Ольга Безденежных
Самой не верится

Часть первая. КРАСИВАЯ ФРЕКЕН БОК
Красивая Фрекен Бок

Наверное, Егор Андреевич первый, кто такую книгу – одновременно для бабушек и их внуков – придумал. Ведь когда бабушка хочет почитать, она выбирает книгу на свой вкус, для внуков же припасена совсем другая литература.

Мой «личный писатель» Егор Андреич – именно так себя он обозначил – неспроста назвал свою книгу «Самой не верится». Во-первых, мне и вправду не верится, что из моих историй, рассказанных Егору Андреевичу, получилась книга из двух частей. Во-вторых, когда я, засмущавшись своих чувств, сгоряча назвала себя старушкой, мне было сказано, что насчёт старушки – это «бабушка надвое сказала», а я ответила, что мне и самой не верится. В итоге, не мудрствуя лукаво, Егор Андреич, записав мои рассказы, попутно и название придумал. Я-то думала, что он назовёт книгу «Про бабушку, её внука и про других родственников » или «Моя распрекрасная бабушка и её семья», но он, немного подумав, выбрал свой вариант. Что ж, он автор и ему решать.

Никто не спорит, что мой супруг – мастер на выдумки. Поженились мы недавно. Кому-то покажется смешной или странной буря чувств после шестидесяти. Но вот случилось такое, причём взаимно.

Я коренная москвичка – в столице выросла, училась, окончила медицинское училище, работала медсестрой в детской поликлинике. С будущим мужем – с первым – познакомилась, когда едва двадцать исполнилось. Зиму повстречались, поженились и долго жили без детей. Не могла забеременеть. В тридцать три только родила, что по тем временам было поздновато. Помню, когда взяла Леночку в первый раз на руки, у меня всё внутри затрепетало. Я думала, что это самые счастливые минуты моей жизни. Кто же знал, что, оказывается, бывают минуты счастливее. Правда – правда. Это я про внука. Про Владика. Не знаю как, но такой чудный мальчик получился, что хоть книжку о нём пиши. Сказала я однажды об этом Егору Андреевичу, а он возьми и заяви:

– А что, и напишу.

Нет, лучше начну я рассказывать с самого начала, пока вы совсем не запутались.

Супруг мой первый – Виктор Иванович – родом был из Калининграда, приехал после десятого класса поступать в Москву учиться, да так и остался в столице. Но всегда тянуло его в Калининград, как магнитом. А я на севере Москвы выросла, и нет для меня лучше этих мест. Когда родителей моих не стало, нам с мужем все три комнаты достались. Потому что брат мой Валера жил в другой квартире и ни в чём не нуждался. Материально, я имею в виду. Во всём остальном он, конечно, очень нуждался – в любви, в поддержке, в понимании. Об этом в книге Егор Андреевич тоже написал. И не одну главу, а несколько. Непростая у Валеры судьба. Почитаете об этом чуть позже.

Итак, надумал мой Виктор дом строить в Калининграде. Продал там родительскую квартиру, доставшуюся по наследству, и так упорно в это дело ввязался, что я не могла ему перечить. Ездил на место строительства дома постоянно, спорил с прорабом, какого-то надсмотрщика в дополнение к прорабу ещё нанял, чтобы тот следил за процессом. В итоге дом и вправду вышел на загляденье – и большой, и просторный, и даже с летней кухней на участке. Виктор постарше меня был на пять лет, поэтому мы на пенсию почти одновременно вышли и уже знали, что уедем жить в Калининград. Я понимаю, когда люди, на Севере прожившие трудовые годы, решают вернуться на Большую землю, но это было не про нас. И всё же пришлось уезжать, ведь интересы семьи превыше всего. Я, понурив голову, покинула свой дом, оставила Лену, которая к тому времени уже собиралась замуж за Рому, и поехала за Витей в Калининград.

Город принял меня радушно: сразу и с соседями подружилась, и климат приятным показался, несмотря на ветра. Работа всегда находилась – на огромном садовом участке, в двухэтажном доме, да соседи нередко захаживали «укольчик вколоть» или звонили проконсультироваться по вопросам медицины. Вот только Витя мой однажды утром не проснулся. Внезапная остановка сердца. И как оно у меня самой после этого не остановилось? Не знаю. Наверное, потому, что надо было организовывать похороны, поминки, заказывать службу, снова делать поминки, потом ещё. Всё время ждала, что пройдёт сорок дней и станет легче.

Но становилось не легче, а хуже некуда. И я засобиралась в Москву. Мне этот дом не нужен был совсем. Лена уже беременная была, я решила ей помогать. Кстати, даже и не спросила – нужна ли моя помощь. Просто позвонила однажды и сообщила:

– Лен, я приеду, внука-то ведь надо нянчить. А кто как не я?

К моей радости, Лена восторжествовала:

– Мама, какая же ты умница! А мы всё не знаем, как тебе об этом сказать, попросить тебя.

Мы долго обсуждали и решили, что мне нужно найти квартиранта, чтобы он смотрел за домом. Лена с Ромой возьмут квартиру в новостройке, а нашу, старую трёхкомнатную, продадут, погасят часть ипотеки. Как всё это «провернём», продадим дом в Калининграде и закроем ипотеку. Жить станем вместе.

На словах выходило гладко. Но оказалось, что даже найти порядочного квартиранта непросто. Нет, желающих немало, но если ни разу никому квартиру не сдавал, опыта нет, теряешься. Растерялась и я. Студенты, молодожёны, одинокие фифочки и непонятного пола молодые люди меня настораживали. Ничего не получалось довольно долго. Лена посоветовала мне сменить риэлтора. И действительно, только я заключила договор с милейшей дамой примерно моего возраста, сразу же нашёлся мужчина, желающий поселиться в доме.

Оказалось, что в квартире он никак жить не может, потому что у него есть две большие собаки. Им нужна улица. Это раз. Во-вторых, он писатель, ему обязательно необходим кабинет, причем не маленький. У нас в доме столько места, что можно оборудовать хоть три кабинета. В-третьих, у него проблема с передвижением по причине какой-то травмы и ему нужны ежедневные прогулки. Причём рабочий кабинет должен быть при этом поблизости – чтобы в случае «прилива вдохновения» он мог немедля приступить к написанию своих рассказов. Или романа – что он там писал, я понятия не имела. Разведала только, что прозаик, а не поэт.

Мне тогда было пятьдесят шесть, я ещё даже и звания бабушки не носила, поэтому, узнав, что будущему квартиранту на год меньше, чем мне, представила эдакого живчика, маленького, толстенького. Ну, не знаю почему, но не Пушкина ожидала, а Бальзака скорее, причём отчего-то похожего на актёра Дэнни Де Вито. Бывает же такое, что сам собой образ рисуется и ты начинаешь наперёд видеть желаемое.

У меня так, кстати, было с морем. Все говорили: «Море синее, море бескрайнее, море ласковое». Нас с Валерой родители впервые повезли на море в конце сентября, да ещё и попали мы в циклон. И вот приводят меня, шестилетнюю, на море. Предварительно велят надеть плащик, подпоясать его, на голову натягивают панамку, хотя солнца в помине нет. Валера в тот раз остался дома под присмотром хозяйки, у которой мы снимали жильё, так как в дороге наелся немытых фруктов и далеко от туалета отойти не мог. В Москве мы с Валерой мечтали, как приедем на море, залезем в воду и будем брызгаться, а потом станем учиться плавать. А тут получилось так, что погода испортилась, Валеры рядом нет, то есть все мечты рухнули. И вижу я перед собой чёрную воду, у берега спутанные водоросли, мусор. Ветер такой, что панамка моя срывается и летит в неизвестном направлении. Вдобавок начинает капать противный мелкий дождик. Я иду обратно и плачу от того, что море не такое, каким я его представляла.

Такие вот воспоминания. И сколько бы раз ни была потом на море, как только начинают сгущаться тучки, эти воспоминания просто как черти из щелей начинают лезть. Ничего не могу с собой поделать. Валера отчего-то абсолютно не запомнил своего первого впечатления от моря и удивлялся, почему я никак не могу забыть. Но была у меня ещё одна тайна, которая также связана с непогодой на море. Секрет первой любви.

Это я отступление сделала. Потому что надо было как-то пояснить мои ожидания перед встречей с квартирантом.

В итоге, когда тот самый день наступил и риэлтор позвонила в домофон, установленный на воротах, я смело распахнула дверь. И тут же выпучила от удивления глаза, увидев высокого мужчину, красивого и очень даже стройного. Словно Дэнни Де Вито вдруг превратился на моих глазах в импозантного красавца. Похож был мой будущий квартирант на сатирика Михаила Задорнова, поэтому сразу в моём подсознании отпечаталось, что «точно писатель». Шёл по дорожке будущий жилец и вправду с трудом, но спину держал прямо. Мне понравилось, что он не задавал глупых вопросов, обговорил всё заранее, пообещал, что снимет дом надолго. На том и порешили. Строгим голосом я ему сообщила, что «в случае чего, соседи мне доложат о проблемах». На это он звонко рассмеялся: «Ну, уж тут-то можете быть спокойны. Из «в случае чего» у меня только свет по ночам может гореть. И то это только в том случае, если сочиняю. Но я стараюсь ночами спать».

Хотелось устроить интригу, но чего уж там, ладно. Звали его Егор Андреевич, этого моего квартиранта.

Уехала я с относительно спокойной душой в Москву. Дети – Лена и Рома – к тому времени уже квартиру выбрали, старую – по моей доверенности – продали, въехали в новостройку. Я всё по скайпу неоднократно видела, но всё равно опешила, ступив на порог. Светло, потолки высокие, кухня огромная, три комнаты. Санузлов аж два. Балкон, правда, небольшой, да ну и ладно. Даже номер квартиры мне понравился. Пятьсот одиннадцать. И что самым приятным для меня было – это север Москвы. Мои места. Моё детство рядом, мои друзья школьные. Мы ведь до сих пор общаемся, и даже встречаемся. Моя школьная подруга Любочка сто лет работает в одном и том же магазине. Кто-нибудь из наших нет-нет да и зайдёт к ней, чтобы новости рассказать, от неё услышать что-то интересненькое. У Любочки бывший супруг, хоть и работал водителем на заводе, очень неплохо писал стихи, в связи с чем «заразил» этим делом и жену. Развелись они по причине его нескончаемых романов (поэты – люди влюбчивые), но Любочка от этого ничуть не стала меньше любить поэзию.

Поэтому, узнав, что мой квартирант в калининградском доме – писатель, она мгновенно заинтересовалась, женат ли он. Выяснив, что супруги у писателя нет, взмолилась:

– Анюта, вдруг это судьба? Отвези меня в Калининград, я хочу лицезреть этого поэта.

Услышав, что квартирант – прозаик, сходу отреклась от желаемого:

– Нет, ну ты посмотри на неё! Не могла поэта найти. Прозаик мне не нужен. Будет ещё, как Лев Толстой, ходить небритым и босым.

Потом мы с ней, конечно, похохотали. Мы ведь в душе до сих пор остались девчонками.

Первые три года я не ездила в Калининград, потому что родился Владик. Мой внучок. Моё солнышко. Я не помню, как воспитывала Лену, но получилось хорошо. Не надеясь на авось, в ожидании внука решила подковаться соответствующими знаниями, для чего взяла в библиотеке несколько книг. В интернете, конечно, всё есть. Но, во-первых, кто знает, где там правда, а где вымысел, а во-вторых, я люблю бумажные книги, чтобы в руках держать, чтоб страницы шелестели. И вот странным образом первой книгой среди той стопки, что я водрузила на тумбочку у своей кровати, оказалась тоненькая книжица Бертона Уайта «Первые три года жизни». Наугад открыла её и прочла: «Я никогда не видел избалованного годовалого ребенка, но встречал множество избалованных двухлетних детей». Я мысленно возблагодарила небеса за то, что он мне дал возможность узнать этого автора. С той минуты я твёрдо поставила себе условие: «Первые два года жизни – это фундамент».

В книжке автор говорит, что первые восемь месяцев жизни малыша развитие ребёнка обеспечивает в основном природа. За это время я неплохо подготовилась к воспитанию внука. Посеянное «доброе, мудрое, вечное» в первые годы жизни Владика окупили себя сторицей. Я, конечно, падала от усталости, терпение моё частенько висело на волоске. Но мы всё делали по расписанию, соблюдали гигиену и порядок в вещах, учились этикету и вежливости. Рано? Ничуть. Никогда не рано. Зато потом, то есть теперь, я спокойно могу посвятить время себе, зная, что не придётся потом хвататься за голову от «сюрпризов» малыша.

Не только эта книга стала настольной, но и другие. Мой опыт медсестры был вообще вне конкуренции. А Лена спокойно вышла на работу, едва Владику исполнился год.

Когда Владик подрос и пришло время отдавать его в детсад, мы решили съездить в Калининград, посмотреть, что там и как, хотя Егор Андреевич регулярно плату за аренду перечислял, даже несколько раз снимал на телефон участок и жилище изнутри, демонстрируя то, какой он аккуратист. Учитывая, что аккуратность – это моё неотъемлемое требование к себе и к окружающим, квартиранту я стала доверять, и порой даже, получив от него картинку- поздравление в праздник, тоже в ответ посылала ему открыточку или смайлик. Хотя поначалу думала, что у нас с ним сугубо деловые отношения.

Владику в Калининграде больше всего хотелось поиграть с собаками, но те были ленивыми. Зато мой жилец стал передвигаться намного активнее и легче. Он и тросточку заимел изящную. По участку ходил со старой, а в коридоре, видимо для выходов в город, стояла прямо-таки стильная трость (если можно так сказать про аксессуар для опорно-двигательного аппарата).

Мне понравилось, как квартирант следит за домом. Даже кусты были подстрижены на участке. Он не скрывал, что периодически приглашает клининговую бригаду – они и шторы перестирывают, и плиту отмывают, и стены в ванной. Потому что, как ни три, а одному трудно содержать такой дом в порядке.

Владик увидел у Егора Андреевича книги в кабинете и спросил, все ли эти книги тот сочинил. Услышав, что данные книги написали другие авторы, а пишет Егор Андреевич роман, каковых всего издал семь, Владик потерял интерес:

– А-а-а, понятно, – и убежал во двор. Много это или мало – семь – он пока не знал, в то время для него авторитетом было число «сто».

Мы с внуком и моим квартирантом посетили уйму красивых мест, но Владик из той поездки запомнил немного: синюю крышу, больших собак и дяденьку с палочкой. Рановато было ждать от него впечатлений, для меня же самым главным было, что он не заболел в дороге.

Мы вернулись в Москву и стали жить-поживать, но при этом ждать, что на дом найдётся покупатель. Нам очень хотелось расплатиться с ипотекой, зажить без оглядок на «то нельзя, это не можем позволить», хотелось съездить на море, да и ещё внуков рожать пора было. Егору Андреевичу я, конечно, об этом подробно не рассказывала. Зачем ему знать? Но предупредила, что пришла пора писателю подыскивать другое жильё. Долго я откладывала вопрос, но потом всё же выставила дом на продажу. Егор Андреевич, хоть и загрустил, но виду не показывал, старался бодриться.

Безумно трудно и тяжело далось мне решение о продаже. Зная, сколько сил и здоровья Виктор вложил в строительство дома, я мысленно просила у него прощения за то, что продаю его мечту. Но и держать этот дом для кого-то, не используя возможностей, которые необходимы детям и внуку, я не могла.

Забегая вперед, скажу, что дом продавался аж три года. Это было немыслимо. Расположенный в прекрасном районе, напичканный дорогой мебелью и техникой, оказался «глухарём». Дом приходили иногда смотреть. Сначала чаще, потом всё реже. Я не сдавалась, цену не снижала. Лена работала бухгалтером, хорошо зарабатывала, подрабатывала ещё в двух фирмах, так как было с кем оставить Владика, с бабушкой, то есть со мной. Зять Рома, конечно, в заработке потерял, когда перешёл в министерство с тренерской работы. Но Лена сказала, что так надо. А она у меня мудрая, и я не противилась. Им лучше знать. Денег на взнос за ипотеку хватает, на продукты, одежду, бензин тоже. То, что ничего не копится, – не беда. «Однажды дом точно продадим, и вот тогда шиканём», – мечтали мы.

Владик порой просился поехать куда-нибудь, ведь дворовая площадка летом пустела, садик с июня работал в режиме смешанных групп, в связи с чем внука оставляли в этот период дома, со мной. Мы с ним, конечно, не скучали, находили себе полезные занятия.

Я Владика часто называю «друг мой», что ему нравится. Он же меня зачастую зовёт просто «ба». Первое слово, которое он произнёс, как раз было «ба». Но Лена с Ромой утверждали, что это не слово, а слог, и дождались-таки «мама», «папа», «баба». Но я-то сердцем чувствовала, что меня первую Владик позвал. Об этом я ему и рассказала, когда он подрос. Ему понравилось.

Люблю его больше жизни. И он меня тоже. Помню, сидел, смотрел мультики, потом подошёл, меня обнял и говорит: «Ба, ты такая красивая! Как Фрекен Бок». Я удивилась: «Владик, разве же Фрекен Бок красивая?» Он подумал и кивнул: «Да. Она же бабушка».

Новенький

Мне было четырнадцать лет, когда к нам в класс пришёл новенький. Его родители по долгу службы перевелись в столицу с Дальнего Востока. Как в то время водилось – может, и сейчас такое есть, не знаю – все девчонки влюбились в новенького. Имя у него было, самое что ни на есть простое, Паша. Незадолго до знакомства с ним мы на уроке домоводства слушали рассказ трудовички про детали одежды. Одной такой деталью был воротник «апаш». Нам понравилась история про этот воротник, особенно то, что рубашки с ним носили парижские хулиганы. И хоть новенький ни капельки не был похож на хулигана, почему-то стал он сразу зваться Апашем. Я порой кричала ему по дороге в школу: «Апаш, постой! Вместе пойдём». И мы шли рядышком.

Апаш словно не замечал, какой он красивый. Не замечал, я думаю, оттого, что был копией своего отца и привык к внешности. Когда его отец пришёл впервые в школу, с нашей классной случилось заикание. Будучи старой девой, ещё мечтающей о семейном счастье, так как было ей, наверное, лет сорок, она буквально слетела с катушек, разглядев в отце Апаша все те черты, о которых грезила. Отец Апаша был мужчиной высоким, статным, носил военную форму.

И ещё его возил на машине личный шофёр.

Апаш засмеялся, когда я его спросила про машину. Я ведь подумала, что это их личная машина. Но оказалось, что машина государственная, своей машины у них нет. И вообще ничего своего нет. Даже квартира была у них служебная. Апаш грустно сказал тогда: «Выйдёт отец на пенсию, и останемся мы без ничего. Придётся к бабушке в деревенский дом ехать жить».

Ни с кем из девочек он дружить не стал, к каждой относился ровно. Помогал с задачками, рисовал стенгазеты. Любил волейбол. Вот, пожалуй, и всё. Как-то я увидела его вместе с женщиной неземной красоты. Её белокурые волосы длиной до пояса развевались на ветру, переливаясь в солнечных лучах. В туфлях на очень высоких и тонких каблуках она держалась уверенно и буквально летела, а не шла. Придя домой, я померила мамины туфли. Хоть и был каблук невелик, да и форма у него казалась более устойчивой, пройтись в них я не смогла, почти сразу подвернув ногу. Я поставила туфли на место, но мама всё равно заметила, что туфли стоят не так, и пожурила меня за то, что надеваю не свои вещи без спросу.

Чтобы не повторился казус с туфлями, я стала дома учиться ходить на цыпочках. Шла по коридору и представляла, что иду в босоножках на шпильке. Возможно, я бы так и научилась ходить в невидимой обуви, но вдруг мне приснился сон. Во сне я разговаривала с той самой красавицей. Не помню о чём, но ноги у меня были обуты в валенки. Во снах я, естественно, не разбиралась. Зато страшилок знала уйму – мы с девчонками периодически устраивали себе щекотание нервов пересказыванием историй, от которых шевелились волосы. Так вот, в одной из услышанных незадолго до сна страшилок, девочка летом ходила в валенках, потому что у неё на ногах выросли копыта. Это случилось от того, что она позавидовала красивым ногам подружки.

Не знаю, кто сочинял эти истории, каким образом они передавались из уст в уста, но это было реально «сарафанное радио ужастиков». Проснувшись, я не вскочила с кровати, а подняла свои ноги и стала их рассматривать. Потом сунула ноги в тапки и понеслась в туалет. В туалете на полотенцесушителе лежали два моих валенка. В мае. Оказывается, мама их туда уже неделю назад положила. Но я этого не заметила. Вернее, наверное, отметила боковым зрением, но не заострила внимания. В итоге страшилка и валенки сложились в дурацкий сон. Я испугалась и решила не ходить больше на цыпочках. Почему-то подумалось, что у меня вырастут копыта, если не стану ходить обычным способом.

Забегая вперед, скажу, что ходить на каблуках я так и не научилась. Максимум, на что я способна, это туфли на небольшой платформе.

Кто была та самая красавица с переливчатыми волосами, я долго не знала. Думала, что это мама Апаша. Оказалось, что сестра. Маму его я впервые увидела на отрытом уроке, это была скромная женщина, похожая на жену Штирлица из сериала.

Я услышала, как класснуха сказала потом в коридоре Виктории Петровне, а по-нашему «Вике-Пете»:

– Вот нисколько на генеральшу не похожа. Что он в ней нашёл?

Я сразу догадалась, что речь идёт про мать Апаша.

Вика-Петя ответила:

– Может, у неё папа маршал, – и они засмеялись.

Я вылезла из-за шторы и поплелась в класс.

Вика-Петя прошипела вслед:

– Подслушивать гадко.

Но я даже не обернулась.

Новенький, хоть и шёл до школы нередко вместе со мной, держался особняком. Но когда наступил день его рождения, пригласил из класса всего троих, в том числе меня. Ещё позвал Любу и Валеру. Ну, Валера – мой брат-близнец, как без него? А Люба – подружка с первого класса. Валера, правда, меня игнорировал – в школу со мной не ходил, списывать не давал, завтрак съедал первым и полностью, даже если это были два последних бутерброда. Чтобы не остаться голодной, я старалась сначала поесть, а потом уже идти в ванную чистить зубы. Не знаю, по этой причине или нет, но к шестидесяти годам мои зубы почти все сохранились, а у Валеры разрушились. Может, вправду зубы надо чистить после еды, а не до неё? Вот и думай что хочешь.

У Апаша, кстати, зубы были, как у индийского актёра – белые, крупные и ровные. Он, правда, мало улыбался. Но когда мы к нему пришли на день рождения, улыбка не сходила с его лица. На столе стояли разные вазы и тарелки. Всё одинаковое. Не белого, а молочного цвета, по краям золотая полосочка и кое-где алые ягодки с изумрудным листиком. Посуду такую красивую я до того раза не видела и залюбовалась. Но что меня особенно удивило – это фруктовый салат. Я в жизни не видела, чтобы фрукты очищали от кожуры, резали и заливали взбитым белком. Это оказалось так вкусно, что мы слопали салат сразу же. Потом мы изображали с Любой «Кабачок 13 стульев» и «пели» в импровизированный микрофон, кружась и пританцовывая. Ребята смеялись над нами. Мама Апаша зашла в комнату и попросила нас сесть на диван, после чего сфотографировала, поблагодарила и вышла.

Мы очень удивились. Но ещё больше удивились, когда спустя некоторое время Апаш принёс нам всем по фотографии. Несмотря на то, что мы с Валерой из одной семьи, каждому досталась фотография. Конечно, мама наша сразу вторую фотографию подарила бабушке. «На добрую память. Валере и Ане по 14 лет, 1975 год» – вот что было написано на обороте.

…Я сидела в чулане. Разбирала узел с вещами, который перевозился с места на место. В частности, от бабушки, из Одинцово, он перекочевал к нам, в московскую квартиру, потом на дачу. И, в конце концов, его увезли в Калининград. Выбросить рука не поднималась, перебрать желания не возникало.

А сегодня вдруг захотелось. Первое, что выпало из вещей, была как раз эта фотография. Оттого и нахлынули воспоминания. Даже про сон с копытами вспомнила. Интересно, где сейчас этот Апаш?

Отец у него застрелился из наградного пистолета, когда мы учились в восьмом классе, и они сразу уехали из Москвы. «Несчастная любовь», – прокомментировала класснуха, но мы ничего не поняли.

Документы Апаша забирать из школы приходила его сестра. Она подстриглась, стала похожа на Ирину Понаровскую, а вблизи оказалась не такой уж симпатичной. Я не помнила, как её зовут. Как там Апаш, спросить у неё мы постеснялись, а он исчез.

Я отложила фотографию в сторонку. У меня есть такая же, эту Валере отдам.

Высокий мыс

Никак не ожидали мы с Валерой, что встретимся с Апашем ещё. Но Земля не просто круглая, она водой покрыта более чем на семьдесят процентов. А нам что нужно? Кому что, а нам с Валерой уж очень хотелось этой воды, то бишь моря. Родители обычно возили нас в Анапу. Там всё было заранее договорено с бабой Нюрой, которая сдавала нам небольшой домик на территории своего сада. Места у бабы Нюры было полно, а жильцов и того больше: кровати стояли даже в проходной комнате. Но это в большом доме.

Нам очень нравился наш малюсенький домишко. Вернее, «халупка», так называл его папа. И нравилось, что у нас за домиком свой летний душ, никто не мешает. Бывали, правда, порой на постое у бабы Нюры жильцы с такими крикливыми младенцами, что их было слышно даже в нашем домике. Мама только вздыхала и сетовала на то, что грудничков возят на юг в жару.

Мама моя была акушеркой, но я долго думала, что она медсестра. Мечтала, что вырасту, мне тоже выдадут белый халат, шапочку, и я буду похожа на маму. Папа усмехался:

– Будет кому меня лечить в старости.

Однажды – нам тогда лет по десять было – когда мы упаковали чемоданы и понесли бабе Нюре ключи от домика, та рассмеялась:

– Ну вот, только Муська окотилась пять минут назад, акушерка нам уже не нужна.

Я запищала от восторга:

– Ой, покажите котиков!

Мы ждали прибавления кошачьего семейства весь отпуск и думали, что не дождёмся. Но баба Нюра строго сказала, что нечего таращиться на котят, они только родились.

Сидя на заднем сидении автомобиля, который папа заблаговременно заказал, плотно прижавшись к маме, так как рядом с Валерой стояла корзина с фруктами, я тихонечко спросила её:

– Какая акушерка не нужна бабе Нюре?

И вот тут я узнала, что мама по профессии не медсестра, а акушерка. Мне это слово отчего-то не понравилось, и я продолжала считать, что мама работает медсестрой. Бабушка моя, мамина мама, тоже работала в медицине. Правда, бухгалтером. Помню, как она подарила мне большие счёты, и мы с Валерой возили на них кота по двору.

Но это всё отступления. Вернусь в то лето, когда мы окончили школу, я поступила в медицинское училище, а Валера – в авиационный институт. Освоив первый курс, мы отправились с родителями на море. Баба Нюра, как обычно, приготовила нам «халупку», и мы с удовольствием в ней разместились. Нам казалось, что хозяйка сдаваемого нам жилья совсем не меняется. У неё даже сарафаны были похожи один на другой – штапельные, цветастые, разлетайкой. От этого думалось, что она из года в год ходит в одном и том же одеянии.

В первый же день Валера с улицы завалился в домик с выпученными глазами:

– Однако чего только на свете не бывает!

Мама, нарезая салат, оторвалась от дела:

– И что же такое бывает, что ты так вытаращил глаза? До сих пор только Аня у нас этим грешила.

Валера развёл руками, а потом правой рукой махнул куда-то в неопределённом направлении:

– Там Апаш.

Я вскочила с продавленного дивана:

– Апаш? Тут? Он тоже приехал?

Валера снова развёл руками:

– Они тут живут.

И мы побежали туда, где Валера встретил Апаша. Увидев высокого загорелого и уж очень красивого парня, я остолбенела от неожиданности. А потом бросилась ему на шею:

– Апаш! Ура! Мы тебя нашли!

Тот рассмеялся, показав свои ровные, красивые, ставшие ещё белее на фоне коричневой кожи, зубы:

– Разве от вас скроешься? Даже на Высоком мысе нашли меня.

Я удивилась:

– На каком ещё мысе?

Апаш пояснил, что «Ана-па» переводится как «Высокий мыс». И всё сразу стало понятно.

Мы потащили Апаша в наш сад, сели под акацией на облезлую скамейку и принялись расспрашивать его обо всём, что на ум пришло.

Оказалось, что отец у него не застрелился, а друг отца случайно убил его на охоте. Целился в лося, а попал в отца. Откуда взялась та история с наградным пистолетом, неизвестно. И Апаш даже был не в курсе, что ходили такие слухи. У его сестры жених был родом из Анапы, и они приняли решение на семейном совете, что нужно теперь держаться вместе. Из мужчин в семье остался только Апаш, который был ещё школьником, поэтому жених Светланы предложил ей руку и сердце, а также поддержку всем Чайковским. Да, у Апаша была такая вот красивая фамилия. Он рассказывал, что его сначала хотели назвать Петром, но дед поставил на этом жирную точку, обрубив: «Одного Петра достаточно для истории. Пусть свою историю пишет». Посему мальчика назвали Павлом, как раз в честь того самого деда.

Выяснилось, что Апаш не пошёл по стопам отца, а учится на инженера-химика. Приехал сейчас к маме и сестре на каникулы из Свердловска.

Я радостно закричала:

– Как здорово, что мы тебя встретили в первый день. Будем весь отпуск вместе!

Потом замелькали дни: Валера, как всегда, торчал на рыбалке со своими анапскими друзьями, которых у него за годы отпусков завелось великое множество. Мы же с Апашем ходили на пляж, к нему в гости, вечером гуляли по набережной. Сестра его с мужем купили дом, в котором обосновались, а Апаш жил в квартире мамы, в многоэтажке. Квартира хоть и была большая, богато обставленная, но в ней не ощущался курортный дух. Для меня отдых на море – это простор, сады, запахи и звуки. Конечно же, солнце и небо.

С погодой повезло, шторма не было ни разу, и я уже расслабилась. Я ведь говорила, что непогоду на морском побережье чувствую особенно остро.

Родители однажды купили экскурсию на виноградники, Валера поехал с ними, а я отказалась. К экскурсии прилагалась встреча рассвета, а я поспать люблю. Проснулась я в тот день от того, что кто-то постучал в окно. Спросонья не могла понять, в чём дело, но потом, когда деревянная створка распахнулась, и в неё просунулась рука, сжимающая букет южных цветов, я подскочила на койке:

– Апаш, какая красота!

Выпрыгнув из постели, я оказалась в объятиях Апаша, который уже успел залезть в окно. Это был первый поцелуй в мои восемнадцать лет. И был он таким сладким, что невозможно было оторваться. Цветы рассыпались по полу, как и мои волосы по плечам. Это было самое счастливое утро в моей жизни.

Нацеловавшись досыта, мы побежали на море. Вода была ещё немного прохладной, и Апаш крепко обнял меня на берегу, а потом набросил мне на плечи свою полосатую рубаху. Застегнувшись на все пуговицы, под этой рубахой, которая была мне велика, наверное, на десять размеров, я сняла верх от купальника и повесила его на «грибок». К мокрому телу ткань прилипла и обрисовала мою грудь. Я ощутила, как рука Апаша гладит её. У меня закружилась от счастья голова. Мы целовались и целовались. Потом побежали под перевёрнутую лодку, потому что внезапно начался дождик. Под лодкой было неудобно. Но зато можно было прижаться друг к другу теснее. Пляж мгновенно опустел. Я вспомнила про верх от купальника и выскочила под дождь. Тут же нахлынули воспоминания, как меня, шестилетку, привели на берег моря впервые. Та самая непогода сделала своё дело. Улетучилась моя эйфория, и я вернулась под лодку с мокрым лифом в руке, грустная.

Апаш растерялся:

– Ань, ты чего? Замёрзла, что ли?

Я разрыдалась и уткнулась ему в плечо.

…Как-то Виктор, мой муж, решил покуражиться и заказал, будучи в отпуске, нам по коктейлю «Секс на пляже». Так вот, скажу я вам, ничегошеньки тот специалист, придумавший это самое название, не понимал в том самом действии, которым назвал свой напиток…

Да, это случилось. Был дождь, песок, любовь, страсть. Потом купание в море, по волнам которого всё ещё стучали небесные капли. Постепенно на пляж стали возвращаться курортники, и мы пошли домой. С того дня мы почти не разлучались с Апашем. Но время пролетело достаточно быстро, пришла пора расставания. Апаш попросил мой адрес, пообещав, что будет писать.

Он и вправду сначала писал часто. Коротко. Но пылко.

У меня осталась только пара фотографий с ним. В то время стояли фотоавтоматы в курортных городах, где можно было сделать четыре фотографии подряд. Мы как-то залезли в эту будочку и, дурачась, высовывая языки и кося глаза, сфотографировались за чисто символическую сумму. Апаш разорвал ленту фоток на две половины и отдал мне одну. Оказалось, что отдал он мне частичку себя не только на снимке.

Когда я поняла, что внутри меня живёт маленький человечек, я ужасно испугалась. Написала Апашу, а он не ответил. Писала я ему уже в Свердловск, где он учился. Я написала снова. Но он опять не ответил. Благо мне было уже почти девятнадцать, и я смогла самостоятельно решить этот вопрос. Да, я сделала ту самую операцию, название которой произносить не хочу. Не уважаю себя за этот поступок, раскаиваюсь в нём всю жизнь. А Апаш больше не разу не написал. Зато у меня потом было много сложностей в жизни по причине той операции. Долго с Виктором не могли иметь ребёнка. То, что родилась Ленка, было чудом.

Виктора я впервые повстречала в библиотеке. Он помог мне поднять рассыпавшиеся брошюры, разговорились. Потом проводил до дома. Прямо на дне рождения, когда отмечали моё двадцатилетие, сделал мне предложение. Так сложилась наша с ним «ячейка общества». Любил он меня очень. И я его. Апаша порой вспоминала как что-то далёкое и нереальное. Но, повторюсь, Земля круглая. Была ещё одна встреча. Последняя. И как раз она расставила все точки над той самой буквой.

Ночная бабочка

Из динамиков неслась песня: «Ночная бабочка, ну кто же виноват? Путана, путана, путана. Огни отелей так заманчиво горят». Набережная гудела, танцевала, поедала вкусный ужин и запивала южную страсть терпкими винами. Мы с Виктором в кои-то веки выбрались в Анапу, в которой я не была ой как давно, с тех самых восемнадцати моих лет.

Родители довольно долго продолжали летом ездить к бабе Нюре, а после того, как её не стало, прекратили анапские вояжи, поскольку «стали возрастными», как говорил папа. Перестройка, новшества в стране родителей сильно смущали, они ударились в разговоры на тему «Вот раньше жили не так…». Вдвоём им было комфортно, тем более мама стала плохо слышать, и папа подолгу ей что-то рассказывал, а она только кивала. При этом видимо, думала о своём.

Мы предложили им в тот раз взять их с собой, тем более у Виктора появился дополнительный заработок. Это было начало девяностых, а там уж кому как повезло. Нам немножечко «повезло», поэтому деньги на пляжный отдых нашлись. И даже путёвка в санаторий была, а не частный сектор.

Мне уже было тридцать, даже с небольшим «хвостиком». Очень хотелось ребёнка, но природа не давала «добро». Вроде, тогда, в восемнадцать, всё прошло успешно, никаких прогнозов плохих не было. Но шлагбаум боженька закрыл. Не простил, видимо. Я и сама часто себя корила, думала, что, наверное, маме нужно было рассказать. Она же акушерка, поняла бы, помогла. Но прошлого было не вернуть.

Виктор, конечно, тоже хотел малыша, но подбадривал меня, как умел. Бывало, приобнимет:

– Лапуль, вот мы сейчас наотдыхаемся, деньжат скопим, заматереем. Потом уж и дети пойдут. А у нас для них всё готово.

Я только печально улыбалась. Время шло, ничего не получалось. Фигура оставалась стройной, покупались красивые платья, сумки, сапожки, пальто. Я ходила «куколкой», как говорила мама. Никаких перемен на горизонте не намечалось. И вот эта путёвка в санаторий. И тот самый выход вечером на набережную.

В одном из ресторанчиков нашелся свободный столик, мы присели за него.

Волосы у меня были длинными, и я стянула их в тугой хвост. В школе носила короткие стрижки, но потом, до рождения Лены, были волосы ниже плеч. По природе была блондинкой, таковой и оставалась до появления внука. Затем чёрт дёрнул стать брюнеткой. Внук Владик, когда подрос, называл мои волосы «шоколадными». Только недолго я ходила «шоколадной». Оказалось уж очень муторным постоянно красить быстро отрастающие корни. Любочке, своей подруге, я категорично заявила:

– Блондинкой родилась, блондинкой и помру, – и мы с ней отправились в парикмахерскую, где работала «крутая Лиля». Так назвала мастера Любочка. Лиля и вправду оказалась крутой. В смысле крутобёдрой. Волосы у неё были накручены на бигуди, а фартук был перекручен и небрежно завязан сбоку. Оказалось, что так оно и было задумано – скрывались следы от краски, которой фартук был испачкан.

Крутая Лиля вернула мне мою короткую стрижку, мой светлый оттенок и похвалила меня:

– Вот точно сзади пионерка. Разве не так?

Любочка фыркнула:

– А я нет, что ли? Мы ж одноклассницы.

У Любочки более упругая кожа, морщин у неё всегда было гораздо меньше. Я со своим высоким ростом, стройным телосложением и вправду в темноте смотрелась неплохо. Но моё лицо, особенно щёки, рано стали «пергаментными», и с этим ничего нельзя было поделать. Сама я к себе привыкла, но лет с пятидесяти меня чаще называли «бабушкой», чем «женщиной», несмотря на более-менее молодёжную одежду и яркие украшения.

Это я сделала отступление, так сказать, в будущее. Тяну время. Не хочется снова в тот день. Жуть, как не хочется. Но коль уж начала вспоминать, то продолжу.

К нашему столику подошла молоденькая официантка:

– Что будете заказывать?

Витя даже в меню смотреть не стал:

– Осетринки нам принесите и белое вино. Местное. Только холодное.

Заказ девушка принесла быстро и, извиняясь, спросила:

– Не разрешите ли двум дамам к вам присоединиться?

Виктор недовольно сморщился, а я кивнула. Что мне, жалко, что ли?

Женщины оказались немолодыми, очень весёлыми. Они с удовольствием делились с нами эпизодами своего отпуска, советовали, какие экскурсии посетить. Виктор был в Анапе впервые, задавал много вопросов. Внезапно одна из дам тронула меня за локоть и указала на полную женщину в блестящем платье, остановившуюся возле крайнего столика. Вокруг головы женщины был повязан серебристый шарф, из ушей свисали – по-другому и не скажешь – массивные серьги с бирюзой, запястье украшал широкий золотой браслет.

– Это хозяйка ресторана этого. Такая фифа. Каждый день новые украшения, наряды. Злая, готова всех поубивать. Девчонки-официантки боятся её как огня.

Но зато здесь порядок. Она обязательно в течение дня разок, а то и два придёт, всё проверит. А так у неё тут брат заправляет. Такой бабник, жуть. Настоящий Казанова. Говорят, что женился уже три раза. Хотя ему лет тридцать или чуть больше.

Хозяйка ресторана, словно почувствовав, что говорят про неё, посмотрела в нашу сторону. Что-то царапнуло меня изнутри. Знакомый взгляд. Или показалось? Я продолжила беседу с соседками по столу и не заметила, как хозяйка исчезла из поля зрения.

Тут я впервые на себе ощутила, что означает выражение «сердце ушло в пятки». Передо мной стоял Апаш. Мгновенно в мозгу сложился пазл, и я поняла, что полная женщина – хозяйка заведения – это его сестра. Апаш меня не видел, так как я расположилась таким образом, что верхнюю часть лица закрывала тень навеса. На танцполе светили яркие прожекторы, поэтому хотелось немного «убрать яркость», и мне представилась такая возможность благодаря удачно выбранному столику.

Апаш был в льняном мятом пиджаке, на шее сверкала золотая цепь в палец толщиной. Он кому-то улыбнулся, и я с ужасом увидела на его передних зубах золотые коронки.

Его бритый наголо череп, блестящие фиксы ввергли меня в шок. Тут до моих ушей донеслось, как он говорит посетителю в розовой рубахе с пальмами:

– Дим, я тебе клянусь, это чистый Армани, – он при этом отвернул полу своего мятого пиджака, чтобы оголить лейбл.

Затем, отметив боковым зрением стайку молоденьких девчонок в джинсовых юбках, устремился в их сторону:

– Девочки, не проходите мимо! Сегодня танцуют все.

Самая толстая фыркнула:

– А коктейль бесплатно будет?

Апаш хлопнул её ладонью по широкому заду и рассмеялся:

– Тебе вредно.

Как ни странно, девчонки остались. И Апаш начал «окучивать» самую симпатичную из них.

Мне стало очень неприятно, я спросила у Виктора:

– Может, пойдём?

Огорчённо вздохнув, муж развёл руками и извинился перед соседками по столику:

– Милые дамы, наша чета вынуждена откланяться. Хорошо вам долететь домой.

Расплатившись, мы пошли к выходу. Путь пролегал мимо столика, за которым Апаш декламировал наивным студенткам какие-то графоманские стишки. Он смеялся:

– Не помню весь текст. Я ведь, девчонки, ночная бабочка. Ну, кто же виноват? А огни отелей так заманчиво горят. Я, девчонки, управляющий тут. Порхаю ночным мотыльком. Место здесь козырное. Видели белый дом с красной крышей по дороге сюда? Это мой. Там я живу, сестра с семьёй и мама наша. Я, девчонки, рождён быть ночной бабочкой. Но любой бабочке нужна подружка.

Под звон бокалов, которыми компания начала чокаться, мы покинули ресторан.

Через пару дней я пришла туда днём. Виктор обгорел на солнце, остался в номере, а я отправилась к «ночной бабочке». И хорошо, что сходила. Как я уже говорила, все точки над «i» были расставлены тогда.

Днём в ресторанчике народ был, но столиков свободных имелось немало. Я присела за стол, который стоял как раз напротив входа. Заказала мороженое. Сидела, наблюдала из-под солнечных очков с тёмными стёклами, как Апаш суетливо поправляет рамочку, висевшую на стене, с выставленным на обозрение меню. Как он похохатывает в ответ на реплики, доносящиеся с кухни. Я, объект уже не слишком молодой, его, по всей видимости, не интересовала, и он не смотрел в мою сторону. Время шло, нужно было решаться. Тогда я сняла очки и посмотрела прямо на него. Он как раз направлялся к столику, за который села компания из трёх молоденьких подружек. Видимо, студенток. Апаш, словно запнувшись, остановился резко, потом продолжил путь. Но тут же развернулся и направился в мою сторону:

– Аня, ты что ли?

Я улыбнулась и кивнула.

Апаш крикнул в сторону официантов:

– Коньячку принеси.

Он плюхнулся на стул рядом, и я почувствовала ядрёный запах перегара. Заметив, что я поморщилась, он развёл руками:

– Пью, как последняя сволочь. Работа тяжёлая. Ты, Ань, не обращай внимания.

Подошёл юноша с графинчиком, в котором плескалась тёмная жидкость:

– Павел Ильич, триста?

Апаш, не глядя на него, махнул рукой. Жест означал «ставь и вали отсюда».

Вдогонку юноше Апаш дополнил свой заказ:

– Лимон и минералку ещё.

Он посмотрел на меня взглядом, полным желания поскорее налить коньяк себе в рюмку, и, словно извиняясь, пожал плечами:

– В-о-о-от, теперь я Пал Ильич Чайковский, а никакой не Апаш.

Я не выдержала:

– Ты сказал, что пьёшь. Что-то случилось?

Апаш, разливая коньяк, даже не посмотрел в мою сторону:

– Ничего не случилось. Грустно.

Я решила не тянуть кота за хвост:

– Апаш, я здесь с мужем…

Он, зажмурившись от блаженства, которое доставил ему коньяк, вылитый в нутро, заметил:

– Ах, с мужем. А я уж хотел за тобой приударить, – и развязно заржал.

Я смотрела на него во все глаза и не узнавала.

Тут врубили музыку. «Ночная бабочка. Ну, кто же виноват?»

– Классная песня, да? – спросил меня Апаш.

Я попросила:

– Пусть сделают потише.

Апаш крикнул:

– Ша! Стоп музон.

Он посмотрел на меня и с интонацией заправского алкоголика представился:

– А я, между прочим, ночная бабочка. Все ночами отдыхают, а я вкалываю. Кручусь как белка в колесе. А к утру нажираю-ю-ю-юсь. Сплю мало, с утра – опять на работу. Так вот и живу.

Он закурил, не спрашивая разрешения у меня, закинул ногу на ногу и улыбнулся.

Я поняла, что коньяк, наконец, согрел ночную прожорливую бабочку.

«Не встречайтесь с первою любовью»

Заметив, что мороженое в моей креманке совсем растаяло, Апаш барским жестом подозвал всё того же официанта и ткнул в меня пальцем:

– Даме вот этой – мороженого. Самого вкусного. Усёк?

Я засопротивлялась:

– Не хочу больше, спасибо.

Но паренёк уже ушёл, а Апаш снова разливал коньяк и меня не слушал. Когда он опять выпил, мне принесли мороженое, украшенное черешенкой и орешками, и я вновь завела разговор:

– Апаш, так вот, я тут с мужем, позавчера тебя увидела, и сегодня забежала на минутку узнать, как у тебя дела. Я же тебя с того самого лета и не видела больше. Ты тогда учился…

Апаш перебил меня:

– Учился, да не доучился. Бросил я это дело, Ань. Кому оно надо? Вон я, безо всякого образования имею и где жить, и что поесть, и выпить, причём вкусненько.

Понимая, что он пьянеет всё больше, я не стала ждать очередной его тирады и напрямую спросила:

– Почему ты не писал мне? Вернее, почему не ответил на моё письмо?

– Кто, я? – непонимающе уставился на меня Апаш.

– Да, ты. Я уже готова была трясти его за плечи от злобы и ненависти. – Я ждала ответа, а ты даже не отреагировал.

– Малыш, какое письмо? Я же писал тебе, я помню.

Я сложила руки в замок:

– Я была беременна и написала тебе об этом.

Он, казалось, облегченно вздохнул:

– Ах, это. Так я это… не помню, малыш. Но были какие-то обстоятельства.

Он снова выпил коньяку и хлопнул себя по лбу:

– Так, вспомнил. Ну, там такое дело, в общем, выяснилось, что батя мой и вправду сам того, а не на охоте.

Он много и беспорядочно жестикулировал, как все алкоголики. Теперь Апаш ещё сильнее размахался руками:

– Я тогда, короче, узнал…

Он прервался, так как в поле его зрения попал официант:

– Неси коньяк! – приказал Апаш.

Я поёжилась: столько выпивать до обеда, а потом работать до глубокой ночи, это, конечно, в таком возрасте, возможно, и получается. Но явно долго продолжаться не сможет.

Апаш забубнил:

– В общем, я как узнал, что он – сам себя, то я был в полной нирване. Мир рухнул, малыш. Потом узнал, что там ещё были всякие проблемы у него. Я в жизни так, малыш, разочаровался, ты не представляешь. Кинул я взор на институт, махнул рукой и свалил. Мне твоё письмо пацан потом привёз, да только я уже с горя замутил с одной бабой. Ой, пардон, девушкой. И она мне начала руки выкручивать, типа «хочу ребёнка, хочу ребёнка», и тут твоё письмо. Я, в общем, в жизни разочаровался.

Я за это «в общем», за пьянство, за неприглядный облик окончательно разозлилась на него:

– А не слишком ли много событий для такого небольшого периода?

Апаш, дождавшись очередную порцию коньяка, на этот раз закусил дольками лимона, отправив в рот сразу несколько, прямо пальцами собрав их с блюдца:

– Да, событий много было.

Я удивлённо уточнила:

– Но ведь ты потом даже никогда не попытался узнать, как моя жизнь и что с ребёнком.

Апаш погрозил пальцем:

– А вот это не надо. Я был в Москве осенью, видел тебя, не было у тебя никакого живота.

Я даже закашлялась от услышанного:

– Как? Почему я не знаю, что ты был в Москве?

Апаш пожал плечами:

– Потому что я просто подъехал с товарищем к твоему дому, сидел в машине и ждал. Потом ты вышла, вся такая на шпильке, в джинсах. Я сразу просёк, что ты пошутила.

– Дурак ты, Апаш, – сказала я.

Поднялась и пошла к выходу. Не заплатив. Пусть сам расплачивается. Не могла оставаться тут даже минуту. По пути мне пришлось обойти его сестру, которая спешила к Апашу:

– Павлик, ты снова нажрался, сволочь! – кричала она. – Я тебя убью. Вали отсюда к такой-то матери!

– Светик, прости, я задумался и не заметил, – канючил железнозубый Апаш и почему-то ржал при этом, периодически икая.

Она буквально схватила его за шиворот и стала толкать к машине. С головы её свалился фиолетовый шарф, и белокурые волосы рассыпались по плечам. Она хоть и была полной, но всё же оставалась роскошной женщиной. Вот и волосы казались шёлком, струящимся под солнцем. Сестра Апаша своими холёными руками пригладила своё золотистое богатство, снова намотала шарф вокруг головы, что-то сказала водителю, наклонившись к окошечку иномарки, и вернулась в ресторан.

Мне тоже пришлось возвратиться, увидев, что Апаш не успел заплатить за моё мороженое. Подойдя к официанту, я рассмотрела удивление в его раскосых глазах и уточнила:

– Что-то не так?

– Вы разве не гостья Павла Ильича? – спросил он.

– Нет, – ответила я, чуть помедлив. – Мы не знакомы с ним.

Парень сделал непроницаемое лицо, кивнул и рассчитал меня строго по чеку.

Сестра Апаша в это время шарила за стойкой. Вернее, не то что шарила, а устроила настоящий шмон. Она открывала все дверцы, вываливала какие-то коробочки, бутылочки, вопила, что везде грязь и бардак. То, что в ресторане в это время кроме меня завтракали ещё несколько посетителей, её нисколько не смущало.

Девчонка-официантка, проходя мимо меня, подняла глаза к небу и прошептала мне, словно извиняясь: «Светлана Ильинична сегодня не в духе». В этот момент эта «барыня» схватила за воротник рубашки паренька из числа обслуживающего персонала и так сильно потянула его, что воротник с треском надорвался. Парень отпрянул, а хозяйка, метнув в стену что-то стеклянное, заорала:

– Откуда битая посуда? Что про нас клиенты подумают? Кто не доглядел, что бокал отколот?

«Да уж», – подумала я, – «не просто барыня, а кровавая. Такая и шкуру живьём сдерёт, дай ей волю».

Наконец я покинула это заведение, оставив семейство Чайковских в прошлом навсегда.

Купив каких-то фруктов у женщины на углу и две сосиски в тесте, я поспешила в санаторий. Витя очень любил сосиски в тесте. Немного отвлекусь и расскажу, как он ждал каждый день эти сосиски. Ежедневно на пляже появлялись три женщины средних лет – две брюнетки и блондинка, которые продавали выпечку. Они кричали: «Сосиска в тесте! Горячая пицца!» Периодически рядом с продавщицами появлялся мужчина с сильным акцентом. Он носил фруктовые колбаски на верёвочке и кричал: «Чурчхэлла! Кто купит чурчхэлла, у того сэгодня будэт очэн хароший лубовный дело». И ржал после этого, как конь. Все, кто слышал его впервые, тоже смеялись и зачастую покупали эти колбаски из орехов и виноградного сока.

Так вот, Витя всегда покупал сосиску в тесте у женщины с белыми, сожжёнными перекисью, волосами. Бывало, что брюнетки несколько раз мимо проходили, но он терпеливо ждал «свою блондинку». Он говорил, что у неё очень вкусные сосиски, сразу видно, что она готовит с душой. И тесто у неё лучше. Как-то блондинка не пришла, и Виктор вынужден был купить сосиску в тесте у её напарницы. Он скушал трубочку без удовольствия, подытожив, что приготовлено «так себе».

Интригу держать не буду, просто скажу, что уже перед самым отъездом мы случайно узнали, что все сосиски и пиццы пекут в одном кафе, что притулилось по левую сторону от центрального входа на пляж. Женщины-продавщицы были посредниками – они приходили в кафе, брали сосиски для реализации в розницу. Витя очень расстроился, потому что почти две недели был жертвой собственных фантазий. Но это оказалось и смешно, к тому же добавился эпизод в копилку курортных историй, которые мы рассказывали друзьям после отпуска.

В тот раз я пришла с этими сосисками, Витя так им обрадовался, даже не спросил, куда я ходила. Вскипятив с помощью кипятильника чай, он съел эти две сосиски и стал таким счастливым! Солнце стояло в зените, и мы решили поваляться в номере часов до четырёх вечера. Я лежала рядом с ним, смотрела на него и думала, какая я всё же счастливая, что у меня есть мой Витя, а не какой-то пьяница Апаш.

Тогда у нас и получилась Ленка. Сколько ни считала, выходило, что как раз в тот самый день. Видимо, меня отпустило чувство недосказанности, я вырвалась из пут воспоминаний. Раскрепостилась. Расслабилась.

Позже я поделилась с Виктором, что именно в тот день мы зачали Ленку. Про Апаша я, естественно, умолчала. Виктор любил пошутить: «Это я от двух сосисок в тесте расстарался».

Но это было потом. Спустя много месяцев. А в тот день, выйдя с любимым мужем из номера, на пляж летела, как на крыльях. И вдруг слышу, какая-то женщина кричит другой:

– Лидка! Лидка Друнина, ты ли это? Вот так встреча!

Как устроены земные кладовки памяти, никому не ведомо, но именно в тот день фамилия незнакомой мне Лидки вытащила на свет строки из стихотворения любимого поэта Юлии Друниной «Не встречайтесь с первою любовью».

Я шла, оглушенная этим стихотворением, которое знала наизусть. Одно дело – знать, другое – стать его участником. В тот день я поняла его смысл иначе, примерив на себя.

Немолодая невеста

Как мама дочери, зовусь тёшей, но по характеру своему я больше похожа на свекровь. Потому что требую. Причём со всех. У меня не забалуешь. Всё лежит на своих местах, режим соблюдается, поблажек никому не делаю. Даже себе. Ну, разве только Владику, да и то очень и очень редко, в данном случае звание «бабушка» перевесило «тёщу». Думаю, что я не первая такая.

Почему сравниваю себя со свекровью? Любочка, подруга моя, частенько мне об этом говорит. Не с укором, но с намёком. Ведь есть какие-то общепринятые, зачастую, анекдотические истории, в которых тёща обязательно печёт блины, конфликтует с зятем, вся в делах по дому. Свекровь в этих историях ничего не делает, только внезапно приходит в гости, критикует невестку за бесхозяйственность, внучат не нянчит. При этом она всегда при параде, вся такая «генерал в юбке». Так вот, хоть я и тёща, я как раз всегда причесана, приодета. Это, кстати, совсем не трудно, при наличии хорошей стрижки и достаточно подтянутой фигуры. С зятем я дружу, он у нас очень воспитанный. Ни разу не произнёс бранного слова, ни разу на мою дочь голос не повысил. По крайней мере, при мне. Ленка моя боевая, сама любого приструнит. Мои гены.

Когда я работала медсестрой, Галина Георгиевна – заведующая поликлиникой – меня уважала. Если какая проверка приезжала, она вела комиссию ко мне, так как знала, что у меня всё согласно требованиям, по инструкции. Зять мой Рома, слава богу, оказался аккуратным, чему я была в первое время безумно рада. А потом просто привыкла.

Владик, в силу возраста, бардак не замечает, если не он его сотворил. Но всё, что сам замусорил, испачкал, обязательно убирает почти без напоминаний.

Ну, что там ещё про тёщу? Блины. Устаю, когда пеку. Печёшь, печёшь, ноги утруждаешь, а их раз – и нет. Когда дома бываю одна, пеку, потом фарширую. Так блинов хватает «на подольше».

Не буду больше углубляться в тему «свекровь – тёща», вы и так уже поняли, что я хоть и обычная женщина и у меня есть свои тараканы в голове, я просто люблю свою семью. Когда я впервые услышала, что цветок ромашки – символ семьи, любви и верности, я полюбила эти цветы ещё больше. Никто не знает, но между страниц одной из книг, стоящих на верхней полке в большом шкафу, хранится ромашка из букетика, который папа однажды нарвал для мамы. Случайным образом одна ромашка была изъята мной в качестве временной закладки. Много лет спустя она растрогала меня до слёз, ведь её касались ладони моих родителей. Они любили друг друга. Берегли друг друга. Благодаря им появились на свет мы с Валерой, потом наши дети, внуки. Как белые лепестки ромашки вокруг солнечной серединки, так и мы все стоим, взявшись за руки, а наша солнечная серединка – это любовь. Я давно плотно приклеила цветок ромашки на картонку, прикрыла плёнкой, чтобы не рассыпался. В общем, ещё и сентиментальная я. Люблю жизнь. Любовь к жизни я особенно остро ощутила, когда не стало Вити, моего мужа. Очень долго потом, да и до сих пор, когда вижу что-то красивое или просто интересное, в голове мгновенно вспыхивает только одно: «Вот бы Витя увидел тоже. Не успел…». И так меня это «не успел» подстегивает, что хочется успеть. Успеть увидеть, познать, передать опыт.

Время летит быстро. Кажется, что совсем недавно была школьницей, потом студенткой медучилища, невестой, молодой мамой, и вот уже тёща, бабушка и снова пройдена стадия молодой невесты.

Егор Андреевич даже новую книгу свою решил так назвать. Вернее, немного иначе – «Немолодая невеста». Он сейчас пишет про наши отношения, но с долей мистики. «После книги про бабушку будет книга про бабушку и дедушку», – смеюсь я. Но ему не говорю, чтобы не бередить раны – он ведь стать дедушкой не успел.

Чуть позже Егор Андреич передумал и дал рабочее название роману «Поздний диагноз». Мы и вправду словно подхватили вирус, который диагностировали не сразу. Гораздо позже, когда мы прожили вместе не один месяц, в разговорах стали всплывать подробности, которые мы поначалу не заметили. Во-первых, Егор Андреевич у меня сразу вызвал доверие и я у него вызвала ответную симпатию. Во-вторых, я о нём думала, хоть и редко. Он думал обо мне. Думал гораздо чаще, ведь жил в моём доме. Смеясь, он делился, что увидев непорядок, про себя восклицал: «Хозяйка прибьёт меня!» – и прилагал усилия, чтобы эту «бяку» ликвидировать.

Слово «бяка» он всегда держал под рукой, и держит по сей день. Я, не использующая никогда это слово раньше, бесилась, если честно. Но потом привыкла настолько, что однажды, увидев противного жёлтого жука на листе смородинового куста, забежала в дом с криком:

– Егор Андреич, иди, посмотри, что за бяка там на смородине.

Егор Андреич сходил, конечно, посмотрел. Естественно, никого уже на листике не было. Зато он, обернувшись ко мне (я-то ведь шла следом, чтобы показать куст с «бякой»), рассмеялся:

– Ну, всё, моя. На все сто.

Прижал меня к себе своими музыкальными руками и повторил:

– Моя, – заглянул в глаза и добавил:

– Бяку мою удочерила.

Я кивнула и теснее прильнула к нему. А он руки не убрал.

Почему я говорю, что у него музыкальные руки? Я их так сразу определила. Помню, как в юности впервые увидела на экране руки актёра Станислава Любшина крупным планом. Они поразили меня своей пластичностью и красотой. Его пальцы были созданы природой, чтобы ими любовались. «Музыкальные», – подумалось мне. Больше я ни у кого таких рук не видела. И когда при первой встрече с Егором Андреевичем бросила взгляд на его ладони, даже вздрогнула. Музыкальные. Я долго стеснялась ему об этом сказать, а когда сказала, он даже удивился. Рассматривал кисти рук, качал головой. Не замечал. Сказал, что никто до меня не замечал.

Мы с ним сошлись не сразу. И в мыслях такого не было. Он снимал мой дом, который был выставлен на продажу. Дом не брали, и Егор Андреич жил в нём, пока однажды не нашлась семья северян, располагающих значительной суммой. Они собрались в Калининград в сентябре, поехала и я. Для меня это было очень неудобно, так как меня пригласили на работу. Снова в мою любимую детскую поликлинику. Посидев дома на пенсии и дорастив Владика почти до семи лет, я немного устала от домашних рутинных дел. Понимая, что Владику пора становиться самостоятельным, и посоветовавшись с родными, я решила выйти на работу. И вот тут как раз выяснилось, что начать работать первого сентября я не смогу, ведь надо ехать в Калининград. Сгорая от стыда, я пришла к заведующей и сказала:

– Я понимаю, что подвожу вас, Галина Георгиевна, но мне нужно срочно уехать. Я, честное слово, не обижусь, если вы после этого не возьмёте меня работать.

Галина Георгиевна, конечно, сильно расстроилась, а если быть точнее, сделала недовольное лицо. Если бы она в тот момент знала, что я не выйду на работу вообще, наверное, грохнула бы кулаком по столу. Она очень уж строгая. «Тигрица наша» – так называет её рабочий Захарыч. Фамилия у Галины Георгиевны – Тиранян, поэтому прозвище «Тигрица» прилепилось сразу, как только она ступила на порог своего кабинета, где и была представлена коллективу чиновницей горисполкома. А может, полосатый платочек на её шее сыграл свою роль.

Я ведь сама тогда не знала, что останусь с Егором Андреевичем. Отметили семилетие Владика, и я, упаковав свои вещи в небольшой чемоданчик, отправилась в Калининград, пообещав, что через дней пять, максимум десять, вернусь.

Семья северян, увидев дом, даже не стала всё осматривать. Вернее, мужчина желал, а жена его принялась ныть и причитать, что она пенсию зарабатывала не для того, чтобы такой дом обслуживать и горбатиться на огороде. Выходит, зря я ехала. Несмотря на то, что портфолио дома с участком я потенциальным покупателям отправляла, дом им показался очень уж огромным. Пока я разговаривала с ними в беседке, Егор Андреич носу из дома не показывал. Проводила «гостей» до ворот и вернулась в дом. А на столе уже и бутерброды, и фрукты, и даже омлет, украшенный зеленью.

– Может, пшённую кашу с тыквой хотите? – спросил меня Егор Андреич.

Привыкшая быть всегда главной по питанию, я смутилась. Но кашу попробовала. И омлет, и бутерброды. Потом на столе появилось вино, потом ещё. Был зажжён камин, я рыдала о своей несчастной судьбе, связанной с продажей этого дома. Оказавшись в объятиях Егора Андреича, желавшего меня успокоить, я зарыдала ещё сильнее. Надо ли говорить, что до рассвета я мучила его рассказами о своей нелёгкой доле, а он меня терпеливо слушал.

Могла ли я подумать, что в шестьдесят три года проснусь в постели рядом с чужим мужчиной?

Именно этот вопрос я задала себе вслух наутро.

Надев очки, Егор Андреич посмотрел на меня внимательно:

– Ну, не такой уж я и чужой.

Я закрыла лицо руками:

– О, боже, я ведь бабушка! Старушка, можно сказать.

Егор Андреич хмыкнул:

– Это ещё бабушка надвое сказала, кто тут старушка.

Он выбрался из-под одеяла со словами «Нашла старушку! Чуть ночью меня не спалила своей страстью». Улыбнувшись мне, он отправился на кухню. На нём были синие пижамные штаны в красную полоску. С моей стороны на стуле возле кровати лежал махровый халат с капюшоном. Я быстренько вскочила с постели и завернулась в этот халат. Хоть у меня и достаточно стройная фигура, я всегда старалась спрятать тело. Так была приучена. Посмотрев на себя в зеркало, приготовилась ужаснуться, но оказалось, что выгляжу неплохо. И я поплелась следом за Егором Андреевичем.

Егор Андреич ловко управлялся с бутербродами. Он улыбнулся мне и запросто сказал:

– Не уезжай. Оставайся. Давай жить вместе. С тобой так хорошо.

А я не знала, как себя вести после этих слов. Я ведь думала, что уже очень старая, а оказалось, что не очень.

Халат был без пуговиц, а пояс я, видимо, потеряла где-то по пути на кухню. Чтобы он не распахнулся, я сняла с крючка белый фартук и надела поверх халата.

Егор Андреич рассмеялся:

– Милая Фрекен Бок, прошу к столу.

Я вздрогнула и поспешила поделиться, что Владик считает, что я в этом фартуке такая же красивая, как Фрекен Бок.

– Я напишу про это рассказ, – сказал Егор Андреич.

– Ой, – обрадовалась я, – у меня столько в голове, что можно написать целую книжку.

– И напишу, – пообещал Егор Андреич. – Про красивую Фрекен Бок.

В этот момент я поймала себя на мысли, что мне и вправду хочется остаться здесь.

И я осталась.

Близнецы

Когда я решила, что останусь с Егором Андреевичем в Калининграде, я сообщила об этом прежде всего не дочери, а брату. Так уж повелось, что именно с ним первым я делю все свои печали и радости.

Мы с Валерой близнецы, и у мамы нашей был брат близнец. И, как она рассказывала, у бабушки тоже был близнец, только сестра. Поэтому, когда я забеременела, очень надеялась, что врач не рассмотрел, не расслышал. Очень хотелось двоих. Но не случилось это счастье. А вот Валере повезло. Его Валерия ждала двойню. Вот такая пара была – Валерий и Валерия Семёновы. Валера и женился раньше меня, и с прибавлением в семействе не задержался. Через месяц после свадьбы объявили нам, чтобы мама с папой готовились стать дедушкой и бабушкой, а мы с Витей – тётей и дядей.

Валера лысеть начал рано, по этой причине все до сих пор думают, что он мой старший брат. И когда Валера шёл с Валерией рядом, она казалась слишком юной для спутника.

Мы с Витей жили вместе с родителями, а Валера с Валерией у тёщи. Вспоминая эту женщину, я не перестаю удивляться, как Валера выдержал то «гестапо». Мне казалось, что даже ходить нужно было по определённой половице, а садиться только на определённый стул. И не дай бог оставить капли воды на смесителе в ванной. Тут хозяйке было всё равно – гость ты или не гость. Она, нисколько не смущаясь, кричала из ванной:

– Воду с крана вытирать надо! Не научили?

Мы старались ходить в гости к Валере как можно реже. Но он, казалось, не замечал придирок тёщи, настолько любил свою жену. Надо отдать должное кулинарным способностям Валентины Львовны, она могла сделать конфетку из «дерьма и палок», как она сама любила говорить. Валера всегда был сытно, вкусно, и – что немаловажно – разнообразно накормлен тёщей, обласкан любимой женой, в связи с чем пребывал, как он нам говорил, «в райских кущах». Мы так не считали, но соглашались с ним за неимением аргументов, способных выразить наше отношение к ВэЭл, как мы называли между собой Валентину Львовну.

Я по-доброму завидовала Валерии. Наблюдала, как округляется её животик, как она сменяет обувь и одежду на более удобную. Даже пигментные пятна, появившиеся на её скулах, на мой взгляд, украшали её. Она была вся такая остренькая, юркая, лёгкая. Отец у неё был татарин, и в итоге смешения кровей, как и водится, получилось обворожительное создание. Татарочка, похожая на стрекозу. Валера шутил иногда, что у них идеальная пара – «муравей и стрекоза». Когда Валерия вышла в декретный отпуск, Валеру направили в командировку, причём на довольно-таки длительный срок. Он обычно ездил на проверки не на один день, не на неделю, а на месяц-полтора. А тут целых два месяца. Валерия попросилась с ним. Уточнив, что на время проверки будет предоставлена ведомственная квартира, Валера получил «добро» тёщи, и они стали собираться. Беременность Валерии протекала прекрасно, никаких осложнений не было, и она, предупредив участкового гинеколога в женской консультации, что уезжает, пообещала вернуться за две недели до родов.

Придумали сфотографироваться на балконе вдвоём. Запомнить ракурс и позы, а потом сделать точно такое же фото с близнецами. В то время пол будущих детей ещё не определяли заранее, но мы были уверены, что это мальчик и девочка. Имён им пока не придумали, но уже наметили, что назовут либо Аней и Ваней, либо Машей и Сашей. Мама предложила назвать пооригинальнее. Ей очень нравилось имя Феликс, но Валера категорически заявил:

– А девочку? Фёкла или Федора, что ли?

Так тема была закрыта.

Мы проводили их до вокзала. Их уже было четверо, просто дети ещё не увидели свет. Но они были. Поэтому мы провожали четверых.

У самого вагона ВэЭл вдруг схватилась за сердце:

– Нехорошо мне.

Валерия обняла её:

– Ты совсем не отдыхаешь. Пока нас не будет, удели время себе. Хорошо?

На том и попрощались, помахали вслед вагону и отправились каждый по своим делам. Мы с Витей зашли в пельменную, где помимо пельменей лепили ещё и вареники на продажу. Наевшись пельмешков, купили с собой два пакета вареников – один с картошкой, другой с вишней. Почему я всё это запомнила? Просто миллион раз прокручивала в голове тот вечер. Ведь ничего не предвещало беды. Только у ВэЭл было предчувствие. Но не возможно было разгадать тот знак, поданный с небес.

Из командировки наши Валера и Валерия звонили иногда, рассказывали о своих делах. Валерия была ужасной хохотушкой и любой рядовой случай могла рассказать как анекдот. Обычно разговор по межгороду начинал Валера, сухо излагающий факты, а потом трубку брала Валерия, и начинался весёлый разговор. Так мы узнали, что их соседка по лестничной площадке хорошо шьёт и теперь у Валерии пять новых платьишек размером с парашют. Бабушки, что сидят вечерами у подъезда, связали молодым в подарок три пары пинеток и шесть шапочек. Валерия приглашала всех в квартиру, где теперь можно было оставлять брызги на раковине и посуду мыть не сразу. Она совсем не тяготилась тем, что пришлось уехать от матери, друзей, родственников в такой ответственный момент. Она любила повторять: «Мне в кайф».

Когда уже были куплены билеты домой, собраны чемоданы, Валера утром обнаружил, что одна щека у него опухла. Ехать домой предстояло почти сутки, и Валерия уговаривала его сходить в больницу. Он махнул рукой и беспечно сказал: «Ничего со мной не случится».

Но случилось. Аккурат за два часа до поезда у него резко поднялась температура. Аспирин не помог. Валерия, наблюдая с ужасом вялого и почти бессознательного мужа, покорно поехала с ним на вокзал. Не доехали. В машине он потерял сознание. Привезли в приёмное отделение, дежурного стоматолога не было. Осмотрел обычный хирург. Что он говорил, что диагностировал, Валерия не помнила. Она сняла гостиницу недалеко от больницы, позвонила нам, чтобы не волновались. И стала ждать. Дела оказались совсем плохи. Валере не просто удалили этот зуб, а стали бороться за его жизнь. Врач, увидев её положение, мягко пояснил, что зуб, по всей видимости, болел уже несколько дней, а может и недель. Из всех слов она запомнила только «сепсис», о чем, рыдая, рассказала нам в трубку.

Где- то через неделю опасность отступила, но Валерий всё ещё был в крайне тяжёлом состоянии.

Ни с кем не посоветовавшись, неизвестно чем руководствуясь, Валерия написала ему письмо, что срок родов подходит, поэтому она вынуждена уехать. Но, как только родит, сразу сообщит ему. Она написала, что дождалась того дня, когда врач ей сообщил, что ситуация у Валеры улучшилась, и только после этого она поехала домой. Там было ещё много слов о любви, счастье, о малышах. И о том, что всё будет хорошо. Письмо Валера прочитал не сразу, так как состояние снова ухудшилось, и его перевели в реанимацию. Но Валерия этого не узнала, ведь в это время уже ехала в вагоне в сторону Москвы.

Не доехала наша Валерия. Сейчас не узнать почему, но сошла она на маленькой станции. Может, купить чего захотела, да опоздала на поезд, может воздухом подышать. Когда схватки у неё на той станции начались, повёз её на уазике по кочкам шофёр в фельдшерский пункт.

Мы только через сутки были извещены, что ни Валерию, ни малышей спасти не удалось.

Бледный, худой, чёрный от горя, страшный, как чёрт, Валерий, выписавшись из больницы, пошёл получать тело жены и контейнер. Так появилась дыра в сердце моего братика. Сколько бы женщин он ни встречал потом, не мог полюбить.

ВэЭл, не оправившись от удара, прожила недолго, меньше года. И остался Валера один в квартире. Много лет спустя всё же привёл в нее коллегу, с которой попытался построить семью. Лет пять прожили. Немало. Но всё же она ушла. Однажды утром встала, собрала чемодан и просто сказала: «Уйду я от вас, Валерий Андреевич» – и ушла. Она с ним только на вы общалась, хотя уже к тому времени работала в другой фирме.

Валера последнюю фотографию, где они вдвоём с Валерией стоят на балконе, на видном месте не хранил. Но я знала, что она всегда рядом. На журнальном столике лежит «Атлас мира», открыв который сразу видишь ту самую фотографию.

Валера наш всегда был оптимистом, компанейским и очень мягким. Но по его душе потоптались такие ржавые железные башмаки смерти, что она скукожилась и, казалось, неспособна была распрямиться.

Когда я родила Ленку, он стал её крёстным. И Владику крёстным стал.

На могилу к Валерии и деткам ходил. Носил всегда шесть цветочков: по два каждому.

– Угробили в этой дыре, Аня, – рыдал он у меня на руках.

Я плакала вместе с ним, но помочь ничем не могла. Настаивать на его новой женитьбе тем более не имела права. Спрашивала, что, может, какая дама решит родить от него, так хорошо бы.

Но он становился суров, даже зол:

– Ленка моя дочка. Крестница – значит дочка. И точка! Вопрос закрыт.

На словах вопрос закрыть легко, но он порой внезапно оказывается открытым. Причём ключом, о существовании которого не ведал.

Письмо

Когда немного поутихло, поулеглось в душе, стали жить дальше. Вроде, как раньше, но всё равно немного иначе. Очень было жалко Валеру. Он и вправду ходил, как с дырой в сердце. Как-то решил бросить преподавательскую деятельность. Не уйти, не покинуть, не прекратить, а именно так и сказал:

– Ань, брошу я это всё. Не хочу больше. Чужих учить. Не нравится.

Я выпучила глаза от неожиданности. Это означало крайнее недоумение. Кстати, забегая вперёд, скажу, что мой внук Владик от меня эту привычку перенял. И у него сто способов, а может и больше, выпучивать глаза.

В тот раз я села напротив Валеры, подперла щёку рукой. Тут на кухню заглянул Витя, я махнула ему, мол, иди, не мешай. Он сразу скрылся. А мы продолжили непростой разговор:

– Валер, ты же так мечтал преподавать.

Он сжал губы в полоску, сказал «мы», потом ответил:

– Валерия стала сниться, словно что-то сказать хочет. И всё время в аудитории снится. Сидит, как студентка, смотрит на меня и руку тянет. Детям сейчас было бы по двадцать, как многим моим студентам.

Он закрыл голову руками:

– Как баба я, да? Но ничего не могу с собой поделать. Вхожу в аудиторию, и сразу вопрос: «Вы – тут, а мои – там. Почему?! За что?»

Я сердцем почувствовала, как ему тяжело и сжала его ладонь:

– Уходи, Валер, а то ты сгоришь.

Он резко поднял на меня глаза:

– Точно! Я словно огнём изнутри горю.

Затем потёр висок:

– Я уж и на могилу съездил, тебе не говорил. И в церковь сходил. А она снова приснилась.

Я не знала, что ответить, помолчала, а потом произнесла то, в чем всегда была уверена, несмотря на свою профессию:

– Валер, они видят всё. Они с нами. Мы не умеем расшифровывать эти знаки. Нам этого не дано. Придёт время, и всё станет ясно. Пока, видимо, срок не настал.

Потом мы позвали Витю, вместе пили чай, сменили тему. Вскоре Валера устроился на новую работу. Привыкал долго, мучительно. Но постепенно всё нормализовалось.

В Ленкин день рождения случилось то, что и назвать, не знаю, каким словом.

Мы собрались у нас, чтобы отпраздновать её одиннадцатилетние. Лена позвала подружек со двора, одноклассниц. Разыгрывали лотерейку, пели песни. Дети, конечно, ждали торт. Детский день рождения вечером не празднуют, начали мы рано, поэтому Валера уже часов в семь засобирался домой.

Подтянутый, красивый, загорелый, так как только вернулся из Турции, он подмигнул имениннице:

– Расти большой, не будь лапшой, а я пошёл домой. Надо отдохнуть.

Я хитро прищурилась, догадываясь, что не отдохнуть он собрался, а зайти на огонёк к очередной пассии. Сложила ему пару эклеров и несколько зефирин в шоколаде, чтобы дома чай попил.

Валера, как потом рассказывал, от своей подруги жил неподалёку, поэтому предварительно решил заскочить домой, оставить гостинцы, поодеколониться, а уж потом идти в гости. Поднимаясь по лестнице, он попутно проверил почтовый ящик. Среди газет лежало письмо. Валера небрежно надорвал край, оттуда выпал листочек – кусочек бумаги, весом в тонну. На листочке было написано: «Здравствуйте, Валерий Андреевич, меня зовут Майя, вы мой отец. Я скоро буду в Москве. Семнадцатого. Если вы хотите, то приходите на станцию «Площадь Революции» к скульптуре пограничника с собакой 17 числа в пять вечера. С уважением, Майя».

Я выпучила глаза, открыв дверь, за которой оказался Валера:

– Ты только ушёл. Что случилось?

Он, молча, протянул мне это письмо.

– Настрогал. Всё-таки успел, – радостно ответила я. – Ура!

И мы пошли на кухню.

Так как обратного адреса не было, а штамп смазан, Валера стал предполагать, откуда эта Майя. Сообща мы решили, что раз зовут Майей, то родилась в мае, то бишь, зачали её на девять месяцев раньше. Раз письмо сама написала, то взрослая уже.

Возраст девушки мы не знали, а в связи с тем, что почти все отпуска Валеры приходились на август-сентябрь, было очень сложно определить место, где она могла быть зачата.

Валера махнул рукой:

– Ладно, встречусь. А там будь, что будет.

Я поддержала его:

– В крайнем случае, сделаем тест ДНК. Сейчас это можно. Дорого, правда, но я знаю, у тебя сбережения есть.

Стоял май 2005 года, ситуация в стране более-менее стабилизировалась, и остатки на вкладах стали расти. Валера никогда транжирой не был, деньги у него водились.

Валера всегда был мужчиной самостоятельным, хотя и немного сентиментальным. Я видела, как трудно порой принять ему решение, но не вмешивалась. Вот и тут сильно разволновался, засомневался. В итоге решили, что он встретится с предполагаемой дочерью и пришлёт мне эсэмэску, если решит встречу продолжить. Если же почувствует обман, то развернётся, уйдёт, а мне позвонит.

Нам предстояло день простоять и две ночи продержаться. За это время Валера вымотал мне все нервы. Я терпеливо выслушивала его сомнения, просила решения не менять. Вечером шестнадцатого брат, казалось, успокоился, но утром семнадцатого позвонил:

– Аня, я осёл, я не приготовил подарок. Надо же, наверное, идти на встречу не с пустыми руками.

– Ты хоть спал? – задала я встречный вопрос.

– Два часа, – нехотя признался он.

– Валера! Какой подарок?! – почти закричала я. – На кого ты похож, представляю.

Конечно, я понимала, что сорок четыре года – это не восемьдесят четыре, но недосып после сорока – это всегда бомжеватый вид.

Валера меня не слышал, он перечислял список предполагаемых подарков.

– Давай начнём с того, что ты не знаешь возраста этой якобы дочери! То ли ей куклу Барби нести, то ли духи.

Валера на том конце провода оживился ещё больше:

– Да! Духи! Я покупал подружке, подарить не успел. Живанши. Спасибо, Ань, за идею.

Я поняла, что моего брата не успокоить, и пригласила перед встречей к нам.

Он пришёл часа в три. В светлом костюме, с красными от недосыпа глазами. От чая отказался. Сел в комнате на диван и уставился в одну точку.

Я встала спиной к окну:

– Валер, ты трезвомыслящий человек, образованный, конкретный. Ты работаешь в гражданской обороне. Кому как не тебе знать, что паника – худшее, что может быть в чрезвычайной ситуации.

Валера встрепенулся:

– С чего ты взяла? Какая паника?

Я принесла из кухни настойку пиона:

– Выпей-ка, друг мой.

Он послушно поглотил настойку и только потом спросил:

– Что это?

Я сделала суровое лицо:

– Яду дала, чтоб ты, наконец, успокоился.

Брат шутку проигнорировал, походил по комнате туда-сюда, вышел на балкон, постоял там, снова вернулся в комнату:

– Мне снова Валерия приснилась. Мальчик был рядом с ней. Годика три. Она три пальца показала сначала на левой руке, а потом на правой.

Он сделал брови домиком. С детства у него это получалось очень забавно. Мы с подружками порой просили его состроить «домик из бровей» и хохотали потом вместе с ним. Сейчас меня этот домик совсем не рассмешил. Потому что Валера выглядел жалким, состарившимся и трагичным.

Я обняла брата:

– Давай-ка не раскисай.

Настойка пиона, видимо, начала действовать, он немного успокоился:

– Но ведь не снилась почти три года.

Помолчав, добавил:

– Два года, девять месяцев и три дня.

Я всплеснула руками:

– Ты что, чокнулся? Записываешь, что ли?

Валера отвернулся от меня, задрал лицо к потолку, постоял так с минуту и наконец, сказал:

– Ну, всё, я пошёл.

– Возьми-ка вот это, – я насильно сунула ему в карман блистер валидола с глюкозой, помня, что у него ещё и тахикардия может начаться внезапно.

Когда он вышел в подъезд, я улыбнулась:

– Ни пуха, ни пера.

– К чёрту, – прошептал он и направился к лифту.

Вернувшись в комнату, я зачем-то посчитала, какое число было два года девять месяцев и три дня назад. Вышло 13 августа 2002 года. Или четырнадцатое, смотря как считать.

Стала ждать эсэмэску или звонка от брата, но телефон молчал.

Потом Лена прибежала из школы, Витя с работы пришёл. С Валерой мы, по обоюдному согласию, решили никому не говорить про письмо, которое он получил. Наверное, правильно сделали. Виктор бы точно стал советовать не ходить, а Ленка была ещё мала для принятия ответственных решений. А вот подружкам могла рассказать, и те таращились бы при встрече на Валеру, как на обезьяну в зоопарке.

Потом позвонила Любочка, моя школьная подруга. Рассказала, что в конце месяца начнут показывать новый бразильский сериал. Мы проболтали довольно долго, и, положив трубку, я увидела, что мой мобильный телефон мигает. Сообщение! Я открыла мобильник – в то время у меня был аппарат «раскладушка» – и прочитала: «Всё хорошо». Успокоившись, отправилась готовиться ко сну. И тут зазвонил мобильник.

«Раскладушка» снова оказалась в моих руках:

– Валер, ну что? Как всё прошло?

Ответ заставил меня схватиться за сердце и прислониться к стене. Потом я жадно глотала воду прямо из графина, слёзы текли по моим щекам.

Первое, что сказал Валера:

– Майя –дочка наша, которая якобы умерла при родах. Аня, умер только один ребёнок, мальчик. Аня, она копия Валерии. Аня, ты не представляешь, что я пережил, когда её увидел. Спасибо за валидол. И, Аня, у меня есть внук. Юрка, ему в августе будет три.

Зинкино счастье

Зинаида Павловна овдовела рано. По причине косоглазия замуж её никто больше не звал. Муж, утонувший на рыбалке, тоже страдал глазами, поэтому они, вроде как, сошлись по похожему дефекту. Напившись до одури, бывший муж бегал за Зиной с поленом и кричал:

– У, тварь косоглазая, убью!

По утру, опохмелившись, совершал обряд извинения в форме супружеского долга, и Зина его прощала. Уж очень ей хотелось ребёночка. Даже, несмотря на то, что приходилось ночевать в сарае, бросив телогрейку на пол, подложив под голову полено, похожее на то, которым её только что хотели убить. Она не плакала, а молилась, благодарила боженьку, что уберёг. Проводив мужа на работу, торопилась в фельдшерский пункт, где её обычно уже кто-то ждал у дверей. Бывало, и животину приводили, когда ветеринар был в запое.

Похоронив однажды по весне мужа, аккурат накануне своего тридцать восьмого дня рождения, Зина поняла, что придётся ей помирать в одиночестве. Мать уже покинула этот мир, и женщина, которая до неё работала медиком в деревне, а потом передала ей свой пост, тоже умерла. Да и не общались они. После Варвары Ивановны, которая относилась к Зине с добротой, никто больше Зину так и не полюбил. Ни сестры, ни братьев у Зины не было. С детства она звалась «Зинка косая», с ней не дружили, обращались только по надобности. Чаще всего с просьбами приходила многодетная Людка – соседка, когда нужно было посидеть с кем-то из ребят. Поэтому у Зины и игрушки были, и детские тарелки и ложки, и смесь детская, и даже соски, которые она прятала в тумбочку, чтобы глаз не мозолили в бездетном-то доме.

Порой Зинаида ездила в центр, покупала отрез на платье, новую обувь. Но ни разу с ней никто в дороге не познакомился, никто на её новое платье не загляделся.

В ночь, когда к ней прибежал шофёр Арсений Акимыч, она крепко спала. Проснулась от того, что в ворота стучали, не переставая. Накинув старый халат, Зинка крикнула:

– Чего ещё?

И услышала:

– Зинаида, давай, выходи, баба рожает. Не наша. Машина сломалась, пошли. Тут недалеко.

Зинаида, прихватив «тревожный чемоданчик», отправилась по неосвещённой улице вслед за Акимычем.

Идти пришлось довольно долго. Машина, как оказалось, сломалась в поле. Пока хлюпали по грязи, Акимыч бормотал в усы оправдания, но Зинаида особо не прислушивалась. Когда они пришли, в машине, на заднем сидении, испачканном кровью, полулежала мёртвая женщина, а рядом пищал окровавленный комочек, который Зинаида мгновенно подхватила, завернула и бросилась назад, к дому.

Акимычу она крикнула на бегу:

– Трактор зови, пусть тянет к пункту фельдшерскому. Оформлять будем.

Акимыч и сам всё понял, быстренько потрусил в сторону, где жил тракторист Васька.

Дома Зинаида малышку обработала, как положено, накормила. Тут и Акимыч подоспел.

Увидев, что был и второй ребёночек, Зина заплакала.

Акимыч, выйдя на крыльцо, закурил и в который раз забубнил:

– С райцентра я ехал, тут эта баба. Валька-буфетчица пристала, чтоб забрал бабу у неё из буфета. Ну, я взял. Думал, привезу, тут и родит. Не успели половину пути проехать, она давай орать про кровь. А я что? Я влево дал, да и встрял. А она орёт. Ну, я и побёг за тобой.

Зина вышла на крыльцо:

– Молчи, Акимыч, а то оба загремим. Ты ж не должен был брать. У тебя драндулету сто лет в обед, и самому семьдесят уже, не видишь ни черта. Куда сунулся? Ну, родила б в буфете, там хоть чисто, светло.

Акимыч угрюмо замолчал.

Зина сунула ему купюру в карман:

– Всё сама скажу, молчи знай.

По причине вечного одиночества, Зина вела дневник с подросткового возраста. Их у неё скопилась целая стопка. Лежали на чердаке. Бывало, много напишет, а бывало, всего пару строк. Ту ночь, когда Майю нашла, описала подробно, а потом провал на несколько месяцев. Ни слова.

Майя ничего этого, конечно, не знала. И только когда у матери обнаружилась смертельная болезнь, та доверила ей тайну. Отдала дневники, адрес, что выписала из паспорта той самой женщины, которую нашла в уазике в поле. И имя отца девочки, записанное в штампе о бракосочетании. Рассказала, что брат-близнец был у неё при рождении.

Так Майя узнала о себе правду. Вернее, не о себе, а о матери, на которую свалилось, как та считала, счастье. То, что кому-то в тот момент явилось горе, она не думала. Уехала прочь. В никуда. Лишь бы не отдавать украденное сокровище. Лет Зинаиде было сорок пять, на поздние роды малышка годилась.

На чужбине работать медсестрой Зина не захотела, пошла нянечкой в садик. Но по причине её косоглазия дети смеялись, либо пугались. Пришлось доставать корочки медучилища и устраиваться постовой медсестрой в больницу.

Девочку назвала Майей. Уж очень нравилось это имя. Весеннее, лёгкое, не то что «Зинаида», грузное, как кирпич.

Майя росла спокойным ребёнком. Раскосые глаза, высокие скулы делали её похожей на стрекозу.

Заведующая отделением однажды принесла очки со стёклами, отливающими перламутром:

– Зинаида Пална, Вам нужно очки носить.

Зинаида засмущалась:

– Зрение хорошее у меня, это врождёное косоглазие.

Заведующая настойчиво протянула очешник:

– Это очки без диоптрий, для маскировки.

Примерив очки, Зинаида не узнала себя. Из зеркала на неё смотрела симпатичная стройная женщина, с густыми волосами, уложенными косой вокруг головы. Зина накрасила губы помадой, и улыбнулась своему отражению. Давно уже она не улыбалась просто так. Только глядя на Майю. И как только раньше ей не пришло в голову носить такие очки?

Она купила большую коробку конфет и принесла заведующей:

– Сколько я Вам должна за очки?

Услышав цену, удивилась, как дёшево, оказывается, стоит красота.

Коробку конфет заведующая тут же открыла и предложила попить чаю. Так началась их дружба.

Зина всю свою жизнь, как на духу, рассказывала подруге. Только про Майю утаила. Сказала, что был друг, но женатый, от него и родила.

У заведующей было четверо детей, и все проблемные – «гулящая», «неряха», «грубиян» и «тупая мямля». Звали их, как детей Пушкина, – «Машка, Сашка, Гришка и Наташка». Хоть и стали женщины близки, всё же Зинаида находилась в подчинении, поэтому не рисковала сказать начальнице, что так с детьми нельзя. Она свою Майю очень любила, отдавала ей всё свободное время.

Когда матери не стало, Майя училась на первом курсе, одногруппники посочувствовали и забыли. А Генка Ляхов стал захаживать. Квартира была у Майи двухкомнатная, Генка жил в общежитии, поэтому вскоре он перебрался к девушке. Но узнав о беременности, быстренько ретировался, аргументировав свой уход тем, что стать отцом не готов. Наорал ещё, что его родители дома ждут, им по хозяйству нужно помогать. Не до детей.

Майя ребёночка оставила, взяв академический отпуск. Генку она видела теперь очень редко, при встречах он отворачивался и жизнью Майи не интересовался. Сына Майя назвала Юрой в честь Гагарина. Его портрет висел у неё над кроватью в детстве. Она вырезала фото из журнала, влюбившись в улыбку.

Когда пришло время отдавать мальчика в детсад, Майя вернулась к учёбе. Вечерами подрабатывала уборщицей в двух парикмахерских. Хорошо, что одна была в том доме, где они жили, зато до второй нужно было идти три квартала. Так как салоны работали до десяти вечера, Майя приноровилась «свою» – на первом этаже многоэтажки – убирать в тот же вечер, а ту, что находилась подальше, бегала убирать в шесть утра на следующий день. Денег платили немного. Финансы постоянно «пели романсы», и Майя надумала написать отцу. Может, и не решилась бы, но соседка предложила Майе оплатить проезд до Москвы и обратно с условием, что та отвезёт её бабушку к другой сестре, москвичке.

Поинтересовавшись у одногруппников, где проще всего встречаться в столице, Майя записала в блокнот предложенные варианты. Больше всего ей понравилось название «Пограничник с собакой на станции метро «Площадь революции»», его она и указала в письме. Оставив Юру с той самой соседкой, что поручила везти старушку, предварительно написав письмо отцу, девушка отправилась в путь.

Сопровождаемая бабка оказалась проблемной – то ей мерещились какие-то собеседники, которым она рассказывала о своей нелёгкой судьбе, то вдруг хватала шаль и направлялась к выходу, убеждая, что ей тут нужно выходить. Майя не сомкнула глаз за всю дорогу. А ехать было, чуть ли не сутки. На вокзале бабулю забрали, объяснили девушке, где вход в метро, рассказали про стоимость проезда, как доехать до нужной станции. И Майя отправилась в подземку. Поезд обратно был в одиннадцать вечера, и запланированных пяти часов на встречу должно было хватить.

Издалека худенькая Майя была похожа на подростка. Белые кроссовки, голубые джинсы и синяя курточка с капюшоном, вот и весь её наряд. Дорожные вещи она сложила в пакет, который не стала сдавать в камеру хранения.

Прибыв на место встречи пораньше, она огляделась вокруг, изучила себя в карманном зеркальце, пожалела о том, что даже зубы не смогла почистить из-за бабули, которая с утра проявила недюжинную активность, а к обеду вообще собралась ехать обратно. Проживая на одной лестничной площадке с этой бабушкой, Майя даже не догадывалась, какие события происходят за стенкой. Многократно посочувствовав соседке, Майя утром терпеливо напоила бабулю чаем, сводила её в туалет, а на себя времени не хватило.

Взгляд Майи задержался на электронном табло, отсчитывающим минуты и секунды до прихода электрички. Она следила на миганием цифр и не заметила, как рядом с ней остановился высокий мужчина в светлом костюме. Майя обернулась к нему, распахнув глаза. Именно так оборачивалась Валерия, когда он закрывал ей глаза ладонями, стоя за её спиной. Именно так распахивала ресницы, приоткрывала пухлые губы, причём верхняя немного подрагивала.

Ещё ничего не понимая, Валерий не удержался и прижал девушку к себе. Как она осталась жива? Откуда она взялась? Но то, что это дочь его и Валерии, у него не было ни капли сомнений. Не нужно никакого теста ДНК, никаких других доказательств. Ничего не нужно. Только эти глаза, чтобы эта девчушка навсегда осталась в его жизни.

Та достала круглый камушек из кармана и протянула ему:

– Здравствуйте, это подарок.

Он взял в руку камень, напоминающий большую гальку с надписью «УРАЛ», который был сейчас для него дороже всего золота мира и алмазных копий. Вспомнив о своём подарке, Валерий протянул девушке красную коробочку:

– Это мой подарок.

Майя смутилась, а Валерий, не зная, как себя вести, промямлил:

– Может, показать тебе Москву?

Майя радостно кивнула:

– Но у меня поезд ночью.

– Сколько успею, – пообещал Валерий, ставший неожиданно отцом взрослой дочери.

Погуляли они недолго, зашли в кафе, да так и просидели там до девяти вечера. Только когда на экране работающего телевизора показалась заставка программы «Время», Валерий вспомнил, что должен написать сестре.

Когда выяснилась правда, Валерий ощутил себя героем индийского сериала. И верил, и не верил. Настолько всё казалось нереальным. Но что тронуло сердце новоиспечённого отца, так это то, что Майя буквально умоляла его простить её мать. Простить он, конечно, не мог. Поэтому молчал и слушал.

Майя продолжала:

– Понимаете, она в смерти Вашей жены и второго ребёнка не виновата. Благодаря ей я выжила. Кто знает, как бы всё обернулось, не унеси она меня тогда из той холодной и грязной машины.

Майя порылась в пакете, достала книжку в твёрдом белом переплете, а из неё – фотографию матери, лежавшую между страниц.

Валерий посмотрел и вздрогнул. Но не от того, что увидел на фото, а от того, что Майя положила книгу на стол обложкой кверху. «Малый атлас мира» – вот что было написано на обложке.

Статус деда

Взяв в руки вторую фотографию, Валерий узнал, что он уже дедушка. Внук Юра был вихрастым, скуластым, как и его бабушка. Как и его мать. На глянцевом снимке малыш стоял возле нарядной ёлки в костюме зайчика и держал в руке оранжевую, по всей видимости, поролоновую, морковку.

Валера умоляюще посмотрел на дочь:

– Возьму?

– Да, – просто ответила она. Достала ручку из нагрудного кармана куртки и написала на обороте: «Дедушке от внука Юрочки».

– Напиши там дату рождения Юрия, пожалуйста, – попросил Валерий.

Он бережно спрятал фотографию в карман, потом взял салфетку со стола и твёрдо произнёс:

– Диктуй всё. Адрес, телефон, где учишься.

Посадив дочь в вагон, Валера набрал мой номер.

Потом он поведал, что в ту ночь спал как убитый. Видимо, сказалась бессонница накануне. С утра он, конечно же, прибежал ко мне. Долго рассказывал всё, что узнал. Стал планировать поездку к внуку. Причём как можно быстрее. Затем вынул из кармана фотографию. На обороте я увидела цифры: «13.08.02». Похолодев, спросила:

– Это дата рождения Юры?

Валерий кивнул. Я достала свою тетрадку. Не имею привычки писать на листочках. У меня есть тетрадь, в которой можно найти всё: от названия нового лекарства, которое я услышала в рекламе, до слов из понравившейся песни.

Я раскрыла тетрадь, ведь именно в ней я отсчитывала вчера два года девять месяцев и три дня. В самом низу листа, порядком исчерканном моими подсчётами, стоял итог: «13 (14) августа 2002 год».

Свой статус деда Валерий носил гордо. Почти сразу слетал в гости к Майе, подружился с внуком, пообещал привезти его на новогодние праздники в Москву.

Так ведь и привёз. Распланировал все десять дней, показал Москву. Погода выдалась тёплая – ниже нуля столбик термометра не опускался, а в последние дни пребывания гостя плюсануло. Поэтому Юра был спешно переодет, переобут. Конечно, ему по возрасту было не очень интересно долго бродить, но зато он с удовольствием прыгал в детских комнатах на батутах. Дедушка Валера души в нем не чаял.

Майе он взялся помогать и возражений не принимал. Находясь в гостях у дочери, памятник заказал Зинаиде. Потом Майя прислала фотографию с могилы. И я, наконец, увидела лицо той женщины, которая её воспитала. Несмотря на то, что та была изображена в очках, мне словно виделись её глаза – несчастные, испуганные и добрые. Осмеянная одноклассниками, битая мужем, одинокая женщина нашла свой кусочек счастья в малышке, которую, как она считала, ей послали небеса. Да, она поступила как преступница. Она заслуживала суда и наказания. Но теперь, когда горемыка уже покинула этот мир и, узнав Майю, мы с Валерой как-то обоюдно смогли эту Зинаиду понять. Не сразу. Валера, когда поехал к Майе впервые, дочь показала ему дневники Зинаиды. Предложила прочитать. Он полистал их, но читать не стал. Посчитал, что это ему не нужно.

Через какое-то время мы, посовещавшись, решили всё же попросить у Майи эти дневники и почитать вместе. Майя дневники не отдала, не хотела, чтобы дневники Валера увёз в Москву.

Валера привык работать с документами. Изучал он долго, делал какие-то пометки, сопоставлял даты. Чертил стрелки, выстраивал даже что-то типа диаграмм. Показывал мне свои записи и понемногу рассказывал. Я запоминала. А потом про жизнь Зинаиды поведала Егору Андреичу. Он подумал – подумал и решил эту историю в книжку включить, ведь она имеет прямое отношение и ко мне. Ведь это мой брат-близнец потерял жену и детей, одного из которых воспитала Зинаида.

Долго Егор Андреич не писал этот рассказ, всё сомневался, так как сам дневников не читал. Но потом всё же сочинил, дополнив авторским вымыслом и передал через Валеру Майе, чтобы та одобрила. К удивлению Егора Андреевича, Майя не только одобрила, но и лично позвонила, плача, поблагодарила за то, что история про её маму будет напечатана в книге. Рассказ решил Егор Андреич назвать «Страх». Потому что дневники Зины были пропитаны именно этим чувством. Валера так и сказал: «Читал как триллер. Вроде жизнь описана, а словно рок какой-то висел над этой женщиной с рождения: сначала страх быть нелюбимой, потом побитой, потом осмеянной, потом снова побитой, потом лишиться дочки».

Так что этот рассказ родился, как я писала, позже. Пока мы просто радовались за Валеру, который стал дедом. Мы – это я, Виктор, Ленка, Рома, её муж. Владик знал с рождения, что у дедушки Валеры есть внуки и дочка, которые живут в другом городе, поэтому привык, что тот иногда к ним уезжает.

Когда Майя бывала с семьёй в Москве, они останавливались у Валеры. К нам обязательно приходили в гости, играли с Владиком, слушали мои прибаутки. Даже пару раз съездили с Ромой на дачу. Но отдыхать не умели, сразу кидались работать: то грядки полоть, то полы в домике мыть. Что Майя, что дети. Работящие все. Скромные.

Валерка был счастлив. Да почему был? Он и сейчас счастлив. Никак только не найдёт себе пару. Одному стареть труднее, вдвоём попроще. Правда, на соседку по даче глаз положил. Но скрывает отношения. Не знаю, как и что будет, потому что на все вопросы отвечает: «Я в первую очередь – Дед, с большой буквы. Остальное – мелочи». Но Лена рассказывала про его шуры-муры с этой женщиной по имени Жамиля – или Джамиля, я так и не поняла толком – говорит, что у Валеры глаз загорается при виде неё.

Свою личную жизнь он в секрете держит. Вот про «дедовское счастье» – как он сам своё состояние называет – мне известно всё до капельки. Как вы поняли, у него уже не один внук. И не два. Он теперь трёхкратный дед!

Когда появились смартфоны, стало гораздо интереснее переписываться. Юра пошёл в школу, а Майя сообщила, что встретила свою любовь и выходит замуж. Новой любовью оказался вдовец с трёхлетней девочкой. Майя её удочерила, а потом родила сына. Теперь у Валеры стало трое внуков – Юра, Ира и Валера.

То, что назван был последний малыш в честь дедушки, никто не сомневался. Но когда я однажды сказала об этом вслух, Майя смутилась:

– Я девочку ждала, хотела в честь мамы назвать. Так и назвала.

Меня тронуло это признание, и я поинтересовалась:

– А папа знает?

Майя покраснела:

– Никто не знает. Только Вам сказала.

Мы обнялись с ней. Теперь у нас была общая тайна.

Муж Майи – геолог, частенько уезжает в экспедиции. С тремя детьми сначала было непросто, но Валера помогал оплачивать услуги няни, поэтому дети были под присмотром. Постепенно всё нормализовалось – дети пошли в сад, в школу, Майя вышла на работу. Валерину помощь они очень ценили, никогда не забывали спасибо сказать, не наглели. Хорошо воспитала Зинаида Майю, а та в свою очередь правильно воспитывала своих детей.

Когда у меня родился внук Владик, Юре уже исполнилось пятнадцать, так что Валера был опытным дедом с двенадцатилетним стажем. Для Владика он тоже стал дедушкой, потому что тот нуждался в старшем мудром друге. И крёстным Владика тоже стал он. Валера часто приходил к нам, а когда уезжал в гости к внукам, Владик скучал.

Мне очень хотелось, чтобы Валера нашёл себе пару, но он продолжал вести одинокий образ жизни. В соцсетях, знаю, переписывался, но ничего серьёзного, как он говорил. Порой рассказывал, что побывал на концерте или в кино. Я спрашивала с кем, отвечал, что с очередной подругой. Пояснял:

– Аня, я по сути своей рождён ради статуса деда. Мне ничего больше не надо. Внуки – это для меня всё.

Видя, как он начинает волноваться, я успокаивала:

– У каждого своё предназначение, значит, жить тебе одному.

– Ничего не одному, – спорил он. – Я думал, что Юрка школу закончит, в Москву приедет учиться. Но раз там решил образование получить, может статься, что работать сюда приедет. Дай бог, тут осядет, женится, вот и распустится кустик мой розовый.

Иногда у него останавливался муж Майи. Тому по пути в экспедицию порой приходилось «зависать» на пару дней в столице. Валера называл его Джин, тот сопротивлялся поначалу:

– Я Сергей.

Но Валера был непреклонен. Он подносил зеркало родственнику и, указывая на густую бороду, чёрные выпуклые глаза, бритую голову, кивал:

– Джин! Именно такой Джин вылезает из бутылки.

Постепенно Серёжа смирился и перестал спорить.

А Валерий, проводив того, обязательно отчитывался Майе, как всё прошло, и не забывал хвалить, что нашла она хорошего мужика.

Когда Егор Андреич написал рассказ про Зинаиду, Валера сказал:

– Всё правильно. Я её такой и представлял. Жалость к ней только. И больше ничего.

Потом помолчал и добавил:

– Но если б жива она была и всё открылось раньше, не знаю, как себя повёл бы.

Он нашёл фотографию в телефоне, где всё семейство Майи радостно таращилось в объектив, и взглядом, наполненным нежностью, стал разглядывать снимок.

Я сделала вид, что не заметила слезинки, скатившейся у него по щеке.

Ложь

По причине того, что в дневниках Зинаиды начисто отсутствовало описание того, каким образом ей удалось выдать труп одного младенца за двойню, утаив жизнеспособность второго ребенка, Егору Андреевичу пришлось применить право на авторский вымысел. Не хотелось думать, что женщина подкупила должностное лицо, поэтому Егор Андреевич решил в книге дать версию халатности. Поразмышляв, он внезапно изменил название главы про Зинаиду. Зачеркнул слово «страх», написал «ложь». Пояснил, что страх – это жизнь Зины, а нашей семьи касается именно ложь. Книга ведь про меня, про мою семью. Я согласилась. Хотя, согласия моего никто и не спрашивал. Просто проинформировал меня автор, вот и всё.

Зина, как ей думалось, родилась только для того, чтобы её обзывали, обижали и смеялись над ней. Почти никогда не слышала она своего красивого русского имени, покорно отзываясь на «Зинку». Когда ей исполнилось тринадцать, она начала вести дневник. Сначала писала немного, шифруясь на тот случай, если кто найдёт. Потом присмотрела в сарае удобное местечко под самой крышей и стала хранить дневники там. Мать, покалечившая ногу, так высоко забраться не могла, а отец утонул на рыбалке, когда Зинке было лет пять. Наверное, только отец её и любил. Нет, не любил, жалел. Ругался на мать, когда та бранила дочь. Он сажал на колено Зинку и говорил:

– Ничё, не дрейфь, Зинок, вырастешь, в Москву поедешь, там всякие делают операции и тебя вылечат.

Зина стала записывать в дневники и воспоминания, а не только текущие события. В воспоминаниях был папка, его мощное колено, его толстые губы, которые хоть и редко, но целовали её в макушку. Ещё в воспоминаниях была бабушка Варя, живущая неподалёку. Бабушка сильно жалела Зинку. Наверное, даже больше, чем отец. Зинка родилась очень красивая, а бабушка Варя, работавшая фельдшером и принимавшая роды, даже перекрестилась, вспомнив поговорку: не родись красивой.

На своём веку Варвара Ивановна повидала немало новорождённых, и большинство из них были краснолицыми орущими головастиками. Обычными, в общем. И вот однажды по весне довелось принять ей ангелочка. Будь её воля, она бы назвала девочку Ангелиной, но была мать той новорождённой крикливой, озлобленной, ехидной. Не водилась с ней фельдшер Варвара. Женщина, разродившись, уснула, а Варвара, завязывая бирочки на запястье и на лодыжке ребёнка, удивлялась красоте. Перед ней лежала фарфоровая куколка: всё-то в ней было гармонично и слаженно. И даже белокурый локон, спадавший с макушки, словно был уложен специально. Будто сейчас откроется дверь, войдёт художник, чтобы писать картину с этого чуда.

Никто, конечно же, Зину не рисовал, не фотографировал, никто ей не любовался. Вскоре стало отчётливо заметно, что глаза у неё косые. Так и стала она зваться – Зинка косая.

Бабушка Варя порой рассказывала Зинке про то, какая та родилась красивая. Честно говоря, может, она и оставалась красивой, но всё портили глаза. Косоглазие настолько уродовало её, что на остальное и смотреть не хотелось.

Бабушка Варя жила не очень долго, и именно её смерть подтолкнула Зинку к ведению дневника. Первый так и начинался: «Сегодня умерла бабушка Варя. У меня теперь никого нет, с кем посекретничать. Как мне жить?»

Зинка решила, что станет, как баба Варя, фельдшером, будет в пункте сидеть, людей принимать, от болезней лечить. Но до того момента, пока она вернулась домой с документом об окончании медицинского училища, утекло много воды.

Зина привыкла в детстве играть одна, потому что обязательно находился тот, кто кричал ей: «Пошла отсюда, косая дурочка!» И она покорно уходила. Присаживалась в сторонке, лепила куличики или просто напевала песенку про синенький скромный платочек. Эту песню часто пела бабушка Варя, и Зина запомнила слова.

В школе Зина училась прилежно, но в активистах не была. Первыми в классе были красивые мальчики и девочки. А Зинка была косая, поэтому ей было не положено, так считала сама Зинка. В первый класс она пошла одна, так как мама как раз лежала с покалеченной ногой, а бабушка Варя работала. Но бабушка Варя нарвала ей красивый пышный букет, и Зина могла им закрывать лицо, пока шла линейка. Почти всех будущих одноклассников она знала, потому что жили они рядом, ходили в один детсад, но Зине всё равно хотелось начать новую жизнь. Она верила, что в школе её не будут так сильно обзывать и прогонять, как в садике. Но чуда не случилось. Всё повторилось.

После уроков Зина каждый раз шла в фельдшерский пункт, учила уроки с бабушкой Варей, а потом плелась домой, где её ждали тычки и затрещины.

У бабушки Вари был муж, взрослый сын и двое внуков, поэтому встречалась с ней девочка только в фельдшерском пункте. Зине очень нравился запах лекарств, белые шкафчики, колпак и халат. Бабушка Варя даже показывала ей, как правильно делать уколы. Только она говорила не «делать», а «ставить». И Зина стала так же говорить.

В фельдшерском пункте после бабушки Вари стала работать женщина, с которой Зина, как ни пыталась, подружиться не смогла. Женщина её попросту игнорировала. В конце концов, заявила:

– Не ходи сюда, коли здоровая. Сюда больные ходят.

Увидев обиженное лицо девочки, добавила:

– Ты с Варварой Ивановной дружила, а со мной не будет дружбы. Вырастешь, выучишься, вот приходи и работай тут, мне через пять лет на пенсию идти.

Зина окончила девять классов, выучилась на фельдшера, вернулась к матери. И тут приехал работать к ним новый агроном. Одноглазый. Не совсем одноглазый, глаза было два, но на левом бельмо.

Агроному сразу народная молва донесла, что есть тут косая одна, под стать ему. Агроном, естественно, захотел себе в жены красавицу или хотя бы девушку без уродства, но таковые разбегались при виде него. Мужское начало брало своё, и он пришёл к Зинаидиной матери свататься. Та и Зинку не спросила, сразу налила борща новоявленному жениху, стакан самогону, сама присела, с ним выпила. Так что когда Зинка пришла с работы, вопрос уже был решён. Зинка засмущалась. А мать выключила свет и сказала:

– Ничего, в темноте не видно.

Агроном, которого звали Брониславом, оказался ласковым, как телок. Это несоответствие внешности и характера поначалу поражало Зинку. Бывало, выпучит он свой белый глаз, она голову в плечи втянет, а он ей:

– Медовая моя, пчёлка моя, иди сюда.

Выпивал редко, но если напьётся, то не засыпал, пока не умается. Чтобы умаяться, ему нужно было погонять Зинку. Да не просто погонять, а побить и пообзывать. И откуда что бралось? «Медовая» в одночасье превращалась в «косую тварь» и была вынуждена ночевать на поленнице дров. Поначалу пробовала отсидеться в фельдшерском пункте, но Бронислав повыбивал окна и выломал дверь. Зина после того случая не стала укрываться на работе.

Когда его не стало, она даже вздохнула. Он тогда не вернулся с рыбалки. Точно как отец однажды. Омутов было много на реке, все знали, но рыбачили, надеясь на авось. Немало мужиков сгинуло в водах. Кого-то так и не нашли. Поначалу Зина вздрагивала от шагов – вдруг вернулся? Но когда через неделю тело выловили, поняла окончательно, что с этого дня можно жить спокойно.

Не получилось у них с ребёночком, а теперь уж Зина и вовсе ни на что не надеялась. Приезжал иногда молдаванин один, у него «магазин на колёсах» был, на постой его Зина пускала. Но никак не хотел он с ней никаких отношений. Она даже попросила его, мол, ради ребёночка, давай переспим. И денег пообещала дать. Но тот отказался.

А денег у Зины скопилось немало. Куда ей деньги- то? Весной – осенью в одном и том же плащике, в синем платочке, который напоминал бабушку Варю, да в сапогах резиновых. Зимой в драповом пальто с цигейковым воротником и в штапельных платьях летом. Вот и все наряды.

Сама-то Зина видела в зеркале, что фигура у неё красивая, как у старшеклассницы, грудь высокая, ноги длинные, щиколотки тонкие. Но кто-то это замечает разве? Бабы в бане только и смотрели, да им всё равно, ведь конкурентка из Зинки косой никакая.

Когда Зине сорок пять исполнилось, она собралась впервые на море поехать. Никогда моря не видевшая, решилась. Чемодан купила, и даже купальник. Ждала конца мая. Тут случилось то, что перевернуло жизнь Зинаиды с ног на голову.

Прибежал к ней как-то аккурат в день рождения Ленина шофёр Арсений. Зина открыла ему дверь, а на том лица нет. Объяснил, что к чему, махая руками. Схватила Зина чемоданчик и сумку-рюкзак, да и поспешила вслед за Арсением.

Зина не сильно волновалась, хотя подняли её с постели, к тому же пришлось хлюпать по квакающей жиже. Она привычна была к такой работе. Оренбургский платок, оставшийся от матери – уже рыхлый, кое-где с проплешинами – согревал её плечи. Этот платок, который всегда лежал на «тревожном чемоданчике», она накинула поверх плаща. Когда вдалеке показалась машина, Арсений припустил почти бегом, Зина за ним еле поспевала. Ходу от её дома было минут десять в хорошую погоду, но по раскисшей дороге ушло почти полчаса. Приближаясь к машине, Зина вздрогнула, услышав писк. Её чуткое ухо мгновенно распознало, что это не полевая зверушка, а человек.

Арсений включил фонарь, чтобы осветить Зине салон уазика. Зинаида, определив прикосновением к шее женщины, что та мертва, открыла свой чемоданчик, откинула тряпицы, лежавшие сверху, плеснула спирт на руки, подхватила дитя, завернула младенца в ветошь, затем в шаль и бросилась назад, к дому. Арсению крикнула на ходу: «Мамка скончалась. Беги, вызывай трактор, тяни к моему дому, там я встречу, поедем, оформим, вызовем, кого надо».

Арсений Акимыч был мужиком послушным. Старый уже, маленько подслеповатый. Очень боялся, что при очередном медосмотре снимут его с машины. А кроме как шоферить, ничего не умел. Он совсем растерялся, потому что получалось, что бабу эту беременную взялся везти на свою беду. Ещё и выпивал накануне.

Шофёр побежал к трактористу Макарычу. Тот валялся пьяный в сенях, жена со свежей ссадиной на скуле развела руками:

– Напился, сволочь. Фашист проклятый.

Арсений взвыл:

– Баба у меня в машине, надо к Зинке косой срочно.

Жена Макарыча в сердцах крикнула:

– Так бери трактор да сам вытаскивай своего «крокодила»!

И пошла в дом, шепча что-то типа «алкаши проклятые и гады».

Ключ торчал в замке зажигания. Арсений, матерясь, вскарабкался в кабину и поехал в поле.

Пока он в одиночку ковырялся с машиной, прикрепляя трос, осторожно вытягивая авто без водителя из грязи, в которой оно увязло, Зинаиду охватила подлая мысль – украсть этого ребёнка. Девочка была маленькая, до двух килограммов с виду не дотягивала, но гармонично сформированная, с виду здоровенькая. Приготовила Зина смесь, которую ей приходилось неоднократно готовить по работе и для соседских ребятишек, покормила дитё и стала ждать Акимыча. Малышка уснула, спеленатая в чистое и укрытая всё тем же оренбургским платком, в котором была принесена в дом. Под полом заскреблась мышь. Зина хотела топнуть ногой, чтобы спугнуть, но не стала. Уж больно сладко спала крошка. Полоска света упала на личико, и Зина почувствовала, как зависть, словно чёрный туман, обволакивает её. Зависть, что у кого-то будет этот ребёнок, а не у неё. Да, не у матери. Но у отца, бабки, тётки. Почему не у неё? За что ей это?

Зинаида увидела свет фар, накинула плащ и вышла навстречу Арсению. Тот, вытащив машину, бросил трактор на краю поля и ехал на своём уазике с мёртвой женщиной внутри салона. Зинаида запрыгнула на сиденье рядом с водителем:

– В пункт давай.

По пути в фельдшерско-акушерский пункт Арсений последними словами крыл Макарыча, пьющего беспробудно. Между матами он вкратце поведал Зине сегодняшние подробности про пьяного тракториста, поясняя причину долгого своего отсутствия.

Звеня связкой ключей, она открыла дверь и деловито прошла, почти пробежала внутрь. Выкатила каталку:

– Сюда её клади и поедем к Фёдорычу, привезём его, чтоб оформил.

Арсений надел клеёнчатый передник, протянутый фельдшерицей, подхватил было тело, но громко заматерившись, закричал:

– Зинаида, мать твою ляти, ещё ребёнок тут.

Зинаида бросилась к нему и увидела на грязном полу внутри машины скрючившееся синее тельце. Много повидала она на веку – и Дашку, что повесилась в пятнадцать от несчастной любви, и первоклассницу Риту, забитую отцом в пьяном угаре, и годовалого Павлика, выпившего случайно уксус. Много, ох, много горя видела Зина. И понимала, что её беда – это ещё не беда, у людей много страшнее бывает. Вот и теперь, приняв от Арсения мёртвого мальчика, не показала того ужаса, который испытала.

Достала из шкафа бутылку водки, сунула Арсению:

– Потом выпей. Стресс у тебя.

Накрывая тела, добавила:

– Трактор в поле кинул?

Тот кивнул.

– Только отгони сначала трактор, потом пей.

Помедлив, Зина достала вторую бутылку:

– Арсений, давай-ка я тебе так скажу: оба дитя умерли.

Водитель непонимающе уставился на неё:

– Ты чё, Зинка?

Зина сухо, отчётливо произнесла, глядя своими косыми глазами так, что иначе как жестоким – не жёстким – взгляд назвать было нельзя.

Зина притронулась к руке мужчины:

– Тебе лучше так. Ты ж самостоятельно их вёз и не обеспечил безопасных мер, застрял. Оформим как умерших внутриутробно, так будет одна мать на твоей совести.

– А чего я-то? – заорал Арсений. – Я те щас врежу, чтоб мозги на место встали.

Зина, не спеша, обошла вокруг него, сунула руки в карманы и голосом, которого Арсений от неё никак не ожидал, произнесла:

– Я тебя, козёл, освидетельствую на алкоголь. Ты пил вчера? Пил! Я же вижу. Ты у меня за баранку больше не сядешь. В канаве сдохнешь. Сопьёшься.

Так как Арсений молчал, она сменила тон:

– Сень, у тебя дом полон детьми, внуками, уже и правнук есть. А тут мать померла, отца, видно, нет, раз она одна поехала в таком положении.

Арсений понял, что Зинка так сделает, как говорит, и решил пойти на таран:

– Пять тыщ хочу.

Зинка рубанула:

– Три. И давай скорее.

Деньги у неё были, шесть тысяч четыреста рублей, но теперь она была не одна.

Милиционер Фёдор Фёдорович, услышав, что покойники уже описаны, уложены, зевая, спросил:

– Время записала?

На её утвердительный кивок вяло выдавил:

– Приду в восемь.

Зина попросила:

– Без пятнадцати приходи, с восьми люди пойдут на приём.

Решив проблему на первоначальном этапе, Зина принялась обдумывать дальнейшие действия. Так случилось, что санитарка накануне отпросилась на три дня хоронить мать, другая работница родила месяц назад, и Зина работала совсем одна. Только по весне ожидала медика на подмогу, когда в училище выпуск состоится. К тому же Павловых Зинаид было в их селе аж четверо, и одна из них родила три недели назад. Зина посчитала это знаком свыше, навыписывала себе справок, а попутно написала заявление на увольнение, наштамповала пустые бланки штампами и печатями, на всякий случай.

Две недели показались ей вечностью. Ребёночек был ещё мал, только попискивал, а кошка, с которой Зинаида жила одной семьёй, умерла в прошлом году. Если б кошка была жива, дело бы усложнилось, потому что никак не смогла бы её Зинка тут оставить. А сейчас выходило, что только ребёночка нужно брать, да чемоданчик. Каждую минуту Зинаиде казалось, что вот сейчас придут за ней и арестуют за кражу ребёнка. Очень долго тянулось время.

К ночному поезду её отвёз Арсений, который хотел забыть, как страшный сон, всё, что случилось.

Фёдорычу Зинаида показала белый контейнер, пояснив, что в нём два не полностью сформированных плода, которых пришлось тащить щипцами.

Фёдорыч поморщился и переспросил:

– Месиво, что ль?

– Оно, – подтвердила Зинаида.

– Диктуй, давай, – кивнул Фёдорыч, которому до пенсии оставалось меньше месяца.

Потом было много отчётов, записей, вопросов. Все испытания Зинаида выдержала, тем более оказалось, что муж умершей женщины лежит в реанимации, у матери той женщины инфаркт. Родственникам сообщили, да они сказали, что как выпишется муж этой умершей женщины из больницы, он тела и заберёт. Зина всё обмозговала, прикинула, что такой расклад ей очень даже на руку, и только после этого уехала «в никуда».

Дом, оставшийся от матери, был уже очень старый, и его Зина быстро продала на дрова. Дёшево, правда, но хоть какая- то копеечка.

С того самого времени жизнь Зинаиды заполнила ложь. И так ей противно было, стыдно и больно, что обделила она родственников этой девочки, но ничего не могла с собой поделать. Лгала.

Майская роза

Неожиданно Зинаида стала замечать, что нравится мужчинам. Всему виной стало ношение очков с переливчатыми стёклами.

Гусейн, возивший главного инженера фабрики, напрямую спросил у неё:

– Может, Зинаида, нам уже пора укрепить, так сказать, наше знакомство?

Знакомство состоялось случайно, но никак не хотело заканчиваться. Заведующая однажды попросила Зину поставить на дому уколы своей подруге. Эта подруга оказалась женой главного инженера фабрики, и за Зиной приезжал его водитель. Зинаида, надев серое драповое пальто с воротником-шалькой из дымчатой норки прямо на белый халат, брала медицинскую укладку, прыгала в чёрную «Волгу» и ехала к пациентке.

Гусейн первые пару дней молчал, а на третий день поднялся с ней в квартиру, пояснив, что должен передать заказ из столовой.

Он занёс дырчатую сетку с палкой копчёной колбасы и другими свёртками. Также там лежала коробка конфет и апельсины, сверкавшие оранжевыми боками. Не обращая внимания на водителя, Зина скинула пальто, полусапожки и прошла в ванную, чтобы вымыть руки. Если бы она обернулась, то наткнулась бы на восхищённый взгляд Гусейна. Даже рот приоткрыл мужчина.

После того случая он с каждым разом проявлял всё более настойчивые знаки внимания.

Зинаиде приятно было, что Гусейн заглядывается на неё. На всякий случай она спросила, женат ли он. И удивилась ответу:

– Маленечко женат. Но пока нет.

– Как это? – опешила женщина.

– Жена в Баку, – пояснил Гусейн, – я тут. Нет никого. Маленька не женат пока.

Зина не знала, плакать ей или смеяться.

Вскоре Гусейн принёс ей пакет сухофруктов: чернослив, курага, изюм. Чернослив был влажным, блестел и завораживающе пахнул. Курага отливала золотом, словно куски янтаря. Изюм двух видов – светлый и тёмный – переливался самоцветами. Зинаида была тронута вниманием. До сих пор подарки дарили ей только по работе.

И Зинаида сказала самой себе: «Эх, была, не была!». Но, припоминая, вернее не забывая причину своего одиночества, решилась снять очки перед Гусейном.

– Гусейн, я имею дефект. Он называется косоглазие. Это тебя, наверное, смутит.

Гусейн удивился:

– Зина, если ты будешь в своём белом халате, меня ничто не остановит.

– И всё же, – настойчиво произнесла женщина и сняла очки. Гусейн посмотрел ей в глаза и рассмеялся по-доброму.

– Ты чего? – обиделась Зина.

Но Гусейн успокоил:

– У нас котик дома был, точно такие глаза. Очень мама его любила. Я тоже любил.

И он поцеловал её мягкими губами. Потом добавил:

– Ты, Зина, халат только надевай белый.

В дневник Зина стеснялась записывать подробности встреч. Если в детстве она боялась, что мать прочтёт, то сейчас дело приняло иной оборот – подрастала дочка. Майя.

Когда однажды Гусейн увидел в универмаге Зину с дочкой, он отметил то, как женщина трепетно относится к девочке. Нет, она не баловала её, не шла у неё на поводу, не потакала прихотям, скупая всё, на что положил ребёнок глаз. Она обращалась с девочкой, как с хрупким сосудом. Девочка была скуластая и с глазами аж до висков. Сущая стрекоза.

Гусейн подошёл к Зинаиде сзади и шепнул на ушко:

– Зина, ты вечером придёшь?

Зина вздрогнула, но не обернулась. Сначала она сказала девочке:

– Теперь мы заслужили мороженое, пойдем, купим и наедимся до отвала.

Потом, словно внезапно увидела Гусейна, охнула и кивнула, посмотрев на дочь:

– Познакомься, дочка, это дядя Гусейн.

Девочка открыто улыбнулась своим большим ртом и сказала:

– Здравствуйте, дядя Гусейн.

Мужчина присел перед ребёнком:

– И как же зовут тебя?

Девочка спряталась за мать и оттуда сказала:

– Майя.

Скорее всего, её напугали тёмный цвет кожи, большущий нос и торчащие усищи кавказца.

А тот рассмеялся:

– Майя? Ты в мае, что ли, родилась?

Зина укоризненно посмотрела на ухажёра:

– Не смущайте, дядя Гусейн, мою Майю.

С того дня Гусейн перестал звать Зину по имени, а называл исключительно Майской розой.

Зине понравилось, и она, в свою очередь, стала звать дочь Майской розочкой. Она называла её не только так, но всегда очень нежно и ласково.

Познав внимание мужчины, став желанной и отдавая страсть взамен, Зинаида после пятидесяти каждой клеточкой ощущала, сколько было ею упущено в жизни. Как оказалось, косоглазие её невозможно было исправить хирургическим путём, и она просто влюбилась в очки. У неё теперь стало очень много оправ с перламутровыми стёклышками. Да, не с линзами, а именно со стёклышками. Природа так поиграла с ней – отняла красивые глаза, но взамен подарила стопроцентное зрение до самой старости.

До глубокой старости Зинаида, к сожалению, не дожила. Как-то почувствовала себя плохо, выпила обезболивающее, думала, что к утру оклемается. Не получилось. Несколько дней чуть ли не ползком передвигалась по квартире. Она была в то время в отпуске, решила больничный лист не брать. Как потом не верить про сапожника без сапог? Когда обратилась в больницу, сразу направили на анализы, потом в другую клинику. Стремительно понеслись часы, дни, недели, и Зина поняла, что нужно торопиться.

У неё не было времени на раздумья. Однажды, после очередной химиотерапии, она посмотрелась в зеркало, пригладила сильно поредевшие волосы и хотела заплакать. Но на слёзы не было сил. Тогда она позвала Майю и попросила достать из кладовки дневники.

Майя очень переживала за мать, но при ней старалась бодриться. Вот и сейчас улыбнулась:

– О! Да ты мемуары писала? Сейчас почитаем.

Она открыла дверь одной из кладовок, какие имеются в «сталинках», принесла стульчик, встав на который потянулась к самой верхней полке. Достала чёрную клеёнчатую сумку, с трудом опустила на пол:

– Вот это тяжесть!

Расстегнула молнию, подняла край махрового полотенца, прикрывающего содержимое, и присвистнула:

– Мам, это ты когда?

Зине внезапно стало трудно дышать, она протянула руку за стаканом с водой, но не достала до него.

Майя бросилась к матери, дала напиться и села рядом:

– Мам, ты чего? Давай, не хандри. Надо верить в чудеса.

Зина почувствовала, что надо торопиться ещё больше и сказала:

– Майечка, всё, что я сейчас скажу тебе, это не бред больного человека. Это сущая правда. Потом возьми дневники, прочитай. Они пронумерованы. Может, конечно, тебе будет неинтересно, но то, что касается тебя, прочти обязательно.

Майя вытянулась, как струна, кивнула. А Зинаида продолжала:

– Там есть адрес твоего отца. Он жив-здоров, и даже не женат. Кажется, у него и детей нет.

Майя не выдержала и перебила:

– Мама, так он жив?

Мать слабо махнула рукой:

– Тише. Говори тише. Не перебивай.

Говорить она смогла недолго, потом ощутила спазмы в горле и замолчала. Так и не произнесла ни слова за те два дня, что ей оставалось жить. Перед самой кончиной только заговорила. Лежала серая, худая, равнодушная. Над её кроватью на стене висел прикреплённый листок ватмана с нарисованной розой, приклеенным отрывным листком календаря «1 мая», означавшим, по всей видимости, что роза эта майская. Вокруг розы были нарисованы Зина, Майя и Гусейн. Не очень похоже, но догадаться можно было. Этот плакат Гусейн сам нарисовал ей перед отъездом в Баку.

Однажды пришла пора ему возвращаться на родину. Зинаида заранее готовилась к разлуке, сократила встречи до минимума, а Гусейн, как восемнадцатилетний парнишка, впервые влюбившийся, караулил её у подъезда, встречал с работы. «Майская роза моя», – шептал он ей в тиши, и она цвела.

Когда уехал Гусейн, всё изменилось. Даже погода стала не такой солнечной. Первый год Зинаида прожила как во сне.

Всё мечтала, что однажды он позвонит в дверь и скажет:

– Я вернулся. Навсегда.

Но чуда не произошло, дни без него тянулись медленно. Тяжело было. Очень тяжело.

Зинаида носила на шее цепочку, что подарил Гусейн, и ни на минуту не забывала о нём. Цепочка была длинной, на ней висело маленькое сердечко.

Гусейн тогда сказал:

– Это моё сердце. Оно, Майская роза, будет рядом с твоим. Потом хитро улыбнулся:

– Но немножко не рядом, а между них, – и ладонями примял белые груди.

Не забывая Гусейна, ожидая его каждую минуту, Зинаида всегда была «при параде». Это настолько вошло в привычку, что и лёжа на смертном одре, она светилась чистотой, была причёсана, а на голове был повязан платочек, один из тех, что подарил Гусейн. Постельное бельё у неё было в розах, и на могилу потом Майя приносила ей только розы.

За те два дня, что Зинаида ещё была жива, Майя успела перечитать почти все дневники. Услышав от матери, что её мама – совсем другая женщина, Майя запаниковала. Ей показалось, что мать бредит, что просто насмотрелась бразильских сериалов. Или индийских.

Майя вспомнила, что было время, и они с подружкой увлеклись индийскими фильмами. Не раз Майя делилась с матерью впечатлениями. И часто, даже слишком часто, мечтала, что вот было бы классно, если б у нее была сестра-близнец, которая сейчас бы нашлась. Она представляла, как они надели бы одинаковые юбки, блузки, сделали одинаковые стрижки. Майе казалось, что мать без интереса слушает её фантазии, но дневники рассказали, каких трудов Зинаиде стоило не выдать себя. После таких разговоров с дочерью она сходила с ума, проклиная тот день и себя, что сразу не заметила второго ребенка. А вдруг можно было спасти? Ей так хотелось крикнуть: «Да, был у тебя брат, был! Ты не одна родилась». Но не кричала. Возможно, вот эти все «битвы внутри себя» – так их называла в дневниках Зинаида – трансформировались потом в ту самую страшную болезнь, унёсшую её в считанные месяцы.

Майя заметила, что мать после встречи в Гусейном в каждый новый дневник на первую страницу клеила картинку с розой. Не догадываясь ранее об истинных чувствах матери, думая, что дядя Гусейн – это просто знакомый дяденька, Майя с умилением читала про почти подростковые чувства матери. Удивлялась: разве можно так размышлять и ощущать после пятидесяти, и даже после шестидесяти?

В двадцать лет кажется, что шестьдесят – это очень много.

Последние слова мамы были:

– Я люблю тебя. Тебе надо найти своего папу, держать с ним связь. Без мужчины тяжело в этой жизни. Он хороший человек, я кое-что узнавала о нём. Хоть ты и моя доченька, но мама я не твоя. По природе, не твоя. Знала, что однажды придётся это тебе рассказать. Как страшно мне было жить, Майечка! Как же я тебя люблю!

Майя, оглушённая, потерянная, сидела на кровати, держа мать за руку.

Та, тяжело сглотнула:

– Только не спеши принимать решение. Не спеши.

Слова «не спеши» она уже прохрипела.

Последнюю волю матери Майя решила выполнить, во что бы то ни стало. Похоронив мать, уложив рядом с ней в трубочку свёрнутый тот плакат с розой, она решила не спешить. И только много позже, когда многократно перечитала дневники, когда Генка бросил, Юрочка родился, стал подрастать, Майя поняла, что пришла пора встречи с отцом.

Личный писатель

Когда в первый раз Егор Андреич принёс один из блокнотов, которых у него было штук сто по всем углам и столам, я непонимающе уставилась на него. А он запросто предложил:

– Ну, давай, расскажи чего-нибудь про Владика, а я напишу рассказ.

– Ой, – отмахнулась я, – какой там рассказ? Я же не записывала за ним.

– Просто расскажи случай. Хотя бы пару предложений, – настаивал Егор Андреич.

Я задумалась, а потом вспомнила, как Владик скормил бездомному коту огромный кусок палтуса, привезённого его родителями друзьям в качестве гостинца.

Егор Андреич терпеливо ждал, даже карандашом не постукивал:

– Тебе выпала удача, у тебя есть личный писатель. Всё стирается, превращается в пыль, а…

Я перебила его:

– …что написано пером, не вырубишь топором.

– Вот именно, – обрадовался он.

Я пересказала всё, что помнила:

– Однажды Владик с родителями поехал в село к знакомым семьи. Пока папа с мамой сидели за столом в качестве гостей, он вышел во двор, увидел на улице кота, который показался ему голодным, и решил его накормить. Он зашёл в дом, открыл холодильник, увидел кусок рыбы и скормил всё коту. А это было полтора килограмма палтуса горячего копчения. Его Ленка с Ромой привезли в качестве гостинца.

Егор Андреич что-то записал в блокнот, улыбнулся и пообещал, что к утру напишет историю. И что вы думаете, и вправду утром меня ждал рассказ «Куда уплыл палтус?».

Я хохотала, перечитывала. Словно Владик оказался рядом.

Из числа реальных событий в рассказе было только то, что я рассказала, остальное – художественное воображение, но каким оно было гармоничным и читалось правдоподобно! Словно Егор Андреич тоже был там и всё видел.

Я с любовью смотрела на экран планшета, потому что там было написано про любимых мной людей.

Егор Андреич спросил:

– Ну, что, написать книжку про Владика?

Я закивала, вытирая набежавшие вдруг слёзы:

– Боже, какое у тебя замечательное художественное воображение! Какой ты талантливый!

Тут я замолчала, потому что вспомнила ещё один случай:

– Знаешь, а ведь есть ещё одна история, как раз про художественное воображение.

И я, тщательно припоминая детали, стала рассказывать, как моя школьная подруга Любочка учила Владика развивать художественное воображение. Попутно я рассказала и про саму Любочку. О ней Егор Андреич сделал отдельные заметки.

Потом я спохватилась:

– Егор Андреич, мы ж ещё не завтракали, я тебя загрузила своими прибаутками.

Егор Андреич успокоил:

– Я прошу тебя запомнить раз и навсегда, что я твой личный писатель. Ты можешь даже среди ночи меня разбудить и рассказывать свои истории.

– Ещё чего, – хмыкнула я.

Но он перебил меня:

– Ты даже не представляешь, как мне нравится писать. Вот даже сейчас для меня важнее написать истории, которые ты вспомнила, чем всё остальное.

– А завтрак? – обескуражено спросила я.

– Вначале было слово, – поднял палец вверх мой любимый человек.

Я вздохнула и принялась заправлять постель, а Егор Андреич ушёл в кабинет.

Мне такое отношение к завтраку было непривычно. Много лет, да что там лет, всю жизнь я жила с девизом «С утра поел – потом всё остальное». Нас с Валерой даже перед тем, как отвести в детсад, кормили. Мама говорила:

– А вдруг в садике каша пригорела, все голодными будут. На всякий случай покушайте дома.

Я послушно съедала завтрак, заботливо приготовленный мамой, и шла в садик «наетая и напитая», как любила говорить. В садике я тоже всё съедала. Гляжу на свои детские фотографии, с которых улыбается пухлощёкая «Фрося», и понимаю, откуда эти ямочки и нос-пуговка.

Выйдя замуж и начав самостоятельную жизнь, я также трепетно продолжала относиться к процедуре завтрака. Витя мой был человеком абсолютно не творческим, и единственное, что мог по этому направлению – прочитать стихи с поздравительной открытки. И то делал это, смущаясь и коверкая напечатанный текст. Цитируя Виктора, скажу, что для него «завтрак был первичен». Поэтому я очень расстроилась, что Егор Андреич расставил приоритеты не в пользу завтрака.

Я тоже решила не спешить, сначала приняла душ, затем уложила чёлку, нарисовала на веках стрелки чёрной подводкой и вышла в сад.

Из окна внезапно выглянул Егор Андреич:

– Иду в столовую.

За столом он поведал мне о том, что просто ему потребовалось время, чтобы сделать набросок сюжета. Пока он слушал меня, в голову пришло несколько мыслей, которые он записал. Егор Андреевич предложил про Любочку тоже написать рассказ.

Я удивлённо распахнула глаза:

– Это я должна у неё спросить. Разрешение, в смысле.

– Спроси, – просто сказал Егор Андреич, откусывая большой кусок от бутерброда.

Надо сказать, что я никогда не поощряла разговоры за едой. У нас за столом было правило «Когда я ем, я глух и нем». И только за чаем можно было поговорить.

Егор Андреич со смехом выслушал про молчание за едой и ответил так:

– Я же лопну, деточка.

Он поднял брови, потряс головой в знак того, что в шоке от некоторых моих предложений:

– Аннушка (только ему я разрешила так себя называть), ты пойми, я писатель. Я думаю, пишу, говорю, и это моя сущность. Я люблю говорить и буду говорить, хоть ты мне рот заклей. Это совсем не значит, что я плевал на твои правила. Просто обещать того, чего не сумеешь сделать, глупо. У нас, у каждого, свои привычки, устои. Но сейчас, когда мы стали жить вместе, нужно чем-то поступиться, что-то в себе изменить. Давай не будем пытаться изменить друг друга. Не такая уж она длинная, жизнь.

Он резко замолчал. Он всегда замолкает, когда в разговоре упоминаются слова «жизнь» и «смерть». Потерявший в одночасье семью, он пережил ад первых минут, часов, дней и лет. Едва не оставшись без ноги, всё же сумел найти в себе силы учиться ходить, превозмогая боль. Перенёс четыре операции. Продал всё, что напоминало о любимых сыновьях и жене, уехал в Калининград. В неизвестность. Писал, писал. Не всегда хорошо. Несколько рукописей не были опубликованы, но он не сдавался.

Мог бы, конечно, в соцсетях создать себе «Оазис успеха». Это где счастливые фотки, оптимистичные посты, только позитив. Врать, короче. Но не стал этого делать. Обещал мне неоднократно, что расскажет о своей семье, о жене, имевшей неземное имя Аэлита. Но пока не рассказал.

Зато вот теперь назвался моим личным писателем. Попробую вспоминать побольше. Только как это – «пробовать»? Как я поняла, одно воспоминание цепляет другое. Я просто буду рассказывать. Сейчас, вспомнив столько всего за одно мгновение, я с любовью посмотрела на Егора Андреича:

– Если я Владика привезу на лето, ты не будешь возражать?

Он аж поперхнулся:

– Это же твой дом, во-первых, а во-вторых… Нет, не так: во-первых, не буду ни за что я возражать, а буду очень даже рад. А во- вторых, дом-то твой.

Он отпил глоток кофе, поморщился:

– Остыл.

Отставил малюсенькую чашечку, сложил руки домиком:

– Аннушка, я твой личный писатель, имею право на всякие фантазии, придумки, так?

Я, не понимая, к чему он клонит, кивнула.

– Аннушка, выходи за меня замуж.

Увидев, как я встрепенулась, он добавил:

– Я понимаю, что дом ты планировала продать, деньги нужны детям. У меня деньги есть. Бери, отдай детям, сколько нужно, а мы будем тут жить. На весь дом, конечно, не хватит, но на половину точно есть.

Я была в растерянности и сидела как истукан:

– Ты серьёзно?

– Да, – он вроде как смутился. – Я так боялся тебе это предложить. Я ведь знаю, как ты любишь Москву, как хочешь жить там.

После этих слов я не могла смолчать:

– Да, жить я хотела бы в Москве.

Он понуро опустил плечи и вздохнул:

– Итак, что в итоге?

Я поднялась, обошла большой стол, в центре которого стояла приземистая ваза с букетом, села на стул, что стоял рядом с ним:

– Егор Андреич, я тебя люблю. Мне нравится твоё предложение, но я подумаю, можно?

Он вскочил со стула, встал передо мной на одно колено:

– Выйдешь за меня?

Я улыбнулась:

– Выйду, любимый. А про остальное подумаю.

Он уже ходил без трости, но всё же пока не очень быстро. А тут прямо побежал в кабинет, принёс оттуда коробочку из розового бархата:

– Это подарок в честь помолвки.

Я раскрыла коробочку и хмыкнула, потому что там ничего не было.

– А я-то подумала, что ты серьёзно подготовился.

Он удивленно заглянул в футляр от исчезнувшей драгоценности:

– Ну вот, как теперь жениться?

Я продолжала молчать, так как оказалась в неловком положении.

Но тут новоиспечённый жених вынул руку из кармана шёлковой пижамы, которую с утра ещё не снимал. На раскрытой ладони блеснуло золото.

Закрыть глаза он не предложил, как обычно это делают в фильмах.

Держа за застёжку, протянул мне тонкую цепочку с подвеской.

На мою ладонь легла золотая книжечка, на раскрытых страницах которой слева было выгравировано «Егор», справа – «Анна».

На секунду я выпала из действительности, меня словно окатили ледяной водой, смыв все мои прожитые годы. Я будто снова стала молодой.

Я взяла эту книжечку, висевшую на изящном золотом «ушке», перевернула и увидела цифры. Это была сегодняшняя дата.

Ничего не понимая, уставилась на него:

– Как это?

Егор Андреич, надевая цепочку мне на шею, пояснил:

– Теперь у тебя есть доказательство владения личным писателем.

Я повторила вопрос, но иначе:

– Дата. Как ты узнал?

Егор Андреич поднял глаза к потолку:

– Я не просто писатель, я ж ещё и волшебник.

Потом, конечно, он рассказал мне, что книжечку изготовил сразу, как только понял, что влюбился. Сделать предложение долго не решался. Вчера зашёл к ювелиру, благо мастерская находилась в пяти минутах от дома, заказал гравировку. После этого не осталось возможности отложить вопрос.

Такой вот он, Егор Андреич, мой личный писатель.

Синенькая юбочка

Одновременно с рассказом про развитие художественного воображения у Владика, родился рассказ про Любочку, мою школьную подругу. Возможно, неправильно так писать, что одновременно. Но мне оба эти рассказа были показаны вместе, поэтому я так считаю. Про Владика, как и предыдущие истории, снова было с юмором, а вот про Любочку совсем не весело, несмотря на то, что она всегда «держала хвост пистолетом», как она любила говорить, и ходила с несгибаемой спиной.

Начнём с того, что Любочка родилась в неполной семье. В то время это было позором. Её дед был мусульманином, он выгнал дочь из дому, а жена, на коленях ползая, рыдала о том, что у дочери воспаление лёгких, внучка без молока уже вся жёлтая. Рифкат-бабай разрешил внучку принести домой. Имя у неё уже было, а в графе «отчество» стоял прочерк. Бабушка таскала в сельсовет щипаных кур, сахар, сушёные белые грибы, что-то ещё, пока не выдали новую бумажку с полным именем внучки – Любовь Рифкатовна Загидуллина. Может, и была Любовь Рифкатовна по крови совсем немного татаркой, по деду, так теперь – по документам – выходило, что на 50 процентов.

Дочери внучку не отдали, отправив дочь с глаз долой в город на ткацкую фабрику, а Любочку стали воспитывать сами. Дед разговаривал с Любой чаще всего на татарском, а бабушка на русском языке, но с поволжском акцентом. Лицом Люба была ну ни капельки не восточный цветок, а самая настоящая Снежная Королева: русые волосы, голубые глазищи, всегда прямая спина, неспешная речь. Много позже Люба узнала от матери, что отец её был из Прибалтики. Но это никакой роли не играло, так как мать утеряла блокнот, в котором были записаны имя и фамилия некогда любимого молодого человека. А как фамилию такую вспомнишь, если её не то что выговорить, и прочитать сложно. Мама только и помнила, что звать Ивар, а фамилия заканчивалась на «вичус», а что там вначале – неведомо.

Мать немного пожила в Иваново, потом уехала в Москву. Через несколько лет дали ей квартиру в новом доме недалеко от метро. Дед Рифкат к тому времени уже этот мир покинул, и забрала Любу мать к себе. Бабушка не сопротивлялась, потому что стала сильно уставать, а за Любой нужен был пригляд, так как она уже в школу пошла.

К нам в класс Любу привела директор школы. Её бабушка, всю жизнь прожившая с мусульманином, не только сама соблюдала многие обычаи иной веры, но и одеваться привыкла ярко, по-восточному. И внучке таких же нарядов нашила. Я помню, как директор заводит к нам в класс русалку. Белая кожа словно светится, блестящие золотые волосы заплетены в косицы, которые уложены вокруг головы. Но что самое запоминающееся, так это то, что новенькая одета в белую кофточку с золотым – а не с белым – воротничком, и на груди у кофточки вышиты бусинками розочки и ещё какие- то цветы. Дополняла наряд синяя юбочка с золотым кантом по низу.

Я училась в школе с английским уклоном, и форма наша отличалась от одежды ребят из других школ. Там девочки носили коричневое форменное платье и фартук чёрного цвета, а в праздничные дни надевали белый фартук. Наша форма состояла из белой или голубой рубашки, сарафана или юбки синего или голубого цвета.

При поступлении в школу нужно было сдать своеобразный экзамен, повторив за учителем произношение английских слов. Любочка, знавшая с рождения два языка в совершенстве, мгновенно ухватила суть произношения «зе» и «лэ», ни разу не ошиблась и была принята.

Постепенно в классе все привыкли, что одежда у Любочки отделана либо парчой, либо бархатом, и обязательно бусинами. Стихотворение Агнии Барто «Любочка» каждый знал назубок, и прозвище «Синенькая юбочка» намертво приклеилось к Любочке. По этой причине она была для всех не Любой, Любкой, Любаней, а именно Любочкой. Сидели мы с ней за разными партами, но обе были увлечены одним и тем же хобби – песенниками. У нас были толстые – в 48 листов – тетрадки в клеёнчатой обложке, куда мы записывали тексты популярных песен. Страницы мы украшали цветами, вырезанными из открыток, чаще всего это были розы. Взрослея, мы постепенно потеряли интерес к песенникам, но общаться продолжали. Классу к седьмому я уже решила, что хочу стать медсестрой, а Любочка, очень уж любившая наряжаться, мечтала работать в универмаге. Она порой после уроков шла в большой магазин, что был расположен недалеко от школы, гуляла там, рассматривала манекены, товары в витринах. Особенно ей нравился отдел, где под стеклом лежали булавки, заколки, шпильки и прочая мелочь. Забегая вперёд, скажу, что наши детские мечты осуществились – я стала медсестрой, а Любочка выучилась на продавца и по сей день работает в отделе «Галантерея».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.