Сюсаку Эндо
Молчание

Shusaku Endo

Silence (Chinmoku)

Copyright © 1986, The Heirs of Shusaku Endo

All rights reserved.

© Львова И., перевод на русский язык, 2024.

© Дуткина Г., перевод на русский язык, 2024.

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

Римская курия получила поразительное сообщение: посланец португальского ордена иезуитов Кристован Феррейра отрекся от веры после пытки «ямой» в Нагасаки. Тридцать три года он прожил в Японии, возглавляя иезуитскую общину, вдохновляя своим примером священников и верующих мирян. Выдающийся богослов, Феррейра сумел в самый разгар гонений на христиан проникнуть в край Камигата, чтобы нести туда Слово Божие. Письма его всегда дышали неколебимой верой и мужеством. Немыслимо, чтобы такой человек стал отступником, предал Церковь. А потому и в Риме и в Лиссабоне сочли сообщение ложью, гнусным наветом еретиков-голландцев и японцев.

Разумеется, из посланий миссионеров в Риме было известно, как обстоит дело с распространением христианства в Японии. Начиная с 1587 года Хидэёси, верховный правитель Японии, ранее поощрявший христианство, принялся искоренять веру Христову: в Нагасаки сожгли на костре двадцать шесть мучеников – католических миссионеров и верующих японцев. По всей стране христиан изгоняли из жилищ, пытали, предавали мучительной казни. Гонения продолжил сёгун Токугава[1], в 1614 году издавший указ об изгнании за пределы страны всех христианских священников.

По сообщениям миссионеров, в течение двух дней – шестого и седьмого октября означенного года – в местечко Кибати на острове Кюсю свезли более семидесяти священнослужителей, в том числе японцев, и, силой затолкав их в семь китайских джонок, отплывавших в Макао и Манилу, навсегда выслали из страны. Лил дождь, серое море было неспокойно; джонки покинули бухту и, обогнув мыс, скрылись за горизонтом.

Но, несмотря на указ, тридцать семь миссионеров, не в силах бросить свою паству на произвол судьбы, тайно остались в Японии. В их числе был и Феррейра. В своих донесениях, которые он по-прежнему часто посылал отцам ордена, Феррейра сообщал о новых и новых казнях оставшихся миссионеров. Сохранилось его послание, отправленное из Нагасаки двадцать второго марта 1632 года апостолическому делегаторию Андреасу Бармейро. В нем содержится исчерпывающее описание обстановки в Японии в те годы.

«В предыдущем послании к Вашему преосвященству я обрисовал тяжелое положение здешней христианской общины. Теперь пишу Вам о последующих событиях – это новые гонения, притеснения, страдания. Сперва поведаю о судьбе, постигшей Бартоломео Гутьерреса, Франсиско де Хесуса, Висенте де Сан-Антонио (все трое – братья ордена святого Августина), а также Антонио Исиду, брата нашего ордена иезуитов, и Габриэля де Санта-Маддалена, францисканца. Губернатор города Нагасаки, Унэмэ Такэнака, пытался принудить их отречься от веры, дабы надругаться над нашим Святым учением и тем самым подорвать мужество верующих. Однако вскоре он понял, что уговорами невозможно поколебать стойкость святых отцов. Тогда он решил прибегнуть к другому средству – а именно подвергнуть их пытке в кипящем серном источнике на вулкане Ундзэн.

Доставив всех пятерых к вершине Ундзэн, он приказал пытать их до тех пор, пока они не отрекутся от веры Христовой, но ни в коем случае не замучить до смерти. Кроме этих пятерых пытке подлежали также Беатриса да Коста, жена Антонио да Силва, и ее дочь Мария – за то, что тоже отказались отречься, хотя к этому их принуждали уже долгое время.

Третьего декабря несчастных отправили из Нагасаки к горе Ундзэн. Женщин несли в паланкинах, мужчины ехали верхом. Так распростились они с миром.

По прибытии в гавань Хими, близ Нагасаки, им связали руки, набили на ноги колодки и крепко-накрепко привязали к бортам лодки. К вечеру прибыли в Кохаму – что у самого подножия вулкана Ундзэн, – и на другой же день они поднялись на вершину. Всех семерых заперли в тесной хижине. Днем и ночью они сидели связанные, в колодках; хижину окружала стража. У Такэнаки хватает людей, однако местный правитель тоже прислал охрану, так что с узников не спускали глаз. По всем дорогам, ведущим к Ундзэн, стояла стража, и без особого разрешения, подписанного властями, никто не смог бы туда проникнуть.

Наутро началась пытка. Каждого из семерых обреченных поодиночке подводили к впадине, заполненной вырывающейся из недр кипящей водой, и, указывая на жгучие брызги, уговаривали добровольно отречься от христианской веры, прежде чем крутой кипяток причинит им невыносимые муки. Было холодно, и пар бурлил над поверхностью озерца с неистовой силой; если б не Божья помощь, от одного этого зрелища можно было бы лишиться чувств. Но все семеро, укрепившись духом по милости Господа нашего, отвечали, что готовы вытерпеть пытку, но от веры не отрекутся. Услышав столь решительный ответ, чиновники приказали узникам снять одежды, затем снова связали по рукам и ногам и, зачерпнув черпаком добрые полведра, принялись поливать кипятком жертвы. Причем выливали его не разом: в черпаке были проделаны отверстия, дабы продлить мучения.

Мученики веры мужественно терпели пытку. Только юная Мария упала на землю, не в силах вынести нечеловеческую муку. «Отреклась! Отреклась!» – закричали чиновники, отнесли девушку в хижину и на другой день отправили в Нагасаки. Мария протестовала, твердила, что вовсе не отрекалась, умоляла подвергнуть ее пытке, как мать и прочих узников, но ее не послушали.

Остальных продержали на вершине Ундзэн тридцать три дня. Антонио и Франсиско, а также Беатрису пытали шесть раз, Висенте – четырежды, Бартоломео и Габриэля – дважды; добавлю, что во время пыток никто из них не издал ни единого стона.

Больше других мучили Антонио и Франсиско, а также Беатрису. Ей пришлось особенно тяжело; женщину принуждали отречься, но, несмотря на все угрозы и пытки, она проявила мужество, которое украсило бы любого мужчину, а посему, помимо пытки кипящей водой, ее еще заставляли часами стоять неподвижно на крохотном камушке, под градом угроз и насмешек. Но чем больше свирепствовали чиновники, тем крепче становился ее дух.

Остальные трое были больны и слабы, так что их не терзали слишком жестоко – губернатор добивался не смерти, а отречения. По той же причине власти прислали врача, чтобы лечить их раны.

Наконец Такэнака понял, что никакими пытками узников не сломить, напротив, ему доложили, что скорее иссякнут источники на вершине Ундзэн, чем удастся заставить их отречься от веры, – и губернатор приказал вернуть мучеников в Нагасаки. Пятого января Беатрису да Коста поместили в непотребное заведение, а святых отцов заточили в темницу, где они томятся и по сей день. Жестокий тиран был посрамлен. Так завершилась эта борьба, вселившая мужество в верующие души, и это послужило лишь еще большему распространению в народе нашего Святого учения».

В Риме не допускали и мысли, чтобы Феррейра, приславший такое письмо, мог предать Бога и Церковь и покориться язычникам, как бы жестоки ни были пытки.

* * *

1635 год, Рим. Четверо священников во главе с преподобным Рубино твердо решили достигнуть Японии, чтобы очистить Святую Церковь от позорящих ее слухов об отступничестве Феррейры и продолжить в Японии тайную проповедь христианства. Поначалу этот на первый взгляд безрассудный план не встретил одобрения отцов Церкви. Конечно, подобный душевный пыл и религиозное рвение внушали симпатию, но Церковь не решалась посылать новых миссионеров в языческую страну, где их подстерегала смертельная опасность. Вместе с тем добрые семена христианства, посеянные некогда Франциском Ксавье[2], дали в этой стране обильные всходы, и невозможно было лишить японских верующих духовных пастырей, это было чревато гибелью веры. Мало того, в те времена отречение падре Феррейры в крошечной и далекой Японии, находившейся на самом краю земли, не было просто предательством отдельного человека – то было бы позорным крушением веры, посрамлением всей Европы. Последнее соображение взяло верх – падре Рубино и его единомышленники получили разрешение отбыть в Японию.

Независимо от них трое молодых португальских священников тоже задумали, хотя и по несколько иным причинам, тайно пробраться в Японию. В прошлом все они были учениками Феррейры, читавшего курс богословия в семинарии при старинном монастыре Кампо-Лидо. Все трое – Франсиско Гаррпе, Жоан де Санта-Марта и Себастьян Родригес – готовы были смириться с мыслью, что их наставник Феррейра принял мученическую кончину, но чтобы он, как жалкий пес, пресмыкался перед язычниками – этому они отказывались поверить. Их твердую убежденность разделяло все португальское духовенство. Юноши стремились в Японию, чтобы выяснить истинное положение вещей. В Португалии, так же как и в Италии, отцы Церкви после некоторых сомнений и колебаний все-таки покорились решимости молодых людей и дали согласие на это опасное предприятие. Это было в 1637 году.

Трое друзей стали немедленно готовиться к долгому путешествию. В те времена португальские миссионеры обычно отправлялись на Восток из Лиссабона с караваном судов, плывших в Индию. Проводы каравана были событием, будоражившим весь Лиссабон. Далекая восточная «Зипангу», находившаяся, как казалось раньше, на самом краю света, обретала теперь для них живые краски. Разворачивая карту, они видели далеко за Африкой португальские владения в Индии, еще дальше тянулась россыпь островов и разные азиатские страны. Япония, крохотная, похожая на гусеницу, помещалась на самом восточном краю карты. Чтобы попасть туда, нужно было сперва добраться до Гоа в Индии, со времен Франциска Ксавье служившего для миссионеров воротами на Восток; оттуда еще предстояло плыть – долгие дни и месяцы – по морям и океанам. В Гоа было две духовные семинарии, где обучались юноши из многих восточных стран, а европейцы-миссионеры получали знания о тех странах, куда им предстояло затем отбыть. Нередко ждать попутного корабля приходилось полгода, а то и год.

Трое путешественников тоже не теряли время, стараясь как можно больше узнать о Японии. К счастью, еще со времен Луиша Фроиша португальские миссионеры регулярно присылали из Японии подробные донесения. Из них следовало, что новый правитель Японии, сёгун Иэмицу[3], преследует христиан с еще большей жестокостью, чем его дед и отец. Особой свирепостью отличается губернатор города Нагасаки, Унэмэ Такэнака: требуя отречения от христианской веры и возвращения к буддизму, он подвергает верующих нечеловеческим истязаниям. Случается, за один день в Нагасаки казнят по семьдесят человек. Достоверность этих сообщений не внушала сомнений, сам Феррейра тоже присылал на родину письма такого же содержания. Во всяком случае, с самого начала следовало быть готовыми к тому, что после долгого и трудного плавания в Японии их ожидают испытания, быть может, еще более тяжкие, чем этот путь.

Себастьян Родригес родился в 1610 году в небольшом, известном своими рудниками городке Таско и семнадцати лет посвятил себя служению Богу. Жоан де Санта-Марта и Франсиско Гаррпе, оба уроженцы Лиссабона, сблизились с Родригесом в семинарии при монастыре Кампо-Лидо. С самого первого дня они сидели бок о бок на семинарской скамье и хорошо знали учителя Феррейру, читавшего им богословие.

Сейчас Феррейра находился где-то там, в Японии… Изменились ли после пыток его ясные голубые глаза, его лицо, излучавшее сияние доброты? Родригес с друзьями часто задумывались над этим. Но допустить, чтобы это лицо исказила тень унижения, – нет, этого представить себе они не могли. Невозможно было поверить, чтобы их учитель отринул Бога, отрекся от истины… Родригес с товарищами стремились во что бы то ни стало добраться до Японии, чтобы узнать, жив ли падре Феррейра, узнать, какова его участь.

* * *

Двадцать пятого марта 1638 года, под гром пушек крепости Белен, Индийская флотилия покинула устье реки Тежо. Получив благословение епископа Жоана Даско, Родригес с друзьями поднялся на борт флагманского корабля «Санта-Изабелла». Вот уже позади остались желтые воды устья, корабль заскользил по ярко-синему, озаренному полуденным солнцем морю, а они, опершись о поручни, еще долго смотрели на горы, купавшиеся в солнечном свете. Красноватые стены сельских хижин, церкви… Ветер доносил колокольный звон, провожавший флотилию.

В те времена, чтобы попасть в Вест-Индию, нужно было обогнуть Африку. У западных ее берегов на флотилию обрушился ураган.

Второго апреля прибыли на остров Порту-Санту, затем на Мадейру, шестого апреля – на Канарские острова, после этого при лившем непрерывно дожде начался полный штиль. Течением корабли отнесло назад, к северу.

При полном штиле стояла мучительная жара. На кораблях появилось много больных. Только на «Санта-Изабелле» более сотни больных лежало на палубе и в каютах, стеная от боли. Родригес и его спутники вместе с матросами ухаживали за больными, помогали делать кровопускание.

Двадцать пятого июля, в день святого Иакова, корабли обогнули мыс Доброй Надежды. В тот день опять налетел сокрушительный ураган. На «Санта-Изабелле» сломалась грот-мачта, с громким треском рухнув на палубу. С трудом удалось убрать паруса, чтоб уберечь их от гибели, для чего пришлось призвать на помощь не только Родригеса с товарищами, но и всех больных. Вслед за тем судно наскочило на риф. Не приди на выручку другие суда, возможно, «Санта-Изабелла» пошла бы ко дну.

После шторма снова начался штиль. Паруса бессильно свисали с мачт, отбрасывая не дающую прохлады, бесполезную мрачную тень на больных, неподвижно, как мертвецы, лежавших на палубе. День за днем под раскаленным солнцем сверкала ровная морская гладь без малейших признаков ряби. Стала ощущаться нехватка продовольствия и пресной воды. В таком плачевном состоянии девятого октября флотилия наконец-то достигла Гоа.

В Гоа друзьям удалось получить гораздо более точные сведения о Японии: в январе того года, когда они покинули Португалию, в Симабаре вспыхнуло восстание христиан, в котором участвовало тридцать пять тысяч человек, но после тяжелых боев с правительственными войсками восставшие, мужчины и женщины, юноши и старики, были беспощадно истреблены, так что в результате Симабара, район восстания, почти полностью обезлюдела, а уцелевшие христиане подвергаются поголовным гонениям. Но самым тяжелым ударом было известие, что после этой войны Япония прервала торговлю с Португалией, запретив португальским судам появляться в японских водах.

Узнав, что кораблей, плывущих в Японию, отныне не будет, друзья, близкие к отчаянию, все же добрались до Макао. В стремлении Португалии на Восток этот город служил ей опорным пунктом, базой для торговли с Японией и Китаем. Друзья прибыли сюда в надежде, что счастливый случай поможет им пробраться в Японию, но услышали недвусмысленное предостережение апостолического делегатория падре Валиньяно. «Отныне миссионерская деятельность в Японии безнадежна, – сказал он, – мы не считаем возможным отправлять миссионеров в Японию, это слишком опасно».

Десять лет назад Валиньяно создал в Макао академию для подготовки миссионеров, отправляющихся в Японию и Китай. После того как в Японии начались гонения на христиан, ему было доверено руководство японской иезуитской общиной.

О Феррейре Валиньяно тоже сообщил некоторые сведения: с 1633 года от оставшихся в Японии проповедников перестали приходить письма, но от голландских купцов, прибывших из Нагасаки, он слыхал, будто Феррейру схватили и подвергли пытке в «яме»; дальнейшая же его судьба неизвестна, выяснить, что с ним сталось, не удалось, потому что голландское судно покинуло порт Нагасаки как раз в тот день, когда Феррейру только начали пытать. Известно лишь, что допрос Феррейры лично вел вновь назначенный губернатор Иноуэ, правитель Тикуго. «Во всяком случае, при нынешнем положении недопустимо отправлять миссионеров в Японию», – решительно объявил Валиньяно молодым священникам.

В наши дни есть возможность познакомиться с содержанием нескольких писем Себастьяна Родригеса, хранящихся в португальском Институте истории Заморских владений. Первое из этих писем начинается с рассказа о том, как Родригес с друзьями узнали от падре Валиньяно об отчаянном положении христиан в Японии.

Глава I

Письмо Себастьяна Родригеса

Pax Christi![4] Слава Христу!

Как я уже писал Вашему преосвященству, девятого октября прошлого года мы прибыли в Гоа, а первого мая сего года – в Макао, но в трудном плавании товарищ наш Жоан де Санта-Марта занемог и страдает от частых приступов лихорадки, так что только мы двое – Гаррпе и я – удостоились радушного приема в здешней академии, приема, который помог нам снова воспрянуть духом.

Прискорбно лишь, что ректор академии падре Валиньяно, живущий здесь уже десять лет, сначала решительно воспротивился нашему стремлению отбыть в Японию. Беседуя с нами в своем кабинете, из окон которого открывается вид на гавань, он сказал:

– Отныне нужно отказаться от посылки миссионеров в Японию. Для португальских кораблей плавание теперь крайне затруднено: на пути в Японию их подстерегают бесчисленные опасности.

Он прав. После 1637 года японское правительство, заподозрив португальцев в содействии смуте в Симабаре, полностью прекратило торговлю с нашей страной. Больше того, от Макао до японских прибрежных вод в море встречаются корабли реформатов – англичан и голландцев; они обстреливают наши суда из пушек.

– Но если мы отправимся скрытно, наше плавание может увенчаться успехом… Господь поможет нам! – с жаром возразил Жоан де Санта-Марта. – Христиане в Японии сейчас подобны овцам, лишенным пастыря. Кто-то непременно должен поехать, чтобы вселить в них мужество и не дать угаснуть пламени веры…

При этих словах ректор Валиньяно нахмурился и некоторое время молчал. Можно не сомневаться, он и сам давно страдал душой при мысли о скорбной участи гонимых христиан, а также памятуя о своем долге главы здешней иезуитской общины. Облокотившись о стол и прикрыв глаза рукой, падре Валиньяно долго безмолвствовал.

В лучах заходящего солнца море, видневшееся из окна, казалось кроваво-красным; по нему черными зернышками были разбросаны китайские джонки.

– Нам предстоит выполнить еще одну задачу. Мы должны узнать, что случилось с нашим учителем, падре Феррейрой…

– Его судьба нам не известна. Сведения, которыми мы располагаем, крайне туманны. Но сейчас у нас нет возможности хотя бы проверить их достоверность.

– Значит, он жив?

– Даже этого мы не знаем. – Тяжело вздохнув, Его преосвященство взглянул на нас. – От него уже давно не было писем. С 1633 года. Кто может сказать – заболел ли он и, не приведи Бог, скончался, или томится в темнице, или, как вы склонны предполагать, принял мученический венец… А может быть, он все еще жив и хотел бы послать весточку, да нет возможности…

Падре Валиньяно ни разу не обмолвился о слухах, будто учитель Феррейра, не выдержав пыток, изменил вере; очевидно, так же, как мы, не хотел оскорбить старую дружбу даже малейшим подозрением.

– И вот еще что… – задумчиво проговорил он. – С недавних пор в Японии объявился человек, весьма опасный для христиан. Это некий Иноуэ.

Иноуэ… Мы впервые услышали тогда это имя. По словам падре Валиньяно, по сравнению с этим Иноуэ прежний губернатор Нагасаки, Такэнака, – просто-напросто грубый, невежественный мужлан.

И-но-у-э… Мы несколько раз повторили про себя непривычное имя, чтобы хорошенько его запомнить, ибо в Японии нам, возможно, доведется встретиться с этим человеком.

В последнем сообщении, присланном христианами – жителями острова Кюсю, содержались кое-какие сведения о новом губернаторе. Там сообщалось, что после восстания в Симабаре Иноуэ возглавил преследование христиан. Он действует совершенно иначе, нежели его предшественник Такэнака. Со змеиным коварством он принуждает отречься многих и многих – даже тех, кого ранее не могли сломить никакие пытки или угрозы.

– Но в особенности прискорбно, – заключил падре Валиньяно, – что в прошлом он тоже исповедовал нашу веру и даже принял крещение…

Возможно, в будущем мне еще доведется писать Вашему преосвященству об этом гонителе христиан… Как бы то ни было, падре Валиньяно, человек весьма осторожный – хотя бы по причине своего высокого положения в ордене, – все же не смог противостоять нашему воодушевлению, в особенности страстной убежденности Гаррпе, и дал согласие на наш отъезд в Японию. Итак, жребий брошен… Во всяком случае, пока нам уже удалось во славу Господа и ради спасения души японцев добраться на Восток. Возможно, впереди нас ждут трудности и опасности куда страшнее тех, что довелось испытать во время плавания вокруг Африки. Но недаром в Писании сказано: «Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой»[5]. В душе моей звучат слова Апокалипсиса: «Достоин Ты, Господи, приять славу и честь и силу; ибо ты сотворил все и все по Твоей воле существует и сотворено». Когда я вспоминаю эти строки, все прочее представляется попросту недостойным внимания.

Как я уже писал Вашему преосвященству, Макао лежит в дельте большой реки, на многочисленных островках. Как все города на Востоке, он не имеет крепостных стен, поэтому непонятно, где кончается город; это скопище убогих лачуг китайцев, сложенных из засохшей серо-коричневой глины. Во всяком случае, ни один город или селение у нас в Португалии не похож на Макао, так что вряд ли Ваше преосвященство может составить себе хоть какое-то представление о здешних местах. Говорят, будто в Макао проживает около двадцати тысяч человек, но эта цифра никак не может быть точной. Единственное, что напоминает здесь о нашей родине, так это дворец губернатора в центре города, здание торговой фактории в португальском стиле и одна-единственная мощенная камнем улица. Пушки повернуты к гавани, но, к счастью, их еще ни разу не пришлось пускать в дело.

Китайцы в подавляющем большинстве своем равнодушны к нашей религии. В этом отношении Япония поистине предрасположена к восприятию христианской веры более, чем любая другая страна Востока; это отмечал еще святой Франциск Ксавье. Но вот ирония судьбы: с тех пор как японское правительство запретило своим судам покидать пределы страны, вся торговля шелком-сырцом сосредоточилась в руках португальских купцов в Макао, так что, как говорят, вывоз шелка из гавани Макао в этом году значительно возрастет – до четырехсот тысяч золотых против ста тысяч в прошлом и позапрошлом годах.

* * *

Сегодня я могу сообщить Вашему преосвященству счастливую весть. Вчера нам наконец-то удалось свести знакомство с одним японцем. Говорят, что раньше в Макао было довольно много японцев – купцов, монахов, но после злополучного указа о закрытии страны японцы перестали сюда приезжать, а потом и последние, что еще оставались здесь, тоже вернулись на родину. Сам падре Валиньяно, хорошо знающий здешнюю обстановку, уверил нас, что в городе нет ни одного японца, как вдруг счастливый случай позволил нам узнать, что некий японец живет здесь среди китайцев!

Вчера мы под дождем отправились в китайский город подыскивать судно, которое могло бы доставить нас в Японию. С трудом удалось отыскать подходящую джонку; теперь следовало нанять матросов и шкипера. В дождливую погоду этот несчастный городишко выглядит еще более жалким. Улицы, море – все кругом сплошь серого цвета. Китайцы попрятались по своим лачугам, похожим скорее на хлев, чем на человеческое жилье; на раскисших дорогах ни души. Сам не знаю почему, эти дороги навели меня на мысль о тяготах человеческой жизни, и в сердце закралась грусть.

Заглянув к знакомому китайцу, мы рассказали ему о нашем деле, и тот сразу же ответил, что здесь, в Макао, живет японец, который мечтает вернуться на родину. По нашей настоятельной просьбе сын хозяина тотчас же побежал за этим японцем.

Затрудняюсь описать вам этого первого в моей жизни японца. В комнату вошел оборванный, подвыпивший человек. Зовут его Китидзиро, на вид ему лет сорок. Отвечая на наши расспросы, он мало-помалу разговорился: по его словам, он рыбак из провинции Хидзэн (это близ Нагасаки); попал сюда еще до восстания в Симабаре – сбившись с курса, заблудился в море, но был спасен португальским судном. Даже во хмелю выражение лица у него хитроватое. Разговаривая с нами, он смотрел в сторону, избегая встречаться взглядом.

– Вы христианин? – спросил Гаррпе. При этом вопросе Китидзиро вдруг умолк. По правде сказать, не пойму, почему вопрос Гаррпе смутил его. Сперва он казался не слишком словоохотливым, но постепенно стал разговорчивее и рассказал о преследованиях христиан на острове Кюсю. Говорит, будто сам видел, как в провинции Хидзэн, в деревне Курасаки, по приказу местного князя казнили на «водяных крестах» свыше двадцати христиан. Вот что такое «водяной крест»: у побережья в морское дно вбивают деревянный столб с перекладиной и привязывают к нему обреченного. Когда наступает время прилива, вода доходит до пояса. Жертва постепенно слабеет и примерно через неделю испускает дух в страшных муках. Пожалуй, даже римский император Нерон не додумался до такой чудовищной казни…

Странное дело: шепотом рассказывая нам об этом жутком зрелище, Китидзиро внезапно умолк, а потом вдруг замахал руками, будто отгонял от себя эти воспоминания. Возможно, среди тех мучеников были его друзья или близкие, и мы, сами того не ведая, вложили персты в отверстые раны.

– Так, значит, вы все-таки христианин? – опять настойчиво спросил Гаррпе.

– Нет, нет! – замотал головой Китидзиро. – Что вы…

– Но вы хотите вернуться в Японию. А мы, по счастью, присмотрели суденышко, и у нас есть деньги, чтобы нанять матросов. Так что, если вы хотите отправиться вместе с нами…

В мутных от хмеля желтоватых глазах Китидзиро блеснула хитринка; обхватив колени руками, он принялся уверять нас, точно оправдывался, что просто хочет увидеть родителей, сестер и братьев – вот единственное его желание.

Мы тотчас же начали договариваться с этим нерешительным, робким японцем. В темной грязноватой комнатушке с нудным жужжанием роились мухи, пол был усеян пустыми бутылочками из-под вина. Но что нам оставалось – ведь, высадившись в Японии, мы очутимся в совершенно незнакомом нам месте. Нужно будет отыскать христиан, которые укрыли бы нас и помогли хотя бы на первых порах. Чтобы найти их, нам не обойтись без этого человека.

Прежде чем согласиться, Китидзиро долго раздумывал, отвернувшись лицом к стене, но в конце концов ответил утвердительно. Конечно, для него это довольно рискованное предприятие, но все же он решился – как видно, понял, что, упустив такой случай, может быть, уже никогда больше не увидит Японии.

* * *

При содействии падре Валиньяно нам, кажется, удается заполучить большую джонку. Но как неверны и обманчивы людские расчеты! Сегодня нам сообщили, что лодка сильно источена белыми муравьями. А здесь так трудно достать смолу и жесть!

* * *

Каждый день я понемножку пишу это письмо, и оно становится похожим на дневник, только что не проставлены даты… Запаситесь терпением и читайте… Неделю назад я писал, что белые муравьи сильно повредили приобретенное нами судно, но, к счастью, с Божьей помощью удалось справиться с этой бедой. Джонку обшили изнутри досками; мы собираемся достичь в ней Формозы и, если суденышко наше выдержит плавание, оттуда прямиком отправимся в Японию. Молим Господа лишь о том, чтобы в Китайском море не попасть в шторм.

* * *

Теперь перехожу к горестному известию. Я уже писал Вам, что Санта-Марта, совсем ослабевший за время долгого, изнурительного плавания, в довершение всех бед заболел малярией. Сейчас он лежит пластом с новым приступом лихорадки, у него то жар, то озноб. Вы представить себе не можете, какой он худой, изможденный – а ведь раньше был крепким, сильным мужчиной. Глаза налиты кровью, мокрая салфетка, которую кладут ему на лоб, чтобы облегчить страдания, в одно мгновение становится такой горячей, будто ее окунули в кипяток. Не может быть и речи о том, чтобы везти больного в Японию. Падре Валиньяно тоже сказал, что не даст разрешения на отъезд, если мы вознамеримся взять с собой Санта-Марту.

– Мы отправимся вперед, – утешал Гаррпе больного, – и все устроим к твоему приезду, только выздоравливай…

Но кто предскажет, доживет ли он до этого часа, и кто знает, не попадем ли мы в плен к язычникам, подобно другим христианам?

Санта-Марта оброс бородой, щеки ввалились. Он молча смотрел в окно, сквозь которое видно было, как солнце, похожее на красный стеклянный шар, постепенно погружается в море. О чем думал наш товарищ в эти минуты? Ваше преосвященство хорошо его знает и, наверное, догадывается, о чем… О том дне, когда, благословляемый Вами и Его преосвященством Даско, он взошел на корабль… О долгом и трудном плавании… О страданиях из-за болезни и жажды… Во имя чего мы вынесли это? Зачем приплыли сюда, на край света, в этот жалкий городишко на Востоке?.. Мы, священнослужители, несчастное племя, мы родились лишь затем, чтобы всецело посвятить себя служению людям, но священник, лишенный этой возможности, несчастен вдвойне. В особенности такой, как наш Санта-Марта. В Гоа он стал еще более ревностным почитателем святого Франциска Ксавье, он каждый день посещал могилу этого праведника, окончившего свои дни в Индии, и усердно молился о благополучном исходе нашего путешествия.

Каждый день мы возносим молитвы во исцеление больного, но покамест состояние его не улучшается. Впрочем, что ни делается, все к лучшему; неисповедимы пути Господни, их не постичь разуму человеческому… Приближается время нашего отплытия, через две недели мы выходим в море. Верую, что Господь сотворит чудо и все завершится благополучно.

Ремонт купленной джонки продвигается довольно успешно, места, поврежденные муравьями, законопачены и обшиты досками, так что судно совершенно преобразилось. Двадцать пять моряков-китайцев, которых с помощью падре Валиньяно нам удалось нанять, так худы, что походят на больных после нескольких месяцев голодовки. Однако мышцы их жилистых рук напоминают мотки железной проволоки и обладают удивительной силой. Этими руками они играючи поднимают самые тяжелые ящики с провиантом. Не руки, а просто железные клещи… Теперь нам осталось ждать лишь попутного ветра.

Что до японца Китидзиро, так он тоже трудится вместе с китайцами, таскает ящики, помогает чинить паруса, а мы стараемся получше присмотреться к этому человеку, которому вручаем, быть может, свою судьбу. Пока нам удалось уяснить только то, что личность он довольно изворотливая, хитрая, но, судя по всему, свойства эти проистекают из присущей ему слабости духа.

Недавно мы стали свидетелями неприглядной сцены: в присутствии китайца-надсмотрщика Китидзиро старается работать весьма усердно, но стоит тому отлучиться, как Китидзиро сразу начинает отлынивать, так что китайцы, сперва молча смотревшие на его проделки, в конце концов потеряли терпение и задали ему хорошую взбучку. Все это не заслуживало бы упоминания, но нас поразило другое: стоило матросам повалить его на землю и пнуть разок, как японец, бледный от страха, стал ползать на коленях, униженно прося прощения. В таком поведении нет ничего общего с христианским смирением, это просто-напросто низменное малодушие труса. Подняв к китайцам перепачканную физиономию, он что-то кричал по-японски: изо рта текла струйка грязной слюны. И я вдруг догадался, отчего он так внезапно умолк, когда при нашей первой встрече речь зашла о японских христианах, – наверное, испугался собственной откровенности.

Как бы то ни было, мы поспешили вмешаться, уладили ссору; с тех пор Китидзиро встречает нас подобострастной улыбкой.

– Скажите, вы в самом деле японец? – спросил его Гаррпе.

– Конечно!.. – изумленно ответил Китидзиро. Неудивительно, что Гаррпе задал такой вопрос. Дело в том, что мой товарищ слишком уж уверовал в героизм японцев, о которых многие миссионеры писали, будто это «народ, не боящийся даже смерти». В самом деле, есть же японцы, в течение многих суток выносящие пытку на «водяном кресте» и не предающие свою веру. Но вместе с тем, очевидно, встречаются и такие, как Китидзиро, – нестойкие, слабые духом. И от подобного человека будет зависеть наша судьба в Японии! Правда, он обещал, что сведет нас с христианами, которые согласятся приютить нас. Но теперь, уж право, не знаю, насколько можно верить его посулам.

Тем не менее сомнения мои не означают, что наша решимость поколебалась. Напротив, становится даже весело при мысли, что наши судьбы будут отныне зависеть от такого субъекта, как этот Китидзиро. В самом деле, ведь даже Господь наш вручал свою жизнь недостойным доверия людям. В любом случае выбора у нас нет, остается лишь положиться на Китидзиро: стало быть, так и поступим…

Вот только скверно, что он питает неодолимое пристрастие к вину. Похоже, он тратит на выпивку все деньги, что получает вечером от надсмотрщика. И когда напьется – зрелище угнетающее; кажется, он пьянствует, чтобы прогнать какие-то воспоминания, погребенные на дне души.

* * *

Ночь в Макао начинается под долгое, заунывное пение труб – это трубят солдаты Королевского форта. Здесь, в монастыре – как и у нас в Португалии, – после вечерней трапезы монахи идут на молитву в часовню, после чего братия со свечами в руках расходится по кельям. Вот только что по вымощенному камнем двору прошло несколько послушников… В комнатах, отведенных Гаррпе и Санта-Марте, свечи уже погашены. Да, поистине мы находимся на краю земли…

Я сижу, опустив руки на колени. Горит свеча. Я весь во власти сознания, что нахожусь сейчас далеко, на самом краю света, в неведомом Вашему преосвященству месте, где Вам никогда не доведется побывать… Странное, почти мучительное, трудно объяснимое ощущение… В памяти всплывает и бескрайнее, невыразимо страшное море, и бесчисленные гавани, которые мы посетили. Сердце сжимается при этом воспоминании. Уж не сон ли это? Но нет, это явь. Хочется громко воскликнуть – чудо!.. Неужели я и впрямь здесь, в Макао?! Я все еще не в силах поверить этому до конца…

Тишину ночи нарушает лишь легкое сухое шуршание – по стене ползет большой таракан.

«Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари.

Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет»[6], – так говорил воскресший Иисус возлежавшим на вечере ученикам своим. Ныне я следую указанным им путем и мысленно представляю себе облик Господа. Какое у Него было лицо? В Священном Писании об этом не говорится. Как известно Вашему преосвященству, на заре христианства Христа изображали в образе пастуха. В тунике и коротком плаще, он одной рукой придерживает за ножки перекинутого через плечо ягненка, другой – сжимает посох. Это привычный нашему взору облик юноши, какой можно повсюду увидеть в наших селениях. Образ ласковый, мягкий. Восточная Византийская церковь создала иной образ – большой нос с горбинкой, кудрявые волосы, черная борода… Лицо с восточными чертами. А средневековые живописцы придали его облику величавость королей. Но сегодня ночью перед моим мысленным взором встал Иисус, которого я видел на фресках монастыря Борго-Сан-Сепульхеро. Тогда я только-только поступил в семинарию, и это изображение навсегда запечатлелось в моей памяти. Одной ногой Христос попирает гробы, а в правой руке держит крест. Взор Его устремлен прямо на нас, лик исполнен божественной силы – как в ту минуту, у моря Тивериадского, когда, обращаясь к ученику своему Симону Петру, он трижды призывал: «Паси агнцев моих. Паси овец моих. Паси овец моих». Я люблю этот лик. Он притягивает меня к себе, как лицо возлюбленной притягивает взор юноши.

* * *

До отъезда остается всего пять дней. У нас нет даров для Японии, кроме жара наших сердец, и потому сейчас мы всецело поглощены заботой о наших душах. О Санта-Марте больше писать не буду. Господь не утешил нас, даровав исцеление нашему бедному другу. Но все, что ни творит Господь, – благо. Наверное, провидение уготовило ему иное предназначение, исполнить которое предстоит ему в будущем.

Глава II

Письмо Себастьяна Родригеса

Pax Christi! Слава Христу!

Не знаю, как рассказать Вам на нескольких листках бумаги обо всем, что случилось с нами за эти два месяца. К тому же положение таково, что неизвестно, попадет ли в конечном итоге это письмо в руки Вашего преосвященства. И все же не могу не писать, чувствую, что просто обязан это сделать.

После отплытия нам благоприятствовала на редкость хорошая погода. Небо было ясным и чистым, над волнами мелькали стайки летучих рыбок, сверкавшие серебром. Каждое утро мы с Гаррпе благодарили Господа за спокойное плавание. Но вскоре налетел первый шторм. Это случилось в ночь на шестое мая. Подул юго-восточный ветер. Опытные матросы убрали все паруса, кроме одного. Ночью, однако, пришлось опустить и его, вверив нашу джонку ветру и волнам, но вскоре в носовой части образовалась течь, сквозь которую стала проникать вода. Почти до рассвета все трудились не покладая рук – затыкали щель парусиной, вычерпывали воду.

На рассвете буря наконец улеглась. Все – и матросы, и мы с Гаррпе – совершенно без сил неподвижно лежали между ящиками с провиантом, устремив глаза в небо, по которому плыли на восток темные, набухшие влагой тучи. В эти минуты мне вспомнился святой Франциск Ксавье, восемьдесят лет назад плывший в Японию, преодолевая неизмеримо большие трудности. Наверное, он, как и мы, смотрел после шторма в такое же мутное, белое, как молоко, предрассветное небо. И не только он… Многие годы сотни миссионеров, обогнув Африку, миновав берега Индии, пересекали это море, чтобы посеять семена нашей веры в Японии. Епископ Серкейра, падре Балинья, Органтино, Гомес, Памелио, Лопес, Грегорио… – всех не перечесть. Немало из их числа погибло уже у самых берегов Японии, упокоившись на дне морском вместе с затонувшим судном, как, например, преподобный Жиль де ла Матта. Что вело их вперед, через такие мучения? Что вдохнуло в их душу страстную волю? Теперь я их понимаю. Все они вглядывались в такое же мутное небо, в плывущие на восток темные тучи. О чем они думали в те минуты? И это я знаю отныне…

Из-за тюков донеслись жалобные стоны Китидзиро. Этот ленивый трус почти не помогал матросам во время шторма; бледный до синевы, он трясся от страха, забившись в щель между ящиками. Его беспрерывно рвало, и он, валяясь в отвратительно пахнущей луже, что-то шептал по-японски.

Сперва мы с Гаррпе, так же, как все матросы, с презрением наблюдали столь малодушное поведение. Мы были слишком измучены, чтобы прислушиваться к нему. Но вдруг мое ухо уловило среди невнятного бормотания слова «граса»[7] и «Санта Мария». Валяясь, словно свинья, в омерзительной луже, этот человек совершенно явственно произнес «Санта Мария».

Мы с Гаррпе переглянулись. Возможно ли, что этот трус, все время не только не помогавший, но, скорее, даже мешавший всем, – возможно ль, чтобы он был одной с нами веры? Нет, нет! Истинно верующий не может быть таким малодушным.

– Ты христианин? – спросил его Гаррпе.

Китидзиро, приподняв голову, бросил на меня страдальческий взгляд – вся физиономия у него была перепачкана в блевотине. Затем, хитря и притворяясь, будто не расслышал вопроса, улыбнулся своей жалкой, трусливой, заискивающей улыбкой. Такая уж у него привычка – всегда угодливо улыбаться, будто старается всех задобрить… Что до меня, так я уже научился не обращать внимания, но Гаррпе неизменно бесит эта улыбка. А уж неподкупный, суровый Санта-Марта – тот наверняка вспылил бы…

– Я все слышал, – нахмурился Гаррпе. – Говори начистоту! Значит, ты христианин, да?

Китидзиро отрицательно затряс головой. Матросы-китайцы подсматривали из-за ящиков, с презрением и любопытством наблюдая за этой сценой. Если он верующий, непонятно, почему он скрывает это даже от нас, священников? Уж не вообразил ли он, что по прибытии в Японию мы донесем на него чиновникам? А если он не верит в Господа нашего Иисуса, почему в смертельном страхе твердил «благодатная», «Пресвятая Мария»? Как бы то ни было, этот молодчик пробудил во мне любопытство. Думаю, что вскоре мы разберемся, что у него на уме.

Вплоть до этого дня мы не видели суши – ни одного, даже крохотного, островка. Над нами простиралось серое небо; временами сквозь тучи проглядывало тусклое солнце, лучи которого тяжело ложились на закрытые веки. Мы с горечью смотрели на холодное море, где волны скалились пенистыми, похожими на белые клыки, зубцами. И все же Господь не оставил нас…

Вдруг матрос, лежавший на корме как мертвец, вскочил с громким воплем. Вдалеке от темной линии горизонта – куда указывал его палец – летела в нашу сторону птичка. Сложив крылья, она опустилась на мачту, с которой свисали потрепанные минувшей бурей паруса… А по волнам уже плыли бесчисленные сучья, ветви деревьев. Это был верный признак, что суша близко. Но радость мгновенно сменилась тревогой. Если это Япония, нельзя допустить, чтобы нас заметила даже рыбачья лодка. Рыбаки тотчас сообщат властям о неизвестной дрейфующей джонке с чужеземцами.

До самого наступления темноты мы с Гаррпе, прижавшись друг к другу, прятались между ящиков с грузом. Матросы, подняв нижний парус на мачте, старались держаться поодаль от видневшейся темной точки – то был, по-видимому, главный остров.

Глубокой ночью наша лодка вновь ускорила ход, бесшумно скользя по волнам. По счастью, безлунное небо было черным-черно, и нам удалось приблизиться незаметно. Высокая зубчатая стена суши неотвратимо надвигалась. Мы поняли, что вошли в бухту, окруженную крутыми горами. На берегу, в глубине, виднелось скопление приземистых домишек.

Первым спрыгнул на мелководье Китидзиро, за ним окунулся в холодную воду я, вслед за мной – Гаррпе. В Японии ли мы? Или это остров, принадлежащий другой стране? По правде сказать, никто из нас не имел ни малейшего представления.

Укрывшись в ложбинке на берегу, мы с Гаррпе терпеливо ждали. Внезапно мы услышали шаги по песку – они приближались. Мимо прошла, не заметив нас, старуха с корзиной за плечами. Когда звук ее шагов замер вдали, нас снова объяла тишина.

– Он не вернется, он не вернется! – чуть не плача, проговорил Гаррпе. – Он сбежал, этот трус!

Но мне представлялась худшая участь. Он не сбежал. Он пошел, чтобы предать нас, как Иуда, и вскоре приведет сюда стражников.

– «Итак, Иуда, взяв отряд воинов… приходит туда с фонарями и светильниками и оружием… – начал читать Гаррпе строки Писания, – Иисус же, зная все, что с ним будет…»[8]

Да, в эти минуты нам надлежало думать о Господе, вверившем себя людям. Сердце готово было разорваться – так невыносимо долго тянулось для меня время. Признаться, мне было страшно. Пот струился по лбу, заливая глаза. Вдруг послышались шаги стражников. В темноте приближалось зловещее пламя факелов.

Кто-то поднял факел повыше, и черно-красное пламя озарило уродливое морщинистое лицо; рядом со стариком стояли два молодых парня, в растерянности глядевших на нас.

– Падре, падре!.. – крестясь, прошептал старик, и голос его звучал ласково и приветливо. Услышать здесь, в такую минуту родное португальское слово! Такое мне и во сне не снилось!.. Разумеется, кроме «падре», старик не знал ни единого слова по-португальски. Но на наших глазах он сотворил крестное знамение! Это были японские христиане. Я с трудом поднялся на ноги и встал на песке. Наконец-то я стоял на японской земле. Я отчетливо осознал это в ту минуту.

Китидзиро, подобострастно улыбаясь, выглядывал из-за спин пришедших – точь-в-точь мышь, готовая шмыгнуть в нору при малейшей опасности. Меня пронзил жгучий стыд. Господь вверял свою жизнь любому и каждому, потому что любил людей. А я усомнился даже в одном-единственном человеке – в этом Китидзиро…

– Скорее, скорее, идемте… – торопил нас старик. – Нельзя, чтобы язычники увидели нас…

Японцы знали слово «язычники»! Их научили миссионеры, побывавшие здесь до нас. Это они впервые вонзили мотыгу в иссохшую почву, удобрили ее и вырастили обильный урожай… Какое великое, трудное дело они свершили! Но коль скоро посеянные некогда семена дали прекрасные всходы, ухаживать за этим полем – поистине великая миссия, и мы с Гаррпе обязаны ее выполнить.

Этой ночью они спрятали нас у себя, в тесной, низенькой хижине. Рядом был хлев, оттуда исходило зловоние, но даже здесь, сказали нам, оставаться опасно. Язычники назначили награду – триста серебряных монет за поимку священника, поэтому мы не должны доверять никому из посторонних…

Но как удалось Китидзиро так быстро отыскать христиан?

* * *

Наутро, еще затемно, мы с Гаррпе, переодетые в грубые крестьянские платья, поднялись в сопровождении вчерашних молодых парней на гору за поселком. Христиане пояснили, что хотят спрятать нас в более надежном месте – в хижине углежогов. Густой туман полностью скрыл лес и тропинку; вскоре начал моросить мелкий нудный дождь.

В горной хижине нам рассказали, куда мы попали: мы высадились на берегу рыбачьей деревушки Томоги, в шестнадцати лигах от Нагасаки. В деревушке не наберется и двух сотен домов, но зато в прошлом все ее обитатели приняли крещение.

– А как обстоят дела сейчас?

– Ох, падре… – Молодой парень по имени Мокити оглянулся на товарища. – Плохи сейчас дела… Если станет известно, что мы христиане, нам конец.

Нет слов передать их радость, когда мы подарили им свои нательные крестики. Оба парня прижали их ко лбу и долго кланялись нам земным поклоном. По их словам, они уже давно не имели даже такой малости.

– Здесь есть священник?

Стиснув руки, Мокити отрицательно покачал головой.

– А монахи?

…Вот уже шесть лет, как сюда не заходил ни один монах, не говоря уж о священниках. Прежде священник-японец Мигель Мацуда и брат ордена иезуитов Матео де Корос поддерживали тайные сношения с местными христианами, но в октябре 1633 года они скончались от невыносимых тягот и изнурения.

– Как же вы жили эти шесть лет? Кто свершал христианские таинства?

Ничто не могло бы так взволновать наши сердца, как рассказ, который мы услыхали. Непременно доведите до сведения отцов ордена то, о чем я Вам сообщу. Нет, не только до них – обязательно перешлите это послание в Рим… Я слушал и вспоминал Евангелие от Марка: иные семена, пав на благодатную почву, дают колосья и рождают сам-тридцать, другие – сам-шестьдесят, а третьи – сам-сто… Здесь нет ни священников, ни монахов, но в условиях жесточайших гонений люди все же сумели создать тайную христианскую общину.

Вот устройство общины деревни Томоги: из числа верующих избирают старейшину, который как бы исполняет роль приходского священника… Опишу все так, как рассказал мне Мокити.

Старик, встретивший нас вчера на берегу, и есть «старейшина»; это человек безупречного образа жизни. Когда в деревне рождается ребенок, он свершает обряд крещения. Под его началом находятся так называемые отцы, они читают верующим молитвы и объясняют догматы веры. Остальные жители именуются «учениками». Все ревностно поддерживают огонек веры, не давая ему угаснуть.

– Но такие общины есть, пожалуй, не только в Томоги? – спросил я, воодушевленный этим рассказом.

Но Мокити покачал головой. Впоследствии я усвоил, что в этой стране исключительно важное значение придается кровному родству. Все жители каждого поселка связаны между собой родственными узами и относятся к жителям других селений настороженно, даже враждебно, как к чужакам.

– Да, падре, мы доверяем только своим. Если в другом поселке узнают про нашу общину, тотчас же донесут властям. Чиновники обходят с проверкой все деревни…

И все же я попросил жителей Томоги разузнать, нет ли верующих и в других поселках? Нужно как можно скорее оповестить всех, что на эту забытую всеми землю снова пришли священники, несущие животворящий крест.

А теперь опишу наш образ жизни. Мессу мы служим глубокой ночью, совсем как в эпоху римских катакомб, а на рассвете ожидаем верующих, тайно приходящих к нам в горы. Каждый день нам приносят весьма скудную пищу; мы исповедуем, наставляем, учим, толкуем догматы веры. Днем мы крепко-накрепко запираем дверь нашей хижины, стараемся сидеть тихо как мыши, чтобы случайный прохожий не услышал ни малейшего звука. Разводить огонь в очаге, разумеется, немыслимо – дым будет заметен издалека. На случай крайней опасности Мокити с товарищами устроили в хижине глубокий подпол.

Думаю, и в других селеньях к западу от Томоги тоже остались христиане, но в нынешнем нашем положении мы не можем даже выйти на свет Божий. Все же надеюсь, что в скором времени удастся что-нибудь придумать. Наш долг – отыскать все эти заброшенные, лишенные духовных пастырей общины.

Глава III

Письмо Себастьяна Родригеса

Японцы сказали, что в июне здесь начнется дождливый сезон. Целый месяц непрерывно льет дождь. Говорят, что с началом дождей правительственный надзор немного ослабевает, и мы намерены использовать это время, чтобы обойти окрестности в поисках христиан. Хочется, чтобы они узнали, что церковь не забыла японских верующих.

Никогда еще я не сознавал столь отчетливо, какого высокого смысла исполнена миссия проповедника – смысла, ради которого стоит жить на этом свете. Японские христиане подобны сейчас судну, носящемуся без руля и без ветрил по бурному морю. Лишенные пастырей, что вдохнули бы мужество в их души, они, совсем отчаявшись, блуждают во мраке.

Вчера опять целый день лил дождь, хотя сезон дождей еще не наступил. С утра и до вечера мы слушаем унылый шелест дождя в листве деревьев. Время от времени деревья содрогаются, шумно стряхивая с себя воду, и всякий раз при этом мы с Гаррпе испуганно приникаем к маленькой щелке в двери – но нет, это всего лишь ветер. В душах наших рождается чувство, похожее на гнев: как долго будет продолжаться такая жизнь?.. Да, нервы наши напряжены до предела. Мы сделались нетерпимыми друг к другу, и любой пустяковый промах товарища невольно вызывает раздражение.

Расскажу подробнее о христианах деревни Томоги. Это бедные крестьяне, которые едва сводят концы с концами, выращивая на крохотных полях батат и пшеницу. Рисовых заливных полей здесь нет. При виде обработанных амфитеатром участков, нависающих над пропастями, испытываешь не столько восторг перед трудолюбием этих несчастных тружеников, сколько мучительную жалость и сострадание к их горестной, полуголодной жизни. И при такой нищете губернатор Нагасаки взимает с них невыносимо жестокую подать. На протяжении веков эти крестьяне трудились поистине словно рабочий скот – и, как скот, умирали. И если вера наша распространилась в этом краю столь же быстро, сколь влага впитывается в пересохшую почву, то лишь потому, что она даровала истерзанному народу теплоту сострадания и участия. Доброта наших миссионеров растопила лед их сердец.

Я еще не успел познакомиться со всеми христианами деревни Томоги. Из страха перед властями они пробираются к нам в хижину глубокой ночью и только по двое. Когда я слышу из уст этих темных, неграмотных людей слова «дэусу», «пеато», «ансё»[9], то не могу сдержать невольной улыбки. Таинство исповеди они называют тоже на ломаном португальском – «конфисан», рай – «параисо», ад – «инхэрно»…[10] Вот только плохо, что никак не могу запомнить их имена, да и лица. Итидзо мы принимаем за Сэйскэ, женщину по имени О-Мацу путаем с другой, которую зовут Саки.

О Мокити я уже Вам писал. Напишу теперь о двух других. Итидзо, японец лет пятидесяти, приходит к нам по ночам. Выражение лица у него вечно сердитое. Во время мессы, да и потом, он почти все время молчит. Но на самом деле он вовсе не сердится, просто у него такое лицо. Очень любопытен, не отрываясь, следит своими узенькими, как щелки, глазами за каждым нашим движением.

О-Мацу – старшая сестра этого Итидзо, давно уже вдова. Это она дважды приносила нам в корзинке еду – вместе со своей племянницей Сэн. Она весьма любознательна, как и ее брат Итидзо. Вдвоем с племянницей они не спускают с нас глаз, пока мы управляемся с едой. По правде сказать, пища наша столь скудна, что Вашему преосвященству даже трудно это себе представить – несколько печеных бататов и сырая вода. Глядя, как мы с Гаррпе поглощаем эти бататы, О-Мацу довольно улыбается.

Однажды Гаррпе не выдержал.

– Неужели настолько странное зрелище? – с раздражением спросил он.

Японки ничего не поняли, но заулыбались, отчего лица их сморщились, как листы бумаги.

Сообщаю Вам еще некоторые подробности распорядка жизни тайной общины. Как я уже писал, в общине есть «старейшина» и «отцы». «Старейшина» отправляет таинство крещения, «отцы» читают молитвы и толкуют догматы веры. Кроме того, на них также лежит обязанность сверяться с церковным календарем, чтобы оповещать верующих о христианских праздниках. По словам крестьян, Рождество, Пасху и другие праздники отмечают по их указанию. Разумеется, поскольку священника здесь нет, по-настоящему отслужить праздничную литургию они не могут и ограничиваются тем, что, собравшись у кого-нибудь в доме, все вместе возносят молитвы перед святым образом. В перерывах между молитвами болтают о всякой всячине, чтобы, если внезапно нагрянут чиновники, все это сошло за обычную сходку.

Власти назначили награду за выдачу чужеземных падре – таких, как мы, – триста серебряных монет, за монаха – двести, за любого верующего мирянина – сто. Подумайте, каким соблазном является такая огромная сумма для этих нищих крестьян! Вот потому-то христиане не доверяют жителям соседних селений.

Я, кажется, уже писал Вам, что лица у Мокити, Итидзо или у того старика, который встречал нас на берегу, совершенно бесстрастны. Люди здесь не смеют проявлять ни отчаяния, ни даже радости. Долгая необходимость таить чувства превратила их лица в настоящие маски. Скорбная участь! Я не могу постичь, зачем Господь посылает им такие страдания…

О судьбе падре Феррейры и об Иноуэ (помните, падре Валиньяно назвал его самым страшным человеком в Японии?) напишу в следующий раз. Передайте, прошу Вас, декану семинарии падре Лусио де Санктису мой нижайший поклон.

* * *

Сегодня опять льет дождь. Лежа на соломе, заменяющей нам постель, мы с Гаррпе непрерывно почесываемся. По голове, по спине ползают крохотные насекомые, так что уснуть почти невозможно. Днем вши утихают, зато с наступлением ночи оживляются и нахально разгуливают по всему телу.

В такую дождливую ночь никто не придет, значит, можно дать передышку не только онемевшим членам, но и натянутым до предела нервам. Прислушиваясь, как шелестят под дождем кусты и деревья, я думал о нашем учителе Феррейре.

Крестьяне Томоги ничего не знают о его судьбе. Но вплоть до 1633 года учитель находился в Нагасаки, в шестнадцати лигах отсюда, это доподлинный факт – как и то, что переписка между ним и падре Валиньяно в Макао оборвалась в том же году. Может быть, его уже нет в живых? Или, как ходят слухи, он отрекся от всего, чему посвятил свою жизнь? А если жив, то где же он, о чем размышляет сейчас, вслушиваясь в гнетуще унылый шорох дождя?

– Послушай, – окликнул я Гаррпе, занятого войной со вшами. – Если добраться до Нагасаки, как знать, возможно, нам удалось бы найти христиан, встречавшихся с падре Феррейрой…

Возня в темноте прекратилась.

– Но если мы попадемся, это конец, – тихонько откашлявшись, отозвался Гаррпе. – Дело не только в нас двоих. Крестьянам, что укрывают нас, тоже не миновать беды. Во всяком случае, мы обязаны помнить, что мы с тобой – последний оплот христианства в этой стране.

Я невольно вздохнул. Гаррпе приподнялся на своем соломенном ложе, и я почувствовал, что он пристально смотрит на меня. Перед моим мысленным взором промелькнули лица Итидзо, Мокити, тех деревенских парней… Что, если не мы, а кто-то из них отправится в Нагасаки? Нет, и это невозможно. У каждого есть семья, они кормильцы. Их жизнь устроена совсем иначе, чем у нас, священников, не имеющих ни жен, ни детей.

– Может быть, попросить Китидзиро?

Гаррпе тихонько рассмеялся. Мне тоже вспомнилось, как Китидзиро валялся в луже блевотины на корабле, как на коленях молил китайских матросов о снисхождении.

– Не говори глупостей! – резко ответил мне мой товарищ. – Разве на него можно положиться?

Мы оба долго молчали. Дождь монотонно шуршал по крыше хижины – точь-в-точь как песок в песочных часах. Ночь нераздельна здесь с одиночеством.

– Неужели нас тоже когда-нибудь схватят, как падре Феррейру?

Гаррпе опять засмеялся.

– Сейчас меня гораздо больше беспокоят эти проклятые вши!

С самого первого дня в Японии Гаррпе неизменно бодр и уверен в себе. А может быть, он только притворялся оживленным, чтобы приободрить меня, а заодно и себя самого? Но, по правде сказать, мне тоже не хочется думать о том, что нас схватят. Удивительное создание человек – всегда в нем живет надежда, что уж его-то судьба пощадит. Подобно тому, как в пасмурный день воображение смутно рисует далекий, озаренный слабым солнечным светом холм…

Вот и я никак не могу представить себе, как японцы хватают меня, и вообще вообразить всю эту сцену… Да, в этой убогой хижине мы отчего-то чувствуем себя в полной безопасности. Странно, не правда ли?

* * *

Дождь, ливший три дня, наконец прекратился. Мы поняли это, когда сквозь щель в двери проник луч солнца.

– Выйдем на минутку? – предложил я, и Гаррпе, радостно улыбнувшись, кивнул в знак согласия. Мы приоткрыли набухшую дверь, и сразу же, как бурлящий родник, из леса хлынуло щебетание птиц. Я и не знал, какое же это счастье – жить!

Мы уселись у порога хижины, сбросив с себя одежду. Вши, словно белая пыль, покрывали внутренние швы, мы давили их камушками, испытывая при этом невыразимое удовольствие.

В лесу еще клубились клочья туманной дымки, но в просветах между деревьями виднелось голубое небо и далекое море. На побережье устрицей прилепился поселок – очевидно, Томоги. Истомившиеся по солнцу и свету за долгие дни заточения, мы, оставив в покое вшей, буквально пожирали глазами этот мир, где живут люди.

– Чудесно, правда? – блеснув белыми зубами, улыбнулся Гаррпе, с наслаждением подставляя солнечным лучам обнаженную грудь, покрытую блестевшими в солнечном свете золотистыми волосками. – Похоже, мы чересчур осторожничали. Надо хоть иногда доставлять себе удовольствие – погреться на солнышке!

Потянулись погожие дни, и мы, расхрабрившись, стали выходить на прогулки по редкому лесочку, полному ароматов молодой листвы и мокрой земли. Гаррпе прозвал нашу лачугу «обителью». Нагулявшись вволю, он потешал меня, говоря:

– Ну, теперь назад, в обитель… Отведаем там теплого хлеба и жирного наваристого супа. Но японцам об этом – молчок!

Мы вспоминали свою жизнь в Лиссабоне – в монастыре святого Ксавье. Само собой, здесь неоткуда взять ни рюмки вина, ни куска говядины. Пища наша – печеные бататы и вареные овощи, которые приносят нам жители Томоги. Но зато все идет хорошо. Господь хранит нас – уверенность в этом крепла день ото дня.

Однажды вечером мы, как обычно, беседовали, расположившись на камне возле нашей лачуги. Лучи заходящего солнца проникали сквозь листву. Какая-то большая птица, прочертив дугу в предзакатном небе, скрылась за дальним холмом.

– За нами следят, – негромко, отрывисто произнес Гаррпе. – Не двигайся, сиди как сидишь!

За лесом, на озаренной слабым вечерним светом возвышенности, куда секунду назад улетела птица, стояли двое мужчин и смотрели в нашу сторону. Было ясно, что они не из Томоги. Мы застыли неподвижно, как изваяния, молясь, чтобы тусклое заходящее солнце не слишком высвечивало наши лица.

– Эге-гей!.. Кто это там? – донесся громкий крик с холма. – Кто такие?

Мы колебались – отвечать или нет? – но промолчали, опасаясь выдать себя.

– Они спускаются и идут сюда, – не поднимаясь, тихо сказал Гаррпе. – Нет, я ошибся. Они уходят.

Вдалеке мелькали крохотные фигурки, спускавшиеся в долину. Было, однако, неясно, удалось ли незнакомцам разглядеть нас с освещенной солнцем вершины.

Этой ночью к нам пришел Итидзо с еще одним человеком по имени Магоити из разряда «отцов». Когда мы рассказали о том, что случилось сегодня вечером, Итидзо молча уставился куда-то в пространство глазами-щелками, затем встал, что-то коротко приказал Магоити, и оба принялись отдирать доски пола. Сняв висевшие на двери мотыги, Итидзо с товарищем принялись копать землю. Вокруг плававшего в рыбьем жиру фитиля роились москиты. На стене отражались тени двух людей, взмахивающих мотыгами. Углубив яму настолько, чтобы мы с Гаррпе могли поместиться вдвоем, они постелили на дно солому, а сверху прикрыли яму досками, пояснив, что отныне в случае опасности это будет наше убежище.

* * *

С того дня мы стали осторожнее и старались не выходить из хижины, а ночью не зажигать огня.

События начали развиваться пять дней спустя. В ту ночь мы крестили двоих мужчин из разряда «отцов» и младенца, которого принесла на гору О-Мацу. Это был первый обряд крещения, совершаемый нами на японской земле. В хижине углежогов не было ни органа, ни свечей, ни даже купели, чашей для святой воды служила маленькая надтреснутая пиала. Но ни в одном самом богатом храме, на самой торжественной службе я не испытывал такой радости, как здесь, в этой жалкой лачуге, где О-Мацу укачивала плачущего младенца; один из мужчин стоял на страже за дверью, а Гаррпе торжественно произносил подобающие молитвы. Наверное, только проповеднику-миссионеру, живущему в языческой стране, дано изведать такое счастье. Когда младенца окропили святой водой, он сморщился и заплакал. Головка маленькая, глазки узенькие – широкоскулое лицо крестьянского сына, который вскоре станет похож на всех жителей Томоги. Пройдет время, и этот ребенок, так же как дед и отец его, будет гнуть спину на этой скудной земле у мрачного моря, трудясь, словно рабочий скот, и умрет на ней, словно рабочий скот. Но ведь Иисус принял смерть не ради красивых и добродетельных. Нетрудно умереть ради чистых и совершенных, трудно отдать жизнь за жалких и безобразных – вот что отчетливо понял я в те минуты.

Когда они ушли, мы зарылись в солому. В хижине еще пахло рыбьим жиром, который принесли с собой христиане. Вши снова принялись донимать нас. Сколько времени мы проспали? Гаррпе, как обычно, громко всхрапнул во сне, и я проснулся. Мне показалось, будто кто-то тихонько стучится в дверь – так тихо, что поначалу я подумал, что это трясет дверь ветер, долетая сюда с низины. Я выбрался из соломы и во тьме нащупал доски пола. Там, внизу, был подпол, вырытый Итидзо с Магоити.

Стук прекратился.

– Па-а-дре… Па-а-дре… – послышался тихий, жалобный мужской голос.

Это не был условный сигнал, о котором мы договорились с крестьянами Томоги, – трижды постучать в дверь. Гаррпе, еще наполовину во власти сна, неподвижно, напряженно вслушивался.

– Падре… – снова прозвучал жалобный голос. – Падре… Мы не предатели…

Мы молчали, затаив дыхание. На такую уловку способны даже самые тупоголовые стражники.

– Не верите?.. Мы из деревни Фукадзава. Мы уже давно-давно не видели падре… Мы хотим исповедаться.

Человек, словно смирившись с тем, что мы не отвечаем, оставил дверь в покое. Послышались унылые удаляющиеся шаги. Я взялся за задвижку. «Пусть это ловушка, – подумал я. – Но если это и вправду верующие?»

«Тебе не совестно?» – услышал я голос, и голос этот оказался сильнее страха. Ведь я священник, жизнь дана мне затем, чтобы служить. Позорно пренебречь долгом, поддавшись низменному страху.

– Оставь… – сурово произнес Гаррпе. – Глупец!

– Пусть я глупец!.. Совесть не позволяет.

Я открыл дверь. Каким бледно-голубым сиянием заливал лунный свет в ту ночь лес и всю землю!

Два человека, оборванные, как бродяги, сидели, скорчившись на земле.

– Падре, вы нам не верите? – обернулись они ко мне.

Я заметил, что у одного из них кровь на ногах. Верно, взбираясь на гору, поранил ноги о корневища. Оба едва не падали от усталости.

Оно и неудивительно. Двое суток они добирались сюда с островов Гото, что в двадцати лигах отсюда.

– Мы уже давно здесь. Пять дней назад мы видели вас вон с той вершины… – Один из незнакомцев указал на холм, возвышавшийся перед хижиной. Это были те двое, что следили за нами тогда, на закате.

Мы впустили их в хижину, дали им бататов, что принес Итидзо; они набросились на угощение со звериной жадностью. Было ясно, что у них давно маковой росинки во рту не было. Наконец они вновь обрели способность говорить. От кого они узнали о нашем существовании? Это нам хотелось выяснить прежде всего.

– Нам рассказал наш деревенский, христианин Китидзиро…

– Китидзиро?!

– Да, падре…

Они сидели, освещенные огоньком масляного светильника, съежившись и набив бататами рты. Один из них улыбался, точно ребенок, открывая два уцелевших зуба. Второй сидел неподвижно и напряженно, явно робея перед чужеземцами.

– Но ведь Китидзиро не христианин?..

– Нет, нет, падре. Он христианин.

Мало-помалу все разъяснилось. Так и есть, Китидзиро – христианин, но отрекся от веры. Восемь лет назад, по доносу соседа, ненавидевшего его семью, Китидзиро с братьями и сестрами схватили. Им приказали топтать ногами икону с изображением Господа, но они отказались, и только Китидзиро проявил малодушие. Стоило чиновникам пригрозить, как он сразу начал кричать, что готов отречься… Его братьев и сестер бросили в темницу, а его отпустили, но в деревню он не вернулся.

Говорили, что его видели в толпе, окружавшей костер в день казни, – грязного, оборванного; он не смог вынести страшного зрелища и сразу куда-то исчез.

Услышали мы и другое, не менее удивительное сообщение. Оказывается, в их поселке все до единого тайно исповедуют христианскую веру. И не только там: в окрестных селениях – в Мияхаре, Тоодзаки, Эгами – есть много тайных христиан, только притворяющихся буддистами. Они давно ждут не дождутся, когда из-за моря приплывут к ним священники, неся благодать.

– Падре, мы много лет не ходили к мессе, не исповедовались. Мы только читали молитвы… – сказал человек с окровавленными ногами. – Поскорее приезжайте в нашу деревню. Мы даже маленьких детей учим молиться; они мечтают увидеть падре…

Товарищ его одобрительно кивнул, обнажив в улыбке два желтых зуба. В плошке с жиром с треском горел фитиль. Разве могли мы с Гаррпе ответить отказом? Мы и так слишком долго таились. Да, по сравнению с этими японскими крестьянами, что пришли к нам, ночуя под открытым небом в горах, до крови натрудив ноги, мы были слишком трусливы!

Небо посветлело, в хижину стал просачиваться прохладный утренний свет. Как мы ни уговаривали крестьян, они не согласились лечь на солому – так и уснули сидя, обхватив колени руками. И вот утренние лучи озарили хижину, проникая в щель между досками.

Через два дня я держал совет с христианами деревни Томоги относительно поездки на острова Гото. В конце концов было решено, что Гаррпе останется здесь, а я пробуду на Гото дней пять, общаясь с верующими. Наши покровители были не слишком в большом восторге от этого замысла. Некоторые даже высказывали опасение, не ловушка ли это?

В условленный час, глухой ночью, люди с островов Гото тайно прибыли за мной в Томоги. Мокити с товарищами усадил меня в лодку. Луны не было, море казалось черным как смоль, слышался только ритмичный плеск весел. Человек, сидевший на веслах, за все время не проронил ни слова. Когда лодка вышла в открытое море, качка заметно усилилась.

Меня вдруг охватил страх. В душу закралось сомнение. Что, если, как того опасались крестьяне Томоги, этот гребец всего лишь предатель и выдаст меня властям? Почему не приехал тот, с окровавленными ногами, и второй, беззубый? В такие минуты в непроницаемых японских чертах, похожих на лик Будды, есть что-то жуткое. Съежившись на корме, я дрожал не от холода, а от страха. «И все-таки надо ехать, я должен!» – говорил я себе.

Кругом чернело безбрежное море, звезд не видно было на небе. Примерно в течение двух часов мы плыли мимо таившейся во мраке черной громады острова. «Это остров Кабасима…» – наконец промолвил сидевший на веслах человек.

Когда мы вошли в бухту, голова у меня кружилась от качки, усталости и нервного напряжения. Среди троих ожидавших нас рыбаков я заметил давно уже запропастившегося куда-то Китидзиро; он улыбался трусливой, заискивающей улыбкой. Огней в поселке не было, где-то на окраине неистово заливалась собака.

* * *

Беззубый не солгал: рыбаки и крестьяне островов Гото ожидали священника со страстным нетерпением. Просто непостижимо, как я сумел управиться со всеми делами. Даже выспаться не удавалось. Они приходили в дом, где я укрывался, один за другим, словно презрев закон, запрещающий христианство. Я крестил детей. Исповедовал взрослых. День клонился к вечеру, а я и половины того, что следовало, сделать не успевал. Времени на всех не хватало. Они буквально опустошали меня – словно караван, наконец-то набредший в пустыне на оазис с водой. Люди набивались в тесную хижину, заменявшую церковь, и, придвинувшись ко мне, каялись в грехах. Приползали даже больные.

– Выслушайте меня, падре…

– Падре, послушайте мою исповедь… Падре!

Забавно, но Китидзиро держался с важностью, как герой, а деревенские относились к нему с величайшим почтением. Впрочем, что ни говори, если бы не он, мне не удалось бы сюда попасть. Так что неудивительно, что он так задирает нос. В итоге как-то само собой получилось, что все его прошлые прегрешения теперь полностью забыты. Наверное, этот пьянчужка так красочно расписал Макао и наше морское путешествие, что представил наше прибытие в Японию как свою личную заслугу.

Но мне не хотелось его бранить. Правда, легкомысленная болтовня Китидзиро иногда повергает меня в смущение, но все же я не могу отрицать, что в долгу перед ним. Я посоветовал ему исповедоваться, и он послушно признался во всех своих прошлых грехах.

Я повелел ему никогда не забывать наставление Господа: «Всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцем Моим Небесным»[11].

Китидзиро, припав к земле, как провинившийся пес, стал биться головой о землю. Он слаб духом, и от него никак нельзя ожидать душевного мужества. Я строго сказал ему, что от природы он человек поистине добрый, хороший, но исцелить его от малодушия может не саке, к которому он так привержен, а единственно сила веры.

Я не ошибся в своих представлениях. Чего жаждали, чего хотели от меня японские крестьяне? Ученье Христово помогло этим людям, живущим и умирающим, словно скотина, впервые обрести надежду. Ведь буддийские бонзы всегда держат сторону тех, кто обращается с ними, как с животными. За долгое время крестьяне привыкли к мысли, что жизнь дана человеку, чтобы терпеть.

Сегодня я окрестил тридцать человек – детей и взрослых. И не только местных жителей – верующие украдкой приходят ко мне через горы из Мияхары, Кудзусимы, Харадзуки. Я выслушал более пятидесяти исповедей. В день отдыха, после мессы, я впервые говорил с ними на японском языке. Крестьяне смотрели на меня глазами, полными любопытства. Пока я говорил, перед моим мысленным взором возникал образ нашего Господа, произносящего Нагорную проповедь, я видел с жадностью внимающих ему людей… Почему мне так часто представляется Его облик? Наверное, потому, что в Писании ничего не говорится об этом, и потому каждый волен сам представлять себе Его. Еще в детские годы я создал себе свой образ Господа…

Однако я отдаю себе отчет, сколь опасны подобные сборища. Рано или поздно власти дознаются о происходящем.

О Феррейре здесь тоже никто ничего не знает. Я встретил двух стариков, которые якобы видели учителя. Из их рассказа удалось узнать только то, что падре Феррейра устроил для страждущих и брошенных матерями младенцев странноприимный дом в Нагасаки… Разумеется, это было до поры гонений на христиан. Я сразу представил себе нашего учителя. Каштановая борода, глубоко посаженные глаза… Он протягивал этим несчастным руку помощи и участия – как некогда нам, своим ученикам.

– А что, этот падре, – нарочно спросил я у стариков, – он был сердитый, страшный?

Те отрицательно затрясли головами. Нет, словно хотели они сказать, такого доброго человека они еще не встречали.

Перед отъездом я посоветовал жителям этого поселка создать у себя такую же общину, как в деревне Томоги, то есть выбрать «старейшину», назначить «отцов» – с тем, чтоб светоч веры не угас. В нынешних условиях не остается ничего другого. Здешние жители выказали интерес к моим словам, но, когда дело дошло до выборов «старейшины» и «отцов», они начали спорить – точь-в-точь как спорят выборщики у нас в Лиссабоне. Особенно упорно добивался избрания Китидзиро.

Хочу обратить Ваше внимание еще на одно обстоятельство. Здесь тоже, как в деревне Томоги, крестьяне беспрерывно просили у меня крестики, иконки, ладанки… И когда я говорил им, что у меня нет с собой священных предметов, они выглядели ужасно разочарованными. Пришлось разорвать мои четки и раздать всем по бусине. То, что японские христиане относятся с благоговением к подобным предметам, не так уж плохо, но меня это почему-то немного тревожит. Уж не заблуждаются ли они в чем-то?

На шестую ночь меня снова украдкой усадили в лодку, и мы поплыли по окутанному мраком ночному морю. Слышался однообразный скрип уключин и плеск волн, ударяющих о борт лодки. Сидевший на носу Китидзиро тихонько напевал. Мне вспомнился безотчетный страх, охвативший меня на пути сюда пять дней назад. Я улыбнулся. Все идет как нельзя более удачно.

С тех пор как мы прибыли в Японию, обстоятельства складываются благоприятнее, чем можно было предполагать. Не подвергаясь чрезмерной опасности, нам удалось отыскать две общины верующих, и власти пока не прознали об этом. Я даже подумал, уж не преувеличивает ли падре Валиньяно опасность положения? Грудь сжалась от какого-то неизъяснимого, радостного чувства – то была радость от сознания, что я полезен. В этой неведомой Вам стране на краю света я приношу пользу людям.

Возможно, поэтому обратный путь не показался мне таким долгим. Я даже удивился, когда лодка заскребла дном по песку и замерла, словно наткнувшись на препятствие, – неужели мы уже вернулись в Томоги?

Притаившись на берегу, я остался ждать Мокити с товарищами, которые должны были меня встретить. «Даже эти предосторожности, пожалуй, излишни…» – подумал я, с удовлетворением вспоминая ту ночь, когда мы с Гаррпе впервые ступили на берег Томоги.

Послышались шаги.

– Па-адре…

Обрадованный, я вскочил и протянул перепачканную в песке руку.

– Бегите! Скорее бегите! – быстро проговорил Мокити, подталкивая меня вперед. – В деревне чиновники…

– Чиновники?!

– Да, падре. Они выследили нас.

– И нас тоже?..

Мокити поспешно покачал головой: о том, что крестьяне укрывают священников, власти еще не знают.

Мокити и Китидзиро потянули меня за рукав, увлекая за собой, и мы побежали прочь от деревни. Прячась в пшеничных колосьях, мы пробирались в горы, к нашей хижине. Заморосил мелкий, как водяная пыль, дождь. Начался наконец японский дождливый сезон.

Глава IV

Письмо Себастьяна Родригеса

Сегодня опять, кажется, появилась возможность написать Вам. Как я уже сообщал в предыдущем письме, когда я вернулся с Гото, власти проводили в деревне обыск, но мы с Гаррпе по-прежнему целы и невредимы – при мысли об этом не могу от всего сердца не возблагодарить Господа.

К счастью, еще до прибытия чиновников «отцы» распорядились спрятать все иконы, распятия и тому подобные предметы. Вот когда показала себя их община! Все крестьяне с невозмутимым видом работали в поле, а наш знакомый «старейшина» невразумительно отвечал на вопросы, притворяясь совершеннейшим дураком. Крестьянская смекалка научила его прикидываться простофилей перед притеснителями. После долгих препирательств чиновники, отчаявшись и убедившись, что толку все равно не добьются, покинули деревню.

Рассказывая нам об этом, Итидзо и О-Мацу гордо улыбались. В их лицах была хитринка, свойственная людям, привычным к постоянному гнету.

Вот только до сих пор не могу понять, кто донес властям о нашем существовании? Вряд ли это кто-нибудь из крестьян Томоги, хотя сами крестьяне мало-помалу начинают относиться друг к другу с подозрением. Боюсь, не повредит ли это их спаянности.

Но, за исключением этого неприятного эпизода, в деревне по-прежнему все спокойно. К нам в хижину доносится пение петухов. Склоны гор покрыты ковром алых цветов.

* * *

После возвращения в Томоги Китидзиро стал здесь настоящим героем. Ловко используя обстоятельства к своей выгоде, он ходит из дома в дом и, как говорят, хвастает напропалую, рассказывая о том, что происходило на Гото. Говоря о теплом приеме, оказанном мне островитянами, он не забывает упомянуть и собственную персону. Он разглагольствует, а крестьяне ставят перед ним угощение, иногда даже подносят чарочку.

Как-то раз Китидзиро явился к нам сильно навеселе; с ним пришло несколько молодых парней. «Слушайте, что я вам скажу, падре! – шмыгая носом и потирая побуревшее от выпитого саке лицо, сказал он. – Здесь с вами я. А раз так, значит, можете быть спокойны!» Парни взирали на него с почтением, и он, все больше воодушевляясь, затянул песню, а допев, повторил: «Да, раз я с вами, можете ни о чем не тревожиться!» – после чего без стеснения растянулся на полу и уснул. Не знаю, хороший ли он человек или просто умеет ловко приспособиться к обстановке, но что-то в нем есть такое, что всерьез сердиться на него невозможно.

* * *

Напишу Вам немного о жизни японцев. Разумеется, я сообщаю лишь то, что наблюдал в деревне Томоги и о чем они сами мне рассказывали, так что эти сведения никак не могут дать представления о Японии в целом.

Прежде всего знайте, что здешние крестьяне гораздо беднее самых нищих крестьян, каких можно встретить где-нибудь в глухом углу Португалии. Даже самые зажиточные едят рис – пищу богачей – всего лишь два раза в год. Обычная же еда их – батат, редька и другие овощи, а пьют они обычную подогретую воду. Еще они выкапывают корни растений и тоже употребляют их в пищу. Сидят они весьма своеобразно, совсем не так, как мы. Колени прижаты к земле или к полу, и сидят они на собственных пятках. Для них это отдых, но мы с Гаррпе очень мучились, пока не привыкли.

Почти все дома крыты соломой, зловонные, грязные. Из всей деревни Томоги только две семьи имеют вола или лошадь.

Местный князь обладает неограниченной властью над своими вассалами, и власть эта превосходит могущество королей в христианских странах. Подати взимаются с исключительной строгостью, должников беспощадно наказывают. Причина смуты в Симабаре – невыносимые условия жизни крестьян. Так, например, мне рассказали, что пять лет назад в деревне Томоги у некоего Модзаэмона, не сумевшего собрать властям пять мешков риса, взяли в заложники жену и детей и бросили их в «водяную тюрьму»[12]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Токугава, Иэясу (годы правления: 1603–1616). Сёгуном назывался военный правитель Японии. – Здесь и далее прим. ред.

Вернуться

2

Франциск Ксавье (Хавьер, Франсиско: 1506–1552) – испанский иезуит, друг и ученик Игнасио де Лойолы, один из первых миссионеров ордена иезуитов на востоке Азии и в Японии. Занимался миссионерской деятельностью в Латинской Америке. Причислен Католической церковью к лику святых.

Вернуться

3

Токугава, Иэмицу (годы правления: 1623–1651) – третий сёгун из дома Токугава.

Вернуться

4

Мир во Христе! (лат.)

Вернуться

5

Евангелие от Матфея, 10:23.

Вернуться

6

Евангелие от Марка, 16:15–16.

Вернуться

7

Благодатная (порт.).

Вернуться

8

Евангелие от Иоанна, 18:3.

Вернуться

9

Искаж. от Deus, beato, angelo – Бог, блаженный, ангел (порт.).

Вернуться

10

Confeçaõ, paraiso, inferno (порт.).

Вернуться

11

Евангелие от Матфея, 10:32–33.

Вернуться

12

Средневековая пытка: пол в тюрьме был залит водой – с тем чтобы узник не имел возможности спать.

Вернуться