

Последнее оказалось больнее всего. Потому что это для меня было важнее всего.

Но я снова сбилась с мысли.

«Двигайся по правой полосе, объезжай по левой» – обычное правило движения по трассе, вот и все. Пятая авеню перед Рождеством не хуже с любого шоссе. Так почему нельзя следовать тем же правилам?

Если кому-то хочется неспешно ползти мимо блестящих витрин – флаг им в руки. Только пусть идут с этим флагом по правой стороне тротуара, а левую оставят тем, кто не просто гуляет, а куда-то спешит.

На мой взгляд, весьма разумно.

Только вот за свою жизнь я кое-что поняла: Рождество и разум – вещи плохо совместимые. Туристы, заполонившие наши тротуары, приехали в город за Впечатлениями. Вот прямо с большой буквы.

Пытаюсь пройти, но у меня на пути семья из четырех человек, идущая стройным рядом (еще одна моя манхэттенская досада, но будем разбираться с одним нарушением тротуарного этикета зараз).

Женщина в зеленом свитере, украшенном настоящими, черт возьми, бубенчиками, оборачивается и смеряет меня уничижительным и одновременно скептическим взглядом.

– Женщина, расслабьтесь. Рождество же!

– Ой, да вы что! Правда Рождество? Я и не знала! – Жестом указываю на витрину со снег-машиной и пляшущими эльфами.

Она закатывает глаза, отворачивается, но даже не думает уступать мне дорогу.

Я работаю на Пятой авеню уже больше десяти лет, меня не то чтобы удивляют огромные толпы народу. Но декабрь – время особого рода пыток. От одной только музыки я готова притвориться больной и прогулять работу. Вдобавок к обычному набору, доносящемуся из-за каждой вращающейся двери, «Тиффани» в этом году подняли ставки и крутят на повторе ремикс Silver Bells.

Мне это известно не потому, что я периодически радую себя покупкой голубой коробочки, – просто мой офис напротив их флагманского магазина.

Сложно забыть, что у тебя никого нет, когда каждый день проходишь мимо магазина с обручальными кольцами в витрине.

У меня звонит телефон, и я облегченно выдыхаю, глядя на имя на экране. Наконец-то. Кто-то, достойный моего гнева.

– Ну здравствуй, Джерри, – говорю я приторным голосом. Судя по тому, что он прекратил жевать, – что бы он там ни ел, – я застала его врасплох.

– Кэтрин?

Закатываю глаза.

– Что тебя смущает, Джерри? Ты сам мне позвонил.

– Ага, точно, Кэтрин, – бормочет он и снова начинает жевать. – Слушай, через несколько минут Джейми утащит меня в Коннектикут, чтобы провести праздники с ее родней, но я хотел кое-что с тобой обсудить.

– Да ты что! – восклицаю я с напускным любопытством, как будто не знаю, что он мне сейчас предложит. Я ожидала этого звонка уже несколько недель.

Джерри Додж – мой коллега-адвокат, правда, из другой фирмы. На самом деле он неплохой парень для обвинителя. Как человек он мне даже нравится. Но как адвокат? Пф-ф! Если бы я искала серьезного обвинителя, то к нему обратилась бы в последнюю очередь. Зато как оппонент в суде он просто мечта.

– По поводу дела Хэллинджеров… – говорит Джерри.

– Ага, – подбадриваю я его, хватая маленький красный стаканчик с подноса улыбающегося бариста из «Старбакса», предлагающего прохожим новинки из сезонного меню. На самом деле я считаю, что вся эта праздничная ерундистика в сетевых магазинах – одна из главных проблем современного мира, но мои принципы недостаточно сильны для того, чтобы отказаться от бесплатного кофеина.

С опозданием понимаю, что в крошечном стаканчике куда больше взбитых сливок и посыпки, чем кофе. Но, объективно говоря, вкус шоколада с перечной мятой не так ужасен, как мне казалось.

Пробираюсь через неспешно движущуюся толпу, слушая Джерри вполуха, и дожидаюсь волшебной фразы, которую он непременно вот-вот произнесет.

– Так что можем сэкономить всем время и избежать головной боли, если обсудим соглашение о признании вины…

А вот и она!

Некоторые из коллег зовут его Джерри Доджер[1] – не столько потому, что у него фамилия «Додж», сколько из-за того, что он пытается избежать суда в десяти случаях из десяти.

– Джерри, – перебиваю я, – приди в себя. Я не покупаю для смузи неорганические бананы с ГМО. С чего ты взял, что я посоветую клиенту мирное соглашение, когда мы оба знаем, что вердикт в мою пользу и так уже у меня в кармане?

Он ворчит.

– Тебя послушать, так у тебя любое дело в кармане.

Джерри очень повезло, что в этот момент я пытаюсь вытрясти себе в рот остатки взбитых сливок из стаканчика, потому что иначе я бы напомнила ему, что каждый раз, когда мы с ним встречались в суде, дела действительно были у меня в кармане.

– Да ладно тебе, Кэтрин, – пытается он меня улестить, – подумай о своем клиенте. Подумай о правосудии!

Я сминаю крошечный стаканчик в кулаке и выкидываю в мусорку.

– Хочешь поговорить о правосудии, Доджер? – говорю я, намеренно используя прозвище. – Давай-ка лучше ты, пока будешь в Коннектикуте с родственниками, попросишь у Санты пару яиц и начнешь по-настоящему отстаивать права своего клиента, разнообразия ради.

Джерри вздыхает, устало и смиренно.

– Ладно. Будет по-твоему, Кэтрин. Как всегда, – он мнется. – Ты же придешь встречать Новый год?

Ах да. Мы с Джерри? Вроде как друзья. Друзей у меня немного.

– Эм, конечно, – раздраженно отвечаю я. – Ни за что не пропущу. Ты уверен, что ничего не надо принести? Игры там? Шампанское?

– Ни в коем случае, у нас всего будет достаточно. К тому же ходят слухи, что пить будем не только за Новый год! Партнер, так ведь?

Какое счастье, что он не видит, как я морщусь. Заставляю голос звучать радостно:

– Держи за меня кулачки!

– Серьезно? Я думал, тебе уже должны были сказать…

– Слушай, ты прости, что я так на тебя сейчас набросилась, – перебиваю его я, потому что знаю, что даже по моим меркам была с ним жестока, а еще потому, что…

Ну, мне не хочется говорить о партнерстве.

– Да ладно, Кэтрин. Ты же знаешь, мне нравится с тобой ругаться. Я отвечаю ударом на удар!

Сжимаю губы. Это он сильно сказал, конечно.

Решаю закончить на хорошей ноте.

– Счастливого Рождества. Передавай привет Джейми!

– Хорошо. Напомни, а у тебя какие планы на праздники?

– Ой, Джерри, не могу говорить! Мне кто-то звонит. – Я вешаю трубку. Нехорошо, конечно, что я ему солгала, но так лучше, правда.

Я же говорю: у меня не так много друзей. С возрастом я избавилась от прыщей и непослушных волос, но не от тяжелого характера. Я стараюсь не нагружать тех немногих, кто обо мне беспокоится, правдой.

Гринч был одинок.

А с одиночеством есть такая история: под Рождество оно ощущается больнее и острее.

2. Том

23 декабря, 11:07

Знаете, кого я никогда не понимал?

Гринча.

Кем нужно быть, чтобы настолько ненавидеть счастливую атмосферу зимних праздников?

Хотя на самом деле знаю я такого человека. Я на ней женился. И потом с ней развелся.

Но об этом позже, или, точнее сказать, никогда.

Проехали.

Сам я не то чтобы воплощение эльфа Бадди[2], и костюма Санты у меня нет. Но я солгу, если скажу, что декабрь в Нью-Йорке оставляет меня равнодушным.

Взять, например, легендарную Пятую авеню на Манхэттене. Да, перед Рождеством там довольно много людей.

Ладно, допустим, очень много. В январе меня бы это прямо бесило.

Но в декабре?

На Пятой авеню по-хорошему многолюдно. Все наполняется какой-то особой заразительной энергией, когда столько народу одновременно радуется одним и тем же вещам в короткий отрезок времени. Знаменитой елке в Рокфеллер-центре, «Рокетс»[3], множеству ледовых катков, «Щелкунчику», празднично украшенным витринам, вертепам[4] в старых церквях…

Конечно, как местный житель, я во всем этом не участвую. Но мне приятно знать, что подобные вещи существуют.

Разглаживаю галстук – красный в сахарных тросточках, подарок от мамы – и делаю глубокий вдох.

Думаю, надо кое-что объяснить.

Глубокие вдохи на Манхэттене – это опасно. Очень опасно. Букет ароматов в центре обычно сочетает яркие ноты помойки, выхлопных газов и лошадиного навоза. Спросите любого из местных, как пережить здешнее лето, и вам ответят, что для этого жизненно необходимо научиться дышать через рот. Если, конечно, ваш собеседник не из богатых. Богатые летом отбывают в Хэмптонс.

Но, повторюсь: Рождество в Нью-Йорке – время особое. Оно пахнет так, как должен пахнуть праздничный город, начиная с несравненного аромата, исходящего от тележки на углу, где продаются «горячие орешки».

(В обычное время я бы пошутил про то, какие именно это орешки и в чем их горячесть, но в декабре сдерживаюсь.)

Каштаны – настоящая звезда в это время года. Потому что они «жарятся на открытом огне» и все такое. Но я предпочитаю арахис в меду.

Мое довольное настроение немного, самую малость, омрачается нежеланным воспоминанием, в котором мой личный Призрак Ужасного Прошлого Рождества разглагольствует о том, что арахис – это вовсе не орех. И что если бы уличные торговцы уважали себя хоть немного, то кричали бы «горячие бобовые!»

Я давно уже натренировался возвращать этого призрака на место, в самые недра намеренно забытых воспоминаний.

Вернемся к запахам. Аромат орехов смешивается с выхлопными газами (даже декабрь не в состоянии разрешить эту проблему) и доносящимся от уличных ларьков запахом жарящегося мяса – если вы сейчас поморщились, очевидно, вам никогда не случалось за несколько секунд разделаться с гиросом на углу тихой улицы после полуночи, потому что вы забыли поужинать.

Но сегодня в воздухе еще кое-что особое: снег. Или, точнее, собирающийся снег. Если верить метеорологам – в больших количествах.

Я люблю снег, как и все. Внутри меня еще живет тот мальчишка из Чикаго, который помнит, каково это: узнать, что школу отменили и что вместо контрольной по делению в столбик сегодня я буду кататься на санках с друзьями, кидаться снежками в сестер и пить горячий шоколад с маршмеллоу.

Но сейчас это мальчишеское воспоминание подавляет слегка нервный взрослый мужчина, которому нужно успеть добраться домой в Чикаго к маминой ежегодной пасте болоньезе у камина двадцать третьего декабря.

Да, снег – это волшебно и все дела, но пускай снегопад подождет, пока я не завершу миссию, из-за которой вообще оказался на Пятой авеню за два дня до Рождества.

Пытаюсь обогнуть неторопливую семью, идущую передо мной, но та же идея приходит в голову какой-то женщине. Моя нога задевает ее сумки из «Бергдорф»[5]. Одна из сумок падает, и из нее на тротуар вываливается подарочная коробка.

Сверяюсь с часами и понимаю, что у меня нет на это времени. Но моя совесть твердит, что я не смогу показаться этим вечером маме на глаза, если не поступлю сейчас по-джентельменски.

Натянуто улыбаюсь женщине.

– Извините, пожалуйста! Давайте я вам помогу. – Опускаюсь на колени и возвращаю коробку-беглянку в пакет.

Поднимаюсь и протягиваю женщине сумку, но она все еще рассерженно хмурится.

Это ранит мое эго.

Серьезно. Большинство людей считают меня непринужденно очаровательным, и, честно признаюсь, когда обо мне думают как-то иначе, это для меня как красная тряпка для быка. Ничего не могу с собой поделать: я вступаю в разговор.

– Это я виноват, мисс, – говорю я и улыбаюсь при этом так ярко, как только могу. – Не смотрел, куда иду.

Бинго!

Как я и ожидал, она перестает хмуриться и довольно улыбается, потому что я великодушно назвал ее «мисс».

Эта женщина по возрасту ближе к моей матери, чем ко мне, что технически уверенно относит ее в категорию «мэм». Но я давно понял, что на одних «техническостях» далеко не уедешь.

Своевременное «мисс» в девяти из десяти случаев принесет вам улыбку. И потому что скоро Рождество, я на этом не останавливаюсь.

Слегка покачиваю сумкой.

– Хм-м. Что это у нас?

Задумчиво щурюсь, притворяясь, что взвешиваю пакет.

– Свитер из кашемира? Для мужа. Черный, потому что это единственный цвет, который он носит, сколько бы вы ему ни твердили, что фиолетовый подчеркнул бы его карие глаза?

Она смеется.

– Ну и чаровник же вы, юноша!

Юноша? Теперь она проявляет великодушие. В марте мне исполнится тридцать восемь.

Отдаю ей сумку, и она принимает ее с широкой улыбкой (очко в мою пользу!).

– Близко, но не совсем. Это действительно свитер. Темно-синий, для моего сына. Серый бы ему больше подошел, но он меня тоже не слушает.

Я снова приглаживаю подаренный мамой красный галстук.

– Это он зря! Сыновья должны всегда слушать матерей. Счастливых праздников вам!

Она машет мне и уходит, куда шла. Я начинаю было двигаться в противоположном направлении, но вижу знакомый красный чайник и слышу звон колокольчика. Открываю бумажник, достаю все наличные, которые у меня есть, – пять долларов. Складываю купюру и отправляю в чайник, заталкивая заодно и чью-то щедрую двадцатку.

– Дай вам бог здоровья. Счастливого Рождества! – благодарит звонарь.

– Счастливого Рождества! – отвечаю на автомате, потому что отвлекаюсь на часы. Я задержался за игрой в «угадай свитер». У меня и так было мало времени, но теперь его просто катастрофически мало.

Хотя меня и радует рождественская Пятая авеню, меня все равно бесит, что мне пришлось сегодня здесь оказаться.

У меня был такой надежный план: закончить с работой перед праздниками, зайти в магазин «Тиффани» в деловой части города по пути домой за чемоданом, а потом – сразу в аэропорт, где я успел бы даже выпить пива.

Вместо этого из-за какой-то ошибки мой заказ отправили во флагманский магазин.

Знаете, что точно не входило в мои планы?

Забирать обручальное кольцо для своей будущей жены из магазина по соседству с офисом моей бывшей жены.

Умом я понимаю, что этот квартал не то чтобы весь принадлежит Гринчу. Но не стану отрицать: отчего-то мне кажется, что вся эта улица проникнута ее духом. Как будто она вот-вот появится из ниоткуда и станет объяснять тротуарный этикет туристам, или вещать про бобовые, или разразится очередной своей злосчастной тирадой о двойных стандартах, по которым общество судит женщин и мужчин.

Хуже всего, что она права. Во всем. Кэтрин никогда не ошибается, что одновременно и привлекает к ней и отталкивает. Второе особенно.

– Извините, сэр?

Я оборачиваюсь, с радостью отвлекаясь от своих мыслей.

Мне улыбается троица женщин.

– Не могли бы вы нас сфотографировать?

– Без проблем, – говорю я, принимая айфон, пока женщины позируют перед украшенной витриной. За их спинами искусственный снег кружит вокруг животных саванны, наряженных в синие шапочки Санты.

Я старательно это терплю. Можете считать меня старомодным, но Санта должен быть в красном. Всегда.

– Так, встаньте поближе. – Я указываю рукой, потом навожу камеру и делаю фото. – Подождите, – говорю я, не давая им разойтись. – Я сделаю еще несколько, чтобы было из чего выбирать.

Одна из женщин улыбается.

– А вы знаете, что делаете. У вас есть либо девушка, либо сестры.

– И то и другое, – отвечаю с улыбкой. Женщина выглядит немного разочарованной, что я уже «занят», и это тешит мое мужское самолюбие.

Она и не подозревает, что я никогда не планировал оставаться «свободным» после тридцати.

Спустя несколько поправленных причесок и сделанных фото я возвращаю им телефон и тотчас натыкаюсь на еще одного человека, нуждающегося в моей помощи.

– Подскажите, далеко еще до елки? Бога ради, скажите, что недалеко!

Бросаю взгляд налево от мужчины и вижу троих гиперактивных мальчишек, фехтующих сахарными тросточками.

– Недалеко, – заверяю я его и указываю правильное направление. – Но вы бы все равно ее нашли. Ее невозможно пропустить.

Тросточка мальчишки посередине становится жертвой тротуара. Он теряет интерес к игре и переключается на меня.

– Вы ее видели?

– Конечно! Каждый год обязательно к ней хожу!

Чувствую себя немного виноватым, потому что понимаю, что солгал. Я три года не мог найти время на елку. Ну ладно, может, теперь, когда я сказал это вслух, на следующий год все сбудется.

А еще лет через пять или десять уже я, уставший, но решительный, буду тащить к елке своих троих детей.

– А она правда такая большая? – спрашивает самый высокий из мальчишек, очевидно, намеренный выглядеть очень скептическим и очень крутым.

– Это ты сам решишь, но на мой взгляд… – щурюсь и смотрю на самого маленького из детей. – Почти такая же большая, как этот парень!

Малыш широко улыбается. Он слишком радуется, что его назвали высоким, чтобы осудить мою дурацкую бородатую шутку. Мальчишки постарше куда менее великодушны и награждают меня закатыванием глаз. Уважаю!

– В общем, еще пару кварталов в ту сторону, – говорю я их отцу, указывая направление. – Вы ее не пропустите.

– Спасибо, друг, – с заметным облегчением говорит он. – Такое чувство, что я весь день только и делал, что ходил. С меня уже седьмой пот сошел.

– Папа, нет, – со стоном говорит старший.

– А что такое? – Отец ерошит ему волосы. – Это просто значит, что я очень устал.

– Ага, ты говоришь как дед, – отвечает другой мальчишка, следуя за отцом и братьями в направлении Рокфеллер-центра.

Некоторое время я наблюдаю за ними. Если не обращать внимания на старомодные выражения, этот мужчина, скорее всего, младше меня, но у него уже есть трое ребятишек.

Все в порядке. В полном порядке. Я повернул не туда с Гринчем, но теперь снова на верном пути. Старый план, просто в новых временных рамках.

В рамках, в которые я сильно рискую не уложиться, о чем узнаю, глянув еще раз на часы. Шагаю во вращающиеся двери «Тиффани». Навстречу своему будущему.

В магазине играет какой-то ремикс Silver Bells, и, хотя я довольно педантичен в отношении костюма Санты, должен признаться – эта версия звучит весьма неплохо.

Я просто стараюсь не думать о том, что она сейчас работает в соседнем здании, – потому что не сомневаюсь, что она именно этим сейчас и занята. Она всегда этим занята.

Кэтрин больше всего любит свою работу. Именно поэтому я сейчас покупаю обручальное кольцо для другой. В этом я с готовностью признаюсь.

Но кое в чем мне признаться куда сложнее. Знаете, в чем, возможно, кроется истинная, сокровенная причина, по которой я пришел именно сюда, чтобы забрать это кольцо?

Та самая причина?

Это сама Кэтрин.

3. Кэтрин

23 декабря, 11:18

Выхожу из лифта в родной и уютный офис моей фирмы. То есть не моей, конечно. Пока что. Но, знаете… Скоро.

Здесь можно передохнуть от праздничного безумия на улице, что мгновенно поднимет мне настроение. Правда, это не совсем передышка, потому что какой-то умник решил, что нам необходим волшебный саксофон Кенни Джи, выводящий мелодию Let It Snow.

Возможно, это кивок в сторону апокалиптического прогноза погоды, но, на мой взгляд, Кенни Джи зря надеется. Метеорологи очень редко угадывают с такими вещами.

В любом случае такая музыка значительно лучше рэп-кавера Silver Bells. И даже невзирая на такую гадость, как праздничный альбом Кенни Джи, входя в свой сияющий полустерильный офис, я чувствую себя… дома.

Наверное, звучит очень сентиментально, но я так говорю, потому что за последние несколько лет провела в этом офисе куда больше времени, чем у себя в квартире.

Не без последствий, если говорить честно. Но такова жизнь, правда? Череда решений и последствий. Где-то прибывает, где-то убывает, и тебе остается только надеяться, что под конец ты останешься в выигрыше.

Замечаю Хантера Джетта, одного из наиболее перспективных младших юристов, и притворяюсь, что не замечаю, как он притворяется, что не замечает меня.

– Хантер! – окликаю я его, пока он не успел скрыться в мужской уборной.

Ему почти удается не вздрогнуть.

– Здрасьте, Кэтрин!

Хантер из тех молодых парней, которые умны, привлекательны и по-настоящему симпатичны, но при этом как будто бы в одном шаге от того, чтобы скатиться обратно к студенческой версии себя. В один момент Хантер отыскивает какой-нибудь блестящий прецедент, а секунду спустя начинает мне его объяснять со слова «че-е-е-е-е-ел».

У него есть потенциал, причем большой. Его просто нужно… подстегивать в правильном направлении. К счастью для Хантера, я отличный погонщик, если у меня есть интерес. А когда речь идет о работе, я всегда заинтересована.

– Обновленное дело Хэллинджеров у меня на столе? – спрашиваю я.

– К концу дня, – говорит он и пытается, я уверена, очаровать меня своей улыбкой. Его улыбка и правда чертовски очаровательна.

Однажды он сможет покорять ею судей. Но я не судья, и «однажды» еще не наступило.

Поднимаю бровь.

– Надеюсь, что ты имеешь в виду день вчерашний.

Хантер дергает за свой синий галстук, который нравился бы мне куда больше, не будь на нем снеговиков.

– Мне пришлось быстренько показаться на дурацком «зимнем бранче».

– Почему ты «вот так» об этом говоришь? – Жестом показываю кавычки.

Хантер пожимает плечами.

– Из-за той памятки от отдела кадров о том, как положено разговаривать на рабочем месте. Желать счастливого Рождества нам и так никогда не рекомендовали…

– И слава богу, – бормочу я.

– Но теперь от «счастливых праздников» тоже придется отказаться. Оказывается, это неуважительно по отношению к людям, которые ничего не празднуют.

Хм. Закусываю щеку. С одной стороны, я презираю любую политику, требующую относиться к сослуживцам, как к нежным цветочкам. С другой – теперь у меня есть законное основание жаловаться на каждого, кто озаботится местонахождением моего праздничного настроения.

– Эй, постойте! – Хантер хмурится и щелкает пальцами: – Это же вы в этом году отвечали за бранч!

Я с презрительной усмешкой перекидываю собранные в хвост волосы через плечо.

– Ну да. Если под «отвечала» ты имеешь в виду, что Гарри и Джо заставили меня «проявить лидерство».

Строго говоря, я не люблю пренебрегать рабочими обязанностями, даже глупыми бранчами. Но принудительное праздничное дружелюбие в декабре – это уже за моей чертой допустимого.

Отсюда редкий ход – «прогул», который я сегодня провернула и о котором, скорее всего, еще услышу от начальства.

Гарри Каплан и Джо Госсет – старшие партнеры в фирме, и я их очень уважаю. Очень. Они приняли меня на работу сразу после выпуска. Они мои наставники, мои друзья, а перед жюри присяжных оба вообще просто волшебники.

Хотя они довольно терпимо относятся к моей колючести (их слова) и рациональности (мои слова), но, когда речь заходит о праздниках, Гарри и Джо, как и весь мир, кажется, меняют мозги на мишуру и имбирные пряники.

Мало того что они настаивают на том, чтобы каждый сотрудник фирмы – включая меня – проводил праздничное мероприятие каждую неделю декабря, нам даже не разрешается делегировать это дело помощникам! Мы должны проявлять индивидуальный подход в «это праздничное время года», чтобы поделиться частичкой себя с коллегами.

Вот чем поделилась я: надувной Санта, малюсенькая искусственная елка и пластиковая менора. Все это я купила сегодня утром по пути на работу.

И поскольку я думаю наперед и предвидела неизбежное «Кэтрин, что именно в слове “индивидуальный” тебе непонятно», я даже порылась в своей старой коробке с рождественскими украшениями, где откопала древнюю электрическую гирлянду и несколько елочных игрушек из моего детства.

Уверена, мне вот-вот позвонят из «Холлмарк»[6], чтобы купить права на мою историю!

– Вы не переживайте из-за вечеринки, – говорит Хантер, легонько хлопая меня по плечу.

– И не думала. – С намеком смотрю на его руку, и он сразу же ее убирает. – Из-за какой вечеринки?

– Еда была хорошая, ничего страшного, что вы забыли про декорации.

Хмурюсь и скрещиваю руки на груди.

– За еду отвечала не я. И про декорации я не забыла.

Делаю несколько шагов вперед и многозначительно смотрю на стеклянные стены конференц-зала, который я этим утром неохотно украсила.

– Видишь? – показываю я.

Хантер становится рядом.

– А. Да.

Щурюсь и пытаюсь взглянуть на украшения с его точки зрения. Ладно, допустим, надувной Санта не совсем надулся. А елка немного похожа на Чарли Брауна[7] среди елок. Но зато гирлянда из моего детства – это прямо-таки винтаж! Людям же это нравится, да? Даже если половина лампочек не работает?

Как по сигналу, оставшиеся лампочки мигают и тоже гаснут.

Поворачиваюсь обратно к Хантеру.

– Так вот. Дело Хэллинджеров?

Хантер тяжело выдыхает.

– Да. Займусь этим. – Он снова пробует на мне свою улыбку. – Вам никогда не говорили, что вы немножко Гринч, а, Тейт?

Похлопываю его по галстуку со снеговиками.

– Я люблю комплименты, но лестью ты дедлайн не отсрочишь, Хантер. Хочу видеть это дело у себя на столе до того, как уйду из офиса.

Он воодушевляется:

– То есть где-то до полуночи?

– Не наглей. Сегодня я заканчиваю в три.

Поздно прихожу и рано ухожу! Кто сказал, что я не умею расслабляться?

– Рад за вас! – говорит Хантер. – Вы заслужили небольшие каникулы. Запланировали что-нибудь веселое перед снегопадом?

– Как посмотреть. ПАП-тесты[8] – это для тебя весело?

Он морщится.

– Дело будет у вас на столе к трем.

– Так держать! – говорю я.

Иду к себе в офис, в последний раз оглядываясь на конференц-зал, где проходил «зимний бранч».

И тут я действительно чувствую себя немножко Гринчем или кем-то наподобие него, потому что потухшая гирлянда сползает с несчастной маленькой елочки и тянет ее за собой.

Они сбивают менору.

А потом страдающий надувной Санта, очевидно, решает, что устал от всего происходящего, и медленно сдувается до состояния вялой кучки пластика, громко попердывая в процессе.

Впервые за весь день искренне улыбаюсь, глядя на эту сцену. Теперь-то они точно хорошенько подумают, прежде чем поручать мне украшения!

Я уже почти дошла до своего офиса, но что-то меня останавливает. Закусываю губу и, подумав немного, возвращаюсь в опустевший конференц-зал. Опускаюсь на колени перед грудой бесполезных украшений. Копаюсь в этом мусоре, отбрасывая в сторону пластиковые елочные шары, пока не нахожу то, что искала.

Осторожно поднимаю маленькую балерину. Ее потрепанная розовая пачка явно знавала лучшие времена. Темно-коричневый пучок, больше похожий на шлем, чем на волосы, местами отклеился, поэтому теперь балерина щеголяет залысинами.

Улыбаюсь и встаю, дотрагиваюсь пальцем до ее крошечного пуанта.

Я взяла ее с собой просто по прихоти, в кои-то веки уступив своей сентиментальности, и теперь жалею, что так погорячилась. Как я могла оставить ее в конференц-зале?

Осторожно несу балерину обратно к себе в офис и кладу в верхний ящик стола, рядом с очками для работы за компьютером. Такие все в офисе получили в подарок от компании. Я ими никогда не пользуюсь.

Закрываю ящик без лишних раздумий.

Понимаете, эта балерина…

Несомненно, она дорога мне.

Но еще она служит болезненным напоминанием обо всем, из-за чего я возненавидела Рождество.

4. Том

23 декабря, 11:20

– Оно просто сногсшибательно.

Тон продавщицы немного кокетлив, что кажется неуместным, потому что ее работа – буквально помогать мужчинам делать предложение другим женщинам.

– Серьезно, – продолжает она, мимолетно касаясь моего рукава, – это то, что вам нужно. Ей точно очень понравится!

Заставляю себя улыбнуться и киваю, потому что женщина не ошибается – Лоло действительно понравится это кольцо. Я в этом уверен, потому что отправил ссылки на три варианта ее матери и сестре, и они обе незамедлительно ответили: вот это.

Поправляю узел галстука и пытаюсь не думать о том, насколько искусственным мне все это кажется.

В конце концов, это я попросил совета у ее семьи.

Это я решил в этот раз обойтись без фамильных реликвий и купить Лоло что-нибудь новое, только для нее.

Так почему все это выглядит таким… неправильным?

В этот раз я должен был сделать все как надо и не повторять ошибок, которые совершил с Кэтрин.

Кольцо, которое я пытался надеть на палец Кэтрин, было на пол размера меньше, налезло со скрипом где-то до ее костяшки, а потом застряло. Это кольцо идеально соответствует размеру Лоло, который она как будто бы невзначай назвала мне несколько месяцев назад за разговором.

А еще с Лоло я правильно подобрал время. В моей семье есть давняя традиция: делать предложение в канун Рождества. В первый раз я об этом даже не подумал.

С Кэтрин все было основано на порывах и инстинктах, и куда это нас привело? Вот именно.

Серьезно, можно было бы и догадаться.

Я планирую абсолютно все с тех самых пор, как попросил родителей дать мне самому устроить себе вечеринку на день рождения. Я представил им цветной план-схему (спасибо, «Крайола»[9]), где подробно все расписал, вплоть до уточнения, что на моей тематической вечеринке с динозаврами не должно быть птеродактилей, так как последние динозаврами не являются.

Мне было пять лет.

Очевидно, правда, что есть разница между планированием вечеринки на день рождения и планированием предложения руки и сердца, потому что весь этот процесс ощущается каким-то неправильным.

Разве все не должно быть более… спонтанным? Или, осмелюсь предположить, даже… романтичным?

Качаю головой. Спонтанность не в моем стиле. Теперь уж точно. А планы – верх романтики.

Ближе к делу. Я не могу позволить себе потакать смехотворным капризам. Не хочу снова заводить песенку о своем возрасте, но, если забыть про раньше времени поседевшие виски, я не из тех парней, которые считают надвигающиеся сорок началом конца. Я знаю, чего хочу от жизни. Жена, дети – семья – для меня в приоритете. Всегда были.

Я хочу все это сейчас. Черт возьми, еще много лет назад хотел.

Я не могу позволить себе ошибиться. Не в этот раз.

Повожу плечами и пытаюсь отвязаться от нежеланного воспоминания о том, как все было в прошлый раз, когда я ошибся. И с кольцом, и с предложением, и, конечно, с женщиной.

Но знаете что? Я помню восторг того момента. Как перехватывает дыхание от предвкушения, когда рискуешь своим сердцем, всем своим будущим, когда ничто на свете не значит так много, как одно слово, которое вот-вот сорвется с ее губ.

«Да».

Но у этого «да», как оказалось, была темная сторона. За вспышкой почти невыносимого счастья последовало нечто, превратившееся в самые беспросветные, полные разочарования годы моей жизни.

– Предложение под Рождество? – спрашивает продавщица, возвращая меня в настоящее, к этому предложению.

– Да, – говорю я, заставляя себя улыбнуться. – Мужчины в моей семье всегда делают предложение в полночь в сочельник.

Не всегда.

– Ой, как круто, – ахает она. – Многие думают, что предложения в наши дни должны быть роскошными до невозможности. Каждому свое, конечно, но в тихих предложениях есть что-то значимое, особенно когда это традиция!

Не могу сдержать смешок.

– Не знаю, насколько тихо у меня все выйдет. Мои родные знают, что я задумал, так что мне очень повезет, если она хотя бы вопрос мой расслышит за их безуспешными попытками сохранять молчание.

– Вы сказали, это семейная традиция. А насколько она старая?

Мне приходится немного подумать.

– Я буду пятым Уолшем, который ее продолжит. Хотя мой зять тоже сделал моей сестре предложение в канун Рождества, так что в результате, наверное, получится пять Уолшей и один Боуман.

Продавщица кладет руку себе на грудь, как будто расчувствовавшись.

– Лучшая история за весь день! И это учитывая парня, который собирается делать предложение во время прыжка с парашютом!

Господи. Надеюсь, этот парень не собирается доставать кольцо прямо во время прыжка, ради его же блага. Эти штуки совсем не дешевые. Я несколько месяцев планировал свои расходы ради этой покупки, но глядя на то, какой миниатюрный предмет ты приобретаешь по такой громадной цене…

Продавщица, кажется, улавливает мои сомнения, и несмотря на то, что я уже оплатил чертово украшение и пришел сюда, только чтобы его забрать, спешит завершить сделку:

– Расскажите мне о ней. Как вы поняли, что она – та самая?

Разумеется, я знаю, о ком она говорит, но на ужасающую долю секунды у меня в сознании всплывает совсем другой образ. Образ первой, «той самой».

Я все понял в тот самый момент, когда впервые увидел ее. Она стояла у дорогого ресторана, держа ногу какого-то незнакомца, как если бы он был лошадью, и соскребала жвачку с его подошвы своей визитной карточкой. Затем она показала пальцем прямо на меня и велела мне достать где-нибудь бобового масла, которое, вероятно, будет называться «арахисовым», чтобы ускорить процесс. И я влюбился.

– Мы познакомились в баре, – говорю я. – Она зашла выпить после работы со своими коллегами, я – со своими. Наши компании сидели рядом. Мы столкнулись локтями, слово за слово…

Умолкаю.

Мне и раньше задавали этот вопрос, но только в этот раз я вдруг понимаю, как скучно звучит мой ответ.

Впрочем, продавщица – мастер в своем деле, поэтому растроганно вздыхает в ответ на мою слабенькую историю.

– Самое лучшее начало! Тихое, прямо посреди повседневной жизни, когда еще даже не понимаешь, что произошло.

Надеюсь, она права. Скорее всего, так и есть, потому что я по себе знаю, что другие встречи, ни капельки не тихие, когда тебе кажется, что ты точно знаешь, что именно с тобой случилось… они оставляют след. И когда начинаются, и когда заканчиваются.

Но если тебе очень, очень повезет, находится кто-то, кому под силу сгладить твои прошлые ошибки, кто-то, кто подождет, пока воспоминания и боль утихнут.

Мне очень, очень повезло.

Я готов начать сначала. Это мой второй шанс.

– Я беру это кольцо.

– Замечательно! – В голосе продавщицы достаточно облегчения, чтобы понять: она беспокоилась, не начну ли я спрашивать, как вернуть деньги за покупку онлайн.

Я тоже беспокоился, пускай только на миг.

Впрочем, мое настроение только улучшается, когда я выхожу обратно на Пятую авеню под звуки Silver Bells. Небо становится того чудесного густого серого цвета, который обещает всем, кто остается в Нью-Йорке на праздники, настоящее снежное Рождество.

Крепко держу пакет с кольцом и шагаю по улице обратно, на ходу принимая маленький стаканчик из «Старбакса» от бариста с подносом. Там больше взбитых сливок, чем кофе, что, признаюсь, меня радует. А вот без перечной мяты я бы обошелся.

Убеждаю себя, что просто разнервничался, только и всего. Завтра вечером я задам любимой женщине самый важный вопрос в моей жизни. Она ответит «да».

И у меня станет на один повод больше любить Рождество.

5. Кэтрин

23 декабря, 11:27

Папы не стало в Рождество.

Не в «рождественское время года» – спасибо, дурацкая Silver Bells[10], – а прямо день в день. Двадцать пятого декабря, девять лет назад.

Умом я знаю, что сама по себе дата не имеет значения. Неужели праздники причиняли бы мне меньше страданий, если бы он ушел двадцать второго? Стало бы это время года менее болезненным, произойди это двадцать шестого? Может, мое сердце было бы не так разбито, умри он в феврале или в июне?

Не думаю.

Если рассуждать логически, то совсем не важно, в какой именно день папа отпустил свою боль и поддался раку.

Но все-таки дата имеет значение. То, что все случилось именно в этот день, кажется особенно жестоким, потому что в декабре воцаряется особое чувство обратного отсчета.

Адвент-календари. Бумажные гирлянды, которые делают дети. Доски у баров, где мелом написано: «Всего шесть дней до Рождества!»

Потому что ничто так не передает атмосферу праздника, как крылышки за пятьдесят центов, видимо.

Это я к чему: целое время года устроено вокруг марша навстречу Рождеству. Для меня это – как часовой механизм на бомбе моей скорби.

Отсчет до дня, когда мне точно станет больнее всего.

Год за годом я убеждаю себя, что на этот раз будет легче, чем в предыдущий. Возможно, это действительно так. Есть какое-то приятное смирение в уверенности от мысли, что если я пережила прошлый год, то и с этим справлюсь.

С такой точки зрения «отсчет», возможно, даже мне на руку. Дает время подготовиться.

В теории, по крайней мере.

На практике – ничто не в силах подготовить меня к волне воспоминаний, накатывающей в Рождество. Как заново прожить те последние, прощальные минуты? Когда папа не смог больше терпеть.

В общем.

Рождество – отстой.

Но знаете, что смешно? Папа обожал Рождество.

Я знаю, что вы скажете: многие любят Рождество. Но папа его действительно обожал. С таким энтузиазмом, на который способны разве что эльф Бадди в исполнении Уилла Феррелла и дети в возрасте до десяти лет. И когда-то давным-давно я любила Рождество, потому что его любил папа – а папа это все, что у меня было.

Я выросла в Форт-Уэйне, в уютном тупичке, который, наверное, был миниатюрным пригородным раем в пятидесятые, когда его только отстроили. Увы, к моменту моего рождения там все уже было слегка потрепано. Деревья неумолимо подгнивали, улицы были все в выбоинах, а краска на большинстве домов облупилась.

Но все равно это было такое местечко, где каждый косил газон и пропалывал клумбы. И, что еще более показательно, если у тебя вдруг не получалось покосить газон из-за двойной смены на работе, твой сосед косил его за тебя. А когда дядюшка этого соседа оказывался в больнице, ты костьми ложился, чтобы вернуть услугу.

– Мы сплоченные, – так папа говорил про наш тупичок. – Заботимся друг о друге.

Уверена, он был прав насчет этого, но я всегда чувствовала себя немножко чужой среди соседей. Лишней в этом сплоченном сообществе.

Не потому, что я была немножко странной, хотя так и было. Скорее просто из-за того, что по возрасту я оказалась в своего рода нейтральной зоне. «Ребятишки» были на несколько лет меня младше. Они передвигались стайкой и всегда держались вместе.

«Ребята» были на несколько лет меня старше. Они передвигались стайкой и всегда держались вместе.

А я была где-то посередине между ними. Я передвигалась одна, и мне не с кем было держаться вместе.

В общем, я была средним ребенком, только без бонуса в виде братьев или сестер.

Я не то чтобы возражала. Кому-нибудь другому, возможно, было бы одиноко, но я всегда была замкнутой, еще до того, как поняла, что везде немного чужая. Сложно не быть замкнутой, когда ты единственный ребенок в семье, твоя мама погибла в автокатастрофе, когда тебе было четыре, а отец всю твою жизнь работает на двух работах.

А может, я просто родилась нелюдимой и немного колючей.

Неважно. По природе или из-за воспитания, меня вполне устраивало проводить детство в компании постоянно пополняющегося запаса детективных романов и печенья с арахисовым маслом. Я складывала все это в корзину моего красного велосипеда и скрывалась в ближайшем парке или у пруда, где никто не тревожил бы моих мечтаний.

Но под Рождество?

Под Рождество все было иначе.

Мы с папой никуда не ездили летом, и больничные он тоже никогда не брал. По крайней мере, тогда. Видимо, вселенная решила одарить его прекрасным здоровьем в молодости в обмен на жуткий диагноз в среднем возрасте.

О чем я? В общем, папа берег каждый выходной, чтобы его отпуск совпадал с моими каникулами.

И начиналось великолепное Рождество. На самом деле мы ничего необыкновенного не делали, все как обычно. Но это все равно было особое чувство. Волшебное.

Мы пекли средненькие печенья. Смотрели каждый год одни и те же старые рождественские фильмы, наслаждаясь классикой («Гринч – похититель Рождества», разумеется), и радостно пренебрегали новичками в каноне праздничных фильмов, осмелившимися втиснуться в наш тщательно отобранный список проверенного временем любимого кино.

Наши соседи тоже любили Рождество, поэтому все дома и дворики были украшены. У нас украшения никогда не были среди лучших – с нашим бюджетом мы не могли соперничать ни с вертепом на лужайке МакНелли, ни со светящимися санями Киммерсов, со всеми оленями.

Но как же я любила эти долгие холодные декабрьские дни! Часами возилась с огромным красным бантом на входной двери, чтобы все было как надо. У нас всегда были свежие венки – папа был ярым противником искусственных елок. Мой бант никогда не получался настолько пышным и роскошным, как мне хотелось, но папа все равно каждый год заявлял, что он «лучший на весь район».

Потом, с замерзшими пальцами, мы принимались развешивать лампочки. Это мои лучшие детские воспоминания. Даже те моменты, когда папа вручал мне огромный спутанный комок прошлогодних гирлянд. Может, особенно они, потому что чем сильнее были запутаны гирлянды, тем больше времени мы проводили вместе.

Мне кажется, папа думал так же, потому что, когда он забирался на лестницу, чтобы подвесить гирлянду над гаражом, он дюжину раз все переделывал, чтобы лампочки висели идеально ровно. Он настаивал, что без меня ему не обойтись, и я следовала за ним с гирляндой в руках, чтобы она не волочилась по земле.

Я знаю, что дело было совсем не в ровных лампочках. И тогда тоже знала, наверное. За этим делом я могла рассказать ему о том, насколько бесполезная трата времени, на мой взгляд, урок рисования, а еще о том, что я мечтаю стать адвокатом, или объяснять ему, почему нам необходимо завести собачку, или кошечку, черт, можно даже птичку…

О мальчиках мы никогда не говорили. Разумеется. Он не спрашивал, а я сама ни за что не стала бы рассказывать ему, что все мои немногочисленные влюбленности были болезненно напряженными. И еще более болезненно безответными.

В общем, да, мне нравилось подолгу украшать дом.

Но лучшее мое воспоминание – как мы украшали елку.

У нас была традиция: каждый год мы ездили за елкой во второе воскресенье декабря. Ни раньше, ни позже. Примерно в часе езды от нас находился елочный базар. Было предостаточно местечек и ближе к дому, но папа когда-то работал с Большим Робом, владельцем того базара, так что мы всегда покупали елку от Большого Роба.

Каждый год я выбирала самую большую. И каждый год папа говорил, что ему она тоже нравится… а потом огорчался, вспомнив, что потолки у нас не такие уж высокие, и направлял меня к более подходящей елке.

Но он все равно давал мне выбрать самую толстую. Разрешал купить елочную игрушку в крошечном магазинчике и вдоволь полакомиться бесплатными сахарными тросточками, пока сын Большого Роба заворачивал дерево в огромную сетку и закреплял его на нашей машине.

Большой Роб скончался от сердечного приступа где-то на Хеллоуин, когда мне было тринадцать. Мы все равно поехали на тот елочный базар, чтобы поддержать его семью. Я купила игрушку, как обычно. Балерину, потому что в предыдущие выходные папа сводил меня на «Щелкунчика» и я проходила через балетный период.

К следующему году базар Большого Роба превратился в «Дэйри Квин»[11], так что мы с папой купили елку на нашей улице, на базаре, где вся прибыль шла на благотворительность.

Там было мило. Деревья, правда, были поменьше, и никто не продавал елочные игрушки. Но у них все равно были сахарные тросточки, а еловые ветки все так же держали мою любимую балерину.

К чему я все это рассказываю?

Я не всегда ненавидела Рождество. Даже наоборот.

Но…

Все меняется.

Иногда медленно, настолько незаметно, что ты позволяешь себе цепляться за надежду, что, если очень сильно захотеть, все останется как прежде.

Перемены, небольшие и медленные, начались, когда я уехала получать бакалавриат. В Гарвард, по гранту. Но две папины работы все равно превратились в три, чтобы я могла платить за учебники и проживание, так что я экономила каждый чертов пенни, заработанный в студенческой библиотеке, чтобы вернуться домой на День благодарения и Рождество. Конечно, пришлось немножко изменить наш распорядок. Теперь мы покупали елку не во второе воскресенье декабря, а сразу после Дня благодарения, потому что тогда я была дома. Гирлянды мы развешивали тогда же, и здесь, к счастью, все осталось как раньше: я все так же следовала за папой, непонятно зачем держа в руках лампочки, и пользовалась возможностью рассказать ему обо всем, что происходит в моей жизни.

А потом случился юрфак.

Тогда-то все и покатилось. Не только из-за того, что я все время была занята, денег ни на что не хватало, а еще я познакомилась со своим первым серьезным парнем и узнала каково это – любить какого-то мужчину, кроме своего отца.

Все это действительно случилось, но настоящая перемена, из тех, которые разрушают весь твой мир, никак не была связана с плавной, горько-сладкой трансформацией девочки в девушку, а потом и в женщину.

Один телефонный звонок.

Рак.

Конечно, мой отец – не первый человек с таким диагнозом, а я – не первая дочь, получившая такой звонок.

Но знаете, в тот момент… Мне казалось, что вселенная настроена против меня. Что меня за что-то наказывают.

В тот момент все как будто исчезло. Остались только мы с папой, одни против жестокой болезни и прогноза, который был как удар под дых. Или в поджелудочную, если вам угодно.

Ему давали от шести месяцев до года. Если очень повезет – до двух лет.

Если повезет, сказали они.

Как будто мы должны радоваться, что пятидесятипятилетний мужчина, ни дня не пропускавший на работе, через год умрет.

Папа протянул три года.

И я правда чувствовала, что мне повезло. Что нам было отведено на несколько месяцев больше, чем мы ожидали.

Но еще я была ужасно, невозможно зла.

Злилась, что он не смог подождать всего несколько месяцев, чтобы увидеть, как я заканчиваю юридический факультет Гарварда. Он хотел этого для меня едва ли не больше, чем я сама.

В особенности я злилась, что болезнь забрала папу в его любимый праздник. Злилась, что в то двадцать пятое декабря он пришел в себя всего дважды.

Один раз – чтобы прошептать: «Счастливого Рождества».

И еще раз – в самом конце. Он шептал: совсем не страшно, что он не увидит, как я выпускаюсь, не увидит, как я становлюсь адвокатом. Совсем не страшно, потому что он видел все это во сне. Видел меня в шапочке и мантии, видел, как я открываю бутылку шампанского в день, когда становлюсь партнером в престижной юридической фирме в Нью-Йорке, где всегда хотела жить.

Я до сих пор не уверена, действительно ли ему все это приснилось или он просто вспоминал мою старую мечту – одну из фантазий на тему «когда я вырасту», которыми я делилась с ним, пока мы замерзшими пальцами вешали гирлянды в Форт Уэйне, штат Индиана, много лет назад.

Наверное, это и не важно. Он увидел то, что хотел, будь то сон или воображение. Его последние минуты задали моей жизни цель: сделать так, чтобы все, чего он для меня хотел, сбылось.

Так что давайте. Можете звать меня Гринчем. Можете называть Скруджем. Потому что теперь я не люблю Рождество. Да, не обязательно позволять одному-единственному Рождеству, когда рак поджелудочной одержал верх, омрачать все мои теплые детские воспоминания, но сколько бы я себе об этом ни напоминала, все безуспешно.

Но, думаю, это мой год. Год, когда я отпраздную Рождество, которое исправит все прошедшие.

Год, когда то, чего для меня хотел папа, сбудется. И может, когда все сбудется, когда я стану партнером, я смогу наконец перестать быть Кэтрин Тейт, эсквайр[12], и побыть просто…

Кэтрин.

Но сначала я должна дождаться звонка.

У Гарри и Джо есть невыносимая традиция объявлять партнеров в рождественскую неделю.

Только вот они ничему не научились от Санты и не могут просто делать это в один и тот же день. Иногда все они звонят двадцать первого. Иногда в сочельник.

В прошлом году они выбрали двадцать третье число.

Сегодня как раз двадцать четвертое, и да, я как одержимая проверяю свой телефон.

Честно говоря, мне кажется, они все это не до конца продумали. Не получить звонок в и без того болезненное время года для некоторых… мучительно.

По себе знаю, потому что несколько лет подряд через это прохожу. Надеюсь. Жду.

Плачу.

Да. Девочка-Гринч тоже умеет плакать.

В этом году я не просто надеюсь на звонок. Я его ожидаю. Я уже семь лет работаю в «Каплан и Госсет». Мне тридцать шесть. Я старшая из не-партнеров и лучший адвокат фирмы.

Кто-то стучится ко мне в офис. Дверь распахивается до того, как я успеваю сказать «войдите», и я точно знаю, кто ко мне пожаловал. Такое я могу простить только одному человеку во всем мире, и она об этом знает.

Айрин Диаз входит и закрывает за собой дверь. В ее темно-карих глазах читается ожидание.

– Ну что? Он уже позвонил?

Смеряю ассистентку уничижительным взглядом.

– Думаешь, я спокойно сидела бы здесь, если бы уже получила предложение?

– Милая, честно? Я неплохо тебя знаю, но не имею ни малейшего представления, как ты себя ведешь в таких ситуациях.

Тут с ней не поспорить. Айрин и правда хорошо меня знает. Технически она моя ассистентка, и при том чертовски хорошая. Но прежде всего она мой самый близкий человек. Я ей этого не говорю, конечно. Но она знает.

Надеюсь, что знает.

Смотрю на часы. Они старые и изящные и служат только одной цели: показывают время. Я ни за что не обзаведусь одним из этих чудовищных приспособлений, которые считают шаги, а еще дают прогноз погоды, сообщают, когда у меня месячные, и о каждом новом вопросе помощников юриста заодно.

Часы принадлежали моей матери. Это одна из немногих драгоценных вещиц, напоминающих мне о женщине, которую я почти не помню. Папа говорил, она их никогда не снимала. Я тоже не снимаю.

– Тебе разве не надо уже в аэропорт? – спрашиваю я.

Айрин немного огорчается, но пытается скрыть это, поправляя свои большие очки в красной оправе.

– Знаешь, мы с Мэнни в этом году решили остаться в городе на Рождество!

Ее голос звучит радостно. Слишком радостно.

– О чем ты? – говорю я. – Сколько мы уже вместе работаем? Ты всегда проводишь Рождество в Бостоне, с Дэни и внуками.

– Знаю. Но в этом году никак не сложилось. После круиза и поездки в Европу летом у меня кончились отгулы. Пришлось бы возвращаться двадцать шестого, а это просто бессмыслица…

Удивительно, как меня уязвляют ее слова. Знаю, Айрин не хочет меня ранить, она даже не обо мне говорит.

Но неужели моя дорогая Айрин обо мне такого невысокого мнения, что считает, что я позволю ей пропустить Рождество в кругу семьи? Мне больно от этой мысли. Она даже не удосужилась спросить.

Переплетаю пальцы и опускаю сжатые руки на стол с серьезным выражением лица.

– Айрин. Если я увижу тебя в офисе до третьего января, ты уволена.

Она моргает.

– Ой, Кэти, у меня же нет отгулов, и отдел кадров…

– Если будут спрашивать из отдела кадров – а они не будут, – им будет сказано, что ты работаешь из дома. Я сама им это скажу. Ты только не надумай себе ничего! Увижу от тебя хоть один мейл или сообщение по работе – тоже уволю.

Айрин упрямо качает головой.

– Процесс по делу Хэллинджеров начинается в первую неделю января. Я буду нужна тебе, чтобы подготовиться…

Развожу руками.

– Собственно говоря, твоя помощь может и не понадобиться. Я говорила с Джерри, он предлагает соглашение, и оно в кои-то веки выглядит как жизнеспособный вариант. Так что, может быть, все кончится просто кучей бумаг, которые потерпят, пока ты не вернешься.

При упоминании о соглашении Айрин выглядит вполне справедливо озадаченной.

– Но ты же никогда…

Пожимаю плечами.

– Клиент еще ничего не решил, но тебе нет смысла торчать здесь, пока мы ждем.

Разумеется, это наглая ложь. Айрин права: я никогда не иду на соглашения. Даже будь это не так, с этим делом все равно такое не сработало бы. Мой клиент – небольшая семейная компания, которую громадный конгломерат Хэллинджеров пытается подмять под себя невразумительным иском о нарушении патентного права.

Я покажу клиенту ерунду, которую предлагает Джерри, потому что я обязана это сделать. Я не жду, что он согласится, потому что уж я-то ему этого не посоветую.

Айрин пристально на меня смотрит, и я понимаю, что ей известна каждая мысль, проносящаяся у меня в голове. Она знает, что я бессовестно вру.

Она улыбается.

– Спасибо.

Улыбаюсь в ответ.

– Не за что.

Это самое меньшее, что я могу для нее сделать. Айрин, она… как бы это сказать? Она дар свыше. Она много лет была ассистенткой адвоката, которому принадлежал этот офис до меня. Тот ушел на пенсию и переехал в Вермонт в том же месяце, когда я начала здесь работать, и Айрин уже собирала вещи и планировала последовать примеру бывшего начальника.

И ей хватило одного взгляда на меня, двадцати семи лет от роду, недавно осиротевшую, злую на весь мир и в равной мере этим миром надломленную, чтобы начать разбирать свою коробку.

С тех пор она моя ассистентка, а еще играет роль матери, подруги, секретаря и команды поддержки.

Правда, как бы дорога она мне ни была, в это время года я как никогда понимаю, что «как родная» – не то же самое, что «родная». Когда наступит рождественское утро, она будет на своем месте – с семьей дочери в Бостоне, наблюдать, как ее внуки открывают подарки от Санты.

А я буду на своем месте – в шикарной квартире, ради которой работала, не жалея себя. В тишине и покое, которые заслужила усердным трудом. Иногда они как награда; иногда – болезненная цена.

По большей части я стараюсь об этом не думать.

У Айрин есть одна досадная способность: она умеет читать мои мысли. Судя по тому, как она щурится за линзами очков, прямо сейчас она именно это и делает.

– Поехали со мной, – звучит не как просьба, а скорее как приказ, который я слышу каждый декабрь. Я уже привыкла, поэтому качаю головой еще до того, как она заканчивает говорить.

Улыбаюсь, чтобы ее успокоить.

– У меня уже есть планы на праздники, но спасибо за приглашение!

– Планы, – она неодобрительно хмыкает. – Побыть в одиночестве? Никто не должен быть один в Рождество.

– В Рождество много чего не должно происходить, но все равно происходит. – Обычно я смягчаю тон, когда говорю с Айрин, но сейчас позволяю себе ровно столько резкости, чтобы стало понятно: разговор закончен.

Я ценю рождественское приглашение Айрин, правда ценю. Но я не знаю, как объяснить ей: время, проведенное в кругу ее семьи, только подчеркнет отсутствие моей собственной.

Скорее всего, Айрин права. Никто не должен быть один в Рождество. Но повторюсь: жизнь – череда решений.

Мне нужно научиться жить с последствиями тех, которые я приняла.

6. Том

23 декабря, 11:31

– Милый, скажи мне, что крепко держишь пакет с кольцом? Двумя руками.

– Не-а. Просто покачиваю им на мизинчике, на самом кончике, вот-вот уроню, – говорю я матери. – Думаешь, плохая идея?

Она страдальчески вздыхает в трубку.

– Все шутят о таком, пока их не обворуют, Томми.

Улыбаюсь. Как же давно я не слышал этой лекции! И этого прозвища тоже.

– Поэтому сейчас тебе очень пригодился бы тот пояс для денег, который я тебе подарила на день рождения, – продолжает она. – Знаю, в отзывах писали, что он так трет, что от него выпадают волосы на животе, но если подумать, то это не такая уж большая цена за спокойствие и безопасность всех твоих ценностей. И к слову о потере волос: на последнем фото, которое ты прислал, я заметила, что у тебя немного редеют виски. Я поговорила со своей парикмахершей, она дала мне капли для тебя…

Моя мама, дамы и господа. Знакомьтесь, Нэнси Уолш!

Вы не поверите, но это не самая неловкая наша беседа за этот месяц. Даже за эту неделю. В понедельник мама прислала мне фото родинки на бедре у отца и спросила, всегда ли она там была. Потому что я, очевидно, слежу за такими вещами.

А еще папа спал, когда она его сфотографировала, и я не могу определиться, усугубляет это ситуацию или нет.

Мама… ну, она мама.

Она беспокоится, она во все вмешивается – все потому, что она сильно нас любит.

Причины для беспокойства у нее могут быть самые разные: что ее внучки не могут выбрать домоводство как предмет в школе; чьи-то подозрительные родинки; то, что моя сестра не может испечь торт, который не проваливался бы в середине; и, если говорить обо мне, – тот факт, что я живу в Нью-Йорке.

Я единственный ее ребенок, который живет в другом часовом поясе. Черт, да, я единственный ребенок, который живет в радиусе больше тридцати миль от нее.

Все это ведет к тому, что мама чересчур обеспокоена преступностью в Нью-Йорке. Благодаря моей вредной младшей сестре, настроившей в мамином телефоне гугл-оповещения о «преступлениях в Нью-Йорке», я, как вы можете себе представить, время от времени получаю сообщения, справляющиеся, не был ли я в Морнингсайд Хайтс в три часа утра или в баре в Алфабет-Сити в полночь.

– Просто пообещай не спускаться в метро, когда при тебе кольцо, – продолжает мама. – Я же отправила тебе то видео о пиратах в подземке? Я нашла его на ютьюбе.

Окей, в этом я сам виноват. На прошлый День благодарения я отправил маме ссылку на кулинарное видео с ютьюба, где объясняли, что индейку теперь не обязательно готовить в пакете.

(Спойлер: на ужин была индейка, запеченная в пакете.)

Так что с ютьюбом ее познакомил я. Ей очень понравилось, и теперь алгоритм держит ее на строгой диете из видео категории «страна на грани катастрофы».

Сколько катастроф может произойти в одной стране? Много, если верить моей матери.

– В общем, если все-таки спустишься в метро, мое мнение о тебе никак не изменится, если у тебя при себе пушка, – говорит она.

– Мам. Не называй это «пушкой». И почему ты это сказала, как Роберт Де Ниро? – Я ступаю на проезжую часть, чтобы не столкнуться с приближающейся ко мне по тротуару семье из восьми человек в одинаковых свитерах. Велосипедист резко сворачивает и звякает звонком в мою сторону, хотя мы избежали столкновения и между нами футов шесть как минимум.

– Что это было? – спрашивает мама, повышая голос, чтобы перекричать сирену проезжающей мимо скорой. – Том? Тебя ножом пырнули?

– Нет, мама. Меня не пырнули ножом, потому что я не хорист в «Вестсайдской истории»[13]. – Делаю глубокий вдох: – Слушай. Кольцо в безопасности. Я тоже. Пожалуйста, ради всего святого, не надо снова класть перцовый баллончик в мой носок.

– О, милый, не волнуйся! Я уже спрятала его в твой ящик для белья, чтобы не позорить тебя в рождественское утро. Я знаю, это Рождество – особенное.

Наконец-то! Нормальная тема.

– Да. Очень особенное. Ло уже приехала? – спрашиваю я.

В идеальном мире мы с моей будущей невестой летели бы из Нью-Йорка в Чикаго вместе. Особенно учитывая, что это будет ее первая встреча с моей семьей.

Но у лучшей подружки Лоло из колледжа прошлым вечером в Миннеаполисе была вечеринка по случаю рождения ребенка, так что в Чикаго мы прибудем из разных городов с разницей в несколько часов.

– Еще нет, – отвечает мама. – Лукас только уехал ее встречать. Я так рада, что вы все четверо приедете на праздники и что у двоих из вас есть спутники жизни. Лучшее, что случится с Брентом в это Рождество, – это еще один не-Уолш за праздничным столом.

– Это точно! – Я знаю своего зятя не хуже, чем родного брата, и готов поспорить: лучшее, что случится с Брентом в это Рождество, – это новый гриль, который ему купила Мередит и который он уже заметил в гараже.

– Каждая мать об этом мечтает, Томми. Знать, что ее ребенок счастлив. Ты ведь счастлив?

– Да, мама, – не задумываясь, отвечаю я. – Я счастлив.

– Мне не терпится с ней познакомиться. Твоему папе тоже. И всем остальным! Я знаю, что мы говорили по телефону и по «Фейстайму», но мне хочется, чтобы она почувствовала себя частью семьи. Помню, ты говорил, она вегетарианка? В этом году я добавила грибы в болоньезе. Она же их ест?

– Как сказать, – моргаю я. – Да, она ест грибы, разумеется. Но разве… в болоньезе нет мяса?

Повисает озадаченная пауза.

– Конечно есть, Том. Это же болоньезе.

Тру лоб. «Отлично» за старания? Типа того?

– Слушай, мам, мне пора бежать. Надо поймать такси в самый час пик. Чтобы не рисковать встретить пиратов из подземки.

– Я знала! – немного самодовольно говорит она. – Знала, что они существуют.

Закатываю глаза, но только потому, что она меня не видит.

– И не надо мне тут глаза закатывать, Том!

Улыбаюсь.

– Увидимся через несколько часов.

7. Кэтрин

23 декабря, 11:48

Я очень удивляюсь, когда немного времени спустя Айрин снова заглядывает ко мне в офис.

– Что ты!.. Уходи скорее. Ты должна уже быть на пути домой. Или, что даже лучше, – сразу в аэропорт!

– Ухожу, ухожу. – Айрин без надобности поправляет очки. Она всегда так делает, когда нервничает. – Я просто не могу перестать думать… Что, если все-таки не в этом году, милая?

У меня немного сводит желудок от ее слов, но я притворяюсь, что спокойна и уверенна, и откладываю телефон в сторону.

– Все случится в этом году.

Айрин выглядит все так же обеспокоенно.

– Но если он не… Это тебе сердце разобьет. Я не смогу снова на это смотреть.

– Вот тут я тебя остановлю, – говорю я с улыбкой. – Неужели ты не слышала? У меня нет сердца, чтобы его разбить. А если и есть, то в три раза меньше, чем должно быть[14].

Айрин не возвращает мою улыбку.

– Со мной не нужно притворяться. Не надо делать вид, что тебя ничего не волнует.

Отвожу взгляд. Мне неловко так открыто говорить об эмоциях. Особенно о моих эмоциях. Я знаю, Айрин со мной не согласится, но меня и правда не волнует, что меня называют холодной. Или роботом. Или Гринчем. На самом деле меня это даже устраивает. Когда окружающие считают, что тебе на все наплевать, никто не пристанет к тебе со сложными разговорами.

Никто не будет упоминать о вещах, от которых, если долго о них думать, хочется плакать. Или затрагивать темы, провоцирующие появление этого странного комка в горле, когда пытаешься сглотнуть.

– Просто мне кажется, ты очень большое значение придаешь одному этому моменту, – поспешно добавляет Айрин. – В жизни есть и другие вещи. Важные вещи. Особенно в это время года…

Сдерживаю вздох. Снова об этом?

– Это время года не для всех одинаковое, – говорю я мягко, но уверенно. – Я рада, что вы с Мэнни и детьми счастливы. И я уважаю тот факт, что для большинства это время года связано с родными и близкими, и все такое. Но дня меня декабрь означает кое-что другое, в значительной степени болезненное. Так что прошу тебя. Пожалуйста, не надо относиться ко мне с пренебрежением из-за того, что я так сильно мечтаю об этом. Это моя цель. Это важно для меня.

Это было важно для папы.

Айрин смиренно вздыхает.

– Ты права. Конечно, ты права. Твоя жизнь, твой выбор.

Вот именно. Благодарно киваю и снова беру в руки телефон, считая разговор законченным.

– Просто с тех пор, как…

Резко поднимаю голову и грожу ей пальцем.

– Айрин. Я тебя люблю. Вполне возможно, ты единственный человек в этом городе, которого я люблю. Но скажи мне, пожалуйста, о чем мы не говорим? Никогда?

Она фыркает.

– Знаю.

– А о ком мы не говорим? – добавляю я.

Сокрушенное выражение лица Айрин превращается в сочувствующее или еще хуже… это что, жалость?

Это действует мне на все оставшиеся после Silver Bells и рождественских туристов нервы.

Поворачиваюсь на кресле и смотрю в окно, чтобы скрыться от пытливого взгляда Айрин. Небо того плотного белого цвета, от которого у каждого ребенка захватывает дух в предвкушении снеговиков и горячего шоколада.

– Позвони-ка Мэнни, скажи, чтобы начал собирать вещи, – говорю я. – Вам придется поторопиться, если не хотите застрять по пути в аэропорт из-за погоды.

– Спасибо, что использовала свои мили и достала нам в последний момент билеты. Тебе точно ни с чем не нужно помочь, пока я не ушла?

– Я сегодня тоже раньше заканчиваю, – говорю я. – У меня свидание с женским доктором, помнишь?

Это ложь. Несколько минут назад мне позвонили от врача и попросили перенести запись на следующую неделю из-за непогоды. Но я умею читать выражение лица Айрин, и то, которое у нее сейчас, означает, что она вот-вот упрется и начнет меня опекать, даже если из-за этого пропустит свой рейс.

Я категорически против. Поднимаюсь с места, кладу ноутбук в портфель, беру его и свою сумку.

– На самом деле мне уже пора!

– Хорошо, но… Ой! Кэтрин! Я только вспомнила: я же тебе подарок не подарила. Завтра собиралась принести.

Обхожу стол и заключаю ее в, будем честны, довольно неловкие объятия, потому что у меня не так много опыта в физическом выражении привязанности.

Айрин, кажется, удивлена моим поступком. Впрочем, она, судя по всему, совсем не против моей неуклюжести, потому что крепко обнимает меня в ответ. Ее объятия теплые и пахнут апельсинами и корицей.

В необычном порыве целую ее в щеку. Для этого мне приходится наклониться. Я ростом пять футов и восемь дюймов без каблуков, а я всегда ношу каблуки. Айрин – пять футов и дюйм[15] и всегда носит балетки.

– Давай обменяемся подарками на Новый год, – говорю я ей.

– Не смей мне ничего покупать, юная леди, – командует Айрин материнским тоном. – Ты подарила мне отпуск. Время с семьей – это лучший подарок, о котором я могу просить, – шепчет она, как будто люди из отдела кадров кроются в тени и только и ждут, чтобы потребовать ее увольнения. – Хорошо? Никаких подарков.

Отдаю ей честь вместо ответа.

Мы обе знаем, что я все равно подарю ей подарок. Дизайнерскую сумку, которую она сама себе ни за что не купила бы. Я купила ее несколько месяцев назад, когда увидела в витрине в Сохо. Она огромная, потому что эта женщина таскает с собой половину своей жизни, и красная, потому что это ее любимый цвет.

Заставляю Айрин поклясться здоровьем ее любимой орхидеи в горшке, что она покинет офис в течение следующих пяти минут, и выбираюсь в лобби, к лифтам. Удивительно, но я чувствую легкий трепет в груди оттого, что ухожу с работы пораньше.

Хотя я и не верю в то, что надвигающаяся метель будет так страшна, как о ней говорят, я знаю, что, как только пойдет снег, все сойдут с ума. Я бы предпочла быть у себя на диване с отличным Бароло, когда это произойдет.

Судя по всему, не я одна такая умная, потому что у лифтов собралась необычно большая толпа. Чтобы никому не пришло в голову попытаться втянуть меня в ужасающие разговоры о погоде, достаю телефон и притворяюсь, что очень занята.

Не помогает.

– Здравствуйте, Кэтрин! Счастливого вам Рождества!

Поднимаю взгляд от телефона и моргаю. Я знаю этого мужчину, но никак не могу вспомнить его имя.

Майк?

Мэтт?

Хм. Не то. Знаю только, что он недавно у нас и приехал из Техаса. Гарри и Джо все уши прожужжали о том, как они «выцарапали» его, потому что в Далласе он, очевидно, был звездой юридической сцены. Я пока не сложила о нем мнение, надо сначала увидеть его в деле.

Майк-Мэтт… Мартин? Эх. Снова мимо.

Кем бы он ни был, он… неплох. Ему сильно за сорок. Он шатен. Вроде бы приятный.

Могу позволить себе такие щедрые комплименты, потому что знаю: он не претендует на партнерство. Слишком новый сотрудник.

За это я одаряю его улыбкой.

– Как скажете.

Он моргает, но принимает мой неловкий ответ. Мы заходим в лифт.

– Вы как, к метели готовы?

– Не то слово. Лыжи, сигнальный пистолет – все при мне. – Я похлопываю себя по бедру.

– Вот вы шутите, а я все слышу, что зимний шторм Барри будет настоящим монстром!

Отвлекаюсь от телефона.

– Что еще за Барри?

– Они его так назвали. Этот шторм.

– А. «Они» – это метеорологи, – говорю я тоном, который обычно приберегаю для астрологов. И те и другие занимаются псевдонаукой.

– Это главная новость сегодняшнего дня, все только об этом и пишут. Барри вроде как может стать самым сильным штормом этого века!

Я не удостаиваю это заявление ответом, но мой собеседник намека не понимает и продолжает болтать, опуская глаза к телефону.

– Черт. Спрос сейчас безумный, – бормочет он и показывает мне экран с открытым приложением, которое, видимо, должно что-то для меня значить. – Вы же на севере города живете, да? Не хотите вместе поехать? Ждать всего восемь минут, неплохо для Пятой авеню в это время суток.

Тихонько усмехаюсь, и он смотрит на меня с озадаченной улыбкой.

– Я что-то упустил?

– Знаю, вы тут недавно, но… настоящие ньюйоркцы ездят на желтых такси, – говорю я.

– Сколько же нужно здесь прожить, чтобы стать настоящим ньюйоркцем? – удивленно спрашивает он.

Скорее всего, вопрос риторический, но я все равно задумываюсь, потому что эта тема достойна размышлений.

И правда, когда же ты становишься ньюйоркцем?

Для всех по-разному. Ненавижу такие расплывчатые ответы, но тут это чистая правда. Кто-то может прожить здесь двадцать лет, но так и не измениться. Другие проникаются городом за какие-то недели.

– Расслабьтесь, Кэтрин! Я пошутил, – говорит Мэтт-Майк-Мартин. – Думаю, в душе я навсегда останусь техасцем. Я и не возражаю!

Мы выходим из лифта, и на этом разговор должен бы закончиться, но в лобби полно народу, поэтому нам приходится идти медленно. И вместе.

– Так вы в городе остаетесь на праздники?

Бр-р. Беседа продолжается.

– Да.

– Я тоже. Семья жены приезжает, – делится он со страдающим выражением лица. Из-за этой гримасы он начинает больше мне нравиться. Не потому, что я разделяю его муки с ужасными родственниками, но из-за того, что он первый за весь день человек, который понимает: Рождество – это не только снежинки и сахарные тросточки.

– Они замечательные, – продолжает он принужденно-радостным тоном. Мы выходим на улицу. – Просто… сами понимаете. Мне надо их чем-то занять на целых четыре вечера, чтобы разговоры не сводились к тому, как все плохо с нашей системой здравоохранения и растущими ценами на пшеницу.

– Ага. – Я сразу же иду к бордюру и поднимаю руку, высматривая на забитой улице желтые машины. В частности, те, у которых на крыше горит надпись, означающая, что они свободны.

– Вы что, серьезно рассчитываете поймать такси на Пятой авеню в декабре в час пик? – спрашивает он со смешком. – Может, я и не ньюйоркец, но даже я знаю, что это безумие. Серьезно. Прекратите. Садитесь со мной в «Убер». Ждать уже всего шесть минут.

– Без обид, Техас. Я пользуюсь только желтыми. Самый надежный и безопасный способ передвижения по городу!

Такси подъезжает и останавливается прямо передо мной. Не могу сдержаться и самодовольно улыбаюсь ему через плечо. А я что говорила?

Он качает головой, все еще улыбаясь своей неугасающей улыбкой.

– Ваша правда. Ну, счастливого Рождества, Кэтрин!

– Хорошо. – Я бросаю сумку с компьютером в салон и собираюсь было забраться следом, но в последний момент неохотно оглядываюсь: – Не хотите тоже поехать? Раз уж нам по пути?

– Да нет. – Он покачивает телефоном. – Ждать пять минут. Но спасибо!

– Не за что, – говорю я и надеюсь, что мое облегчение не слишком очевидно.

Снова начинаю садиться в машину и снова останавливаюсь. Поворачиваюсь.

Не знаю, что на меня находит. Правда не знаю.

Но я вдруг достаю из внутреннего кармана пальто конверт и иду к М-как-его-там. Конверт опускается в карман его пиджака.

– Два билета на «Рокетс» в канун Рождества. Отправьте семью жены, передохнете немного.

Он выглядит искренне удивленным, и я его не виню. Я и себя-то немного удивила.

Вообще-то я не из тех, кто спонтанно делает другим подарки. Только вчера в дамской комнате я слышала, как помощники юриста шутят, что я бы наверняка дарила всем на праздники угольки, и, честно говоря, меня это оскорбило.

Я? Да ни за что! Уголь страшно вредит окружающей среде.

Нет уж, спасибо. В этом году я подарю всем в офисе, кроме Айрин, практичные электрические зубные щетки. И доставят их после Рождества, когда все уже начнут строить планы по самосовершенствованию в новом году.

– Спасибо, Кэтрин! Такая щедрость. Я вам так благодарен, правда. Очень благодарен!

Пожимаю плечами – мол, ничего особенного, хотя теперь мне придется думать, как провести канун Рождества.

Знаю, знаю. Я? На шоу «Рокетс»? В самом центре нью-йоркского рождественского туризма?

Но послушайте. На мой взгляд, двадцать синхронно танцующих женщин – куда более впечатляющее зрелище, чем смотреть, как кто-то кидает или пинает мячик.

Только что-то мне подсказывает, что ему эти билеты нужнее, и вообще, у меня один впустую пропал бы.

Это неплохое чувство. Делиться всем этим фуфлом с праздничным настроением. Хмурюсь запретной мысли. Наверное, посыпка и мокко с перечной мятой нарушили мой Гринче-Скруджевый баланс.

Машу рукой на прощание.

– Счастливого Рождества, Майк!

– Митч.

Блин. Почти!

Жестом прошу прощения и забираюсь в ждущее меня такси.

– Угол Пятьдесят седьмой и Парк.

Таксист кивает и вливается в поток.

Секунду спустя я слышу визг, за которым следует ужасающий звук сминающегося металла.

А потом все погружается во тьму.

8. Том

23 декабря, 11:55

Боже, благослови «Убер»!

На мой взгляд, райдшеринг[16] и удобные приложения для него – лучшее, что случилось с этим городом с тех пор, как в начале двадцатого века здесь открылась первая линия метро.

(Да, я иногда пользуюсь метро. Только не говорите об этом моей матери, потому что еще одну беседу о заговоре пиратов из подземки я не переживу.)

Когда я спешу? Направляюсь в аэропорт? Несу с собой колечко, которое стоит, как моя зарплата за несколько месяцев?

«Убер».

Есть ньюйоркцы, которые считают, что классические такси лучше. Они ошибаются.

Когда пользуешься «Убером», не приходится терпеть эти жуткие маленькие телевизоры на спинках сидений, которые терзают тебя старыми вопросами из телевикторин.

С «Убером» не нужно стоять на обочине и размахивать руками в воздухе, чтобы тебя заметил водитель.

С «Убером» нет риска, что после того, как ты долго и терпеливо дожидался машины, кто-нибудь появится из ниоткуда и уведет ее у тебя прямо из-под носа.

К несчастью, правда, ни такси, ни райдшеринг не застрахованы от одной напасти.

От пробок.

В Нью-Йорке всегда пробки.

Но в дни перед Рождеством? В это время здесь очень большие пробки. Моя машина за последние пять минут не проехала даже половины квартала. Мы не подъехали еще даже к Бруклинскому мосту, чего уж говорить про аэропорт имени Кеннеди.

Смотрю на время. Черт.

Пытаюсь улыбаться, несмотря на нарастающую тревогу, и наклоняюсь к водителю.

– Что, если попробовать по Саут-стрит?

Он встречается со мной взглядом в зеркале заднего вида и указывает на экран навигатора у себя на приборной панели.

– Так быстрее.

Смотрю, куда он показывает. Тот факт, что карта вся светится красным, ни капельки меня не успокаивает.

Чтобы отвлечься, достаю телефон и смотрю, не написала ли мне Лоло. Я не получал от нее ничего с тех пор, как она сообщила, что приземлилась и что мой брат Лукас, который, очевидно, «такой милашка», забрал ее из аэропорта без происшествий.

Она ничего не написала. Мои родные тоже, и я стараюсь не переживать по этому поводу. Они с Лукасом точно должны были уже добраться до дома моих родителей. Значит, мое семейство должно было уже с ней встретиться.

Так где же восторженные сообщения, расписывающие, какая она замечательная? Где записанные мамой в ванной голосовые, в которых она взволнованно шепчет, что Лоло – просто куколка?

Блокирую телефон и нетерпеливо постукиваю им по бедру, хмурясь. Может, это и к лучшему, что ни от кого ни слуху ни духу. Может, они все так увлеклись беседой друг с другом, что забыли о времени.

Потому что Лоло им точно понравится. Лоло всем нравится. У нее такой характер, что она легко располагает к себе людей. Она милая, но не приторная. Дружелюбная, но сдержанная. Умная, но никогда не зазнается.

Она идеальна.

Так почему же мне, черт возьми, никто не пишет?!

Когда моя семья впервые встретилась с Кэтрин, все чуть ли не в обмороке валялись, так она им понравилась, – а Кэтрин была натуральной мегерой.

Я знакомлю родителей с по-настоящему милой девушкой, и они… молчат?

Бессмыслица какая-то.

Меня бесит, что я не с ними и не контролирую, как пройдет эта первая встреча. Что не могу удостовериться, хватило ли маме такта убрать ее фото с каминной полки. И быть уверенным, что брат и сестры не начнут рассказывать одну из приблизительно девяти миллионов восторженных историй, начинающихся со слов «А помните, когда Кэтрин…».

К их чести, обычно они на этом и останавливаются. Но только затем, чтобы многозначительно переглянуться: мол, вот Том уйдет, тогда поностальгируем.

Это, возможно, даже хуже.

У меня звонит телефон.

Наконец-то!

Только вот это не Лоло. И не мама. Этого номера нет у меня в контактах.

Обычно такие номера я отправляю поговорить с автоответчиком, но в этот раз останавливаюсь: у этого код 212. Манхэттен.

Любопытство одерживает верх, и я беру трубку.

– Алло?

– Здравствуйте, эм, это Том Уолш? – говорит женский голос, напряженный, как будто его владелица не хотела звонить, но жребий пал на нее.

– Да. С кем я разговариваю?

Слышу облегченный вздох.

– Это Алисия Грант. Я работаю в отделе кадров в «Каплан и Госсет».

Я сажусь прямо и замираю.

Я не слышал названия этой компании уже много лет. Несколько минут назад мы проехали мимо их офиса.

– Хорошо? – говорю я, потому что не имею ни малейшего понятия, зачем мне звонят оттуда спустя столько времени.

– Мистер Уолш, примите мои соболезнования, но я вынуждена вам сообщить… произошел несчастный случай.

9. Кэтрин

23 декабря, 12:49

Я уже знаю, где нахожусь, еще до того, как открываю глаза.

Понимаете, в больницах есть особый запах.

Принято считать, что больничный запах пахнет чистотой. Но он слишком чистый. Настолько, что вызывает недоверие. Потому что маскирует некоторые вещи.

Бактерии и сепсис, плохие новости и прощания навсегда.

Медленно и неохотно приоткрываю глаза и сразу же издаю стон: жуткий неоново-зеленый свет флуоресцентных ламп отдается стреляющей болью в моих глазницах.

Мне удается продержать глаза открытыми достаточно долго, чтобы посмотреть на себя и обнаружить, что на мне ужасная больничная сорочка. Такая, из которой задницу видно. На сорочке узор из облачков.

Все это позволяет мне сделать два вывода.

В этой больнице я – пациент.

А еще я в аду.

Только вопрос: как я, собственно, в этом аду оказалась? Вот этого я не улавливаю.

Снова закрываю глаза и пытаюсь заставить мозг разобраться в царящей в голове путанице. Помню, как говорила с… Мартином?

Нет, с Марвином. Нет. С Мэтью? Нет.

На самом деле мне немного легче оттого, что я не могу вспомнить его имя, потому что это мое нормальное состояние.

Снова через силу открываю глаза и обращаюсь к пустой комнате.

– Эм… здравствуйте?

Мне отвечает только монотонное гудение аппаратов.

Медленно поворачиваюсь на звук и с тревогой понимаю, что мою руку и одну из этих аппаратов соединяет трубка капельницы.

Нетушки. Мне это совсем не нравится!

– Здравствуйте! – снова пробую я, на этот раз погромче. Чуть нетерпеливо. Ну ладно, очень нетерпеливо. – Мне что, на какую-то кнопку для обслуживания номеров нужно нажимать?

Допустим, «обслуживание номеров» – не совсем правильная формулировка, но есть вероятность, что это кого-нибудь выбесит достаточно, чтобы обратить на меня внимание.

Увы. Ноль реакции. Поворачиваю голову к двери, чтобы мой голос лучше доносился до людей, у которых есть ответы.

Это движение было большой ошибкой. Мне становится так больно, как будто мне проломили череп, не иначе. Следом на меня накатывает волна тошноты.

– Вашу ж…

Снова жмурюсь, чтобы не видеть зеленого света, потому что уверенно могу сказать: сейчас в этой комнате наверняка нет ничего зеленее моего лица. Делаю глубокий вдох через нос и молюсь, чтобы тошнота осталась пассивной и не перешла в фазу атаки.

К счастью, небольшую вечность спустя меня перестает мутить.

Я усвоила свой урок и не совершаю резких движений. Вместо этого перебираю мысль за мыслью в попытке разобраться в своих последних воспоминаниях.

Итак, что же мы имеем?..

Плетущиеся туристы.

Посыпка из «Старбакса».

Silver Bells.

Майкл. Мэтт. Мартин.

Митч!

«Рокетс».

Такси.

Сминающийся металл.

На этом моменте все обрывается.

– Так-так, – бормочу я.

Единственный логичный вывод – я попала в аварию. И виноват в ней был, вероятно, не мой водитель, потому что нью-йоркские таксисты никогда не провоцируют аварий.

Должно быть, туман в моей голове начинает рассеиваться, потому что я наконец соображаю, что где-то в тонких, как бумага, простынях должен быть небольшой пульт. Я помню, что во время папиных затяжных визитов в больницы такие всегда были у него под рукой – на случай, если ему понадобится помощь.

Мне сейчас точно нужна помощь. Помощь, чтобы смыться отсюда к чертям.

Я ненавижу больницы. В особенности – больницы под Рождество.

Пальцы скользят по холодному жесткому пластику. Я раз за разом нажимаю на самую большую кнопку, пока до меня не доносится звук чьих-то шагов. Судя по всему, это обувь на резиновой подошве, но я все равно слышу, насколько раздраженная эта походка.

На мой взгляд – необоснованно. Это же я привязана к кровати в сорочке, которая не прикрывает задницу; кто бы ко мне ни шел, он полностью мобилен, а посему дуться ему не положено.

Шаги останавливаются у моей кровати, и я открываю глаза.

– Наконец-то, – бормочу я и медленно поворачиваюсь к медсестре.

Внимательно ее разглядываю.

Я очень уважаю всех медсестер, правда. За время, что папа был болен, я повидала многих и знаю, что это неблагодарная, изнуряющая работа.

А еще я знаю, что даже самая добросердечная медсестра под конец смены может стать немного раздражительной. Или очень раздражительной, если это была двойная смена.

– Во сколько вы сегодня начали работать? – спрашиваю я.

Она удивленно на меня смотрит.

– Прошу прощения?

– Ваша смена. Как долго вам осталось?

Она озадаченно смотрит на часы.

– Я заканчиваю примерно через час. А что?

– Это ваша первая смена? Или вторая?

– Первая. Любезная, вам что-то нужно?

Ах, с чего бы начать? Мне нужны объяснения. Такси домой. Моя одежда.

Телефон! Господи! Что, если я пропустила звонок от Гарри? Тот самый звонок?

– Не могли бы вы отдать мне мой телефон? Пожалуйста, – торопливо добавляю я, чтобы дать понять: я из хороших пациентов.

Вместо ответа она смотрит на свой планшет, переводит взгляд между ним и аппаратами, к которым я подсоединена.

– Как вы себя чувствуете? Хотите пить? Есть?

Ни то ни другое. Но хотя меня все еще подташнивает, головная боль в разы хуже. По опыту, нет такой мигрени, с которой бы не справилась хорошая питательная еда.

– Не откажусь от еды. Только ничего больничного, пожалуйста. При всем уважении, кормят здесь отвратительно, а меня и так мутит.

Медсестра кивает.

– Никакой больничной еды, ага. Знаете что? Давайте-ка я сразу закажу что-нибудь, – говорит она. – Как насчет китайской кухни? Я не отказалась бы от яичного рулетика.

– Хм-м, – поджимаю губы. – Может, суши? Думаю, рис мне сейчас помог бы.

– Хорошо, как скажете. Согласны на ассорти из сашими? – спрашивает она.

Пожимаю плечами.

– Вполне. Только без угря, пожалуйста. Ой, и проследите, если можно, чтобы они не подсунули мне легкий соевый соус? Я люблю темный.

– Да запросто! – говорит она. – Почему бы мне самой за этим всем не смотаться. Мне же делать больше нечего.

Я благодарно улыбаюсь.

– Так мило с вашей стороны…

И наконец замечаю причудливое выражение ее лица. Моя улыбка меркнет.

Все становится на свои места.

– Это был сарказм.

Она улыбается, без злорадства, и похлопывает меня по плечу.

– Ну что, как насчет хорошенького желе?

Пялюсь на нее. В желе нет ничего хорошего.

– Пожалуйста, скажите, что это тоже шутка.

– Да ладно вам, по текстуре желе и сашими – практически одно и то же. – Теперь она улыбается шире. Более искренне.

Пытаюсь улыбнуться в ответ.

– Телефон? Пожалуйста.

– Ничем не могу помочь! – Чем дольше медсестра здесь находится, тем радостнее становится ее голос, как будто ее настроение немножко улучшается с каждой просьбой, в которой она мне отказывает. – Желе вам точно можно, – продолжает она. – У меня есть вишневое, апельсиновое и лимонное. И мое любимое: синее.

Господи помилуй!

– Синий – это не вкус. – Я чувствую, что должна это отметить.

Медсестра не отвечает, и я смутно слышу, что в комнату заходит кто-то еще. На этот раз – не на резиновом ходу, а звонко и тяжело, как мужчина в деловых туфлях. Его шаги сопровождает не писк больничной аппаратуры, а звук ровно катящегося дорогого чемодана. Надежные колесики.

Следом я чувствую запах. Он затмевает запах больницы. И все другие запахи, на самом деле.

Свежий. Но пряный. Мужественный.

Я начинаю паниковать, и паника вытесняет все: и раздражение, вызванное медсестрой, и раскалывающуюся от боли голову, даже тревогу из-за пропавшего телефона.

Я знаю этот одеколон. Я дарила этот одеколон.

Конечно, есть вероятность, что это одеколон какого-то другого мужчины. Не того мужчины. Господи, пожалуйста! Любого. Другого. Мужчины.

Тем не менее все мои инстинкты кричат: бей или беги. Это чувство ни с чем не спутаешь.

Только вот бить я сейчас не в состоянии из-за землетрясения в моей голове. Бежать – тоже не вариант из-за чертовой капельницы.

Раздумываю над третьим вариантом. Притвориться мертвой, что ли?

Нет. Ни за что на свете. Его это слишком сильно порадует, а я скорее по-настоящему сдохну, чем доставлю этому человеку хоть капельку удовольствия.

Остается только идти на отчаянные меры. Удостоверяюсь, что неприступность стен, которыми я окружила свое сердце с момента нашей последней встречи, по-прежнему на уровне Форт-Нокса.

И только убедившись, что защита надежна и никто не сможет перебраться через стены или переплыть окружающий их ров, я поворачиваю голову.

И встречаюсь с нечитаемым взглядом своего бывшего мужа.

10. Том

23 декабря, 12:54

Я в этом никому и никогда не признался бы. Мне даже самому себе признаться в этом сложно. Но…

Я думал об этом моменте.

Думал о том, какой будет моя следующая встреча с ней.

В дневных фантазиях бывшая жена представляется мне потрепанной жизнью, безработной и в окружении огромного числа кошек. Которые все названы в мою честь.

А в ночных, в тех, которые я не контролирую… ну, в них я вижу совсем другую Кэтрин и притворяюсь, что их не существует.

На самом деле мне казалось, что, если мы с ней когда-нибудь и пересечемся, я просто… случайно столкнусь с ней.

Да, мы живем в большом городе, но мы живем в одном городе. Не так сложно представить, что мы могли бы встретиться на коктейльной вечеринке у друзей. Или в одном из ресторанов, которые нам обоим нравились.

Черт, да только сегодня днем я проходил мимо ее офиса!

Только ни в одном из сценариев, к которым я готовился, от самых обыденных и до прямо-таки невероятных, я и представить не мог, что следующий раз, когда я увижу ту, что меня практически уничтожила, произойдет… так.

Кэтрин, она… Кэтрин…

Для начала, выглядит она ужасно.

Ее глаза похожи на стеклянные, длинные темные волосы все спутанные, а на лбу громадная ссадина. Неказистая больничная сорочка и в подметки не годится элегантным дорогим пиджакам, которые Кэтрин по полдюжины зараз покупает в «Сакс»[17].

На самом деле она сейчас очень даже похожа на Кэтрин из моих дневных грез, не считая кошек.

Только вместо ожидаемого удовлетворения от того, что ее колючая защита дала трещину, я испытываю что-то, подозрительно похожее на беспокойство.

Знаете, что иронично? Под конец нашего брака я умолял вселенную показать мне более человечную сторону Кэтрин. Наделить ее хотя бы толикой уязвимости, чтобы знать, что у меня есть шанс. Показать, что я ей нужен.

Вселенная наконец-то ответила на мои мольбы.

В самый неподходящий момент.

Чтобы уравновесить нежеланное чувство неравнодушия, медленно и внимательно разглядываю Кэтрин.

– Милый прикид.

– Бр-р, – с чувством произносит она. – Ты еще менее смешной, чем я помню.

Улыбаюсь шире.

– О, только, видишь ли… ты все-таки помнишь!

Кэтрин щурится.

– Что ты здесь делаешь? – Взгляд ее карих глаз опускается к моему чемодану. – О нет. Том. Ты что… бездомный?

Все мое беспокойство мигом испаряется.

С ней все в порядке.

– Бедолага. Проголодался, наверное? – говорит она с приторной заботой. – Эта добрая женщина собиралась принести мне желе. Наверняка она и тебе достать сможет.

Медсестра открывает было рот, чтобы поспорить, но потом пожимает плечами.

– Да, смогу. Какой вкус? Я люблю синий.

– Решено. Два синих. Ему – навынос. Пока, Том!

Она оскорбительно машет мне ручкой.

Стискиваю зубы и пытаюсь совладать с собой. На самом деле я даже не вспыльчивый. По крайней мере, мне так не кажется.

Но всегда есть исключения.

Одно-единственное исключение. Она.

– Я не бездомный. Я ехал в аэропорт, – ровным тоном отвечаю я. И добавляю, потому что не могу удержаться: – Очевидно. Скоро же Рождество.

Глаза Кэтрин широко распахиваются.

– Что?! Рождество, говоришь? Почему мне никто не сказал?! И как же я все знаки упустила?! Это же такой незаметный праздник, правда?

Почесываю висок.

– Слушай, Кэти. Я вижу, ты жива и чувствуешь себя как обычно. Так что, если ты не возражаешь, мне пора.

– Ух ты, кажется, это второй раз, когда мы с тобой в чем-то согласны!

Я не должен спрашивать. Не должен, но все равно заглатываю наживку.

– А когда был первый?

Она не отводит взгляд.

– Когда мы согласились подписать бумаги о разводе.

Точно. Это.

– Знаете что, я уйду, пожалуй, – говорит медсестра, указывая большим пальцем на дверь и пятясь к выходу из комнаты. – Скоро придет доктор и расскажет вам все о вашем состоянии. Если передумаете насчет желе, нажмите кнопку. Один раз. – Она пристально смотрит на Кэтрин.

– Принесите мой телефон! – просит Кэтрин ей в спину. – Пожалуйста!

Медсестра не отвечает, даже не оборачивается, и меня так и тянет последовать за ней и сбежать, только ноги почему-то не слушаются.

– Мэм? – кричит Кэтрин вслед медсестре. – Вы меня слышали?

Медсестра не торопится выполнять приказы Кэтрин, что меня совсем не удивляет. Саму Кэтрин, судя по всему, тоже, потому что она тяжело выдыхает.

– Надо было назвать ее «мисс».

Поджимаю губы, чтобы скрыть непрошеную улыбку, и думаю: помнит ли Кэтрин, что этому фокусу ее научила моя мама?

Смотрю через плечо и очень хочу последовать примеру медсестры. Уходи. Не оглядывайся.

Но мои ноги все еще не двигаются.

Желание сбежать сильно. Но дрожь в моих руках, которая началась после того звонка и только-только стала отступать, – сильнее.

«Произошел несчастный случай».

В то мгновение я боялся худшего, и, казалось, весь мой мир замер. Скучаю ли я по Кэтрин? Не то чтобы очень. Эта женщина действует мне на нервы.

Но чтобы жить в мире, где ее нет? Боль в моей груди говорит, что я к этому не готов.

Кэтрин смотрит на меня изучающим пристальным взглядом и, кажется, видит слишком многое. Куда больше, чем я хочу ей показать.

– Какого черта ты здесь забыл, Том?

Вот, так-то лучше. Продолжай в том же духе, и у меня появится крошечный шанс успеть на самолет.

Шанс, конечно, микроскопический. Но мои молитвы были услышаны, и рейс отложили, так что, если уйду сейчас, может быть…

Но я все смотрю на капельницу в ее руке. И слышу ненавязчиво-зловещее гудение больничных аппаратов. И замечаю, что ее колкости – чуть менее острые, чем обычно.

Пытаюсь улыбнуться.

– Ты же мне не поверишь, если скажу, что просто проходил мимо?

Кэтрин не улыбается. Мое очарование на ней не работает. Никогда не работало.

Со вздохом перестаю улыбаться, и от этого становится на удивление легко. С Кэтрин мне никогда не приходилось притворяться.

– Мне позвонили из твоей фирмы, – объясняю я, опуская сумку на чемодан, чтобы дать плечу отдохнуть. Скрещиваю руки на груди. – Вероятно, я все еще записан как твой контакт на случай ЧП.

Собираюсь поинтересоваться, было ли это упущение еще одним способом меня помучить, но слишком уж трепещущие ресницы и отсутствие язвительных ремарок дают мне понять, что эта новость застала Кэтрин врасплох.

– Ты не знала? – спрашиваю я. – Что забыла изменить номер?

– Нет, Том, не знала. – Она кладет руку себе на лоб и морщится. – Извини, что разрушаю твою фантазию, но я не искала поводов снова с тобой увидеться.

– Хм.

Чтобы Кэтрин о чем-то забыла… интересно! Чей-то день рождения? Годовщина? Запланированное свидание? О таком она вполне может забыть. Мы через все это проходили.

Но когда речь о ее работе, ни одна «t» не остается без черточки, ни одна «i» – без аккуратно поставленной точки.

Кэтрин сосредоточенно морщится.

– Ладно. Я понимаю, почему тебе позвонили. Вот что мне не понятно: почему ты пришел?

– Поверь, – бормочу я, – сам задаюсь этим вопросом.

Она поднимает бровь и ждет объяснений.

Вздыхаю.

– Слушай. Любой порядочный человек так поступит, если узнает, что кто-то пострадал. Хотя я не жду, что ты разбираешься в таких человеческих понятиях.

– Я порядочная!

Она что-то неразборчиво бурчит про «Рокетс», и я ловлю себя на опасении, что головой она ударилась сильнее, чем я думал.

Заставляю себя не задавать лишних вопросов. Чем меньше я знаю о нынешней жизни Кэтрин, тем сложнее ей будет меня в нее втянуть. По опыту знаю, что если такое случится, то отвязаться от этой женщины мне будет почти невозможно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Dodger (англ.) – хитрец, изворотливый, от dodge – уворачиваться.

Вернуться

2

Бадди – главный герой фильма «Эльф» (2003), мальчик, выросший среди эльфов, само воплощение рождественской атмосферы.

Вернуться

3

The Rockettes – знаменитый женский танцевальный коллектив. Особенно активно «Рокетс» выступают во время Рождества, их шоу собирает миллионы зрителей, благодаря чему они и стали ассоциироваться с зимними праздниками

Вернуться

4

Вертеп – двухэтажный деревянный ящик, в котором расположены марионетки, изображающие сюжет о рождении Христа.

Вернуться

5

Bergdorf Goodman («Бергдорф Гудман») – элитный универмаг, который расположен на Пятой авеню на Манхэттене.

Вернуться

6

Hallmark – кинокомпания и телевизионный канал. Понятие «фильм от “Холлмарк”» стало нарицательным и используется для описания клишированных романтических фильмов про Рождество.

Вернуться

7

Чарли Браун – персонаж из серии комиксов Peanuts («Пинаты»), чьим именем называют милых неудачников.

Вернуться

8

ПАП-тест – это гинекологический тест, который позволяет выявить предраковые и раковые заболевания шейки матки на ранней стадии.

Вернуться

9

Crayola – бренд материалов для творчества (карандашей, фломастеров, красок, пластилина и т. д.).

Вернуться

10

В песне есть строчка Here is what Christmas time means to me, которая переводится как «Вот что для меня значит рождественская пора / рождественское время года».

Вернуться

11

Dairy Queen – американская сеть ресторанов быстрого питания.

Вернуться

12

Эсквайр – приставка, которую в США ставят после имени при обращении к дипломированным адвокатам.

Вернуться

13

«Вестсайдская история» – бродвейский мюзикл о противостоянии двух уличных банд, действие которого происходит в Нью-Йорке.

Вернуться

14

Это отсылка на Гринча, с которым часто сравнивают Кэтрин, – его сердце было в три раза меньше, чем у обычных людей, но стало нормального размера, когда он понял, что Рождество – это нечто большее, чем просто подарки, и вернул все, что украл.

Вернуться

15

173 см и 155 см соответственно.

Вернуться

16

Райдшеринг – сервис, который позволяет водителям подбирать попутчиков на коммерческой основе. Такая услуга, в частности, доступна в приложении «Убер».

Вернуться

17

Saks Fifth Avenue – сеть люксовых магазинов одежды.

Вернуться