Рон Рэш
Смотритель

© Ron Rash, 2023 All rights reserved

© П. А. Смирнов, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

* * *

Посвящается Стиву Ярбро

Часть первая

Этот мир открывается перед тобой, когда в сердце входит новая печаль. Или тебя потрясает проникновенная музыка. Или стихотворение трогает до глубины души. Или ты видишь чудо наступления нового дня. Тогда становится ясно, что мы чужие на этой земле.

Мартин А. Хансен. Лжец

Глава 1

Джейкоб стоял в охранении на берегу реки, разделявшей две армии. Ночь выдалась холодная, в округе Уатога таких не бывает. Холод не просто пробирал до костей: он сковывал руки и ноги железными оковами и заставлял зубы дребезжать, словно оконное стекло, готовое вот-вот лопнуть. Даже бесчисленные слои шерсти и хлопка под утепленной курткой не спасали. Джейкоб уже не одну неделю ждал, когда наконец отступят морозы. И вот пришел март, но в этих местах природе не было дела до календаря. Реку все еще покрывал лед. В воображении Джейкоба она промерзла до самого дна – ни малейшего течения, застывшие в неподвижности рыбы. У реки было имя, но Джейкоб не позволял памяти хранить его. С того самого момента, как его нога ступила на причал в Пусане, он поставил себе целью забывать, а не помнить.

В Форт-Полк он наслушался всяких историй о том, что ждет его в Корее. По большей части болтали чушь собачью: будто бы северные корейцы едят крыс и змей живьем и видят в темноте как кошки. Но были и правдивые рассказы: например, о том, как враги могут подкрасться к лагерю, перерезать солдату глотку и скрыться в темноте. Даже если находишься на другом берегу реки, они способны запросто переправиться и убить всего одного человека, хотя могли бы убить троих или четверых. Словно оставляют послание: «А тебя прибережем на следующий раз».

Хотя река еще не вскрылась, Джейкоб понимал, что это не имеет значения. Позапрошлой ночью северокорейский солдат отрезал голову часовому из соседней части. Переполз прямо по льду. Джейкоб всматривался в безмолвную снежную гладь. Сегодня хотя бы полная луна. «Охотничья», как говорили в его родных местах. В ее лучах снег, покрывающий реку, мерцал серебром. Если бы не тревожное ожидание удара вражеского ножа, Джейкоб залюбовался бы этими переливами. Но даже такому пустяку не было места в его памяти: Джейкоб хотел, чтобы Корея стала для него зданием, в которое он вошел, а потом вышел оттуда, навсегда заперев за собой дверь. Ему просто нужно выжить. Двенадцать дней назад его часть впервые вступила в бой. Обера, каджуна[1] из Луизианы, ранили в ногу. Пуля разнесла коленную чашечку, и врач сказал, что парню всю жизнь придется ходить с палочкой. Обер только обрадовался: зато он вернется живым к жене и детям и наконец-то согреется.

Главное – вернуться домой. В прошлый раз Наоми писала со слов доктора Игана, что роды ожидаются в мае. Эту мысль Джейкоб носил как талисман. Он не может умереть. Богом, судьбой или иными силами им с Наоми предначертано прожить долгую совместную жизнь. Как иначе объяснить тот вечер двадцать месяцев назад в Блоуинг-Рок? В тот самый момент, когда Джейкоб проходил мимо кинотеатра «Йоналосси», возле билетной кассы, пересчитывая монеты, стояла незнакомая девушка. Это и была Наоми. Посмотри Джейкоб на афишу над входом или обернись на оклик приятеля с противоположной стороны улицы, так и прошел бы мимо.

На ней не было ни сережек, ни длинных белых гольфов, ни ярких бантов или браслетов, какие носили другие его знакомые девушки. Но украшения только отвлекли бы внимание от ее лица, гладкой кожи и высоких скул, пронзительных голубых глаз и длинных черных волос. Любовь с первого взгляда! И все же красота девушки была не единственной причиной, заставившей его остановиться. Пока остальные входили в кинотеатр, Наоми сжимала большим и указательным пальцем десятицентовую монету, посматривая то на нее, то на афишу, а другие спешили в зал, не заботясь о цене билета.

Тогда-то все и завертелось, включая их совместную жизнь, которая теперь стала гарантом возвращения Джейкоба в целости и сохранности. Даже то, что Наоми в тот июльский вечер оказалась в Блоуинг-Рок, было почти чудом: муж ее сестры случайно купил газету и увидел объявление: «Требуются сезонные горничные в гостиницу „Грин-парк инн“, Блоуинг-Рок, Северная Каролина». Разве это тоже не знак свыше? Большинство солдат брали с собой из дома какой-нибудь оберег – кроличью лапку, счастливую монетку, игральную карту, – так чем вера хуже? Правда, на прошлой неделе Дотери не спасли два распятия и полный спичечный коробок четырехлистного клевера: парень подорвался на мине и погиб. Поэтому Джейкоб не сводил взгляда с замерзшей реки, прислушиваясь, не донесется ли шуршание ткани по льду или скрежет ногтей.

По ночам в этих суровых местах обычно завывал ветер, но сегодня было на редкость тихо и потому тревожно. Остальные солдаты его части стояли лагерем метрах в пятидесяти позади, и заросли чозении глушили храп и сонное бормотание. Интересно, а северные корейцы вообще спят? Возможно, они все время только и ждут, пока уснет противник. Тишина была так же осязаема, как и холод. Деревенские жители верили, что в здешних горах блуждают духи погибших американцев. Квисин – так назывались эти духи. Большинство солдат только посмеивались, но Джейкоб не мог: в его родных местах было не принято шутить над такими вещами.

Очень хотелось курить, но вспышка зажженной спички или мерцание тлеющей сигареты могли стоить жизни. За прошедший час Джейкоб почти не шелохнулся. Чуть изменить положение винтовки, медленно повернуть голову, но не более того, как советовал сержант Абрамс. Джейкоб попытался нащупать пальцами в кармане куртки пачку жвачки, но вспомнил, что два дня назад отдал ее деревенскому мальчишке. Он снова посмотрел на небо: только луна, и ни единой звезды. Казалось, обе армии бесшумно отступили, оставив его одного на берегу замерзшей реки.

И вдруг, словно в опровержение, – какое-то движение на противоположной стороне. Джейкоб чуть сдвинул винтовку и, положив палец на спусковой крючок, принялся наблюдать за дальним берегом и мелководьем, скованным льдом. Ни малейших признаков жизни. После нескольких часов в карауле солдату запросто может привидеться что угодно, возможны даже галлюцинации. Шум ветра превращается в шепот, тени обретают плоть. Джейкоб убрал палец. Как однажды сказал Мерфи, в карауле сильнее боязни одиночества может быть только страх, что ты не один. Каждый часовой справлялся с этим страхом по-своему. «Я делаю так: говорю себе, что я не человек, а дерево и мое сердце находится в центре первого кольца в стволе, – объяснял им сержант Абрамс. – Если не двигаться, враг может посмотреть прямо на тебя и увидеть лишь дерево, может пройти совсем рядом и даже не заметить».

Солдат представил себя и Наоми в доме на ферме. Каждую ночь Джейкоб мысленно перестраивал здание: сначала балки и каркас, потом стены, полы и окна, крыша и крыльцо. Каждый гвоздь и каждая доска на своем месте, и сам он – в центре всего этого. Центр древесного ствола – то, что пильщики называют сердцевиной. Вот что его защищает.

Взгляд Джейкоба скользил из стороны в сторону. В Северной Каролине ему доводилось видеть замерзшие ручьи, и довольно большие, но целую реку подо льдом – никогда. В письмах Наоми он признавался, что, прежде чем попасть сюда, не понимал, что такое холод. Или одиночество. Он снова задумался об их решении создать семью. Наоми исполнится восемнадцать только в мае. Хотя ее сестра Лайла родила первенца в семнадцать, Джейкоба все равно тревожил возраст невесты. Его родители могли бы и помочь им. Впрочем, целый год после того, как они с Наоми тайком поженились, им удавалось неплохо жить и без поддержки. Они накопили достаточно денег, чтобы, когда доктор Иган запретил Наоми поднимать тяжести, она могла позволить себе оставить работу в больничной прачечной. Но потом в Корее началась война, и в декабре, когда Наоми была уже на пятом месяце, пришла повестка.

– Ты же поклялся, что никогда больше даже не ступишь на порог нашего дома, – сказал отец Джейкобу, увидев его на крыльце. Изнутри донеслись шаги матери. Отец, так и не убравший ладонь с дверной ручки, открыл створку пошире, чтобы она увидела, кто пришел. На каминной полке за спинами родителей стояла фотография с выпускного: Джейкоб и Вероника Уивер. Единственная его фотография, которую они не убрали. Отец с матерью сделали это назло, а заодно хотели напомнить, что ничего не изменится, если на то не будет воли его родителей.

– Знаю, мы в последнее время не ладили, но я хочу это изменить.

– Мы говорили тебе, как нужно поступить, – отрезал отец. – Выбор был за тобой.

– Вы все равно остаетесь моими родителями. Я ваш сын, и скоро у вас будет внук или внучка.

На лице отца появилась холодная улыбка, знакомая Джейкобу с детства.

– Значит, ты пришел поговорить о наследстве.

– Нет, не об этом.

– Тогда о чем? – спросила мать.

Он не сразу ответил, готовясь к тому, что неизбежно последует за известием: упреки в том, что, если бы Джейкоб их послушался, все было бы иначе. Но на лице матери появилось совсем иное выражение, словно она заранее знала: что бы ни сказал им сейчас Джейкоб, весть будет плохой.

– Меня призывают.

Пальцы отца соскользнули с дверной ручки. На лице у него не было ни торжества, ни горя – только потрясение. Мать принялась качать головой, содрогаясь всем телом.

– Мало нам было потерять двоих детей? – запричитала она дрогнувшим голосом и махнула рукой в сторону кладбища, где были похоронены сестры Джейкоба. – Слышать этого не могу! – добавила она, закрывая лицо ладонью. – Не могу! Не могу!

Она бросилась к себе в спальню и закрыла дверь.

Отец, казалось, собирался последовать за матерью, но потом снова обернулся к Джейкобу.

– Можешь винить меня в том, что я женился, – сказал тот. – Возможно, нужно было подождать, как ты и говорил. Но в том, что пришла повестка, я не виноват.

– Если бы ты нас послушался, получил бы отсрочку на время учебы в колледже, как получил ее сын Дойла Брока, – процедил отец. – Но ты же и знать ничего не желал, верно?

Джейкобу хотелось сказать, что никто, даже сам отец, не мог предвидеть, что начнется война, но он понимал, что тогда отец разозлится еще сильнее, дав волю самодовольству и мстительности.

– Я пришел сюда не только из-за повестки, – произнес Джейкоб максимально примирительным тоном.

– Тогда из-за чего?

– Я прошу вас помочь Наоми и ребенку в мое отсутствие. Пусть я и разочаровал вас, они в этом не виноваты. Я прошу вас с мамой приглядывать за моей женой, – добавил он, – и разрешить ей переехать к вам, когда подойдет срок. Так или иначе, это будет ваш внук, ваша кровь.

– С чего ты так решил? – скривился в ответ отец. – Я бы не стал верить этой девице на слово.

Джейкоб уехал. Возле моста через Мидл-Форк он остановил машину и, немного подумав, развернулся обратно. Блэкберн сгребал граблями листья на кладбище. Хоть рядом никого не было, Блэкберн, как всегда, надвинул шляпу на глаза, словно даже мертвецы могли испугаться его изуродованного лица.

– Больше нам никто не поможет, – сказал ему Джейкоб. – Поэтому я приехал к тебе.

Пристроив ствол винтовки на сгиб правого локтя, Джейкоб потуже затянул завязки капюшона. Сдвинул перчатку, чтобы посмотреть на часы, и с удовлетворением отметил, что минутная стрелка медленно, но неуклонно движется по кругу, отсчитывая время. Еще несколько минут, и Мерфи должен будет его сменить. В Северной Каролине сейчас самый разгар дня. Джейкоб представил себе, как на другом конце мира Наоми сидит перед камином.

Как бы он ни замерз, противнику на другой стороне реки было еще холоднее. Джейкоб видел, во что одеты убитые враги: рыжевато-коричневые куртки, под которыми был в лучшем случае свитер. Материал курток был мягкий и податливый, как одеяла, которыми Джейкоб укрывался зимними ночами. Некоторые солдаты уверяли, что северокорейцы смазывают тело негашеной известью и маслом. Как иначе можно выжить в такой холод, почти не имея одежды?

Краем глаза Джейкоб снова заметил движение. Сняв винтовку с предохранителя, он медленно повернул голову. Из темноты вынырнула человеческая фигура, и лезвие ножа вспороло куртку Джейкоба, царапнув кончиком по грудной клетке. Джейкоб схватил противника за руку, выронив винтовку, и они упали. Американец оказался сверху. Протянув руку, он нащупал ствол винтовки и ухватился за него, только в этот момент сообразив, что забыл примкнуть штык. Едва Джейкоб нащупал приклад и предохранительную скобу, как вражеский солдат обхватил его за пояс. Они скатились вниз по крутому берегу. Лед под ними не треснул, но от удара они расцепились. Винтовка выскользнула из руки и отлетела далеко в сторону.

Кореец был в одном свитере. Он был ниже Джейкоба, но широкоплечий, словно борец. В руке он по-прежнему сжимал нож. Солдаты стояли на четвереньках друг напротив друга, тяжело дыша, и воздух между ними наполнялся белыми облачками пара. Переведя дух, оба прислушались. И на одном, и на другом берегу царила тишина. Джейкоб сбросил перчатки и вытащил из ножен штык-нож. Никто из них даже не пытался подняться на ноги. Они подползли друг к другу, пытаясь ткнуть врага лезвием, но лед не позволял бить в полную силу, а Джейкобу к тому же мешала теплая куртка. Противник, подобравшись, вдруг рванул вперед. Его нож скользнул по шее Джейкоба, оцарапав до крови. Свободная рука корейца не удержалась на льду, и он упал лицом вниз, а в тот момент, когда ему удалось подняться на колени, штык-нож Джейкоба резанул его по левой щеке от уха до рта, и сквозь разрез блеснули белизной коренные зубы. Опираясь одной рукой о лед, чтобы сохранить равновесие, оба пытались рубить и колоть друг друга, но все происходило с медлительностью и жестокостью ночного кошмара. Противники снова сцепились, переплетясь руками, и покатились по льду. У середины реки они разделились, хватая ртом воздух и понимая: стоит закричать, и с обоих берегов начнется стрельба.

Стоя на коленях меньше чем в метре, враги могли отчетливо разглядеть друг друга в ярком театральном свете луны. Волосы у корейца были слишком длинными для солдата, и ему приходилось время от времени отбрасывать их со лба. Следы их схватки на льду были отмечены темными пятнами. Большую часть кровавых отметин оставил Джейкоб. На левой ладони кровь замерзла, склеив пальцы, и Джейкобу пришлось сжать и разжать кулак, чтобы высвободить их. Мужчины смотрели друг на друга, и дыхание их постепенно успокаивалось. Джейкоб заметил бородавку на подбородке корейца, прореху в его свитере. Казалось, каждая мелочь имеет скрытый смысл. Внезапно вражеский солдат бросился вперед, но не для того, чтобы пырнуть Джейкоба ножом, а чтобы сбить его с ног. Джейкоб упал, и лед под ним затрещал. Теперь сверху оказался противник. Американец вскинул левую руку, и предплечья участников схватки на мгновение столкнулись, а потом лезвие ножа корейца вспороло Джейкобу запястье. Следующий удар пришелся в левое плечо, и рука американца бессильно повисла. Треск льда усилился. Внезапно Джейкоб ощутил отстраненность от всего происходящего, даже от собственного тяжелого дыхания. Штык-нож выскользнул из ладони. Пространство и время вдруг слились в сверкающее небытие, а тело показалось обременительной оболочкой, которую так легко сбросить. «Просто сдайся, и боль скоро кончится», – пронеслось в голове. Но он не мог оставить Наоми.

Когда кореец снова занес нож, Джейкоб правой рукой оттолкнул противника, и тот потерял равновесие. Острие вонзилось в лед, а Джейкоб откатился в сторону. В круге лунного света противник высвободил нож, а Джейкоб подобрал штык. Словно исполняя странный церемониал, они встали на колени друг перед другом. Дыхание у обоих замедлилось, подчеркивая окружающее безмолвие. Пытаясь привстать на корточки, кореец поскользнулся, рухнул на спину и, проломив лед согнутыми в локтях руками, оказался в воде. Не выпуская нож, он попытался выбраться, выпростав на край полыньи сначала одну руку, потом другую. Джейкоб откинул штык-нож в сторону, подполз ближе и толкнул голову корейца вниз. Когда макушка снова появилась на поверхности, Джейкоб, уже распластавшийся по льду, схватил противника за волосы и снова погрузил его голову в воду что было сил. При этом лед под локтем обломился, и тогда Джейкоб осторожно убрал правую руку. Прижавшись грудью к замерзшей поверхности, он старался не дышать, но биение сердца было никак не унять.

«Забавно будет, если мое сердце проломит лед», – подумал Джейкоб. Наконец пульс замедлился. Американец напряг мышцы живота, оторвал руки и грудь ото льда и вздохнул. Подтянув правую руку под живот, он оттолкнулся, приложив ровно столько усилий, сколько требовалось, чтобы приподняться и распределить вес между ладонью и коленями. Потом он осторожно развернулся, убрал штык-нож в ножны и перебрался туда, где лед был прочнее. Тут раздался лязгающий звук, потом другой, и Джейкоб обернулся. Лязг доносился из-подо льда. На поверхности показалось лезвие ножа. В лунном свете оно горело серебристым пламенем.

Джейкоб выждал несколько минут, пока не убедился, что все кончено. Поддерживая равновесие здоровой рукой, он пополз на коленях, преодолевая по нескольку сантиметров за раз и медленно приближаясь к берегу. Впервые ему стало страшно. Джейкоб практически чувствовал, что ему в спину направлен ствол винтовки. Потом показалось, что с другого берега слышится шепот. «Не останавливайся, – сказал он себе. – Будешь ты двигаться или нет, корейцы все равно начнут стрелять». Наконец, почувствовав под ладонью песок, Джейкоб выбрался на берег.

Кто-то прошептал его имя, потом еще громче, более настойчиво. Это был голос Мерфи, но он шел с противоположного берега, как и луч фонарика, обшаривавший лед. Над береговым откосом, под которым сидел Джейкоб, послышался шум. Двое или трое. Они говорили по-корейски, передергивая затворы винтовок. Грохнули выстрелы, с другого берега ответили. В откосе нашлась выемка, и Джейкоб, оцарапав лицо о корни деревьев, залез туда. Выемка оказалась неглубокой. Джейкоб прижался спиной к влажной стене. Плечом он коснулся свода, и сверху осыпалось немного земли, обдав его влажным запахом. Он стал думать. Глубоки ли раны? Много ли крови он потерял? Умереть здесь, где никто и никогда его не найдет… Джейкоб старался не вспоминать о суевериях местных деревенских жителей. Или о том, как дома, в округе Уатога, собственными глазами видел блуждающие в вечных поисках огоньки на склонах Браун-Маунтин. Перестрелка утихла, но теперь северокорейцы будут наблюдать за рекой. «Нужно дождаться, пока зайдет луна, – сказал себе Джейкоб. – Может, тогда…»

Но сознание уже покидало его.

Глава 2

Когда преподобный Ханникат предложил Блэкберну место смотрителя, отец парня был против, но мать сказала, что в шестнадцать лет сын уже достаточно взрослый и может выбирать сам. Подумав денек, он решил согласиться. В основном потому, что так ему меньше придется видеться с людьми. Некоторые считали, что шестнадцатилетнему парню будет страшно ночевать в одиночестве рядом с кладбищем. Старики, собиравшиеся каждый день на крыльце магазина Хэмптонов, соглашались с этим мнением, хотя Брэйди Листер утверждал, что от одного взгляда на лицо Блэкберна любые призраки тут же разбегутся. Однако в те первые ночи Блэкберн не боялся. Мертвые не могли причинить ему большего вреда, чем уже причинили живые.

Теперь, спустя пять лет, Блэкберн пил утренний кофе и смотрел через окно своего домика на могильные плиты, которые постепенно проступали из темноты, словно раньше скрывались под землей. Блэкберн постукивал кулаком по столу, пытаясь убедить себя, что не виноват в произошедшем. Если не считать визитов к врачу, он старался не пускать Наоми в Блоуинг-Рок. Покупки, оплата счетов – Блэкберн все это делал сам. Наоми жаловалась, что ее держат взаперти, но зимний лед и морозы казались вполне подходящим предлогом. Однако пару недель назад начало теплеть. Когда Наоми открыла дверь, вместо муслинового халата и домашних тапочек на ней были бело-голубое платье и черные остроносые туфли. Черные волосы она прихватила парой черепаховых заколок. Наоми заявила ему, что сегодня четверг, а значит, в «Йоналосси» есть дневной сеанс. Блэкберн пытался отговорить ее от поездки, но она возразила, что Джейкоб ее отпустил бы: он ведь знает, как она любит кино, и можно хоть разочек выйти в город, прежде чем она уедет в Теннесси.

Блэкберн проворчал, что еще холодно, и заставил ее надеть пальто. Пока они ехали в Блоуинг-Рок, Наоми открыла сумочку и, глядясь в боковое зеркало, припудрила щеки и накрасила губы ярко-красной помадой. Когда они свернули на Мэйн-стрит, Блэкберн остановил машину перед кинотеатром, и Наоми начала выбираться из пальто. Он попросил ее не снимать верхнюю одежду, пока не войдет в помещение.

– Нет, я хочу, чтобы все видели мой живот, – заявила Наоми. – Они думают, будто могут меня пристыдить, но ничего у них не выйдет.

Блэкберн сказал, что не может позволить ей пойти одной, потому что могут возникнуть проблемы.

– Тогда пойдем со мной, – предложила Наоми.

Блэкберн глотнул еще кофе. На столе перед ним стояла картонная коробка, доверху набитая вещами, которые он должен был отвезти Наоми в Теннесси. Он посмотрел на часы и увидел, что уже семь. Даже если уехать прямо сейчас, он может не успеть вернуться до полуночи. Он допил кофе и вытер рот рукавом. Тут раздался шум подъезжающей машины. У ворот кладбища остановился горбатый фургончик с надписью «Цветочный магазин Диллардов» на борту.

Агнес Диллард, одетая в шерстяное пальто и шляпку, открыла заднюю дверь фургона и вынула венок на металлической подставке. Блэкберн накинул куртку и фетровую шляпу и вышел ей навстречу. Она как-то сказала ему, что между ними много общего: они оба стараются хоть немного утешить людей в тяжелые моменты. Миссис Диллард всегда с большой заботой подходила к подготовке цветов и венков. Блэкберн подмечал ее старания в деталях, на которые скорбящие могли и не обратить внимания: как хорошо сплетены венки, как аккуратно стебли срезаны под углом, чтобы цветы дольше не увядали. А еще он знал: если предложить ей помочь поставить венок на могилу, она поблагодарит, но сделает все сама.

– Я просила дочерей мистера Берра подождать пару дней из-за плохой погоды, но они настаивали, ведь сегодня его день рождения, – сообщила цветочница, когда они вошли на кладбище.

Могила появилась месяц назад. Никаких табличек, просто заиндевевший холмик черной земли. Миссис Диллард воткнула в землю металлические прутья подставки, пристроила на нее венок и отступила на шаг.

– Вряд ли он долго продержится в такой ветер, но тут уж ничего не поделаешь.

Выходя с кладбища, миссис Диллард остановилась и посмотрела вниз по склону холма. Возле дома стоял красный «олдсмобиль» – точно такой же, как тот, из которого две недели назад вылез мистер Хэмптон и бросился к Блэкберну и Наоми через Мэйн-стрит, выкрикивая оскорбления.

– Дэниел Хэмптон говорил девочке отвратительные вещи, – заметила миссис Диллард. – Бедняжка могла потерять ребенка из-за такой мерзости.

– Не стоило привозить ее в город.

– Ты же не мог знать, что так выйдет, – утешила его цветочница. – В любом случае ей лучше со своей семьей. Не считая тебя, здесь, наверное, никто не относился к ней по-доброму.

– Надеюсь, Наоми там хорошо, – сказал Блэкберн.

– От нее не было вестей?

– Нет, мэм, но я собираюсь сегодня туда съездить.

– Уверен? – спросила цветочница. – По радио обещают снег.

– Все будет в порядке.

Поставив коробку с вещами Наоми в машину, Блэкберн вернулся на кладбище для последнего осмотра, поправил вазу, подобрал пустую пачку из-под сигарет. Поддержание порядка он считал долгом и перед живыми, и перед мертвыми. Так учил его Уилки, предыдущий смотритель. Раскладывать венки и цветы, косить траву и убирать опавшие листья нужно было как следует. Уилки отличался строгостью и в вопросах правильного рытья и засыпки могил: какими должны быть длина и глубина, сколько времени должно пройти до поминальной службы, сколько – после. В последний день ученичества Блэкберна старик показал ему сундук с кладбищенским архивом и объяснил, как правильно заполнять документы. Позже они сидели за единственным столом в домике смотрителя. Между ними лежала большая тетрадь в кожаном переплете. «Все, о чем я забыл упомянуть, записано в этой тетради, и тебе нужно выучить каждую строчку. Люди приходят сюда со скорбью в сердце и задают много вопросов. Если ты знаешь ответы, то проливаешь бальзам на души горюющих и даешь им веру, что их усопшие находятся в надежных руках». Блэкберн медленно переворачивал страницы из плотной потемневшей бумаги. На обороте были набросаны карандашом очертания надгробных камней разной формы, под каждым стояли имя и одно-два предложения. Блэкберн никогда прежде не встречал таких слов: «дисковидный», «волюта», «филфот»[2]. Даже знакомые фразы – «древо жизни», «путеводная звезда» – выглядели в этом окружении очень странно.

Потом Уилки в последний раз повел Блэкберна на кладбище и остановился у памятника в заднем ряду с надписью «Шей Лири».

Буквы теснились на надгробии размером не больше соляного блока. На камне не было ни следа мха или лишайника. Парень погиб при взрыве динамита во время строительства магистрали «Блю-Ридж», как пояснил Блэкберну Уилки. Другие рабочие почти ничего о нем не знали, кроме имени и того, что он был родом из Огайо. Приятели Лири купили участок и сами выбили имя на камне железнодорожным костылем. Два года ничего не происходило, но однажды вечером дверь домика смотрителя со скрипом открылась, а потом захлопнулась. Уилки вышел на крыльцо, но увидел лишь темноту. На следующий вечер, хоть он и закрыл дверь на цепочку, она открылась снова. Решив, что это какой-нибудь подросток решил его разыграть, Уилки на третий вечер поставил кресло-качалку прямо за дверью и устроился в нем с дробовиком в руках, чтобы напугать шутника в ответ. Когда дверь открылась, на крыльце никого не было, но Уилки заметил огонек возле надгробия Шея Лири. Набравшись храбрости, он пошел к могиле. Ярче всего свет был перед покрытым лишайником именем на камне. Наутро смотритель отправился к могиле с проволочной щеткой и тряпкой и вычистил буквы, чтобы их снова можно было прочитать. Неделей позже в дождливый день он выглянул в окно и увидел незнакомца. Им оказался Гэбриел Лири, приехавший из Огайо, чтобы найти могилу брата. «Я обошел шесть кладбищ в одном только этом графстве, – сказал он Уилки. – Но теперь наконец-то отыскал Шея».

Блэкберн понятия не имел, было ли это на самом деле или Уилки все выдумал, чтобы новичок прилежно выполнял свою работу, но, хоть ему самому ни с чем подобным сталкиваться не приходилось, он все же верил, что мертвые каким-то образом чувствуют его работу, поэтому рыл и засыпал могилы не абы как. Имели значение даже мелкие признаки уважения: не греметь инструментами, не разговаривать слишком громко, обходить могилы по периметру, а не переступать через них, убирать окурки и горелые спички.

Флюгер возле домика повернулся со скрипом, словно отворяя дверь плохой погоде. Лучше бы выбрать для поездки другой день, но понедельник был у Блэкберна единственным выходным, поэтому он закрыл ворота на задвижку, хоть и сомневался, что кто-нибудь откроет их до его возвращения: зимой посетителей было мало. Приходили обычно вдовы или вдовцы; иногда Блэкберн слышал, как они вслух разговаривают с могилами. По словам Уилки, Элли Хиггинс навещала могилу мужа каждую неделю на протяжении одиннадцати лет. Она стояла у надгробия и болтала о повседневных вещах, вроде шитья и готовки, погоды и последних слухов. Даже после смерти не дает бедолаге и словечка вставить, как сказал Уилки в один из тех редких моментов, когда его навещало желание пошутить.

Блэкберн завел свой грузовичок и поехал по дороге мимо дорожки к дому преподобного Ханниката. У подножья холма Блэкберн притормозил. Через дорогу стоял магазин Хэмптонов. Перед ним над парой бензоколонок полной луной нависала круглая оранжевая вывеска нефтяной компании «Галф». Порывы ветра уже начали ее раскачивать. Блэкберн посмотрел мимо двухэтажного здания магазина на пастбище, где как-то летом они с Джейкобом ловили пятнистую форель в заводях под сенью рододендронов. Или там, где ручей был мельче и быстрее, переворачивали камни, находя раков, которые пятились, грозно подняв клешни, или блестящих черных саламандр, ускользавших сквозь пальцы, чтобы спрятаться в иле. Иногда под крупными камнями удавалось застать водяную змею. Джейкоб как-то попытался поймать одну из них, и та тяпнула его за руку, оставив полукруглую цепочку кровавых отметин. В те дни всякий раз, когда им с Джейкобом становилось жарко и хотелось пить, миссис Хэмптон предлагала Блэкберну и своему сыну взять бутылочку шипучки из металлического холодильника, стоявшего в магазине. Она не разрешала Блэкберну платить даже в тех редких случаях, когда у него при себе оказывалась пара монет. Миссис Хэмптон редко улыбалась, но всегда была очень мила. Пока Блэкберн не начал помогать Наоми.

Дорога вилась дальше. Через полмили показалась лесопилка Хэмптона, где люди в ботинках со стальными набойками и плотных рабочих куртках пилили и строгали доски. Дальше дорога нырнула, следуя вдоль ручья Лорел-Форк вниз по склону горы. Блэкберн пересек Мидл-Форк и свернул направо. Через милю он снова повернул и вскоре оказался возле фермы Джейкоба и Наоми.

Жестяная крыша блестела, кирпичная труба была сложена заново, в прежде заколоченных окнах блестели новые стекла – ферма стала совсем не такой, как полтора года назад. Блэкберн открыл дверь и вошел внутрь. Через неделю после тайной свадьбы Джейкоба они с Блэкберном поехали в Ленуар: сначала в магазин подержанной бытовой техники, а потом на склад списанного железнодорожного имущества. «Отец лишил его наследства», – шептались за спиной у Джейкоба, и Блэкберн, глядя, как его товарищ торгуется и пересчитывает купюры в бумажнике, понимал, что слухи верны. Но денег хватило, чтобы погрузить в машину стол и четыре колченогих стула, корыто для стирки, кровать с пружинным матрасом и видавший виды холодильник. Конечно, по-прежнему не хватало многих вещей, которые превращали жилище в дом, особенно мелочей: фотографий, каминных часов или календаря на кухне. Но скарб, который они с Джейкобом привезли в тот день из Ленуара, стал только началом. Теперь в гостиной появились кресло и софа; на свежеокрашенной стене красовалась картина в рамке, изображавшая лошадь с санями; рядом с новенькой керосиновой плиткой на кухне на стене висел рекламный календарь, уже перевернутый на август в ожидании возвращения Наоми.

Фотография, которую Наоми просила привезти, висела в прихожей. Она была сделана в Ленуаре на первую годовщину их с Джейкобом свадьбы. Блэкберн снял картинку с крючка, закрыл дом и поехал на запад. Через час дорога начала долгий подъем к вершине Роун-Маунтин. На стоянке у дороги работал фотограф. Въезжая в Теннесси, Блэкберн вспомнил слова Наоми: раньше она считала, что, въехав в другой штат, сразу же замечаешь изменения, как на карте. Но оказалось, что и деревья, и дорога, и небо остаются точно такими же. «И даже рекламные щиты», – подумал Блэкберн, проезжая мимо ярко-красной рекламы крема для бритья, потом – газировки. Когда деревья расступились, реклама стала попадаться чаще: сигареты, машины, хлеб. И на каждом плакате люди улыбались.

Глава 3

Доктор Иган сидел за столом, рядом в пепельнице лежала трубка. Когда он только начинал практику тридцать девять лет назад, это был всего лишь реквизит: Игану казалось, что так он будет казаться старше и мудрее. Возможно, его первые пациенты и разгадали уловку, но годы шли, а он по-прежнему держал на столе трубку, спички и табак. Сюда, в этот кабинет он приводил пациентов с самыми серьезными недугами. Оказавшись за закрытой дверью, они оба садились, доктор брал трубку, раскуривал ее, втягивал дым и выдыхал. Потом клал трубку в пепельницу, и от тлеющего табака поднимался благовонный дымок. Он словно говорил: «Вот видите? Хоть мы и обсуждаем серьезные дела, оснований для паники нет». Давний ритуал чем-то напоминал сегодняшние действия Игана в доме Минди Тимберлейк. В черном медицинском саквояже не было средств, способных излечить ее, но под бдительным взором троих сыновей Минди доктор прижал серебристый раструб стетоскопа к груди умирающей женщины. Вправо, вверх, вниз – словно священник, осеняющий крестным знамением. Спустя несколько минут она умерла – без вскрика, без хрипа, но с тихим последним вздохом, словно разрешилась какая-то мелкая проблема. Хорошая смерть.

Доктор Иган выглянул в окно. К середине марта дни стали длиннее, и шары уличных фонарей в Блоуинг-Рок зажгутся еще нескоро. На следующей неделе у Кэтрин день рождения. Он уже заказал для нее последний роман Эрла Стэнли Гарднера, но хотелось сделать еще один подарок: может быть, именную писчую бумагу или ручку «Паркер» с ее инициалами. Вчера он заглянул в витрину цветочного магазина Агнес Диллард. Когда Иган покупал цветы для Хелен, покойной жены, это всегда были красные розы. Однако букет роз можно было счесть нарушением негласного договора между ним и Кэтрин. А вот хризантемы вполне допустимы. Да, цветы и роман – то что надо. Кэтрин однажды спросила, почему он любит поэзию, но не разделяет ее любви к романам. «Я целые дни провожу, погружаясь в чужие истории», – ответил тогда он.

«Вот и с Хэмптонами тоже история вышла», – подумал доктор Иган, когда его взгляд упал на кафетерий Холдера. Едва ли стоило удивляться шоку, который вызвала у Дэниела и Коры тайная женитьба Джейкоба на шестнадцатилетней горничной. Их попытку аннулировать брак можно было понять. Годом позже, когда доктор Иган подтвердил беременность Наоми, он надеялся, что внук примирит Джейкоба с родителями. Но сцена, свидетелем которой он стал у входа в кафетерий, убила эту надежду на корню. Своей нескромностью девчонка бросила вызов не только Дэниелу, но и многим другим жителям города. Доктор Иган мог только гадать, что стояло за ее выбором макияжа и платья: простое невежество или желание уязвить родичей мужа. Да и Блэкберн тоже хорош. Как он мог позволить ей приехать в таком виде? Как бы то ни было, Дэниел Хэмптон не имел права говорить такие ужасные вещи. Не появись шериф Триплетт, дело могло бы кончиться гораздо хуже для всех, включая ребенка. Так что возвращение Наоми в Теннесси наверняка только к лучшему. В конце концов, она уже в третьем триместре, и до сих пор никаких поводов для тревоги не было. Но все же лучше было бы подождать, пока потеплеет.

Доктор Иган хотел бы сочувствовать Хэмптонам. Он видел отчаяние Дэниела и Коры, когда умерли их дочери. В худшие времена Великой депрессии Хэмптоны сделали много добра, когда другие состоятельные люди и пальцем не пошевелили. Тем не менее Кора и Дэниел всегда четко обозначали свое положение в обществе. Летом Джейкоб был одет в приличные брюки, зимой носил рукавицы и галоши. Он учился в школах Блоуинг-Рок вместе с детьми коммерсантов и белых воротничков. Учитывая все это, Джейкоб вырос куда более приличным человеком, чем можно было бы ожидать. Импульсивный, свидетельством чему служили брошенный колледж и тайный брак, но добрый, особенно по отношению к Блэкберну Ганту.

Раздался отрывистый стук, и дверь кабинета открылась.

– Я собираюсь уходить, – сказала Рути и указала на записку, приклеенную в центре его стола: – Это нужно сделать до закрытия аптеки.

– Да, – кивнул доктор Иган. – Я как раз собирался заняться.

Рути поправила на переносице модные очки, как поступала всякий раз, когда пациент произносил нечто настолько нелепое, что ей было трудно поверить собственным ушам.

– Не сомневаюсь, – сухо бросила она.

Когда дверь за ней закрылась, доктор достал бланк рецепта и положил на стол рядом с запиской: «Не забыть выписать рецепт на амилнитрит для Ли Бартона!!!» Пунктуация прагматичной женщины, которая закалывает тугой пучок на голове длинными спицами скорее как оружием, чем как украшением. Доктор Иган улыбнулся. Рути обладала остроумием, которому позавидовал бы и Джонатан Свифт, и не всегда мишенью для этого остроумия становился он сам. Когда Брок Которн заявил, что понятия не имеет, каким образом подхватил гонорею, Рути предложила ему поискать виновника где-то между ног.

Зато она была очень добра к детям и старикам. Последние напоминали Рути дедушку, который взял ее в свой дом после смерти отца. Это была одна из немногих подробностей личной жизни, которой она поделилась со своим нанимателем. И все же отношения между ними были очень близкими: они знали причуды друг друга, чувствовали настроение и могли положиться друг на друга в самых сложных обстоятельствах. Тем не менее за тридцать девять лет совместной работы Рути ни разу не назвала его по имени, хоть доктор Иган поначалу и просил об этом.

Он выписал рецепт. Разумеется, Рути была права, он, скорее всего, забыл бы – они оба это знали, и доктор протестовал сугубо формально. Но в серьезных вопросах именно ей, единственной из близких людей, Иган не врал никогда. Он врал собственным детям, чтобы уберечь их от боли, как врал и Хелен, особенно когда она едва не умерла вскоре после свадьбы: «Лихорадка отступает, милая. Такие пациенты всегда выздоравливают». Случалось, врал, чтобы защитить себя, хотя в этом не было ничего преступного или злонамеренного – просто эгоизм или безответственность. И, разумеется, иногда приходилось проявлять чрезмерный оптимизм в работе с пациентами, хотя Иган и старался уравновесить этот оптимизм упоминанием более мрачных возможностей.

Доктор запер кабинет, пересек улицу и зашел в аптеку Мура. Стоя за прилавком на возвышении в дальнем конце зала, аптекарь наблюдал за посетителями с видом капитана корабля, надзирающего за работой бестолкового, но забавного экипажа. Краснолицый, дородный и лысый, за исключением единственного завитка волос на макушке, Пол Мур напоминал херувима с этикетки детского питания. По туго натянутому на животе белому халату можно было легко судить о том, что аптекарь отличается основательным аппетитом, включая пристрастие к дорогому бренди. А еще он любил классическую музыку и литературу, в особенности Шекспира, что вполне соответствовало его фальстафовскому характеру.

– Опять вам нужно смешать зелье, доктор? Да еще и под самое закрытие… – вздохнул аптекарь. – У нас, алхимиков, в отличие от вас, врачей, и так не хватает времени на простые радости жизни.

– Ваши вес и давление говорят об обратном, – парировал Иган. – Годы разгульной жизни берут свое.

– И то верно, – печально признал Мур. – Бывает, я еще слушаю полночный бой часов[3], но, увы, чем дальше, тем реже.

– И все же вы давно просрочили регулярный осмотр, так что или приходите сами, или придется послать за вами Рути, – шутливо пригрозил Иган, протягивая рецепт. – Эта работа терпит до утра.

Доктор вышел из аптеки. Проходя мимо кафетерия, он снова сказал себе, что отъезд Наоми Хэмптон в Теннесси – это к лучшему.

Глава 4

Была почти половина четвертого, когда грунтовая дорога в последний раз пошла под уклон и показался почтовый ящик Кларков. Блэкберн поставил машину возле пикапа мистера Кларка; в кузове грузовичка лежали четыре увесистых мешка с семенами кукурузы. От двора и дома стоянку отделял ручеек. С коробкой в руках Блэкберн перешел мостик и оказался во дворе. Отец Наоми был в поле с рабочей лошадью, вспахивал черную землю плугом. Когда Блэкберн вошел во двор, мистер Кларк остановился, помахал ему рукой, щелкнул вожжами и вернулся к работе.

Две недели назад, на следующий день после стычки у кафетерия, отец Наоми нахмурился, когда увидел идущую по двору дочь, а за ней – Блэкберна с дорожным саквояжем и баулом. Сначала Кларк держался холодно, да и к Блэкберну отнесся не слишком дружелюбно, но перед отъездом парень помог старику нарубить дров. «Работаешь топором как настоящий лесоруб», – похвалил тот и с этого момента оттаял. Они поболтали о том, какие культуры мистер Кларк собирается сеять по весне и какое время считается лучшим для посадки. На прощание они пожали друг другу руки.

Едва Блэкберн ступил на крыльцо, дверь отворилась. Одна лишь улыбка Наоми стоила того, чтобы затевать всю эту поездку.

– Я услышала машину и понадеялась, что это ты. – Она коснулась живота, обтянутого халатом: – Только погляди на меня. Раздулась как тыква, да?

– Нет… Ты выглядишь… – пробормотал Блэкберн, – в общем, так, как и должна выглядеть.

– Приходится таскать эту тяжесть, – вздохнула Наоми, но он услышал в ее голосе нотки гордости. Она отошла в сторону, впуская гостя в дом. – Ох, Блэкберн, как же я рада тебя видеть!

– Я тебе кое-что привез, – сказал он, входя внутрь.

В очаге горел огонь. На каминной полке стоял дагеротипный портрет маленьких девочек, Наоми и ее сестры, рядом лежали стопкой словарь Уэбстера, хрестоматия по литературе и третья книга – «Арифметика для детей». В углу стоял прислоненный к стене дробовик, напомнивший Блэкберну, как в январе Наоми угрожала Билли Раньону.

– Куда поставить? – спросил Блэкберн.

– Давай на стол, – ответила Наоми.

Он поставил коробку. Горящий очаг согревал комнату и придавал ей уют. На ферме в Блоуинг-Рок Наоми всегда порывалась развести огонь в очаге, утверждая, что тепло от плиты не согревает тело так, как настоящий огонь. Блэкберн вдруг ощутил неловкость, не зная, куда себя девать. Все было совсем по-другому, чем на той ферме. Там он привык садиться у кухонного стола. Они болтали, играли в карты, иногда просто сидели. Если Наоми нужно было прилечь и отдохнуть пару минут, для него всегда находилась какая-нибудь работа по дому.

– У тебя все в порядке? – спросил Блэкберн.

– Лайла навещает меня почти каждый день, – ответила Наоми. – Когда подойдет срок, перееду к ней, как и говорила доктору Игану.

– В детстве вы всегда поддерживали друг дружку, – кивнул Блэкберн в сторону доски над очагом.

– И сейчас поддерживаем, – подтвердила Наоми. – Кстати, сестра немного набрала вес после родов. – Она достала из коробки фотографию с годовщины свадьбы. – Спасибо, что привез ее.

Наоми стала вынимать другие вещи: коробку с карандашами, ручку, пару альбомов для рисования, писчую бумагу, марки. Последним был деревянный игрушечный трактор.

– Он для ребенка, не для тебя, – пояснил Блэкберн, скривив в улыбке левую половину рта.

– Спасибо, что все это привез, – поблагодарила Наоми. – Сейчас схожу за сумочкой.

– Денег я не возьму, – предупредил Блэкберн. – Все это стоило гроши, а трактор мне самому подарили в детстве.

– Очень мило с твоей стороны, – улыбнулась Наоми. – А теперь снимай куртку и шляпу и садись. Я сварю кофе.

Пока она расставляла чашки, Блэкберн достал из кармана платок и скомкал его в кулаке. Он не любил пить там, где его могли видеть другие люди, но Наоми к этому уже привыкла.

– Были вести от Джейкоба?

– В последнем письме пишет, что не знал настоящего холода, пока не попал в Корею, но утверждает, что в остальном все отлично. О боях он не рассказывает. Наверное, не хочет меня пугать.

– У него все будет в порядке.

– Я себя в том же убеждаю, – вздохнула Наоми. – Как я ему говорила перед отъездом, нам, похоже, постоянно достаются разные передряги.

Блэкберн глотнул кофе и поднял руку с платком, чтобы утереть правую сторону рта.

– Больше не думала, когда вернешься?

– Все еще собираюсь в конце августа. Думала задержаться здесь, но Северная Каролина – это наш с малышом дом, во всяком случае на ближайшее время, – ответила Наоми. – Я не писала Джейкобу о том, что произошло в Блоуинг-Рок с его отцом. Просто сообщила, что решила пораньше перебраться сюда. Но как только Джейкоб вернется домой, будь уверен, расскажу. И о Билли Раньоне тоже. – Она помолчала. – Лучше всего нам переехать. Нужно было сделать это раньше.

– Когда Джейкоб вернется, все наладится, – заверил Блэкберн. – В любом случае тебе стоит сосредоточиться на хорошем.

– Я стараюсь, особенно когда думаю о ребенке. – Наоми кивнула в сторону окна: – Я уже две недели наблюдаю за этим багряником. На ветвях появляется зелень. Значит, дерево начинает просыпаться. Когда наблюдаешь за появлением новой жизни, вспоминаешь, что рождение ребенка – это естественно. А еще на прошлой неделе я посадила бархатцы. Загадала, что, когда они расцветут, я уже буду качать ребенка на руках. – Она тихо ойкнула и положила ладонь на живот. – Малыш сегодня беспокойный.

– Это плохо? – встревожился Блэкберн.

– Нет, просто дает мне знать, что он здесь, – мягко ответила Наоми. – Если подойдешь и положишь ладонь туда, где сейчас моя рука, то почувствуешь, как ребенок шевелится.

Блэкберн замялся.

– Нельзя о таком просить, да? – улыбнулась Наоми. – Просто никто не считает ребенка таким особенным, как я. У Лайлы трое своих, поэтому для нее это никакое не чудо, да и для папы тоже.

Блэкберн не отрывал глаз от чашки с кофе. Несколько секунд он смотрел в чашку, потом встал и подошел к Наоми. Она положила его ладонь себе на живот, но свою не убрала. Сквозь тонкую ткань Блэкберн ощутил тепло ее кожи. Когда он в последний раз касался другого человека? Пит Соррелс благодарил его в феврале после похорон матери. До того – рукопожатие с Джейкобом. Блэкберн начал потихоньку убирать руку.

– Погоди, – попросила Наоми.

И тут он почувствовал: толчок изнутри, сразу за ним – другой.

С крыльца донесся стук сапог мистера Кларка. Дверь открылась, но входить он не стал.

– Не поможешь мне немного, Блэкберн? – попросил он. – У меня в кузове несколько мешков с семенами.

Они вместе пошли к пикапу.

– Нелегко управляться с фермой в одиночку, – пожаловался мистер Кларк по пути. – Если есть жена или кто-то из детей – конечно, не беременная дочь, – справиться можно, но если никого нет, выбиваешься из сил. Не нужно было отпускать Наоми работать в эту чертову гостиницу, пусть нам и требовались деньги. Так и знал, что какой-нибудь городской мальчишка вскружит ей голову.

На стоянке мистер Кларк опустил задний борт кузова.

– Придется сходить два раза.

– Нет, – ответил Блэкберн, – просто взвалите их мне на плечи.

Кларк с сомнением посмотрел на него, но Блэкберн управился со всеми четырьмя мешками разом.

– Куда нести?

– В сарай.

Перейти обратно по мосту оказалось непросто, но больше никаких трудностей не возникло. Блэкберн опустился на колено и, свалив мешки с плеч, аккуратно уложил их друг на друга. Когда мужчины вышли из сарая, Блэкберн окинул взглядом вспаханное поле. От земли исходил густой уютный запах. Семейство Кларков обрабатывало свой участок уже целый век, как ему рассказывала Наоми, и это было заметно. Они заботились о земле. Блэкберн вспомнил, как его родичи мечтали купить ферму, как упорно трудились ради этого, но почему-то так и не смогли скопить достаточно денег.

– В этом году собираюсь выращивать в основном капусту и кукурузу, – сообщил мистер Кларк. – Ну и небольшой участок под табак. Ты говорил, твой отец выращивал табак?

– Да, сэр.

– Тогда ты знаешь, что дело это непростое, – произнес Кларк и после небольшой паузы добавил: – Поэтому твои родные и уехали во Флориду? Решили, что собирать апельсины будет проще?

– Думаю, отчасти так и есть.

Они еще несколько секунд смотрели на пашню. Блэкберну вспомнилось другое поле: он стоял там на краю, истекая потом, и не мог заставить ноги работать, а горло сдавило так, что не получалось позвать на помощь.

– Мне пора ехать, – сказал он.

– Задержись еще ненадолго, – предложил мистер Кларк.

– Путь неблизкий, а погоду обещают плохую, – покачал головой Блэкберн и пошел к крыльцу, на котором ждала Наоми.

– Жаль, что ты не можешь побыть с нами еще немного, – сказала она ему. – У нас почти не было времени поговорить.

– Я приеду через месяц тебя навестить, – пообещал он и глянул на небо. – Почему бы тебе не поехать к сестре прямо сейчас? Если начнутся снегопады…

– Да ничего страшного, – возразила Наоми.

– Я буду беспокоиться, – сказал Блэкберн. – Если понадобится, я тебя отвезу.

– Нет. Папа может меня отвезти.

– Но ты поедешь?

– Да, – кивнула Наоми. – Только сначала нужно собрать сумку.

Никогда прежде Наоми его не обнимала, но сейчас обняла, и Блэкберн почувствовал, как ее живот прижимается к нему.

– Спасибо тебе, Блэкберн. Спасибо за все. Ты чудесный. Мы с Джейкобом любим тебя, и ребенок тоже полюбит.

По пути обратно в Северную Каролину Блэкберн думал о Билли Раньоне. Все началось в шестом классе: травля со стороны Билли, обидные клички, подножки, толчки. Билли был не крупнее Блэкберна, просто злее, и возле него всегда болтались приятели вроде Троя Уильямсона. После того класса Блэкберн понадобился родителям для работы на ферме. Это было благом, но временами ему все равно приходилось сталкиваться с Билли в городе. Если рядом не было взрослых, тот всегда дразнился, а иногда и позволял себе ткнуть Блэкберна кулаком. Но потом Билли перестал расти, а Блэкберн продолжил, к тому же работа на ферме развивала мускулатуру куда лучше, чем заправка машин и мытье лобовых стекол. Билли стал держаться на почтительном расстоянии, словно Блэкберн был цепным псом, постаревшим, но все еще способным укусить.

Но в ночь Хеллоуина два года назад Блэкберн услышал подъезжающую к дому машину, свет фар которой уткнулся в стену. «Выходи, Блэкберн! Девчонки хотят на тебя посмотреть!» – крикнул Билли. Одна из девушек взвизгнула, когда Раньон попытался вытащить ее с заднего сиденья. В конце концов они уехали, но оставили перед домом выброшенные из окна машины бутылки и банки и россыпь гравия из-под колес. А в январе Билли и Трой Уильямсон заявились пьяными на ферму, на что никогда не решались, пока там был Джейкоб. Блэкберн вспомнил ухмылку Билли, когда Наоми вышла на крыльцо с ружьем, и как быстро эта ухмылка исчезла, когда Наоми нажала на спусковой крючок.

Блэкберн ехал быстро. Дорога от Пуласки до Ноксвилла была в основном прямая, почти без поворотов. До того как понадобилось отвезти Наоми на отцовскую ферму две недели назад, Блэкберну не доводилось видеть такую ровную, словно разглаженную скалкой местность, которую пересекали ручьи, темные и вязкие, точно патока. Голые поля без гор и холмов выглядели почти неприлично. И хотя уже стемнело, Блэкберн, проезжая Ноксвилл, с облегчением заметил, как фары качнулись вверх.

Первые хлопья снега упали, когда он пересек границу штата. Пока Блэкберн добрался до Лорел-Форк, дорога уже побелела. Он проехал магазин Хэмптонов. Вывеска над заправкой примерзла и больше не раскачивалась. Даже бензоколонки, казалось, съежились от холода. Вернувшись на кладбище, Блэкберн обнаружил приклеенную к двери домика записку: «Сегодня умерла Минди Тимберлейк. Похороны в четверг, поэтому могилу нужно вырыть в среду. Дай знать, если потребуется позвать Нила Уиза. Еще нужно поменять выключатель в коридоре. Преподобный Х.».

Ветер усилился, и порыв смел снег в сторону. Церковный колокол брякнул и затих. Блэкберн вошел внутрь. В передней стряхнул снег со шляпы и куртки и повесил их на вешалку. Включив свет, он проверил печку, а потом приоткрыл водопроводные краны ровно настолько, чтобы проточная вода не дала трубам замерзнуть. Покончив с этими делами, Блэкберн сел на скамью поближе к единственному витражному окну церкви. Углы витража были яркие, как заплатки на одеяле: оранжевый, зеленый, желтый, голубой. В центре реял ангел с нежным лицом и крыльями, распахнутыми так широко, словно он хотел обнять Блэкберна. В солнечные дни окно, залитое светом, сияло. Разноцветные лучи омывали Блэкберна, и ненадолго у него возникало ощущение, что мир, включая его самого, гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Повзрослев, Блэкберн не слишком часто молился, но сейчас произнес молитву. «Да, – прошептал он. – Уехать отсюда и защищать их». Он пошел обратно к алтарю. Выключил одну лампу, за ней – другую, а ангел медленно погрузился во тьму.

Глава 5

Джейкоб проснулся от шепота над головой. Корейцы нашли его. Наверное, увидели следы крови, ведущие к его убежищу. Снова шепот, на этот раз глуше и ниже по течению. Потом тишина. Стоило Джейкобу пошевелиться, как плечо прорезала боль. Он высунул голову. Холодно и ветрено, но светло, уже середина утра. Он видел противоположный берег, полосу голых деревьев над узким песчаным пляжем. Часового не было. Лейтенант Пайк говорил, что утром их часть уйдет, вернется на прежние позиции, а к этому времени Джейкоба уже должны были посчитать погибшим. Он подождал, пока корейцы отойдут еще дальше. Потом снова прислушался на случай, если кто-то из них задержался.

Прошлой ночью, когда он стоял в карауле, река казалась узкой и на вид ее было нетрудно пересечь. Теперь же она выглядела широкой, как озеро. Он увидел острие ножа, торчащее изо льда, и, ближе к противоположному берегу, свою винтовку, припорошенную белым. Снега выпало достаточно, чтобы скрыть следы крови. Джейкоб задался вопросом: что подумал бы солдат, глядящий с того берега? Скорее всего, посмотрел бы на полынью и решил, что оба участника схватки утонули. Увидел бы торчащий нож, но не стал бы гадать, что это значит.

На реку упали лучи солнца, не только играя бликами на льду, но и размягчая его. «Я как слепой на краю обрыва», – подумал Джейкоб, ставя на лед правую ладонь, потом колени. Он остановился. Вражеские солдаты не могли уйти далеко. Один взгляд на реку – и его заметят, но с каждой минутой лед нагревался все сильнее. Потеря крови, холод – следующую ночь ему не пережить. «У тебя нет выбора», – сказал себе Джейкоб и пополз дальше, волоча левую руку и вспахивая непослушными пальцами легкий снег. Одновременно он прислушивался, не раздастся ли щелчок предохранителя. Но выстрела не последовало. Наверное, Джейкоб так измазался в грязи, что казался скорее зверем, чем человеком.

К тому времени, как он добрался до середины реки, правая рука онемела. Джейкоб остановился и встал на колени. Потом сунул руку под одежду и прижал ладонь к животу, чтобы немного отогреть. Здесь солнце светило ярче всего. На несколько мгновений Джейкоб закрыл глаза и задрал голову, чтобы солнце согрело лицо. Если корейцы заметят его сейчас, подумают ли они, что он обращается к Господу или ожидает казни?

Джейкоб двинулся дальше и почувствовал пленку воды на поверхности. Подо льдом темные воды реки были не видны. Джейкоб протянул руку, опустил ладонь. Когда он начал переносить вес с одного колена на другой, раздался треск. Он медленно провел ладонью перед собой, словно успокаивая лед. Где лучи солнца под таким углом скорее прогреют поверхность реки – выше по течению или ниже? Определить это казалось делом несложным, но даже когда Джейкоб разглядел угол падения лучей, понадобилось несколько секунд, чтобы привести мысли в порядок и повернуть вниз по течению. Рука окончательно онемела, и каждое движение вперед приходилось контролировать зрением, а не только на ощупь. Сколько еще? В голову пришла мысль, что можно, следуя вдоль реки, добраться до океана. Но это ему подсказывали усталость и холод. Он прополз еще несколько метров вниз по течению и снова повернул к середине реки. На этот раз лед выдержал. Джейкоб не поднимал головы, пока не коснулся песка. С трудом вскарабкавшись на берег, он обнаружил, что вчерашний бивак пуст.

Два дня назад деревенские жители встретили их часть тепло, даже предупредили Маллинса, немного говорившего по-корейски, что враг на другом берегу реки. Тогда-то Джейкоб и отдал ребенку пачку жвачки, а его отцу – пару сигарет. Он побрел по тропинке к деревне. При его приближении мужчины и женщины затрепетали. Кто-то начал прогонять Джейкоба взмахами рук.

Первым его узнал тот самый мальчик, потом – отец.

– Квисин! – воскликнул один из местных, жестом приказывая не приближаться.

Джейкоб отряхнул грязь с формы, с лица и волос.

– Нет. Американский солдат.

– Квисин! – повторил крестьянин.

Тут Джейкоб понял. Он раскрыл правую ладонь и хлопнул себя по руке и по груди.

– Видите? Живой!

Когда местных жителей не убедило и это, Джейкоб достал из ножен штык и провел лезвием по большому пальцу левой руки. Не глубоко, но достаточно, чтобы потекла кровь.

Отец кивком пригласил последовать за ним в крытую соломой хижину в дальнем конце деревни. Жестом он предложил солдату сесть на постель из вязанок соломы и развел огонь. Кто-то принес мыльную воду в жестяном ведре. Мужчина помог Джейкобу раздеться до пояса и начал протирать его раны тряпицей. Когда он обмакнул тряпку в ведро, вода покраснела. Джейкоб ощутил новый страх. В здешнем климате холод иногда словно прижигал раны солдат. Они еще были живы, могли разговаривать, но врачи понимали: как только тела отогреются, кровотечение откроется снова. Но, разглядев глубину порезов на плече и боку, Джейкоб успокоился. Крестьянин бросил тряпку в ведро, помог ему снова одеться, а мальчик поставил в центре хижины фляжку с водой и деревянную миску. Джейкоб попил, потом начал жадно есть. Отец с сыном смотрели на него.

Потом Джейкоб лег на циновку. Мужчина укрыл его ярким лоскутным одеялом и вышел. Наконец-то холод начал покидать тело. Ближе к вечеру двое местных помогли американцу забраться в запряженную быками повозку, забросали сверху сеном и пустились в путь. Каждый толчок на ухабах отдавался болью в руке и плече, но постепенно дорога стала шире и ровнее. Джейкоб снова вспомнил тот вечер, когда он встретил Наоми, и его мгновенно переполнили чувства.

«Увлечение», – сказала об этом мать. Отец согласился с ней и добавил, что Джейкоб просто хотел им таким образом досадить. Если и так, то они полностью заслужили. Джейкоб устал от того, что родители все в жизни решали за него. Выбирали школы в Блоуинг-Рок, указывали, как говорить, с кем дружить и встречаться, настояли на поступлении в колледж, а потом, хоть он целое лето неплохо работал на лесопилке, попытались заставить его поступить снова. И в отношениях с Наоми они тоже хотели решать все сами, словно неспособность повлиять на жизнь его умерших сестер давала родителям право лепить из него то, что им хотелось.

Джейкоб вспомнил, как на следующий день после их с Наоми переезда на ферму родители явились туда с адвокатом Хамфрисом. «Если откажешься аннулировать брак, мы изменим завещание, и ты ничего не получишь. Но если сейчас согласишься, через два года сможете снова пожениться с Наоми, но уже с нашего благословения. Так будет лучше и для нее, и для тебя».

По правде сказать, временами Джейкоб опасался, что родители правы. Когда слова или поступки Наоми вызывали усмешки горожан, ему было все равно, но забыть об этом ему не давали. Иногда они ссорились, как и любая пара. Потом жизнь снова налаживалась. Но все же сомнения, посеянные родителями, укоренились в глубине души, словно инфекция. Так было до прошлой ночи на реке. Под ярким лунным светом Джейкобу открылась единственная истина, которая имела значение. Теперь он думал, что испытал даже не откровение – очищение.

Повозка остановилась на несколько мгновений, и Джейкоб напрягся. Послышались голоса, но разговор был спокойный. Повозка продолжила путь. Впервые после схватки на льду Джейкоб понял, что выживет.

Глава 6

В среду утром снегопад прекратился, но температура на градуснике по-прежнему оставалась ниже нуля. Наверное, под белой пеленой земля была твердой как железо. Уилки предупреждал Блэкберна, что зимой случаются такие дни, поэтому оставил своему молодому преемнику колоду карт и целую полку романов Зейна Грея. Страницы в книгах были хрупкие, будто засохшие листья, некоторые выпали и потерялись; кое-что погрызли жучки или покрыла плесень. Но это не меняло дела. Сюжет был всегда один и тот же: ковбой попадал в передрягу, а потом выпутывался из нее, поэтому потерянные подробности было довольно легко додумать. А еще Уилки оставил пазлы, в которых отсутствовала часть элементов, но, как и с книгами, когда заканчиваешь их собирать, все становится вполне понятно. В январе Блэкберн купил в аптеке Мура новый пазл из тысячи элементов, и они с Наоми вместе собирали его целый день.

Пока Блэкберн читал и раскладывал пасьянс, немного потеплело. Лучи солнца размягчили снег, и смотритель смог выехать на дорогу. На Лорел-Форк-Роуд других машин не наблюдалось, да и людей на улице не было, а ручей, вдоль которого шла дорога, казался темной нитью среди белизны. Пока машина не въехала в Блоуинг-Рок, казалось, что кладбищенская тишина охватила весь мир.

Блэкберн припарковался и перешел улицу к хозяйственному магазину Уивера. «Только никогда не пускай туда Наоми», – предупреждал Джейкоб. Прежде Блэкберну нравился старый пол магазина, сложенный из дубовых досок, знакомый запах олифы и корма для скота. Все было на своих местах: лопаты, мотыги, топоры и грабли стояли рядком вдоль задней стены, гвозди и скобы размещались в проходе на противоположной стороне. Никаких вольностей. Даже света было ровно столько, сколько нужно: две запыленные лампы не разгоняли тени по углам. Но в январе, когда Блэкберн положил на прилавок карнизы для занавесок и кухонный кран, мистер Уивер поглядел на него с нескрываемой злостью, что было неудивительно: Уиверы, как и большинство горожан, ожидали, что однажды Джейкоб женится на Веронике.

Блэкберн отряхнул снег с ботинок и вошел, чтобы купить новый выключатель. Мистер Уивер был с клиентом, поэтому за прилавком стояла Вероника.

– Это для церкви, – пояснил Блэкберн.

Перед тем как выбить чек за покупку, Вероника отыскала взглядом отца, а потом вполголоса спросила, не приходила ли Блэкберну или Хэмптонам весточка от Джейкоба.

– Надеюсь, у него все хорошо, – сказала она, когда Блэкберн отрицательно покачал головой. – Пусть некоторые и считают, что я на такое не способна, но я желаю счастья и Джейкобу, и его жене, и их будущему ребенку.

Выйдя на улицу, Блэкберн посмотрел вдоль тротуара в сторону «Йоналосси». Что было бы, если бы две недели назад шел снег? Или если бы он не поехал с Наоми?

В тот день людей в зале было мало, и он провел Наоми к пустому ряду сбоку. Когда фильм закончился и включился свет, Блэкберн жестом попросил Наоми не вставать. И все равно их заметили: косой взгляд, покачивание головы, бормотание. Когда зал опустел, они вышли на улицу через дверь под красной табличкой «Выход».

Наоми кивнула в сторону кафетерия Холдера:

– Хочу горячего шоколада. Можно?

Он подошел к витрине кафетерия и заглянул внутрь. Никого, кроме продавца. Но не успел Блэкберн открыть перед Наоми стеклянную дверь, как увидел, что Марк Лутц стоит на пороге своей обувной лавки и смотрит в их сторону.

– Ладно, но возьмем навынос.

В кафетерии по радио играла песенка про чистильщика обуви из Чаттануги. Продавец мыл посуду и не обращал на них внимания, пока Блэкберн не постучал монетой по пластиковому прилавку.

– Да, иду! – фыркнул продавец, но не торопился даже обернуться к ним. – Двадцать шесть центов, – сказал он, поставив стаканчик на прилавок, а потом, смахнув монеты в ладонь, тут же снова отвернулся.

Блэкберн собирался попросить крышку на стаканчик, когда на стоянку на другой стороне дороги въехала красная машина.

– Нужно идти, – сказал Блэкберн.

Когда они с Наоми оказались на тротуаре, мистер Хэмптон уже перешел через дорогу и встал между ними и машиной Джейкоба.

– Мало тебе того, что ты бываешь наедине с мужчиной в доме моего сына, потаскуха?! – кипятился Хэмптон. – Нет, нужно унизить мою семью на глазах всего города!

– Мы уезжаем, – попытался вмешаться Блэкберн, но Хэмптон не сдвинулся с места.

– Как только Джейкоб вернется, мы с ним свалим отсюда, – ответила Наоми столь же грубым тоном. – И вы никогда больше не увидите сына. И его ребенка.

Вокруг начали собираться зеваки, и Хэмптон обратил свой гнев на них.

– Давайте, пяльтесь, чертовы сплетники! Знаю я, о чем вы шепчетесь за нашими спинами! А вот в лицо сказать боитесь, верно?! Потому что вам то кредит в магазине нужен, то помещение в аренду, то работа на лесопилке!

Через толпу зевак продрался шериф Триплетт.

– В чем дело, мистер Хэмптон?

– Да вы только поглядите на нее, черт побери! Ходит, выставив пузо напоказ, чтобы все видели! Вырядилась как шлюха! Да и на Ганта поглядите, если глаза выдержат! И он еще называет себя другом Джейкоба! Мой сын оказался в Корее из-за нее, Триплетт! И я имею право высказать все, что об этом думаю!

– Имеет полное право! – выкрикнул кто-то из толпы, уже выплеснувшейся на проезжую часть.

– Прошу вас, мистер Хэмптон, – сказал шериф Триплетт, – давайте не будем усугублять.

– Да куда уж хуже-то?! – фыркнул старик, но позволил отвести себя в сторону.

Блэкберн взял Наоми за руку и попытался вытащить из толпы, но кто-то толкнул девушку, и она упала на бордюр. Блэкберн опустился рядом на колени, а через минуту через группу зевак пробился доктор Иган.

– Уведите людей прочь, шериф! – крикнул Иган, тоже опускаясь на колени рядом с Наоми. – Вы же знаете, к чему это может привести! – продолжил он, обращаясь одновременно к Триплетту и Хэмптону.

– Надеюсь, у нее случится выкидыш, – оскалился Хэмптон. – Так будет лучше для всех.

Днем, когда Блэкберн открыл кладбищенские ворота, освещенный солнцем снег ошеломлял ярким блеском. Из-за того что памятники поменьше спрятались под белым покровом, кладбище казалось более пустым, чем обычно, словно на нем освободилось место для новых обитателей. Уилки, несомненно, счел бы это предзнаменованием. «Не думай слишком много о таких вещах», – сказал себе Блэкберн, но, глядя на кладбище, невольно вспомнил, как лежал, истекая потом и не в силах пошевелить руками и ногами, возле табачного поля. Сейчас его охватило похожее ощущение: начинается нечто такое, что он будет не в силах остановить.

Принеся и разложив инструмент, Блэкберн принялся копать могилу. Верхний слой земли был такой твердый, что мотыга застревала в нем. Комья мерзлой земли падали на брезент, словно куски кремня. Но вскоре грунт стал мягче. Когда Блэкберн зачерпнул лопатой очередную порцию земли, что-то блеснуло на солнце. Уилки так однажды нашел серебряный доллар 1898 года, а могильщик из окрестностей Моргантона, по его словам, как-то откопал испанский дублон, но сейчас это оказался всего лишь кусочек слюды. Блэкберн иногда находил монеты, но они лежали на могилах сверху и были специально оставлены там, а не потеряны. И не только монеты: наперстки, блесны, заколки, перочинные ножи.

Среди вещей, оставленных Уилки преемнику, была книга «Погребальные обычаи: происхождение и развитие». В ней описывались предметы, которые помещали в могилы и на них для использования в загробной жизни. Зулусы и греки хоронили своих покойников в украшениях и с копьями. Римляне зарывали с телом монеты – плату за переход в загробный мир. Когда Блэкберн спросил Уилки, не из этих ли соображений оставляют на могилах наперстки и ножи, старик задумался, а потом заметил: «Много дивного существует на этом свете, да и на том, наверное, тоже». Какова бы ни была причина, в отличие от цветов и венков, эти подношения делались тайно. Просто они вдруг оказывались на могиле, словно с луны свалились. Блэкберн, как и его предшественник, их не убирал. Через несколько месяцев дары погружались в грунт и скрывались из виду.

Солнце продолжало пригревать. Ближе к вечеру из-под снега показались прежде скрытые могилы. Вокруг кладбища ветви деревьев стряхивали с себя ледяную корочку, которая со звоном разбивалась о землю. Сапоги и рабочий комбинезон Блэкберна были измазаны в грязи. Вскоре могила стала слишком глубокой, и ему пришлось опустить вниз стремянку. Уилки говорил, что больше всего на свете боится остаться в пустой могиле на ночь, и ему постоянно это снилось в кошмарах. Иногда Блэкберну снилось то же самое, и он подозревал, что так бывает со всеми работниками кладбищ. Сейчас Блэкберна, хоть он и бодрствовал, угнетало ощущение, что дно могилы вот-вот разверзнется, словно люк эшафота, и его поглотит тьма. Он старался хотя бы одной ногой всегда оставаться на нижней ступени стремянки.

Еще через час Блэкберн начал уставать. Когда он только начинал работать смотрителем, преподобный Ханникат за три доллара нанимал ему в помощь Нила Уиза или Бака Мердока. Уизу ничего не стоило бросить в могилу окурок или чертыхнуться, когда удар мотыги приходился в камень. Он распевал неприличные песни и прикладывался к фляжке, которую всегда держал в заднем кармане. Несмотря на маленький рост, Уиз считал могилу достаточно глубокой, если не видел поверхности земли, стоя на дне. «Зато раньше всех успеют на Страшный суд», – шутил он, выбрасывая наверх лопату и выбираясь из могилы. Блэкберну приходилось заканчивать работу за него. Мердок, отсидевший пять лет в тюрьме, был спокойнее, но постоянно жевал табак и сплевывал. К тому же он вечно ходил без рубашки, если только не стояли совсем уж сильные морозы. Спустя несколько месяцев Блэкберн сказал преподобному Ханникату, что предпочитает работать один.

Начало смеркаться, когда Блэкберн положил лопату на край могилы и поднялся по стремянке. Он накрыл вынутую землю вторым куском брезента и отнес инструменты в сарай. Вернувшись, остановился и посмотрел через дорогу на пастбище Хэмптонов. Родители Джейкоба собирались построить сыну на этом месте дом, но, как и многое другое, это было до его женитьбы. Блэкберн вспомнил, как Джейкоб впервые привез Наоми на кладбище. Она еле доставала жениху до плеча и казалась совсем юной, но Блэкберн понял, почему Джейкоб влюбился без памяти. Наоми была по-особенному красива: лавандового цвета глаза, черные волосы, блестящие, словно свежий антрацит, но что запомнилось Блэкберну больше всего – ее бело-коричневые туфли, поношенные и без нескольких колечек для шнурков, но сами шнурки были новые, и их яркая белизна, несомненно, придавала туфелькам очарование. Эта деталь тронула Блэкберна настолько, что он не мог описать свои ощущения словами ни тогда, ни сейчас. Он вспомнил, как она сидела рядом с ним в кинотеатре. Благодаря то ли мылу, то ли духам от ее кожи исходил аромат жимолости. В моменты тишины Блэкберн слышал ее дыхание, ощущал прикосновение ее пальцев к руке, когда происходящее на экране заставало Наоми врасплох.

Он обошел домик и на заднем крыльце, раздевшись до нательного белья, смыл с себя грязь в тазике с водой и мылом. Переодевшись в чистое, затопил печь. В котелке разогревалась фасоль, а в духовке – кукурузный хлеб. В кладовке стояла бутылка простокваши, но Блэкберн решил выпить кофе. Положив дрова на подставку в камине, он сунул под них обрывок газеты и чиркнул спичкой. Пламя плющом обвилось вокруг поленьев.

– Разгорайся! – приказал он огню.

Если не считать трех слов, сказанных Веронике Уивер в магазине, это было первое, что он произнес за последние два дня.

Блэкберна по-прежнему тревожило то, каким пустым показалось кладбище этим утром. Его мысли вернулись к Джейкобу. В Корее день едва начался. Там было еще холоднее, опаснее. «Это просто снег скрыл некоторые могилы. Только и всего», – мысленно сказал себе Блэкберн, но, закрыв глаза, все равно видел зияющие белые пустоты в рядах надгробий.

Глава 7

Когда телетайп ожил и Бен Парсон увидел текст: «НАОМИ ХЭМПТОН БЛОУИНГ-РОК СЕВЕРНАЯ КАРОЛИНА МИНИСТЕРСТВО АРМИИ США СООБЩАЕТ ВАМ…», он отвернулся, чтобы не смотреть на ползущую из аппарата ленту. Он доставил слишком много таких телеграмм за годы Второй мировой – достаточно, чтобы при виде его грузовика целые семьи отводили взгляд, словно смотреть на него значило привлекать к себе внимание смерти. Некоторые горожане даже переходили на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи с телеграфистом. Шесть таких телеграмм за время войны, и во всех, кроме одной, говорилось о смерти. Люди имели право бояться его. Только после окончания войны горожане снова начали смотреть Парсону в глаза. Но теперь началась заварушка в Корее. Трое парней уже были там: Райан Калхун, Джеймс Стори и Джейкоб Хэмптон. Другие тоже поедут. Возможно, и Эрик, его родной сын, который достигнет призывного возраста через год. Наконец телеграмма закончилась, и телетайп замер.

Дэниел Хэмптон был прав: девчонка совсем бесстыжая. Парсон собственными глазами видел, как она, носящая ребенка, появилась на людях с мужчиной, который не приходился ей мужем, смотрела с ним кино в «Йоналосси», а потом пошла в кафетерий. Это был такой плевок в лицо всему городу, что Парсон невольно задумался, не правдивы ли слухи о настоящем отце ребенка. Городские сплетники обожали скандалы, к тому же многие считали Хэмптонов заносчивыми и самонадеянными, но там, на тротуаре, Дэниел не лгал. В городе было немало тех, кому Хэмптоны помогли пережить Великую депрессию, включая и семью самого Парсона. Кора открыла его родителям кредит в магазине безо всяких процентов и ни разу не пригрозила отказать в нем. То же Хэмптоны сделали и для многих других, в том числе стариков, которые никогда не смогли бы выплатить долг. Когда другие компании увольняли сотрудников, Дэниел старался, чтобы каждый рабочий на лесопилке имел возможность отработать хотя бы несколько часов каждую неделю. «Тяжелые времена показывают истинное нутро человека», – говорила мать Парсона, и, какими бы Хэмптоны ни казались с виду, в глубине души они были людьми трудолюбивыми и достойными.

Лента лежала на столе, словно змея, приготовившаяся к броску. Двое детей Коры и Дэниела уже лежали на кладбище Лорел-Форк. А если теперь и третий… Парсон не мог себе представить потери даже одного ребенка. До закрытия почты оставалось пятнадцать минут – подходящий предлог, чтобы задержать доставку телеграммы, но показать ее сначала Хэмптонам означало нарушить федеральный закон. И все же… Разве не будет худшим преступлением сообщить девчонке раньше, чем родителям Джейкоба?

«Решайся!» – сказал себе Парсон. Он взял телеграмму, просмотрел ее и облегченно вздохнул. Тяжело ранен, но жив. Он перечитал текст. Если бы речь шла о его сыне, разве это не была бы хорошая новость? Да, Парсон не сомневался, что для родителей, уже потерявших двоих детей, так и будет. Он наклеил текст на бланк телеграммы, потом напечатал на конверте все, что положено, включая адрес Наоми Хэмптон в Теннесси. Но запечатывать конверт не стал.

Закрыв контору, он поехал в Лорел-Форк. Парсон полагал, что несет добрую весть, но, останавливая машину перед магазином, вдруг подумал, что Хэмптоны могут посчитать иначе. Все-таки в телеграмме говорилось о тяжелом ранении. На крыльце магазина собрались старики, но Парсон, поднимаясь по ступеням, не стал разговаривать с ними, ограничившись легким кивком. Сняв кепку, он вошел. Кора стояла за прилавком, заворачивая в бумагу столбики монет. Телеграфист дождался, когда она закончит, и подошел ближе. Увидев телеграмму, миссис Хэмптон напряглась и сгорбилась.

– Я не должен был этого делать, – сказал Парсон, указывая на адрес в Теннесси, – но решил, что вы должны увидеть телеграмму первыми.

– Я так и знала… так и знала… так и знала… – забормотала Кора, и каждый раз ее слова звучали все глуше.

Правой рукой она оперлась о прилавок и уставилась в пол.

Парсон уже видал такое: как человека вдруг перестает слушаться все – голос, тело, лицо, даже глаза.

– Кора, – произнес он, впервые назвав ее по имени, и после неловкой паузы продолжил: – Джейкоб жив. Прочитайте, сами увидите.

Но она, казалось, не поверила даже после того, как Парсон положил телеграмму на прилавок.

– Нет, – покачала головой Кора. – Пусть сначала приедет Дэниел.

Парсон отвернулся и отошел в сторону, пока она дрожащей рукой поднимала трубку и набирала номер. Сказав по телефону несколько слов, Кора положила трубку на рычаг.

Приехав в магазин, Дэниел сразу побледнел при виде телеграммы. Обойдя прилавок, он встал рядом с Корой. Никто из них не решался открыть конверт.

– Я буду снаружи, – сказал Парсон.

Когда он вышел, стариков на крыльце уже не было, кроме Саймона Брока, ветерана Первой мировой, который стоял возле бензоколонки, словно часовой, следя, чтобы никто не вошел в магазин. В городе скоро узнают, что Парсон доставил телеграмму Хэмптону, и если хоть кто-то, хоть один человек сообразит, что натворил телеграфист… «Нужно было привезти телеграмму к ним домой поздно вечером», – мелькнуло в голове. Но думать об этом было уже поздно. Парсон посмотрел через дорогу. Церковный шпиль на холме пронзал небо узким кинжалом. Сколько времени пройдет до следующей армейской телеграммы? Дни, месяцы, год? Может быть, в ней будет говориться о его сыне? Вторая мировая закончилась всего пять лет назад. Разве эта страна мало сражалась, разве мало парней уже погибло, чтобы безрассудно бросаться в новую войну?

Дверь магазина открылась.

– Ты очень добр к нам, Бен, – сказала Кора, предложив Парсону войти и согреться.

Дэниел пожал ему руку и тоже поблагодарил.

– Я должен буду отправить ее первым делом с утра, – предупредил телеграфист.

– Мы понимаем, – кивнула Кора.

– Ты не будешь против, если до тех пор она останется у нас? – спросил Дэниел. – Мне нужно сделать пару звонков, информация может пригодиться.

– Вообще-то…

– Я все перепишу, – пообещала мужу Кора. – Бен уже и так сделал для нас больше, чем сделали бы многие другие.

По пути домой Парсон вспоминал сцену в городе несколько недель назад, непристойное платье девицы, кричащий макияж. Она сделала это специально, тут и сомнений нет. Какое облегчение, наверное, испытали Хэмптоны, когда на следующий день Наоми сбежала в Теннесси. И все же, если угрозы этой потаскухи не были пустым звуком, Джейкоб уедет из города и больше не вернется. Для родителей он все равно что умрет, верно? Стоя за прилавком, Дэниел с Корой казались такими испуганными и ранимыми, руки у них безвольно висели, словно чужие. «Я поступил правильно», – сказал себе Парсон, но его не оставляло чувство, что он навлек на себя огромные неприятности.

Глава 8

Когда Дэниел, примчавшись в магазин, смотрел на телеграмму, тонкая бумага казалась ему прочнее прилавка, полок, самого здания. «Сейчас мой сын жив, – сказал он себе. – Если я выну телеграмму из конверта, ничего больше нельзя будет изменить». Иррациональная мысль, но Кора тоже не притрагивалась к телеграмме. Мысли Дэниела вернулись в прошлое. Похоронив дочерей, они с Корой пытались завести нового ребенка. Прошел год, прежде чем супруги обратились к Игану. По совету доктора они выбирали время наибольшей вероятности зачатия по календарю, даже использовали термометр. Унизительно было видеть, что даже беднейший издольщик, живущий в лачуге, может настрогать дюжину детишек. Прошло еще семь лет, и наконец, когда они уже почти отчаялись, Кора забеременела. Дэниел вспомнил, как Джейкоб родился до срока, как они с женой тогда перепугались. Начало получилось трудным. Опасаясь полиомиелита, родители на пушечный выстрел не подпускали ребенка к общественному бассейну. Малейший чих или кашель означали поход к доктору Игану. Они с Корой слишком опекали мальчика, но разве могло быть иначе после того, как они дважды убедились в хрупкости детской жизни? И все же сына они не уберегли… Дэниел вспомнил, как Кора в декабре подняла руку, вспомнил ее стон: «Я этого не переживу».

Там, в магазине, именно Кора достала телеграмму и положила на стол так, чтобы они могли читать одновременно.

МИНИСТЕРСТВО АРМИИ ВЫРАЖАЕТ ГЛУБОКОЕ СОЖАЛЕНИЕ В СВЯЗИ ТЯЖЕЛЫМ РАНЕНИЕМ ВАШЕГО МУЖА РЯДОВОГО ХЭМПТОНА ДЖЕЙКОБА В КОРЕЕ 18 МАРТА 1951 ГОДА В РЕЗУЛЬТАТЕ ПЕРЕОХЛАЖДЕНИЯ ЗПТ РАНЕНИЯ ШЕИ ЗПТ ПРАВОГО ПЛЕЧА ЗПТ ГРУДНОЙ КЛЕТКИ ЗПТ ПОЛУЧЕННЫХ В БОЮ ТЧК ПОЧТУ НА ЕГО ИМЯ НАПРАВЛЯТЬ С УКАЗАНИЕМ ЗВАНИЯ ИМЕНИ ЛИЧНОГО НОМЕРА В ГОСПИТАЛЬ НА АДРЕС ПОЛЕВОЙ ПОЧТЫ 503 ПОЧТМЕЙСТЕРУ САН ФРАНЦИСКО КАЛИФОРНИЯ

Когда Парсон уехал, Хэмптоны закрыли магазин и поехали домой. Дэниел позвонил в призывной центр, и сержант Росс, чей сын работал на лесопилке, пообещал разузнать о Джейкобе. Он перезвонил через час. Связаться с госпиталем по ту сторону океана у Росса не получилось, но он нашел человека, который сумел это сделать: Джейкобу сделали операцию на плече, но руку сохранили, обмороженные участки обработали.

– Вернется домой к лету, да еще и героем, – сказал Дэниелу Росс. – Вашего парня, скорее всего, представят к Бронзовой звезде[4].

Теперь, когда посуда была перемыта и расставлена, телеграмма лежала перед ними на кухонном столе. Они всегда приходили сюда для самых важных бесед – после потери дочерей, после бегства Джейкоба. Гостиная казалась слишком открытой, столовая с длинным столом – слишком широкой. Кухня была уединенным крошечным помещением в самой глубине дома. Столик здесь был такой маленький, что они с Корой часто соприкасались ногами. Уют и постоянство: те же фарфоровые солонка, перечница и сахарница, та же бело-голубая клеенка. Чувство облегчения, которое супруги испытали раньше, немного померкло.

– Вот бы это стало для нас, для нашей семьи таким благом, каким должно было бы стать, – произнесла Кора. – Говорят, ничего не случается без причины. В кои-то веки мне хочется верить, что так и есть… что Джейкоб наконец-то вернется к нам.

Дэниел выжидал. Жена всегда была сообразительнее и живее его. Кора умела складывать стоимость покупок в уме, не пользуясь кассой, сводить баланс магазина и лесопилки вдвое быстрее мужа. Но цифры – не единственное, в чем Кора была сильна. В первые месяцы после Черного четверга[5] именно она поняла, что, несмотря на затраты на перевозку по железной дороге, продажа древесины с лесопилки напрямую покупателям в Атланте и Шарлотте поможет им свести концы с концами.

В округе хватало людей, которые обрадовались бы унижению Хэмптонов, если бы магазин и лесопилка отошли банку, а восемьдесят акров земли продали с молотка. В 1931 году это едва не случилось – сбережения иссякли, магазин и лесопилку пришлось заложить. И тогда их снова спасла Кора. Пока другие магазины в Блоуинг-Роке и окрестностях закрывались, она заполняла полки и кладовые товарами с распродаж прежних конкурентов: глиняной посудой, лампами и дешевой обувью, расческами и кухонной утварью, швабрами и метлами. Кое-что она выменивала на лекарственные галакс и женьшень, избегая посредников, что удваивало прибыль. К 1933 году у них набралось достаточно денег, чтобы купить еще пятьдесят акров земли и шесть домов в Блоуинг-Рок под сдачу внаем. Те же люди, которые прежде надеялись на банкротство Хэмптонов, теперь умоляли о кредите в магазине и о работе на лесопилке.

Все это Дэниел с Корой делали ради сына. Пока другие дети ходили босыми и спали в комнатах, куда сквозь щели в досках забивался снег, Джейкоб не нуждался ни в чем. Он всегда был обеспечен, всегда защищен. Если бы сын согласился аннулировать брак и вернуться к учебе, то сейчас был бы в колледже, а не в военном госпитале. И они по-прежнему оставались бы семьей, отправив девчонку в назад Теннесси, к полному забвению. Возможно, Джейкоб даже обручился бы с Вероникой Уивер.

– Можем же мы хоть что-то еще сделать, – сказала Кора.

– Мы могли бы дать ей денег, – предложил Дэниел. – Как говорили в январе.

– Думаю, она не возьмет, – возразила Кора. – А если и возьмет, Джейкоб все равно поедет за ней. Хотя бы из-за ребенка.

– Такое чувство, что чертова потаскуха его околдовала, – буркнул Дэниел. – То, что я сказал ей, ему… Понимаю, не нужно было, но все же…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Каджуны – название франкоязычных жителей Луизианы. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Волюта – спиралевидный завиток в архитектуре; филфот – британский солярный символ.

Вернуться

3

У. Шекспир. Генрих IV (часть 2, акт 3, сцена 2).

Вернуться

4

Американская воинская медаль за отвагу.

Вернуться

5

Биржевой крах 24 октября 1929 года, послуживший началом Великой депрессии.

Вернуться