Михаил Строганов
Во тьме окаянной

«При последнем времени Правда возьмется Богом на небо, а Кривда пойдет по всей земли, по всей вселенныя…»

«Голубиная книга»,

конец XV – начало XVI века

© Михаил Строганов, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1
Гость

Свет, пробиваясь сквозь густую слезящуюся пелену, силился развеять дремоту, тревожил, играя с набегавшими несвязными видениями. Свет хотел быть увиденным; пробовал на прочность тьму – тьма сгущалась…

Пламя негасимой лампады жадно глотнуло масла и вспыхнуло с новой силой. Аника вздрогнул, зашевелил губами и поднял тяжелые оплывшие веки. Ему почудилось, что он стоит в пещере, в причудливом гроте, кажущемся бесконечным и внезапно оканчивающимся каменной стеною. Где-то за ней, за серой холодной стеной испытующим светом глядел на него Судия праведный.

Аника поправил на груди святой иерусалимский крест и мощевик: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя; яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой передо мною есть выну… Окропи мя иссопом, и очищуся; омыеши мя, и паче снега убелюся…»

Не дочитав псалма, Аника перекрестился и крикнул сына:

– Семенушка!

Ослабший после дремоты голос дрогнул, поглотил звуки, оставляя слышимым лишь окончание «ушка».

Тяжелая дверь приоткрылась, и в комнату просунулась нечесаная голова дворового холопа. Офонька по-собачьи преданно взглянул на Анику и стремглав помчался по ночным хоромам в Семëнову опочивальню…

– Семенушка, – уже отчетливо проговорил Аника, – посмотри, не прибыл ли на двор Гость?

Семен поклонился, накинул бобровый полушубок и вышел из терема. Снежная крошка ударила в лицо, ослепила, сбила дыхание. «Не к добру разгулялося!» – Строганов перекрестился и крикнул выбежавшему в исподнем Офоньке:

– За отцом неотступно гляди, не то ребра пересчитаю!

За снежной пеленой двор, прозванный в народе строгановским кремлем, показался нескончаемо большим и пустынным, призрачным наваждением пурги, дурачащим и уводящим взгляд в бесконечную мерцающую рябь… Ветер сбивал дыхание, обрушивая с небес на землю новые снежные волны.

Вьюга, словно ненасытная баба, сдирала одежды, заключая трепещущее тело в ледяные объятия, манила смертельной нежностью, дарующей забвение и вечный покой. Семен знал, что многие, застигнутые снежной бурей, беспричинно ложились в снег возле своих домов и замерзали насмерть. Ведал умом, но сердцем не мог постичь этого самоубийственного влечения, отчего тайно желал испытать запретную страсть смерти…

Воротные Детина и Цеп кутались в тулупы, окоченело топая ногами, жались к стенам, от ветра опираясь на бердыши. Отдышавшись, Семен, подошел к страже:

– Не прибыл ли какой человек, православные?

– Что вы, Семен Аникиевич, – прохрипел Детина. – В такую пургу сам черт из преисподней на свет не выглянет!

– Куды нонче поедешь? – согласно закивал Цеп. – На дорогах снежить, что кобыла по гузно увязнет…

– И то верно, – ответил Семен. – Бог помощь держать дозор!

Он махнул рукой, с охотой поворачивая в терем, прочь от смертельного соблазна к домашнему теплу, мягким коврам, убаюкивающим огням свечей.

«Нет, не прав отец. Не приедет Гость. Не сегодня…» – такая мысль была Семену страшна и диковинна одновременно. Слово отца было для братьев Строгановых больше закона: он никогда не ошибался. Сегодня по всей Руси Аника был единственным, чье слово без гнева выслушивал Грозный царь.

Раскрасневшийся от стужи Семен вошел в светелку, принося ярую свежесть, от которой у Аники приятно защипало в носу.

– Офонька! – властно крикнул старик. – Не дрыхни, поспешай зажечь больше свеч. Не пристало в потемках принимать!

Семен покачал головой:

– Пурга кромешная, света Божьего не видать. Кони пугаются, дичат… Прости, отец, не придет Гость. Не сегодня.

Аника поджал губы:

– Пурга на Сретенье… Дороги замело, зима с летом встретиться не смогут… Семен! Неурожайным год будет, вели приказчикам скупать зерно…

– Хорошо… – Семен почтительно выдержал паузу. – Я могу идти?

Аника задумчиво разглядывал запечатленный в перстне сапфир:

– Нет. Ждать будем…

Семен поклонился и сел в кресло подле отца. Старик опять задремал, его губы бессвязно шептали слова молитвы вперемешку с размеренными указаниями приказчикам. За окном надрывалась вьюга, как одержимая билась в стены, выла, заглядывая пустыми очами в спящие окна терема, пугая и соблазняя до смерти.

* * *

В светелке было покойно. От большой, покрытой расписными изразцами печи шло утробное густое тепло. В подсвечниках оплавлялись восковые свечи, и, следя, как в танцующих тенях оживают травы на изразцах, Семен вспоминал о прошлогоднем лете…

Он входил в возраст мужа и по старому строгановскому обычаю должен был на Ивана Купала схлестнуться на смерть с медведем, чтобы доказать свое право на равенство с братьями…

В тот день Семену не везло: вначале закормленный медведь не хотел драться, но, почувствовав лютую боль, рассвирепел и пошел в решительную атаку. Под тяжелой лапой рогатина дрогнула и переломилась пополам, Семен потерял равновесие, и смертельно раненный медведь стал подминать под себя. Время остановилось, потом дернулось и потекло по лицу липкой огненной влагой. Семен успел посмотреть на отца, увидеть, как брат наводит на медведя пищаль и как отец отводит пищаль рукой в сторону. Видел, как суровая дружина замерла в готовности с направленными на борющихся жалами копий…

Выстрела не последовало, дружина не двинулась, отец немигающим взглядом смотрел на окровавленного сына… Семен так и не понял, какая сила вложила ему в руки широкий поясной нож и помогла вынырнуть из медвежьих объятий, а потом заставила без устали кромсать умирающего зверя…

Когда схватка была окончена, Аника подошел к сыну и поцеловал его в окровавленные губы: «Достоин еси!» Он наклонился и положил в расшитую крестами ладанку горстку земли, в которой смешалась медвежья и строгановская кровь. С того дня Семен ничего не боялся, но неотступно ощущал в своем горле приторный смертный дух…

Аника тяжело вздохнул в набежавшей дреме и закашлялся – после кончины жены на глазах превращался в дряхлого старика.

Семен подошел к отцу, подал травяной настой. С трудом сделав несколько глотков, Аника успокоился, перестал кашлять, его глаза прояснялись, и лицо обретало прежнее обеспокоенное выражение.

– Прибыл уже? Чую, уже здесь…

– Нет… – Семен осекся на слове и добавил. – Пурга…

За спиной Аники послышался легкий шум: из темного неосвещенного угла мелькнула тень, на глазах обретая очертания и форму. Семен вздрогнул, от неожиданности перехватило дыхание, совсем как тогда, в медвежьих объятиях. Невысокий сухопарый мужчина в черном кафтане без всяких украшений не спеша вышел к Строгановым из тени.

– Данилушко, здравствуй! – Аника с трудом поднялся на ноги и подошел к Гостю. – Знал, не оставишь в худые дни. По слову на святое Сретенье прибыл!

Старик трижды поцеловал Гостя и указал перстом на кресло подле себя.

– Садись, притомился-то с дороги… Офонька! Что стоишь как дубина стоеросовая? Неси сбитень!

Строганов ласково посмотрел на Гостя и участливо спросил:

– Как добрался до нашей землицы, Данилушко? Я отчаялся ждать – кругом опричненые заставы выставлены, без царевой грамоты сразу в съезжую избу везут, а там допрос с пристрастием да дыба… Как застав избежать сумел?

– Я их не избегал.

Аника переглянулся с сыном и перекрестился: «Прости грехи наши…»

Офонька принес горячий сбитень в глиняных кружках, украшенных узорами из волнистых линий и косых крестов. Подал кружки, поклонился и замер в ожидании хозяйского приказа, тайком разглядывая незнакомца. Семен, заметив холопью любознательность, сердито махнул рукой:

– Пшел прочь!

Сбитень был сладким и терпким, медово-душистым, подобно недавно скошенному сену. Семен сладко закрыл глаза, расправил плечи, потянулся, ощущая родовым чутьем, как пришелец следит за каждым его движением, готовый метнуться дикою рысью… Строганов сын открыл глаза и встретился взглядом с Гостем. Данила улыбнулся. Он не желал Семену зла…

– Царь пожаловал землями по Каме да по Чусовой. Хорошая землица, богатая. – Аника вскинул брови. – Только неладная…

Строганов отставил в сторону сбитень и задумался, подбирая слова для незнаемого.

– Люди, Данилушка, там пропадают. Сгинет человек так, словно и не было, а иной раз возвратится все равно что живой мертвец: ест, пьет, работает, а никакой мысли и души в себе не имеет. Или обернется юродом, пустомелит день-деньской, блажит, беду кличет… Хоть на цепь, как дикого зверя сажай…

Старик тяжело вздохнул и перекрестился:

– А еще вогулы за Камнем воду мутят, проснулось осиное гнездо! Лазутчики вокруг городков и острожков снуют, наседают, аки волки на агнцев. Да воевода чердынский взамен брани ратной ябеды на Строгановых царю шлет, а терпение Иоанново короче, чем петля дыбова!

Аника наклонился к Данилу:

– Знаем, у царя советчик новый, дел заплечных мастер, Скуратов Малюта…

Строганов сплюнул и суеверно перекрестился:

– Не человек он, зверь с нутром бесовым. Глубоко копает и разнюхивает, да нос нечеловечьим концом у него пришит… Рыщет, как диавол, души живой, вольной… Не ровен час, обложит, как медведя в берлоге, да на рогатины и поднимет…

Слова растаяли на танцующих языках горящих свечей. И слышал Аника в тишине, как молится его сердце, выпрашивая спасения роду и своему делу не то у взирающего с иконы милостивого Спаса, не то у пришедшего в дом разбойника. Аника ждал знамения или ответа. Но безмолвствовал Спаситель, молчал и злодей…

Холоп следил за происходящим через дверную щель, по-кошачьи терся ухом о косяк, чтобы чутче слышать. Душа, словно забродившая квашня, распирала грудь, душила от нарастающего восторга. «Измена!» – горели глаза. «Заговор!» – кривились губы. Офонька чувствовал, что именно сейчас решается его судьба, только надо не проронить ни слова, все хорошенько запомнить и донести на Строгановых. Тогда и он выйдет в люди! На лихом коне, в черной опричниной рясе, с длинной изогнутой саблей и собачьей головой у седла промчит он по миру, ловя завистливые взгляды простолюдинов, собирая ужас в глазах вельмож.

«Да, – кривил губы Офонька, – опричнику все позволено. Хочешь чего в лавке взять – бери, желаешь победокурить в трактире – ешь, пей, да озорничай без меры, можешь и девку снасильничать… Опричнику никто не помеха!»

Приятные мысли холопа развеял окрик Семена, ставшего в один миг ненавистным врагом:

– Эй, соломенная голова, хватит бока пролеживать, подь сюда!

Офонька мигом открыл дверь и учтиво подбежал к Строганову.

– Пойди, кликни Кадаула. Да мигом!

Офонька, пятясь и кланяясь, вышел прочь, вынося в сердце черную злобу и жажду мести.

* * *

Из своего кресла Данила Карий, строгановский Гость, мог хорошо рассмотреть вошедшего пермяка: не старый, но седовласый, суровый, кряжистый, в белой холщовой рубахе до колен, расшитой черно-красным орнаментом. На голове – кожаный ремешок с бронзовой ящеркой, на пальцах – кольца серебряные и медные.

Кадаул не остановился на пороге, не перекрестился, а лишь слегка кивнул Строгановым головой.

«Хорошо местных привадили, – отметил про себя Карий. – И у ноги, и волю свою чуют…»

– Сказывай, Кадаулушка, сказывай нашему Гостю про поганую нечисть пермяцкую. – Аника благосклонно улыбнулся.

Пермяк посмотрел на Карего и начал рассказ буднично и неторопливо:

– Пермь стоит о трех силах великих: первая – Парма, великий лес; вторая – Камень, граница всему; третья – Вода, в которой сокрыта жизнь и смерть сущему. Каждая из них свой путь держит, дорогу выбирает и судьбу человеку указывает. Нет у той дороги ни начала, ни конца, схоронены они от глаз, глубоко спрятаны. Можешь разуметь, что Вода точит Камень, Камень режет Лес, а Парма сушит Воду. Кто это почуял, стал колдуном, кто про это прознал – стал казаком, кто это понял – стал соль варить и городки ставить.

Карий испытующе посмотрел на пермяка:

– В каждой земле есть и свой клад, и свой зарок, и свой бес. Только басни его убить не помогут. Скажи, старик, знаешь ли ты силу, против которой ничто не устоит?

Пермяк пожал плечами и, поклонившись Анике, вышел. Строганов проводил его взглядом и тяжело вздохнул:

– Опостылело все… Уйду я, Данилушка, совсем в монастырь уйду, вконец дела брошу. Ходит уже за спиной смерть, рыщет, а находит других. Поэтому прошу – помоги отрешиться от мира с чистым сердцем, истреби ворога незримого, да помоги с вогульцами управиться. Я грехи твои в монастыре отмолю, по-царски казною пожалую, возьму под крыло, как сына…

При этих словах Офонька вздрогнул и перекрестился: только стихнет пурга – немедля в путь…

Глава 2
Не зверь, не человек

Снежная буря улеглась под утро, успев завалить дворы сугробами, занося избы по самые крыши, но добраться до второго этажа высоких строгановских хором ей было не под силу…

Утреннее солнце пробивалось сквозь заиндевевшие окна спаленки, вспыхивая на стеклах диковинными райскими цветами. Разглядывая узоры, Данила вспомнил о горах, чьи склоны спускаются и утопают в Хвалынском море, о райских садах, пронзительных персидских песнях и старце Джебеле, подобравшего сбежавшего из рабства мальчика и обучившего своему смертоносному ремеслу. В ту пору Данила мечтал об одном: воротиться домой, на Русь, стать защитником обездоленных, стоять за правду до смерти. Мог ли он представить, что судьба уготовила ему жребий вестника смерти, стезю наемного убийцы…

За дверью послышались шаги, скрипнула дверь – на пороге показался дворовой мальчик Ивашка с медным тазом и кувшином нагретой воды. Поставил на резную скамью умывальню, смущаясь, продолжал топтаться у порога, с нескрываемым интересом и страхом разглядывая неведомого Гостя. Наконец, собравшись с духом, выпалил:

– Семен Аникеич изволит ждать в оружейной. Поспешайте что ли…

Морозило. Во дворе мужики разгребали снежные завалы, пробивая в сугробах ровные прямые дорожки.

Выйдя из хором, Данила сощурился: над головой ни тени, ни облачка, лишь по-весеннему играющее, но холодное солнце.

Оружейная расположилась в хорошо укрепленной башне, срубленной из дуба и укрепленной камнем, так, чтобы трудно прошибить пушечными выстрелами. Наверху – вышка для дозорных, внизу – арсенал и бойницы огненного боя, первый этаж приспособлен для хранения выкатных щитов. «Предусмотрительно…» – Карий потрогал ощетинившееся шипами тяжелое укрытие на колесах с узкими прорезями для пищалей и самострелов. За таким подвижным щитом удобно вести бой нескольким воротникам, одновременно стреляя, поражая пиками и рубя саблями. На ограниченном, замкнутом пространстве отряд мог запросто сдерживать противника, превосходящего по численности в несколько раз.

В арсенале среди аккуратно расставленного оружия, подле небольшого стола Семен Аникиевич что-то негромко обсуждал с долговязым послушником в добротной суконной рясе. Рядом с безучастным видом стоял плотно сложенный казак в овчинном полушубке, шароварах и с сильно изогнутой восточной саблей на поясе.

«Оружие по-турецки носит, – отметил Карий, – сабля подвешена свободно, конец вверх смотрит, чтобы легче из ножен выхватить. Бывалый рубака».

Заметив Данилу, Строганов развернул большую, испещренную чернилами карту и принялся сосредоточенно водить по ней указательным пальцем:

– В Сольвычегодске да зырянских землях нонче Божьей милостью спокойно. На Каме, близ Канкора и Орла-городка не раз брали вогульских лазутчиков, но пуще них страждут люди от волчьей напасти. На Чусовой совсем худо… Не было такого дня, чтобы здесь не исчезали крещеные души, не умирали беспричинно, не убивали друг друга. Недавно посылали отряд, пожгли капища да Паули, да никакого толку. Все хуже прежнего! Набеги, убийства, татьба, да и от бесовщины вогульской много кто с ума спятил…

Семен посмотрел на бесстрастное лицо Карего и осекся:

– Прибудете в Орел-городок да на Чусовую, сами узрите. Сказывай, Савва.

– Парма не то что наш лес, земля здесь другая: вязкая да Камнем, как гробом, накрытая. Оттого и нечисть здесь иная: не лешаки, а перевертыши да двоедушники: полузвери, полулюди, полудухи. Оборотни… – Послушник перекрестился на образа. – Сила бесовская да звериная на свет исходит из пещер да развалов земных…

– Ладят ли с нечестью местные? – спросил Карий. – Те, что из нехристей.

– Как сказать… уживаются… Люди для них – все равно что для нас скотинка домашняя, – пояснил Савва. – Вогульцы вот идолов то кровью мажут, то плетьми секут, то маслом медную голову оботрут, то гвоздей в пузо наколотят. Только смеются идолища, как мы смеемся, глядючи на бычка бодливого да петушка драчливого…

– Забавно сказываешь. – Карий снисходительно посмотрел на послушника. – Или сам в вогульские идолы веруешь да оттого перед ними и трепещешь?

Вслед за Данилой усмехнулся в бороду и казак Василько Черномыс:

– Умеючи и ведьму бьют! Сдается мне, что и бесам вогульским поганую кровь пустить можно, а самим вогульцам, кто супротив веры христианской баламутить начнет, горячих плетей всыпать, чтоб истину разуметь было сподручнее!

– Напрасно Савву не слышите. – Семен Аникиевич поставил небольшой короб из бересты. – Послушник-то наш не один год жил среди зырян и пермяков, ходил по черемисам да вогулам, бывал у остяков и самояди. До сих пор жив…

Семен открыл короб и вытащил из него предмет, завернутый в расшитый оберегами льняной лоскут, развернул сверток. На столе оказался человеческий череп, только неправильной звериной формы и с клыками, точно волчий.

– Спаси мя, грешного! – воскликнул казак, хватаясь за саблю. Успокоившись, заломил шапку. – Однако, слыхали мы и про упырей, и про волколаков. Бить их можно – и пулей пристрелить, и саблею зарубить. Только затем, чтобы кончить, надобно осиновым или дубовым колом к землице пригвоздить да сжечь…

– И что дальше? – спросил Савва.

– Как что? – усмехнулся Василько. – Сгинет окаянный, пылью рассыплется до самой преисподней!

– Что, если не сгинет? – Савва посмотрел казаку в глаза. – Ежели по праху сойдет в грязь, соскользнет грязью в землю, да и переродится в вогульского истукана-менква, что и от дерева неотличим, и в существо любое обернуться может? Тогда как быть?

– Кровожадный да неуязвимый… – Данила посмотрел на Строганова. – Хозяин леса, беспокойная тень да охотник на чужаков. Не истребить под корень, так смирить на время…

Строганов утвердительно кивнул головой.

– Соглядатаи донесли, что пелымский князь Бегбелий плодит двоедушников, как мы – собак. – Семен Аникиевич неприязненно ткнул ножом в череп. – Для того девок с волками вяжут. И если затем от такой девки родится ребенок со звериною меткой, отдают его на бесовское служение.

– Обычно, – продолжил Савва, – двоедушники долго не живут, скитаются в лесах или приживаются на капище. Однако после смерти их полузвериная душа вселяется в другого человека, превращая его в упыря или душегуба, одержимого своим недугом.

– Вот что удумало бесово племя! – Казак хватил кулаком по столу. – Это ж надо додуматься, нечисть плодить!

Савва вновь перекрестился:

– Их вера темна, как и способы защиты земли от пришельцев…

– В чем тут защита, мать их в душу! – выругался казак. – Защита в бойцах да бойницах, а тут одна потеха бесовская да погибель души!

– Не скажи… По их поверьям, навыши вселяются не в соплеменников, а выбирают племена соседей, которые изводят. Даже после того, как упыря изобличат и убьют, проткнув колом сердце, он возродится в своей земле менквом, продолжая истреблять и пожирать пришельцев. Оттого-то зыряне и норовят извести колдунов, потому и прежний сибирский хан Едигер под страхом смерти запрещал волхования со блудом…

– В былые времена, – подтвердил Строганов, – и новгородцы, и поморы знали: раз пришли на Югру за пушниной, значит, после в дружине упырь объявится. Даже обычай был купанием оборотня проверять. Ежели кто связанный не тонул, того тотчас в подвалы монастырские на покаяние, а после – на отчитывание к старцам, пока молитвами беса не изгонят. Про то в Новгороде по сей день сказывают, да и в летописях указания имеются…

Данила подошел вплотную к Семену Аникеичу и шепнул на ухо:

– Потолковать бы с глазу на глаз.

Строганов отпустил послушника и казака, оставшись с Карием наедине.

– Басни это, сказки. – Данила посмотрел на череп без интереса. – В Валахии и не такое видывал, да упыри на поверку простыми уродцами оказывались. Вот и люди твои на вогул из-за охотничьих угодий наговаривают. И беды, и страхи ваши оттого, что война с Сибирью близко, да вы сего видеть не хотите. Только же напасти в суевериях не отыскать…

– Постой, а как же помешанные казаки? – возразил Семен. – Яков из Чусовой о сем подробно батюшке расписал, так, что под кожей мураши бегают.

– Ты к делу чертовщину не примешивай, – обрезал Карий. – Надо лазутчиков взять – возьмем, волков перебить – перебьем, шаманов да князей вогульских урезонить – миром усмирим или силою принудим признать власть Строгановых. А изобличать уродцев да искать упырей – дело пустое…

– Ты и вправду не веришь?

– Не верю, – спокойно ответил Карий. – Если бы и поверил, то такого значения не предавал, страх делу не помощник. Можно и своей тени насмерть испугаться…

Семен вышел из арсенала, но через мгновение вернулся с увесистым свертком.

– Опять диковина вогульская?

– Диковина, да только не вогульская, а немецкая. Разворачивай.

Перед Даниилом лежал изысканной работы двуствольный пистолет с рукоятью, отделанной серебром. На ней были изображены сцены охоты не то на волков, не то на оборотней.

– Прими подарок от Строгановых. На Ливонской войне трофеем взят, – пояснил Семен. – Одним выстрелом разом две пули посылает: верхняя бьет в голову, а нижняя – в сердце.

Данила осмотрел пистолет. Добротное, дорогое оружие большой убойной силы; чтобы его заполучить, Строгановым пришлось хорошо заплатить…

– Вот еще… – Семен выложил перед Карием кошелек. – Трать сколько надо. И грамоту за подписью Аники возьми – с ней да деньгами любые дороги открытыми будут. Савва и Черномыс с тобой поедут, пригодятся. Розыск в землях наших учинишь, службу к новой зиме окончишь. Успеешь?

Данила взял со стола грамоту, набитый серебром кошель и уверенно сказал:

– Успею.

* * *

Благовещенский собор плыл над утопающим в снежных волнах Сольвычегодском, парил над замерзшей Вычегдой, скользя по лазурным высям пятью золочеными куполами. Савва посмотрел на храм и перекрестился: после снежной бури он казался новым ковчегом, в который однажды войдет для спасения каждая живая душа.

Храм еще не был построен, но службы в нем шли регулярно: Аника Федорович вкладывал в собор оставшуюся надежду и нежность, словно исполняющий волю Божью патриарх Ной. Рядом с собором заложил и родовую усыпальницу, чтобы по воскресении из мертвых род не потерялся, а в единении вошел в жизнь вечную.

Звонили к вечерне. Савва видел, как из тяжелых саней слуги под руки выводили Анику Федоровича, вернее инока Иоасафа, который хоть и позволял себе изредка жить в хоромах, в остальном, несмотря на телесную немощь, строго держался монастырского устава.

Решение Строганова уйти в монахи многих потрясло, настолько, что пошел слух о скорой кончине мира, коли расчетливый купец от него отрекся. Следуя его примеру, стал послушником Пыскорского монастыря Преображения Господнего и бывший лекарь Савва Снегов.

Григорий Аникиевич, хозяин стоящего на Каме Орла-городка, призвал его перед самым постригом. Принять монашество не позволил, сказав, что надлежит участвовать в деле, в которое монаху соваться не гоже. Настоятель, игумен Варлаам, поговорив со Строгановым, благословил Савву исполнить иное послушание…

Служба началась. Клубы кадильного дыма медленно наполняли глубину храма, клубясь над головами, словно земные облака. Над ними, вверху, медленно разверзалось небо, но не зримое, а духовное, с Богом Саваофом и Христом Вседержителем, евангельским благовестием и Страшным Судом… Певчий хор грянул сверху, но не из-под купола, а с небес, озаряя ум Саввы всполохами откровений: «Отимеши духи их, и исчезнут, и в персть свою возвратятся. Послеши дух Свой и созиждутся, и обновиши лице земли…»

Отрешившийся от мира Аника-Иоасаф, жаждущий перенять отцовское подобие Семен, хладнокровный наемник Карий, беспечный, простодушный казак Василько, хитроватый холоп Офонька, неудавшийся монах Савва – все они собраны здесь не слепым случаем, а волею Господней, уже исчислившей и взвесившей на весах их судьбы: «Яко весть Господь путь праведных и путь нечестивых погибнет…»

Савве казалось, что теперь пребывают они не на вечерней службе, а взошли под своды ковчега на Тайную вечерю, что испытает сердце каждого и укажет единственный путь: «Воззвах к Тебе, услыши мя… Да исполнится молитва моя, яко кадило перед Тобою…»

Перед глазами уже не плыли – мелькали в едином круговороте лики и люди, в видении предваряя грядущие судьбы. И чудилось Савве несение креста в дрожащем крестном знамени Аники, и положение во гроб в неподвижном спокойствии Семена, и поцелуй Иуды в приторной ухмылке холопа Офоньки, и сошествие во ад в суровой напряженности Карего… Все менялось, проплывая перед глазами, полными слез, и только неизменно разносилось с небес над земной юдолью: «Услыши мя, Господи… Услыши мя…»

Глава 3
Знамение

После снежной бури установились морозы, но не лютые, как на Крещение, а легкие, знаменующие исход зимы. Под широкими полозьями розвальней поскрипывал снег, разбегаясь за санями парой бесконечных лент; а вверху, над головами, срывались и неслись вниз тяжелые снежные шапки с еловыми шишками.

Удобно пристроившись за казаком, бывшим возницею, Савва любовался снежным ирием, наблюдая, как появляются на небосклоне вымороженные звезды.

– Красота-то какая, силища… Луна в четверть неба восходит, и звезды, светильники Господни, ангелы зажигают. Все для чего? Да чтобы людям на земле и ночью свет был!

Савва вдохновенно перекрестился и потормошил дремлющего Данилу:

– Посмотри, как ясно отражается в небесах земной рай! Видывал ли где подобное? Краше, чем у нас, не сыщешь!

Карий отбросил руку послушника:

– В Персии звезды ярче, и видно их лучше. Скажи, звездочет, скоро ли будет яма?

Василько хмыкнул и ответил вместо послушника:

– Верст через пять. Коли поспешать станем, то к ночи поспеем.

Приободряя уставшую кобылу, казак взмахнул поводьями и затянул песню:

– Ты дубрава моя, дубравушка,
Ты дубрава моя, зеленая,
Ты к чему рано зашумела,
Приклонила веточки, запечалившись?
– А к тому приклонила я веточки,
Что рыдает во мне птаха малая,
Птица певчая Богу молится.
Проклинает она черна ворона,
Что сгубил ее малых детушек,
Разорил ее тепло гнездышко…

Карий, поправляя овчинный тулуп, приподнялся:

– Что вы все за песни поете? Скулите, как собаки побитые! Или радоваться совсем разучились?

– Тогда и ты сказывай, у разбойников какие песни? – вспылил Савва. – Все веселые, молодецкие?

– Ты к ним сходи, да сам послушай! – рассмеялся Карий, а вслед за ним и Василько.

– И то верно, Данила, нечего причитать да завывать, чай не бабы!

Лошадь фыркнула и остановилась – на дороге, шагах в двадцати, стоял матерый волк, буравя ездоков зелеными огоньками глаз.

– Эка нечисть! – Василько слез с саней и поднял самопал. – Сейчас я его пулей уложу!

Грянул выстрел, окутывая казака легким облачком дыма. Волк, не шелохнувшись, стоял на том же месте.

– Никак оборотень! – Казак перекрестился, левой рукой зажал в ладони нательный крест и выхватил саблю.

Карий обнажил ятаган и, не говоря ни слова, пошел навстречу волку. Зверь выжидал, не двигался, но Данила чуял, как напрягаются волчьи мускулы, медленно показываются клыки, как закипает ярь в его крови.

Чем больше сокращалось расстояние, тем отчетливее казался исход схватки: Данила знал, что если волк бросится на него сверху, то он рассечет ему живот и пронзит сердце, а если решит напасть снизу, одним ударом отрубит голову.

Подойдя к волку, Данила вздрогнул: вместо матерого хищника на дороге лежала большая обломанная ветвь мертвого дерева. Карий подхватил ее и, придя к саням, бросил к ногам спутников:

– Принимай, сарынь, добычу!

– Не хорошо, очень нехорошо… – Савва внимательно осмотрел почерневшую разлапую ветвь. – Надобно сжечь!

– Вот на обратном пути и сожжем! – засмеялся Карий, запрыгивая в сани. – Трогай, Василько, а то и настоящих волков дождемся!

Сани шумно рванули с места, понеслись дальше, на восток, который уже поглотила надвигавшаяся тьма…

* * *

– Хозяин, открывай, кому говорят, медведя непуганая! – Василько колотил в низкую дверь рукоятью плети. – По-хорошему отворяй, а не то подпалим яму к едрене матери!

– Нехорошо, совсем нехорошо… – Савва с тревогой посмотрел на Карего. – Тихо, словно в могиле…

– Да дрыхнет увалень! – Казак с досады пнул дверь ногою, она дрогнула, поддалась и слегка приотворилась.

– Постой. – Карий остановил наседавшего казака. – Прав Савва, собака не лаяла…

– Мать честная, как я сразу не сообразил! Яма и без пса…

Данила скинул тулуп и по-кошачьи проскользнул в избу. Через мгновение дверь открылась:

– В доме никого, а дверь изнутри подперта черенем…

– Ты, Данила, никак в темноте видишь, словно кошак или филин? – удивился казак. – Может, и меня такому диву выучишь?

– Вниз, в голбец, заглядывал? – Савва затеплил лучину, освещая избу. – Надо бы проверить…

– Ни души. Я бы услышал.

Савва достал светильник, поставил на стол:

– Прибрано, от печи тепло идет, в устье – горшок со щами…

– Братцы, айда горяченького похлебаем! – Василько, не раздеваясь, довольно полез за стол. – Ну, Саввушка, что есть в печи, то и на стол мечи!

– Сначала лошадь распряги, да корму задай, – строго заметил Данила. – О еде после помыслим…

Василько с обидой посмотрел на Карего, но возразить не решился, только, выходя из избы, нарочито громко хлопнул дверью.

– Что, Савва, мыслишь? Вокруг избы – ни следочка, в доме лаза тайного тоже нет. Хозяевам отсюда было некуда деться…

– Не знаю, Данила… – Савва опустился на лавку. – Истинный крест, не знаю! За пределами разумения… Не под землю же провалились, не в печь ушли, а как иначе могли изнутри дверь черенем подпереть? Печь истоплена, еда не тронута, каравай и тот в рушник завернутый лежит.

– Хлебом не раскидываются, уходя, наверняка бы с собой взяли…

– А может, и не нужен стал хлеб…

В избу воротился казак:

– В конюшне полный порядок, лошадей, кроме нашей кобылы, нет. Кормов задал, что Бог послал, по разумению. Конюшню запер, что и Мамай с ордой не возьмет. Пора, атаман, и нам о хлебе насущном подумать. В животе тощак околел.

– Поужинаем и жребий бросим, кому караул держать. – Данила строго осмотрел спутников. – Пустая изба хуже погоста…

* * *

Манящее тепло печи оказалось сильнее многолетней привычки Карего не спать в незнакомом месте. Он сопротивлялся, ухватываясь за шорохи и неспокойное дыхание Саввы, мысленно измерял пройденный путь, представляя, сколько верст осталось до Кергедана, или, по-русски, Орла-городка. Карий боролся, упрямо шел против теплых волн, топивших разум в пучине живых образов…

Ему чудилась необозримая пустыня, пугающая и одновременно манящая своей далью. Над головой застыло солнце в зените, но иное, распаленное докрасна, и что от нестерпимого жара под ногами колыхалась горячая каменная гряда. Ни чахлого деревца, ни сухого колючего кустарника, лишь черные валуны, напоминающие змеиные головы.

«Куда же идти? Ни пути, ни сторон света здесь не сыщешь. Кругом камни…»

Голос еле слышно коснулся Данилы, он обернулся и увидел рядом сидящего на камнях казака. Василько в одном исподнем сидел по-турецки на огромном змеином черепе и лепил фигурки из хлебного мякиша:

«Когда Бог сотворил человека, по подобию Божию создал его, мужчину и женщину сотворил их, и благословил их, и нарек им имя: человек, в день сотворения их…»

– Василько! И ты здесь? Пойдем скорее со мной!

Карий бросился к казаку, но, встретившись взглядом с его пустыми глазницами, остановился.

– Нет, не пойду. Ты обещал накормить меня хлебом и обманул. Тогда я наглотался камней и помер. Теперь вот из хлебушка куколок леплю, пусть детки малые поиграют…

Василько засмеялся и, продолжая лепить хлебных людей, запел жалобно, как юродивый:

Баю-баю-баю,
Не ложися на краю:
С краешка ты упадешь,
Головушку ушибешь.
Придет серенький волчок
И утащит во лесок.
Там и ангелы поют,
Ко себе сынка зовут…

Карий отошел в сторону и столкнулся с Семеном Строгановым. Купеческий сын ползал на коленях и, размашисто крестясь, отдавал земные поклоны. Карий отчетливо разглядел, что его затылок был рассечен и окровавлен так, как обычно бывает от удара кистеня.

– И меня не зови, не пойду… – сказал Семен, не поднимая глаз. – Иное царство грядет днесь, где ночи уже не будет и не будет нужды ни в светильнике, ни в свете солнечном, потому что всех осветит Господь Бог!

Вдалеке показался Савва, ковылявший на костылях, с трудом передвигая распухшие, почерневшие ноги. Подойдя, он посмотрел Даниле в глаза и улыбнулся:

– Я пойду…

* * *

Карий почувствовал толчок – изба вздрогнула, загудела и занялась разом, как просмоленная.

– Лошадь, лошадь спасайте! – истошно кричал Савва, спросонья путаясь в штанинах. – Без лошади пропадем!

В горящей конюшне Василько, в порванном и перемазанном кровью исподнем, загонял волка в угол, стараясь лишить хищника маневра. Вбежавший Данила понял, что с матерым зверем казаку не управиться, скоро волк перестанет пугаться огня и растерзает казака в два счета.

Карий вытащил ятаган и неспешно пошел на зверя.

– Куды! – завопил Василько. – Сам с него шкуру спущать буду!

Данила медленно приближался к волку, улавливая каждую мысль, предугадывая каждое движение. Волк, почуяв силу противника, прекратил метаться и приготовился к схватке. Шерсть встала дыбом, морда ощерилась, обнажая ровные ряды смертоносных зубов, и только в глазах блеснуло ледяное отчаяние…

Зверь бросился вперед, одним прыжком преодолевая пять человеческих шагов, намереваясь вцепиться врагу в горло. Карий увернулся, по-скорпионьи выбрасывая клинок вперед, на лету распарывая волчье брюхо. Вторым ударом проткнул сердце, загоняя лезвие ятагана по рукоять.

Зверь забился в конвульсиях и, соскальзывая с клинка, рухнул вниз, к ногам Карего. Данила провел по лезвию ладонью и попробовал кровь на вкус: горячая, злая, ярая…

Возле выхода из конюшни над умирающей кобылой плакал казак:

– Прости, родная, недоглядел…

– Иди, забирай одежду, пока не сгорела. Я ей помогу…

– Что ты, Данила! – казак вцепился Карему в руки. – Разве она, лютый зверь, чтобы ее, как волка, прирезать? С ней же по-человечески, по-христиански надо…

– Как знаешь. – Карий оттолкнул казака. – Верст десять прошагаешь по морозу в исподнем, не так заговоришь.

Возле горящей избы суетился Савва, складывая пожитки:

– Все вынес! Ничто не пропало!

Увидев на лице Данилы кровь, протянул рушник:

– Ранен?

– Волчья кровь. Выводи казака, не то сгорит заживо вместе с кобылой… – Карий протер лицо снегом. – Надо разобраться, кто избу поджег.

Он посмотрел на поспешно одевавшегося казака:

– Ты караул держать должен. Как в исподнем оказался?

– Тихо было, покойно… Решил вздремнуть на лавочке по людскому обычаю… Изба-то сама занялась, мало ли от чего…

– Плетей бы тебе всыпать. – Карий подошел к казаку и схватил его за грудки. – В следующий раз шкуру с тебя спущу!

– Не добрый ты человек… – Казак угрюмо помотал головой. – Хуже лютого зверя.

– Ты, казак, судить обо мне вздумал? Если бы не волки, а вороги пришли, да передушили сонными, как курей? Как бы выглядела твоя доброта?

– Мы и не судим, просто не понимаем. – Савва подошел к Даниле и протянул кусок хлеба. – Другой ты… но все одно Божий…

Карий, вспомнив ночное виденье, вздрогнул. На какое-то мгновение лицо послушника, освещенное догорающими руинами ямы, напомнило Спаса, с взыскательным взглядом которого он столкнулся в палатах Аники.

Карий не взял хлеб, отвернулся:

– Дождемся рассвета на костровище. Путь предстоит неблизкий…

* * *

Офонька Шешуков, дворовый холоп строгановский, и не предполагал, каким лихом обернется его побег. После того как был задержан на первой же заставе, с ним, несмотря на всю важность доноса, обошлись довольно пренебрежительно: избили, нацепили колодки, лишили еды.

«Ничего, – думал про себя Офонька. – Предосторожность такая супротив пустобрехов. Прибуду к месту, уж там с моим делом вмиг разберутся. Потерплю пока, мы, холопы, люди двужильные…»

В Москве и впрямь жалобщиков оказалось немало, но вникать в суть ябеды никто не хотел: по обыкновению их пытали плетью и каленым железом, записывая всю ахинею, которую те смогли наплести, затем подводили к проруби, били дубинкою по голове и сталкивали под лед – на пропитание рыбам.

Такая незавидная доля Офоньку обошла. Узнав, что он холоп Строгановых, за ним прибыл сам Григорий Скуратов, любовно прозванный царем Малютой за то, что щуплый да плюгавый «песий сын» мог сутками терзать в застенке холеных родовитых бояр.

Скуратов, посмотрев на обмороженного да избитого Офоньку, смачно выматерился, приказал поднести молодцу чарку водки и забрал к себе на новую пытку – раскрывать великий заговор купеческий…

В застенке было удивительно тихо, только в раздутом горне шипели раскаленные угли. По стенам тянулись тени и прокопченная сырость, как в бане, только другая на ощупь – густая, маслянистая, жирная. Пахло серою, набухшей кожей и жженым мясом. Посреди застенка, между двух зажженных факелов на пыточной плахе, подбоченившись, восседал сам Малюта.

Обессиленный дорогою да лютым бичеванием Офонька висел на дыбе бесчувственным кулем, не реагируя на терзавшие тело щипцы.

– Эко хлипкий… – Малюта досадно плюнул на пол. – Разве это пытка? Баловство. Иной раз мужик бабу сильнее отделывает. Эй, Чваня, вкати-ка ему прута, может, очухается.

Уродливый горбатый палач, одетый в порты и кожаный фартук на голое тело, хмыкнул, вытащил из огня раскаленный добела прут и сунул его Офоньке под мышку. От каленого железа из Офонькиного горла вырвался нечеловеческий хрип, холоп задергался на дыбе и открыл глаза.

– Во как, – Малюта хлопнул ладонью по ноге, – пляска святого Витта по-русски! Что, холоп, пялишься? Чем тебя угостить: гишпанским сапогом или англицкой дочкой мытаря? Проси, не стесняйся?

Присутствующие на пытке опричники гулко рассмеялись, подбодряя Скуратова шутками:

– А ты ему ядра раздави, пусть наш сад-виноград попробует!

– Или на кочергу посади, чтобы знал, как в аду девкам жарко!

Малюта ругнулся и махнул рукой:

– После холопом тешиться станем, допрос блюсти надобно! Тишка, записал признание?

– Все по сказанному писано. – Опричник протянул Скуратову покаянный лист. – Не мешало бы справится, кто из Строгановых зачинщиком был.

Дверь в пыточную распахнулась – на пороге стоял царь в длинной собольей шубе, небрежно наброшенной на черную рясу.

– Пусти государя. – Иоанн оттолкнул замешкавшегося Малюту. – Уселся, словно князь бесовский!

Царь опустился на плаху и отдышался:

– Проклятый снежень… Не продохнуть от ветров, а тут ты мясом накоптил. Али не знал, что царь на допрос придет?

Малюта рухнул на колени:

– Строгановы измену замыслили, не ценят твоей милости. Убийцу послали, отравителя, вон порошки и коренья лютые при нем…

Иоанн подошел к Офоньке и схватил за волосы, заглядывая в помутневшие глаза:

– Слушаю тебя, раб неверный. Открой перед лицом нашим мерзость своего сердца и блуда души не скрывай… Ибо уже ликуют о твоей пропащей душе сонмы бесовские и славят твою погибель во аде!

Очнувшись на мгновение и догадавшись, что перед ним сам царь, Офонька завопил что было мочи:

– Брешут, собаки! Измена! Кругом измена, государь, не верь никому…

Холоп вновь потерял сознание и сник телом.

– Теперь ты сказывай! – Иоанн посмотрел на Малюту, и в царском лице опричник увидел возрастающее сомнение.

– Строгановы людей лихих на двор призывают. Оружие заготавливают впрок. Никак отложиться задумали…

– Что за люди?

– Разбойники да тати. Среди них и Карий, что убийствам у персов учился, турок резал, да с казаками на Волге разбойничал…

– Так почему же он купцами прежде меня нанят? – Иоанн с размаха ударил посохом Малюту. – Строгановыми интересуешься, все мошну набить не можешь?

Иоанн неистово бил Малюту, затем, отбросив посох, вцепился пальцами в волосы:

– Я бояр страхом смертным монахами делаю, а вот Аника сам пошел. По страху Божьему, а не государеву, ибо более моего гнева боится Господа. Оттого и я их не трону. – Царь оттолкнул Скуратова и устало пошел к выходу. – Пока не трону…

Возле самых дверей обернулся и поманил Малюту к себе:

– Холопа сего выходи… да наставь уму-разуму по уставу кромешному… Пригодится-то холоп…

Глава 4
Орел-городок

– Войдем в Орел-городок, или как его по-пермяцки, Кергедан, то ей-ей, тотчас же загуляю! – запальчиво божился казак, покряхтывая под навьюченной ношей. – Сначала пропьюсь до последнего медяка, после всех девок перещупаю!

– У Григория Аникиевича порядки построже московских, – усмехнулся Савва. – Станешь охальничать да озорничать, быстро в порубе окажешься, цепным псом выть станешь.

– Пустое. – Василько махнул рукой. – Коли пришли званы, так и уйдем не драны. С такой грамотой, как у нашего атамана, никто обидеть не посмеет. Чую, вволю потешится душа казацкая!

Черномыс с надеждой посмотрел на Карего:

– Если что случится, ты ведь не выдашь, атаман?

– Гуляй, Василько. – Данила хлопнул его по плечу. – Только смотри, местные солевары так отделать могут, что и цепи строгановские милы будут.

Вдалеке показались срубные крепостные стены с двумя восьмигранными башнями у ворот.

– Ай да Орел-городок! – Казак заломил набекрень шапку. – Стоит без году неделя, а стены потверже Сольвычегодских! Нет, посмотрите, обламы-то какие! Сунься к такой стене, так из тебя в подошвенном бое решето сделают!

– Ты никак и сам городки брал? – усмехнулся Карий. – Говоришь так, словно пули на своей шкуре прочувствовал.

– Татарские да турецкие! Бывало, и русские… – рассмеялся казак. – Всяко случалось… Да кто из нас без греха?

– Вот Савва безгрешен. Истинно агнец среди волчищ.

– Да бес его знает: не то монах, не то ведун… – Казак выпучил глаза. – Прижился за пазухой у Строгановых, а то по доносу давно бы на кол посадили.

Василько посмотрел на Савву и потянулся за самопалом.

– Не балуй, дурень! По-хорошему пищаль-то оставь!

– На кой леший ты мне сдался, – чертыхнулся Василько. – Гляди, над нами полдороги ворон кружит. Вишь, что-то у него поблескивает. Никак, шельма, кольцо увел!

Казак сплюнул на удачу, прищурился и выстрелил. Птица, перекрутившись в воздухе, замертво рухнула вниз.

– Попал! Ей-богу, попал! Сшиб паршивца влет! Айда за добычей! – Казак со всех ног бросился к своей добыче.

Он вернулся к саням и бросил мертвого ворона на снег. Ниже крыльев, между шеей и животом, среди черных перьев поблескивал медный православный крест…

– Братцы, что за бесовщина творится на белом свете?

– Черное волхование… язычники или двоедушники раскрещиваются. Знать, к скорому приходу хозяина готовятся… – Савва перекрестился и поднял птицу. – Вот тебе и честной Орел-городок…

– Прибудем, покажем Григорию Аникиевичу, – ответил Карий. – Савва, подбери ворона. Пусть Строганов своими глазами увидит…

* * *

По прибытии в Кергедан Данилу и его спутников заперли в съезжей избе, а представленную грамоту за подписью Аники отобрали.

– В печенках сидит милость строгановская! – Казак с размаху ударил кулаком в дверь. – Пришли в зенит, да под засовом до сумерек!

– Ты хотел, чтобы, как добра молодца, накормили, напоили да в бане выпарили? – усмехнулся Савва. – Поди знал, что не к теще ехал.

– Хоть бы харч какой дали. Со служилыми по-людски поступать надобно.

– Значит, рожей не вышел, чтобы тебя Строгановы не знамо про что подчевать стали…

Казак насупился и попер на Снегова с кулаками:

– Эй, что тут несут чернобокие кожа да кости?

– Что рожей не вышел, – ответил спокойно Савва, глядя в глаза наседающего казака.

– Ах ты, собака поповская! Не вышел, говоришь?! Да сейчас самого об пол побрею! Станешь лицом, как курица яйцом!

– Угомонись… – Данила повел бровью. – Расшумелись, как жуки майские в коробке…

Дверь скрипнула, и, кряхтя с мороза, в караулку ввалился строгановский приказчик. Не снимая шапки и не перекрестясь на образа, презрительно осмотрел прибывших:

– Карий кто? Собирайся, Григорий Аникиевич ждет.

– А мы что же?

Казак пошел вслед за Данилой, но приказчик властно остановил его, ткнув плетью в грудь:

– Раз не велят кликать, значит рожей не вышли!

– Сколь томить можно? – не унимал возмущения казак, уже не замечая в словах оскорбления. – Еды хотя бы пришли, а то ноги протягивать впору!

– Коли тут житья нет, так жди перевода на тот свет, – пробурчал приказчик, с грохотом затворяя за собой тяжелую дверь.

* * *

Придя на строгановский двор, приказчик провел Карего к погребу:

– Григорий Аникеич припасы проверяет, там обо всем и поговорите. Недосуг ему запросто тебя видеть…

В просторном, обшитом дубом подклете Григорий деловито осматривал каждый сосуд, принюхивался, не появился ли у рассола дурной запах, приподнимал дощечки, с удовольствием пробуя хрустящие огурчики на вкус. Завидев Карего, усмехнулся:

– Аминь, да не ходи один… К батюшке татем пробрался, чего же ко мне один да под охраной пришел? Или удаль по дороге выветрилась?

– Не один, да и не с пустыми руками… Знатный гостинец принес…

Данила вскинул руки, между пальцами блеснули два узких лезвия-жала, от которых не может защитить ни стальная кольчуга, ни пластинчатый доспех.

– Как же так! Я велел обыскать и отнять все оружие… – Григорий удивленно посмотрел на ножи. – Прикажу стервецов на хлеб посадить, коли службу нести не умеют!

Карий усмехнулся:

– Разве это оружие? Так, ногти в дороге отросли…

– Хорошему вору все впору… – криво усмехнулся Строганов. – Сдается мне, ежели бы взбрело на ум этими ногтями пощекотать, то я бы теперь до смерти посмеялся…

Немного помолчав, Григорий сказал уже серьезнее:

– Ты, Данила, на меня не серчай. Теперь и сам вижу – человек ты серьезный, да и дело свое знаешь споро.

– Слова отцовского тебе не хватило? – удивился Карий. – Или что иное тайно обо мне отписал?

Григорий испытующе посмотрел Даниле в глаза:

– Батюшка немощен стал, склонен в котенке рысь видеть. Куды ему пройдох различать! Семенка слаб, отцу в рот смотрит, да без благословения не то что судить о людях, вздохнуть не смеет…

– Кабы чаяния твоего не оправдал, тогда что?

Строганов ухмыльнулся и, ничтоже сумняшеся, изложил план своих действий:

– Вначале ребятушки поучили уму-разуму… Опосля видно бы стало, работы у нас хоть отбавляй. Сам понимаешь, сюда не только с Руси, со всей Европы люди прибиваются. Даже собственный молотильщик бесов есть! Из доминиканских монахов, Бенедиктом зовут. Он у меня ведьм вынюхивает.

– Что же со мной тогда послал доморощенного знахаря?

– Ты о Савве? – Григорий махнул рукой. – Ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса… Гишпанец-то носу со двора не кажет, собственной тени боится. Знает только, как лазать под подол, да на титьках чертовы метки отыскивать… Служит вроде пугала домашнего для девок. Я их Бенькой так застращал, что стали как шелковые. Готовят отменно и чистоту держат, что соринки не сыщешь.

Григорий с удовольствием хрустнул огурцом:

– Знатно строгановская соль держит, почитай полгода прошло, а лучше свежего!

Строганов аккуратно опустил дощечку, пригнетая камешком так, чтобы она скрылась в рассоле.

– Дело свое разумеешь, убедился. Только за комаром не с топором… Здесь не Москва и не Царьград. В Пелым тебя не отправишь, чтобы князя ихнего, Бегбелия, на тот свет благословить… Хорошо бы как стало, покойно!

– Подумываешь убить Бегбелия и воевать вогулов? – пытливо спросил Карий.

– Да надо бы… Только в этих лесах и десяти верст не пройдешь, как охотники вогульские тебя выследят, поймают и кожу сдерут. Потом в отместку нагрянут наши городки жечь, а у нас вместо рати мужики на полати…

– Тогда Бегбелий придет первым, – Данила направился к выходу, – раз вы не можете на войну решиться.

– Даже представить не можешь, что сейчас происходит! Пелымцы запугивают пермяков, посылая на них отряды, да под видом гулящего люда к нам на промыслы подсылают бывших полонян, а в городках и острожках через подкупленных холопов и баб распускают дурные слухи. Что станет, если колодцы окажутся отравленными, поднимется мятеж и в спину пушкарям воткнутся рогатины, если… – Строганов раздраженно отмахнулся. – Бегбелий уже похвалялся перед Кучумом первым взять всю Пермь Великую!

– Знать, не случайно над Кергеданом-Орлом крещеные вороны кружат…

– Если бы только вороны. Орел-городок стоит пять лет, а нашествие волков началось этой зимою… – сокрушенно сказал Григорий Аникиевич. – Только это другие волки, таких мы раньше не видывали: огромные, каждый пуда на четыре, а то и на пять с гаком вытянет! Умные, ярые звери… Местных волков перерезали как овец! Пытались облавы устраивать, только охотников не досчитались. Теперь сиднями сидим в городке и гадаем, не волколаки ли это…

– Предлагаешь мне волчьим отловом заняться? – Карий подошел к Григорию, стискивая его руки железной хваткой. – Я зверь хуже волка. Если приехал сюда убивать, значит, буду убивать. Мне все равно, кто это будет: человек, волк или оборотень!

Данила ушел, а взамен его, пыхтя и чертыхаясь, в погреб спустился приказчик.

– Слышал, Игнат?

– Как не слышать, батюшка, все слышал! Сущий дьявол этот Карий. Прав родитель-то ваш, лучшего душегуба на всей Руси не сыскать! Вы только прикажите, он-то уж наверняка глотку Бегбелию перережет! Только об этом, мыслю, помалкивать надобно…

Строганов посмотрел на приказчика и ухмыльнулся:

– Долго ждать, когда черт умрет: у него еще и голова не болела. Ты вот что, Игнат, расскажи-ка своей бабе по секрету, мол, прибыл к нам адский охотник, способный достать любого хоть из-под земли. Да скажи также, что Строгановы платят щедро и жаловали ему в услужение двух холопов…

– Да как же можно, батюшка! – в ужасе зашептал приказчик. – Ведь баба моя сущая дура, разболтает сестрам да кумушкам, а те разнесут по всей округе! Не ровен час, дойдет и до самой Югры!

– Нам и надобно, пусть прознают. Захотят его зелием извести или открыто убить… Ежели душегуб погибнет, значит, так на роду написано, от судьбы не убежать. Только мы врага не прозеваем, выследим пелымских прихвостней и тепленькими повяжем!

Игнат хлопнул себя по колену:

– Ай да Григорий Аникеич… На живца ловит! Воистину сын, достойный отца!

* * *

– Да погодь ты, красавица, не убегай от меня, не пужайся! – Василько догнал статную девку в лисьей шубке и дорогом кумачовом платке. – Скажу чего, век слушать станешь, а досыта не наслушаешься!

– А я не из пужливых, просто некогда мне с беспутным казачьем разговоры водить. – Девушка звонко рассмеялась, прикрывая лицо расшитой узорами рукавичкой.

– Да ты никак боярыня или строгановская дочка?! – Казак оглядел ее с ног до головы и нарочито отдал поясной поклон. – С тобой, наверно, и говорить не можно, вмиг плетями подчевать будут?

– Казак, а плетей испугался! – Она засмеялась еще пронзительнее, и Василько заметил чертовщинку в глазах. – Ради девкиной любви и не такое потерпеть можно!

– Если скажешь, как тебя зовут, то не побоюсь и плетей. Три шкуры спустят – глазом не моргну!

– Акулиной кличут. Тятенька у меня взаправду строгий, – глаза хитро блеснули, – только не в Орле он сейчас, а на мельнице. Я у своей тетки живу.

– То-то и вижу, что в глазах у тебя бесьи огоньки! Батюшка – мельник, а тетка, небось, ведьма?!

– Вот и не угадал! – засмеялась Акулина. – Тетка моя знатная повитуха. Может, слышал, Белухой кличут. В Орле ее всякий знает и кланяется. Почитай, всех детей родившихся приняла!

– Почто надобно мне о всяких повитухах слушать? Я со Строгановыми знаюсь, в Москве разов десять бывал и самого царя видел, как вот тебя. Лет десять назад с Адашевым в Крым хаживал и крымского царевича в полон брал!

– То раньше, а теперь без лошади пятками снег топчешь… – Акулина притворно надула щеки. – Брешешь, как пес! Холоп строгановский, да и только!

– Дура ты, девка! Возьмем пелымского князя, да сибирского царя Кучума в Москву свезем, так поглавнее Строгановых на Перми буду. Воеводой в Чердыне сяду, повезет, царь и вовсе пожалует княжеством Пелымским!

Побрякивая саблей и покручивая усы, казак обошел вокруг Акулины и, подбоченясь, встал перед ней.

– Какой смешной! Ходишь гоголем, глаза пучишь идолищем, а сам языком воздух мелешь… Что, казак, видит око, да зуб неймет?

– Я и силой взять могу! – Василько схватил девушку за плечи и поцеловал в губы. – Вот так!

По телу прокатились жаркие волны, жалящие и перехватывающие дыхание, как в парной, земля под ногами поплыла, покатилась вниз под гору огненным колесом…

– Что, казак, сладко целуюсь? Только не думай, что достанусь тебе добычею, у меня и нож есть, любого охальника вмиг осажу… – Акулина решительно выхватила охотничий нож на рукоятке из резного лосиного рога.

Василько протер ладонью лоб, рука была горячая и мокрая от выступившего пота.

– Огонь девка… чисто пламя… – Казак перевел дух и сказал, словно вопрос уже решенный. – Женюсь немедля, на этой же неделе, прямехонько к Масленице поспеем!

– Что ты, что ты! – Акулина притворно вскрикнула и всплеснула руками. – Батюшка заартачится, не благословит! Деньги на свадьбу откуда придут?

– Отец благословит, а купец мошной одарит!

Василько целовал жаркие уста, пропадал в пламенном вихре, утопая в ее огненном дыхании. Акулина совсем не походила на женщин, которых довелось знать: ласковых, злых, безразличных. В ней таилась неизъяснимая земная мощь, притягивающая и поглощающая, подобно мельничным жерновам перетирающая зерна в муку. Сила, повелевающая забыть обо всем, манящая раствориться в ней без остатка…

– Пойдем к Белухе, подобру пойдем, женою станешь, всю жизнь любить тебя буду!

Не обращая ни на кого внимания, казак схватил Акулину на руки и, не чувствуя под ногами земли, нес ее по вечереющим небесам, словно ангел бесценную душу.

– Тетенька не пустит… забранится… испужается…

– Денег дам… подобру не пустит, силой войдем. Мне теперь все одно, не то что тетеньку, Господа бы не послушался…

День клонился к закату. Сумерки медленно растекались с северо-востока, густо рассыпая ночные звезды на угасающих красках неба. Мир затихал: были прочитаны молитвы, погашены светильники и лучины, на цепях угомонились собаки. Свет повсеместно уступал мгле.

Над Орел-городком парила бездонная птица снов…

Глава 5
Страдалец

Василько родился в маленькой деревушке, что затерялась на границе лесов со степью. Семья была большой и даже зажиточной. Об этом казак мог судить еще и по тому, что кашу всегда ел густо сдобренную маслом, щи – забеленные сметаной, а в праздники на столе всегда появлялась скоромная пища.

Годам к семи беззаботное детство закончилось. Однажды в избу постучалась нищенка, старая, в рваной рубахе, через которую проглядывали высохшие черные соски на обвислых грудях. Она колотила в дверь сучковатой палкой и, прося хлеба, скулила по-собачьи

Через узенькое волоковое оконце следил Василько, как ходит старая вокруг дома, жадно нюхает ноздрями воздух, лижет языком почерневшие бревна, бормоча странные звериные слова: «вихада, ксара, гуятун, них, них, бада…» Потом она оказалась у просветца, просунув в него клюку так, чтобы Василько не смог запереть оконце задвижкой.

– Пусти меня, Василько, по дороге к тебе вся иссохлася, очумела. Пусти, я такую сказочку сказывать стану, что обо всем на свете забудешь. Ты, котик, ужо поверь, слаще меда слова мои будут, услышишь раз, так не наслушаешься до самой смерти…

Страшно тогда стало Васильке. Страшно и чудно: знает о нем нечесаная старуха с прозрачными, словно льдинки, глазами, что словно зверь нюхает воздух и лижет склизкие бревна, клянчит у него хлеба, а сулит накормить медом досыта. Василько посмотрел на икону Николы Чудотворца, перекрестился и пошел отпирать избу. Откинул деревянный засов, открыл дверь – на пороге не было никого, только воздух стал нехорошим, дурманящим, сладковатым, от которого начинала болеть голова и смежаться глаза…

Спустя неделю подохла корова. Затем занемог отец, слегла мать, а через лунную смену из живых в деревне остался только он – даже собаки с кошками умерли. До осени Василько промаялся один: родителей, братьев и сестер схоронил во дворе, а павшую скотину в хлеву забросал ветками и листьями. Кормился с огорода, ближе к осени стал ходить в поле, собирать зерна засеянной тятенькой пшеницы.

Глубокой осенью в мертвую деревню пришли нищие, заночевали, а поутру забрали Васильку с собой – бродяжить по Руси да просить милостыню… С нищими странничками Василько прошатался всю зиму, а по весне, когда сытные и хлебосольные праздники сменил Великий пост, бродяги продали его в холопы за две копейки…

Тут началась у Васильки другая жизнь, собачья, не человеческая. Был он вечно голоден и бит, денно и нощно гнул спину, да все без толку. Хозяйская рука от этого ласковее не становилась. Сколько раз, давясь по ночам слезами, он проклинал чертову старуху, которая забрала его семью и, словно в насмешку, сохранила жизнь, никчемную и никому не нужную…

В холопах Василько прожил не долго: когда исполнилось четырнадцать лет, он украл у хозяина рубль серебром, сапоги с кафтаном и подался к казакам, о которых много слышал, когда еще нищенствовал с подобравшими его бродягами.

На Дону-батюшке да на Волге-матушке, в бескрайнем Диком поле Василько обрел и долгожданную волю, и счастье, и новую казацкую долю…

* * *

Тягучий, терпкий запах доносился неведомо откуда, издалека, из детства. Василько видел себя пятилетним мальцом, бежавшим в одном исподнем за старшей сестрой, уходящей на закат в безбрежную степь.

«Аринушко, постой… Возьми ты меня с собою купальские травки собирать! – Он бежал по высокой траве, утопая с головой в дурманящих цветущих запахах пьяного лета. – Аринушко, Христом прошу, возьми, хочу видеть, как Иван Купала будет в травинки святою росой кропить!»

Сестра шла молча, на ходу скидывая с себя одежду, и, оглянувшись лишь однажды, прощально махнула рукой. Василько оступился, цепляясь ногой за вывороченную сусликами почву, скользнул вниз, проваливаясь по колено в звериную нору. Он упал, в кровь расшибая лицо о твердые сплетения корней многолетних трав…

Казак вздрогнул и протер ладонью губы. Кровь. Открыл глаза, осмотрелся. Чистая, прибранная изба, в углу еле теплится сальная свеча в медном шандале, из печи тянет полынным духом.

«Господи, где это я?»

Василько приподнялся: широкая лавка, застеленная покрывалом, сшитым из лисьих шкур, такое же лисье одеяло, под головой – подушечка из тафты, набитая куриным пером. Рядом, свернувшись калачиком, спит Акулина.

Василько откинул одеяло: «Нагая!» Скользнул рукой вниз живота, еще ниже, прямо к горячему девичьему лону: «Никак девку попортил… Али нет, до меня порченная была?» Присел, перекрестился: «Нехорошо… Не следует, не вызнав девку, на спину валить, чай не вдовица, а казак не на войне…»

Акулина открыла глаза и бросилась казаку на шею, жарко целуя его в губы. «Кровь! Кровь!»

– Во сне язык прикусил, – Василько махнул рукой, – хоть убей, не помню, как вышло…

– Хорошо вышло! – Акулина засмеялась и, обнимая казака своими сильными руками, укусила его за ухо.

– Ты что делаешь, дура! – Казак с силой оттолкнул девушку от себя, но, спохватившись, обнял, нежно прижимая к груди. – Дикарка! Такой во всей степи не сыскать!

Акулина посмотрела в глаза и прошептала:

– Ведаешь, что мое имя значит?

– Почем знать, разве я поп, чтобы в именах разумение иметь? – пожал плечами казак. – К чему оно нам? Акулина, и все тут. Девка ты ладная, сладкая…

– Акулина – значит орлиная. И нашел ты меня в Орле-городе. Знамение это…

Девушка замолчала, пытаясь припомнить что-то важное, но не смогла, забыла. Прильнула к казаку, шепча:

– Теперь мы поженимся, правда? Верной буду, везде пойду, как волчица за волком! И детей нарожаю ладных. Сильных, с тобою схожих…

Василько засмеялся:

– По дороге меня чуть было волк не сожрал. Казака с саблею! Отродясь такого зверя не видел, вытянул бы пудов на пять, а то и поболе! Был бы с волчихою, наверняка и Карего бы положили!

Акулина играла медным крестом на груди казака, бороздя ногтями по заросшему волосами телу.

– Так это Карий убил того волка?

– Кто же еще, – усмехнулся казак, – я, почитай, лет пятнадцать с войной знаюсь, всяких рубак повидал, но такого встречаю впервые. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как он всадит нож в самое сердце, а потом своим басурманским ятаганом снесет голову с плеч.

Василько нежно тронул пальцем левый сосок Акулины, а затем провел ладонью по шее. Девушка вздрогнула и с ужасом отпрянула от казака:

– Нет, не надо! Не показывай на мне! – Она стала смахивать с себя казачьи меты, сдувая их красными, влажными губами.

– Не подумавши, – казак виновато пожал плечами, – извиняй…

– Ничего, такие меты снять нетрудно. – Акулина лукаво поглядела на казака. – Хочу, чтобы ты меня по-другому пометил, своей сделал…

– А ты лихая девка, отчаянная. Без оглядки целуешь, да сразу под венец зовешь. Что, ежели только потешусь, а жениться не стану?

– Тогда батюшка с дядьками, да братья жизни тебя лишат. Забьют до смерти, как ночного вора, и даже Строганов не поможет…

– Не, ничего у них не выгорит, – добродушно сказал казак. – Строганов, конечно, не поможет, а вот Карий наверняка спасет. Такому душегубу, как он, никакие чертовы мельники с их братьями да сыновьями не страшны…

Утром проснулась и Акулинина тетка – дородная повитуха, прозванная еще холмогорскими поморами Белухой за свое животворное ремесло и кожу цвета полярных китов. Белуха люто посмотрела на казака, но промолчала, пошла стряпать мясной пирог – подчевать не то незваного гостя, не то нового родича…

Василько с удовольствием потянулся, покряхтел и выскользнул из ласковых шелковистых волн лисьего меха. Натянул сброшенные порты и пошел во двор – снежком растереться.

– Свежо ли тебе? – Акулина ласково поглядела на раскрасневшегося от снега казака, поднося ему дымящуюся кружку ароматного взвара. – Выпей горяченького с морозца, на меду со зверобоем, шалфеем, имбирем да перцем!

Василько с удовольствием глотнул обжигающего напитка:

– Все равно что святой угодник в душу поцеловал. И откуда у вас такие диковины?

– Не даром взято, на серебро бухарские пряности куплены! – Белуха сердито заворчала, загремела посудою.

– Оно и видно, что за серебро, – усмехнулся Василько, – у басурман только казаки даром берут!

– Теперь и у нас даром хапают! – не унималась Белуха. – Девку скрал, да не поперхнулся!

– Нет, здесь сами дают, знай не отказывайся!

– Все вы, казаки, воры. – Белуха бросила скалку на стол. – Как только вас царь терпит. Давно пора переловить да хребты, как диким псам, переломать! Или хотя бы на войну с ливонцем справить.

Казак присел на лавку и стукнул кулаком по столу:

– Ты, баба, меньше языком чеши. Стряпаешь пироги – и стряпай себе, пока плетью не отходил. Вот тебе истинный крест, не посмотрю, что повитуха, распишу под скомороха на ярмарке!

Белуха чертыхнулась, но, зная казачьи повадки, прикусила язык.

– Ладно, бабоньки, сидите смирно, пойду сведаюсь, как нашему делу помочь…

* * *

Карего по указанию Григория Аникиевича поселили в небольшой светелке на втором этаже строгановских хором. Савву с Василькой собирались было направить к дворовым слугам, но Данила настоял, чтобы спутники жили вместе с ним и кормились со строгановского стола.

– Данила, спишь? Данила… – Василько чуть слышно постучал по стене. – Женюсь ведь я. Отец Акулинкин благословения давать не хотел, да Строганов послал к нему людей просить за свадьбу. Отрядил мягкой рухляди, соли, хлебного вина да рубль серебром! Кто супротив строгановского слова устоит? Еще сказал, что в три дня мне избу поставит за службу тебе. Вот кончим дело, остепенюсь, детишек нарожаю, а там Григорий Аникиевич приглядится и к себе приблизит! Теперь ты, Данилушка, дороже родного батюшки будешь!

Карий, переворачиваясь на другой бок, пробурчал:

– Гляди, как бы Строганов за свою милость три шкуры с тебя не снял…

Казак насупился и замолчал.

– Данила, ну зачем ты так, – негромко сказал Снегов. – Человек семью обрел, дом. Здесь, на Камне, все перед Богом чисты, каждый новую жизнь начать может. Вот ты справишь службу и сам корни здесь пустишь…

– Хочешь молоть языком, Бог в помощь… Вот тебе и помочанин – будущий зятек мельников. Я спать буду!

Савва вздохнул и прошептал казаку:

– Ты, Василько, на Данилу не обижайся. Не от злого сердца говорит, душа в нем страдает. Мучается он, оттого что света не видит, как слепой ощупью по миру ходит…

– Только в руках у него не поводырка, а нож, – утыкаясь лицом в стену, буркнул Василько. – Я вот всему миру назло счастливо заживу. И с отцом Акулининым сойдусь: силой ли, хитростью или деньгами заслужу уважение. На мельницу работать к нему пойду. Надоела собачья жизнь, семьи хочу, теплого угла и чтоб детей баба мне нарожала…

– Тогда не трепи языком, иди к зазнобе…

– Да негоже перед свадьбой невесту видеть… Завтра-то все и свершится… – Волнуясь, казак сглотнул слюну. – Никого у меня на свете не было. Тепереча будет все как у людей…

– Великая тайна, – согласился Савва, крестясь на образа. – Ибо сказано, что прилепится человек к жене своей, и станут двое одна плоть…

В полутьме очертания были неровными, смазанными, неверными… Мир пропитался сумеречными ощущениями, что не оставляли Данилу со времени прибытия в Орел-городок. Недобрые предчувствия усиливались с каждым проведенным здесь днем…

По своему опыту Карий знал, что очень скоро на него или его спутников должно навалиться лихо. Не нравилось радушие Григория Аникиевича с нежеланием сразу назначить дело, а внезапное благословение Строгановым свадьбы настораживало тайным умыслом.

Со дня на день Данила ждал развязки, понимая, что беда не по лесу ходит, а по людям…

Глава 6
Волчья свадьба

С сивого яра, разделяющего зиму с весной, гудит волчий пастырь Ярило в померзших деревьях, трещит ледяными ветвями, разжигает в звериной крови ярь, объявляя о великом гоне – времени волчьих свадеб. Тогда, томимые жаждой крови и похоти, сбиваются волки в большие стаи, кружат в бесконечных хороводах лунных, бьются друг с другом насмерть, утробно воют, заставляя леденеть от ужаса все живое. Оттого в месяц сечень не идет русский человек в лес: не стучат топоры дровосеков, не промышляют охотники пушнину, не отправляются в путь без крайней нужды. Только старые люди говорили о Сивом Яре по-другому, что не волки собираются в стаи, а сходятся в лесах проклятые ведуны творить кудесы, что в этот день затворяет Ярило звериную пасть, выпуская взамен на волю черные души волколаков…

Василько встал до рассвета. Разбудил холопов, проверил, ладно ли украшены сани, сыты ли лошади, затем кликнул заспанных служанок, велел сказывать о девичнике, как невеста ходила в баню да много ли пила браги. Потом наказал немедля идти в только что построенную избу, истопить печь, вымыть пол да густо застелить его соломою, чтобы ему с Акулиной жилось «толсто».

– Погодь, лапотницы нетесаные, казак живо научит, как надобно счастье семейное устраивать. Раз чужое счастье видывал, так для себя ухватить сумею! – Василько торопил суетящихся девок, похлестывая их вырванным из метлы прутиком. – Потом мигом к Акулине домой неситесь: умывать, снаряжать да песни свадебные петь. Да смотрите, чтобы на моей Акулинушке одежды были только льняные, а как одеваться станет, пусть спустится в голбец! Чтобы все по чину! Не волчью свадьбу справляем, мы с Акулинушкой собираемся принять Закон Божий…

* * *

Василько приехал к храму раньше назначенного. Вышел из саней, размялся и, скинув шубу, неспешно прошелся перед Саввой.

– Хорош? Смотри на сапоги, ферязь-то с образцами, Строганов с плеча пожаловал. Истинный крест! Расшитую тафью приказчик Игнат подарил. Говорит, у басурманов выторговал. Только чую, брешет. Верно, подпоил бухарских купчишек, да и увел тафью, шельма! Тепереча ему и носить неловко, и выбросить жалко. А тут случай представился широту душевную выказать…

– Василько, а серьгу-то зачем в ухо вдел? – удивленно спросил послушник. – В храм же идешь, не на казачий круг…

– Темный ты человек, Саввушка! – Василько стиснул послушника в объятиях. – Просидел юность в зырянских да пермяцких лесах, Божьего мира не видывал! В Польше всякий вельможный пан с серьгою ходит. Хоть на свадьбу, хоть на помин души за милую душу в ухо серьгу пялит! Вот эту, например, я у одного в бою вместе с головой саблей отмахнул… Ну да что там, дело прошлое!

Увидав звонаря, казак подбежал к нему, схватил за руку, просовывая в зажатый кулак копейку:

– Ударь-ка так, чтоб весь Орел-город ходуном заходил! Слухом о моей свадьбе наполнилось все окрест: не каждый день Василько Черномыс женится!

– Не можно, – буркнул звонарь, отталкивая руку казака. – После венчания полагается…

– К тебе по-человечески, а ты, холуй поповский… – Василько замахнулся, чтобы ударить звонаря, но кто-то сильный перехватил его руку, опустил вниз, прижимая к телу. – После, так после… Как положено по чину… А ты, Божий человек, ступай себе с миром…

– Карий! – Василько вытаращил глаза. – Вот так чудеса! И не то диво, что не заметил, как ты к нам прокрался, а то, что решил на венчание в церкву прийти!

– Отчего ж не прийти? – Данила посмотрел казаку в глаза. – Думаешь, держусь толка поганого? Или за басурманина держишь?

– Господь с тобой, – Василько перекрестился и присмирел, – нашенский человек, православный…

– Ты, Снегов, что на это скажешь?

– Мне все равно, какой ты веры, – холодно ответил послушник. – А что за человек, пока не понятно. Поживем, увидим.

– Знаешь, Савва, что я сейчас вижу? Нет? – Карий указал рукою наверх. – Ты посмотри на небо…

Над деревянными куполами храма кружили вороны, поблескивая в лучах пробуждающегося солнца нательными крестами…

Сани невесты, запряженные вороным конем, остановились возле храма, вздрагивая десятками шаркунцов – отгоняющих лихо многоголосых бубенчиков.

– Василько, ты почему сам за невестой не поехал? – еле слышно прошептал Савва.

– Дом-то ее черте где, – казак махнул рукой, – отец занедужил, вот приехать и не смог. В Орле-городке только повенчаемся, а свадьбу гулять в Канкоре станем. Долго ли, отсюда всего верст шешнадцать будет.

– Там бы и обвенчались…

– Ты что! – Казак вытаращил глаза. – Орел, почитай, строгановская столица на Камне, и мой дом теперь тут! Да и батюшка благословил здесь начать…

Невеста проскользнула вместе с кучером и Белухой в церковь.

– Пора и нам. – Савва подтолкнул казака. – Пошли же скорее…

– Без меня все равно не начнут, – довольно улыбнулся казак. – И обручиться, и повенчаться успею! Погодь, постоим здесь маненько, вдруг сам Григорий Аникиевич на мою свадьбу пожалует!

* * *

В храме было темно и тихо: только голос священника, дыхание присутствующих да доносящийся с улицы беспокойный трепет шаркунцов. Поблескивали огоньки редких свечей, пахло сыром и пирогами, совсем как в детстве, так что Василько, закрыв глаза, буквально ощутил себя в родной избе, где с трудом мог залезть на лавку, где запросто умещались пятеро братьев и сестер. В доме, на стенах которого жили вырезанные батюшкой диковинные райские птицы с женскими лицами, а сверху денно и нощно светили рукотворные царь-солнце и царица-луна.

«Господи, словно в раю!» – Василько открыл глаза.

В колышущейся светотени казак увидел выходящего из царских врат священника в праздничных ризах. Он шел с крестом и Евангелием, читая молитвы, слова которых Василько никак не мог разобрать.

«Чудно, слушаю и ничего не разумею! – Василько посмотрел на Савву, затем – на Карего. – Ей-богу, чудно! Внемлют каждому азу, лбы крестят, я же ни слова понять не могу!»

Священник положил крест и Евангелие на аналой, протянул обручающимся свечи и начал обмахивать кадилом. Курящийся ладан странно напомнили клубы самопальных выстрелов, и даже в высоком голосе священника звучал свист летящих пуль, слышался визг басурманской брани. Василько оттер испарину и спешно перекрестился.

– Имаши ли, раб Божий Василий, произволение благое и непринужденное взятии в жены сию рабу Божию Акулину, ею же перед собою зде видеши?

– Имею, честный отче! – словно в полусне ответил Василько.

Подали кольца. Волнуясь, Василько зацепил с лежащей на блюде подушечки сразу оба, хотел было вернуть одно свое на место, да дрогнули онемевшие пальцы. Кольца сорвались вниз, покатились по полу, пока бесследно не сгинули в одной из щелей… Возникшую заминку священник разрешил быстро, он вернулся в алтарь и вышел оттуда уже с новыми кольцами, которые уже сам надел жениху и невесте…

Казаку чудилось, что он вместе со своими братьями и сестрами сидит на завалинке, и они играют в «колечко». Старшая сестра Аринка вкладывает в ладошки-» лодочки» свою «лодочку», приговаривая нараспев:

Колечко-колечко, выйди на крылечко!
Низко упало – я тебя искала.
Дождичек брызнет, ветерочек свиснет,
В грязюшке темной кончишь век свой скромной…

Сестра подходила к каждому и проводила лодочкой по рукам, ничего не оставляя, пока не поравнялась с Василькой. Он почувствовал, как в его руки скользнуло что-то липкое и обжигающе горячее. Забыв об игре, Василько заглянул в «лодочку» и обомлел от ужаса: в его руках лежали мертвые ледяные глаза забравшей его семью Коровьей смерти…

Казак швырнул глаза вниз и принялся их топтать каблуками. Он неистово давил, крутил подошвами, бормоча грозные слова детской потешки. Покончив с глазами, Василько заглянул под ноги и с ужасом осознал, что размазал по церковному полу свою венчальную свечу…

* * *

Акулина, не дождавшись конца венчания, выбежала в слезах из храма вон. Казака, то ли опоенного зельем, то ли обезумевшего от бесовских видений, поспешно увезли на строгановский двор. Позже туда явилась и Белуха, деловито объявив, что венчание состоится в Канкоре, а здесь достаточно и обручения, что обиды на Васильку невеста не держит и по-прежнему считает своим женихом и будущим мужем.

Казак молча выслушал монотонную, будто заученную речь Акулининой тетки и, выругавшись матерно, заметил:

– Это ваши проклятые вороны на меня чары наслали. Истинный Бог, так! Недаром перед венчанием на них Карий указал, а я, дурья башка, истину мимо ушей пропустил! Как сразу не разумел, что лучше душегуба беду никто не учует…

Ночью навалился мороз, лютый, какой изредка случается даже в Крещенские дни. Деревья, дома, изгороди заиндевели, небо выморозилось, обнажая допотопный остов мироздания, оттого свет звезд становился нестерпимым для человеческого ума. Над городком встала тишина, от которой хочется молиться и плакать…

Не сон, а тяжелый морок поглощал Савву, томил ужасающими образами, заставлял снова и снова переживать несостоявшееся венчание, истолковывая его как грозное предзнаменование. Он вспомнил о своем видении, непостижимо приоткрывшем грядущее на вечерней службе в Благовещенском соборе. Там промелькнули перед его глазами и отразились во фресках лица отца и сына Строгановых, Аники и Семена, наемника Карего, холопа Офоньки. Сегодня возник пятый лик – казака Черномыса, со слезами на глазах отплясывающего в храме юродивым.

Стало трудно дышать, мучила жажда. Савва с трудом поднялся, доковылял к ведру с квасом, зачерпнул полный ковш – ядреный, кислый, ударяющий в дыхание, он был крепкий, как хорошо выдержанная брага. Бросило в пот, сначала большие соленые капли выступили на лбу, затем – на шее и вот обняли все тело паутиной скользящих холодом нитей.

«Господи, – Савва перекрестился, – не оставляй нас, как пастырь стада, в руках лукавых волков».

Послушник накинул на плечи полушубок и вышел во двор… Волчий вой доносился со стороны леса, разгоняясь по толстому льду замерзшей Камы, врывался в городок долгими утробными звуками матерого: «у-у-у-о-о-а-а». Ему вслед высокими голосами с взлаиванием вторили переярки: «у-у-ау-ау-о-о».

Проведя не один год в Парме среди зырян и пермяков, Снегов научился хорошо различать волчьи голоса, потому-то теперь больше всего его волновало отсутствие воя волчицы. Не чуя холода, Савва жадно прислушивался к вызывающему ужас волчьему многоголосию – бесовской литургии, как ее называл настоятель Пыскорского монастыря Варлаам.

«Господи, да что же это? Нет волчицы… – внезапная догадка опалила, словно прошедшая рядом молния. – Никак ее кличут?! Кто объявляет о своей власти в лютой тьме? Волки или волколаки?..»

Савва забежал в дом, кинулся было к Черномысу, но казак пребывал в пьяном забытьи, бормоча и всхлипывая во сне. Подойти к Даниле Снегов не захотел, без того зная, что Карий не спит, а лишь чутко дремлет, держа наготове смертоносное жало. Да и о чем посреди ночи станет разговаривать с наемным убийцей? Что повсюду чудятся мученические лики, что среди обложивших город волков не достает воя волчицы?

– Ложись спать, монах.

Голос Карего прозвучал неожиданно и властно. Савва растерялся, буркнув в ответ:

– Не монах, послушник…

– Какая разница, – усмехнулся Карий. – Волк и волчонок – одно племя…

Такое сравнение Савве не понравилось, но он промолчал – спорить было и поздно, и ни к чему…

– Не обижайся, не со зла сказал, для сравнения…

– Хороши сравнения…

– Ты ж меня душегубом за глаза зовешь, и ничего, не серчаю…

– Как тебя прикажешь величать, с кем вровень ставить?

– Может, я богатырь, коих в старые времена было великое множество. Слышал про таких?

– Как не слышать, слышал. Только они за веру да за землю Русскую стояли, а ты свою удаль на деньги размениваешь.

– Ну, так и мы на Камне стоим, а не на земле Русской. Здесь вера деньгами прирастает, а земля – солью да пушниною. Поэтому и богатыри нынче казаками зовутся.

Савва перекрестился:

– Искуситель ты хуже змея. Все молчишь да смотришь, а говорить станешь, возразить твоим словам нечего, но и принять их нельзя…

– Я не духовник, чтобы мне верить. Поступай по строгановской присказке: «Слушай всякий совет, да примечай, что в дело, а что нет».

– Со свадьбой-то сегодняшней нечисто вышло. – Савва прикусил губу. – Спортили казака…

– Это волчья свадьба, только не звериная, людская. В Валахии о таком слышал. – Данила задумался, припоминая чей-то рассказ. – Там считают, что у проклятых родов волки родичи. Вот они и требуют не человеческой, а звериной свадьбы. Слышишь, завывают-то по-бесовски…

– Никогда бы не поверил, что Карий так может думать…

– А ты и не верь. Просто слушай да примечай, откуда ветер дует, куда птицы летят…

Глава 7
Дальше земли не упадешь

– Ничего, родимая, и не такое бывает на белом свете, было бы с чего слезы пущать! – Василько посмотрел на заплаканную Акулину. – Подумаешь, не повенчались. Велика беда! Почитай половина казаков невенчанными живет: кто с полонянкой, кто с чужой женкой, а иной казак сам басурманин, а живет и вовсе с чертовкой. Думаешь, кто удивляется тому или брезгует казаком?

Акулина ничего не ответила, только заплакала в голос.

– Да не плачь, баба, глаза выморозишь! – крикнул в сердцах Василько, ударяя плетью мерина. – Не по чину было бы сразу венчаться, тут надо повременить. Обручились, и будя для началу…

Казак взмахнул поводьями и, устраиваясь в санях, добавил для собственного успокоения:

– Ездов-то почитай ничего! К рассвету завалимся ясным солнышком – и сразу в церковь. Говорю, голуба, никогда не пожалеешь, что досталась не боярину, не купцу, а честному казаку!

На ухабе сани качнулись, но не сильно, а приятно, так, что по нагретому в тулупе телу пробежала сладкая истома, будто у младенца в зыбке. Василько с удовольствием подумал, что в скором времени снова ждет жарко истопленная баня, жирные пироги с зайчатиной, богато сдобренные луком. Кроме того, он вез два ведра хлебного вина, или, как недавно стали называть, водки, подаренной Григорием Аникиевичем. Этим даром казак дорожил особо, находя в нем знак строгановского благоволения, потому что по указу царя Иоанна Васильевича водку можно употреблять только в царевом кабаке, а за самовольное курение и питие можно не только ноздрей лишиться, но и голову на плахе сложить…

– Ты, Акулинка, не плакай: оба мы грешные, обоим и счастья будет. – Василько ослабил поводья, бормоча в полудреме: – Сама посуди, какого доброго мужика Бог послал. Другой на моем месте осрамил бы тебя на весь белый свет, а я нипочем не скажу, что тебя не девкой взял. Даже упрекнуть не подумаю, сам не без греха. А девка ты горячая, что истопленная печка. Лютый в тебе жар, звериный.

– Ничего ты про меня не знаешь и слушать не хочешь! – Акулина вытерла слезы. – Говорила, надо не к батюшке ехать, а бежать на Волгу, на Дон, куда угодно, только подальше отсюда!

– Нет, не зря говорят, что не дал Господь мужику детей рожать, а бабе умом разуметь! С таким атаманом, как Данила, в первые люди выбьюсь у Строгановых. Тогда заживем: в соболях ходить станешь, на шелках спать! А пужаться батюшку, что в решето воду лить – ты ломоть отрезанный, под мужьей рукой ходишь.

– Ничего ты не понял, болван неотесанный! Вы все равно что псы на охоте у Строгановых. Покрасуетесь, припугнете местных, а после отошлют на адскую охоту за Камень, Бегбелия или Кучума добывать. Там сгинете, как глина в воде… Или думаешь, вы первые здесь лихие люди? Были до вас, будут и после, да еще и поважнее…

Мерин фыркнул, тревожно повел ушами и вдруг рванул вперед, переходя с легкой рыси в галоп. Казак охнул и, заваливаясь на спину, выпустил поводья. Приподнимаясь, Василько краем глаза заметил, как за санями, прыгая, рассыпались мерцающие огоньки. Многочисленные, разные: то бледно-зеленые, как свечение от болот, то огненные, словно искры от брошенной головни…

– Волки!

Казак хотел хлестнуть мерина плетью, да передумал: перепуганный конь несся со всех ног, осыпая ездоков облаком снежной пыли, так что на занесенной дороге сани бросало из стороны в сторону на каждом ухабе.

– Господи, только бы не перевернуться, тогда уйдем!

Василько потянулся за самопалом и, увидав стремительно приближавшихся к саням волков, сказал:

– Нагонют… Акулина, возьми топор, авось отобьемся! Бери, не сиди как мертвая, волки шутить не станут!

Акулина не шевельнулась. Только легкая улыбка коснулась побледневших губ:

– Прощай, Василько. Прости, если что не так…

– Теперь не время, Акулинушка, после о любви да обидах толковать станем… Бери топор!

Волки уже спустились с угора и, нагоняя сани большими прыжками, вытянулись в длинную цепь.

– Дюжина будет. – Василько наглухо заправил тулуп, проверил на поясе нож. – Догонют, рассыплются и начнут в кольцо брать. Тогда знай держись!

Два крупных волка вынырнули из темноты, оказавшись сразу по две стороны саней. Казак почувствовал звериный дух, тяжелый, смрадный, отдающий ненасытной похотью и злобой.

«Господи, помилуй!» – прошептал Василько и выстрелил из самопала в волка, заходящего слева от саней.

Угодившая в глаз пуля разнесла волчью голову, но убитый зверь все-таки успел броситься на шею мерина. Ошалевшая лошадь шарахнулась в сторону, прямо на готовящегося к прыжку второго волка. Тут удача вновь улыбнулась Васильке: он выхватил саблю и сильным ударом отпластнул прыгнувшему волку левую лапу.

Сани устояли, казаку удалось не съехать в сугроб, где бы поджидала неминуемая смерть. Василько оглянулся назад и, увидав, как стая жадно пожирает своих братьев, радостно крикнул:

– Что, сучье племя, казак не по вашим зубам?

Он взмахнул плетью, ободряя выбившегося из сил мерина:

– Спаслися мы, Акулинушка, верстов пять осталося. Теперь не нагонют…

При виде ускользающей добычи волки бросили терзать мертвых и возобновили преследование. Василько понял, что на этот раз атака будет яростнее, что теперь набросятся разом.

Волки настигли быстро. Казак швырнул в них шапку, куль с поклажей, но звери не обратили на приманку никакого внимания.

«Самопал бы зарядить…» – мелькнуло в голове, и тут Василько с ужасом заметил, как Акулина, не говоря ни слова, поднялась и выпрыгнула из саней…

«Аку-у-у!!!» – вырвалось из охрипшей глотки.

Ошалелый мерин уносил Васильку все дальше от того места, где над окровавленным Акулининым телом кружила серая стая.

Василько схватил лежащий на санях топор и спрыгнул с саней…

«Ужо поквитаемся с бесами за всех святых мучеников!» – Он тяжело пошел назад, к стае, нетерпеливо расправляющейся с телом его невесты.

Казак медленно подошел к волкам. Над серо-белесыми спинами стоял жуткий хруст – звери рычали, окуная кровавые морды глубже и глубже в еще живое тело.

Он взмахнул топором и со всей силы рубанул по хребтине ближайшего к нему переярка. Волк пронзительно взвизгнул, но тут же изогнулся и мертвой хваткой вцепился в сапог. Казак попытался сбросить подыхающего зверя, но бесполезно: сведенные смертью челюсти прокусили ногу почти до кости.

Василько медленно попятился и увидел, как перерубленный пополам переярок стал разваливаться на две части. Волки перестали терзать девушку и стали брать казака в полукруг.

Обухом топора сбил с ноги мертвого волка и протер лезвие о штанину:

– Добро… Кто вослед?

Почти сзади на него прыгнул некрупный, еще не успевший войти в полную силу второй переярок. Василько наотмашь махнул топором, угодив краем лезвия по раскрытой пасти. Переярок взвизгнул, отлетая в сугроб. Но тут же поднялся, собираясь вновь напасть на казака. Текла кровь, передние зубы были выбиты, нижняя челюсть наполовину рассечена.

Василько заметил, как жадно смотрит стая на капающую с волчьей морды кровь, как они напряженно к ней принюхиваются, тяжело сглатывая слюни. Мгновение – и двое взрослых волков бросились на переярка, перехватывая ему горло…

– Слава Тебе, всемилостивый Спасе…

Казак перекрестился топором и сплюнул изо рта кровавую жижу. В этот момент он встретился взглядом с вожаком – огромным, во всем превосходящим обычных волков. Василько почуял, что вожака он наверняка не одолеет, и в тот момент явственно ощутил, какой сладкой горечью поцеловала его в губы сама Смерть…

Матерый, пристально глядя казаку в глаза, оскалился и зарычал. Волчий нос взлетел кверху, словно зверь смеялся над затравленным человеком.

– Брешешь, бесово отродье, не убоится смерти казак…

Василько взмахнул топором и со всего маху рубанул волка да промахнулся, не устоял на ногах и, теряя топор в снегу, полетел кубарем вниз. Завалившись в сугроб, заплакал от досады, совсем так же, как в детстве, когда в живых остался только он.

– Давай, бес, кончай! – Василько кинул в матерого снегом. – Не то сам тебя ножом обвенчаю!

Волк, чувствуя превосходство, медлил убивать.

– Поиграть решил или волчат поучить, как надо человека давить… – Василько встал на ноги, вытаскивая из чехла поясной нож. – Для тебя святой гостинец припасен. Даст Бог, еще поквитаемся…

Стая не двигалась. Отдышавшись, Василько сам пошел на волков, но звери отступили ровно настолько, насколько приблизился к ним человек. Подойдя к телу растерзанной невесты, казак собрал кровавые останки, проталкивая их за пазуху…

Волки неотступно следовали за человеком, не приближаясь и не нападая.

Казак шел, приволакивая прокушенную, истекающую кровью ногу, горланя что было сил:

Золото хороню, хороню,
Чисто серебро хороню, хороню,
У батюшки в терему, в терему,
У матушки во высоком, во высоком.
Гадай, девица, отгадывай,
В какой руке былица?

Василько обернулся, плюнул в морду идущему следом волку и, содрогаясь в неистовом смехе, показал стае кукиш:

Пал, пал перстень
В калину, в малину,
В черную смородину.
Очутился перстень
У боярина молодого,
В гроб положенного…

* * *

Мороз спал, небо задернулось мглистой поволокой, помутилось, скрывая звездную глубину. От земли поднималась поземка.

Василько чувствовал, что силы его оставляют и он вряд ли сможет пройти хотя бы одну версту. Впрочем, уже не знал, куда и зачем надо идти…

Прикоснулся рукою к груди – рубаха склизкая и липкая, кровь просачивалась через разодранный кафтан, стекая большими каплями на снег.

«Акулинушко, приголубил да погубил, на мне твоя смерть… – Казак вытер слезы окровавленной рукою. – Было же счастье, да не уберег его, растерял, как душу на адском торжище… Теперь у меня одна забота – вслед за тобой умирать…»

Волки двигались по пятам, как смутные тени. Казак развернулся к ним лицом и размашисто перекрестился:

– Думаешь, добровольно дамся? Шалишь, бесов пес. Накось, выкуси. Сподобит Господь, еще кого подрежу! Акулину не отдам, я за ней и во ад спущусь да на свет выведу!

Василько тяжело поплелся вперед, держа перед собой нож, как несут хоругвь во время крестного хода: «Аще и во гроб снизошел еси, безсмертне, но адову разрушил еси силу, и воскрес еси яко победитель, Христе Боже, женам мироносицам вещавый: радуйтеся, и твоим апостолом мир даруяй, падшим подаяй воскресение…»

Светлело. Черный лес исчезал, съеживался, припорошенные снегом разлапые ели и вековые сосны превращались в колышущиеся на ветру волны серебристого ковыля. Вот уже вместо ледяного духа заснеженной Пармы стоит оглушающий аромат зверобоя, шалфея, чабреца, болиголова… Трещат кузнечики, прыгают в стороны из-под босых ног, в вышине кружат бабочки, жужжат пчелы, проносятся стремительные стрекозы. Над головой нет солнца, но его свет проникает повсюду, играя в высокой траве желтыми, розовыми, фиолетовыми, белыми пятнами летнего разноцветия.

«Так вот какой ты, раю мой раю!»

Василько поднес пальцы к глазам и сквозь них увидел идущую к нему сестру. Арина была такой же, как и четверть века назад: юной, загорелой, с прямым дерзким взглядом. Она подошла совсем близко, так, что казак мог ощутить волнующий запах разгоряченного девичьего тела, и поманила рукой. Василько покорно пошел вслед за ней…

Минуя тяжелые одежды, теплый ветер приятно обдувал тело, ласкал, нежил и одновременно бодрил, возбуждал, заставляя бежать вслед за ускользающей обнаженной фигурой. Быстрее, быстрее, надо настигнуть, повалить в траву, зацеловать в горячие пухлые губы насмерть…

«Хороша девка, для телесной услады да утехи создана!» – подумал Василько, жадно глядя на упругую девичью грудь, на тонкий стан, на крутой изгиб бедер.

Вдруг отшатнулся, опомнился, ужасаясь и стыдясь своего желания: «Грех-то какой, ведь сестра мне она…»

Казак перекрестился, отгоняя от себя наваждение Смерти, и быстрым шагом пошел в бесконечно убегающую степь, к высоким курчавым облакам, лишь бы подальше от неудержимо влекущей девичьей наготы…

Над головой пробежал легкий раскат грома, затем стихло, но через мгновение раздался страшный грохот расколовшейся небесной тверди, которая стремглав рухнула на землю бесчисленными потоками дождя.

Казалось, вода овладевала миром и вот уже затопила всю степь, падая не только с разверзшихся небес, но и поднимаясь от земли вверх упругими серебристыми нитями…

Глава 8
Святой Никола и мертвец

– Данила, пробуждайся, беда! – Запыхавшийся Савва забежал в светелку, зачерпнул ковшом кваса и, отпив до половины, тяжело перевел дух. – Василько пропал.

– Как пропал? – Карий стремительно поднялся с лавки, застеленной медвежьей шкурой. – Разве не с Акулиной у Белухи ночует?

– Нету их там. – Большим глотком Снегов допил квас. – Старая плутовка говорит, что они ночью в Канкор убыли. Я видел мужиков из Канкора, что привезли муку, так они в голос говорят, что в их городок утром никто не прибывал…

– Как их ночью из городка выпустили без строгановского разрешения?

– То-то и оно… – кивнул послушник. – Стало быть, нароком спровадили Васильку…

– Пойдем, Савва, наведаемся к Григорию Аникиевичу. Масленицу отметим, да заодно и потолкуем, как наш казак смог ночью из городка убыть.

Во дворе резвились дети хозяйские и дворовые, одетые в одинаковые добротные шубейки из некрашеной овчины. Вывалявшиеся в снегу, краснощекие, разгоряченные легким морозцем, они походили на маленьких снеговиков, вырвавшихся на волю из дремотной снежной берлоги. Наблюдавший за схваткой двух рослых крепышей малец лет шести, расстегнутый, с выбившейся рубахой и сдвинутой на макушку шапкой, бойко выкрикивал:

– Пуще, пуще, Никитка, толкай, так, чтобы Федька-медведька кубарем в снег улетел! Да втопчи его в снег до самой земли!

При виде детской возни Данила улыбнулся:

– Этот пострел, наверно, Строганов будет. Сам не дерется, а других драке учит.

– Нет, конюхов сын. – Савва кивнул головой на борющихся мальчиков. – Никитка Строганов вон тот, что постарше да посильнее себя для борьбы выбрал. Норовистый отрок…

– Погоди, хочу на детей посмотреть. – Легким движением руки Карий остановил Савву. – Когда еще подобный случай выпадет…

Никита подмял под себя здоровенного Федьку и, вдоволь напрыгавшись на поверженном враге, радостно крикнул:

– Теперь в святого Николу и покойника играть станем! Ты, Федька, мертвяком будешь, а святым Николой – последний оставшийся в живых!

– Почему мертвяком должен быть я? – недовольно пробурчал Федор, вытирая рукавом зеленые сопли.

– Раз проиграл, значит, умер! – обрезал малой Строганов. – Иди пока ко стене да бейся головою погромче!

– Боязно мне, – хныкнул Федька. – Батька прознает, что в покойника играли, выпорет да на хлеб с водой посадит…

– На масленке играть можно, Боженька на масленку любой грех простить может, – возразил Никита. – И батька твой наказать тебя не посмеет. А если накажет, так я тебя всю неделю блинами подчевать стану!

– Ух ты! – Федька довольно хмыкнул и пошел стучаться головой в бревенчатую стену.

Детская стайка встала в полукруг и принялась нараспев расспрашивать покойника:

– Кто стучит?

– Мертвый тут.

– Что несешь?

– Соли пуд.

– Камень возьмешь или денег мешок?

– Денег мешок!

– На кошельке Иуда давится, а на камешке святой Никола в дол катится!

Дети налетели на Федьку и, осыпая его тумаками, опрокинули в снег. Припорошив поверженного мертвеца, встали вокруг него и пошли хороводом, но не как раньше ходили вокруг победившего Никитки – по солнцу, а стали кружиться в другую, противную солнцу сторону, напевая:

Покойник, покойник,
Умер во вторник,
В среду вставай,
За нами побегай.
Кого поймаешь,
В землю утянешь.
Плохо одному
Быти во гробу!

Только закончилось пение, Федька вскочил на ноги и принялся догонять разбежавшихся по двору ребятишек и, роняя их, стал безжалостно засовывать за пазуху пригоршни снега. Дети, отбиваясь изо всех сил, вначале визжали, а потом умолкали. Тогда Федька отпускал нового мертвяка и снова принимался ловить живых.

Очень скоро в живых остался один Никита. Дети окружили и вновь повели хоровод, только уже обратившись к живому спинами:

Святый Николаю,
Выходи из раю,
Деточек спасать,
Из мертвых воскрешать!

Никита снял шапку, кланяясь на четыре стороны, перекрестился и стал перекрикиваться с хороводом мертвых, уже сцеплявшихся между собою локтями:

– Цепи кованные!

– Разорвите нас!

– Кем вас рвать?

– Святым Николой, кто с того свету может встать!

Никита рванулся, но дети держались крепко, и порвать цепь с первого раза не получилось. Тогда Никита рванул еще раз, уже со всей силою. Цепь распалась, увлекая ребятишек в снег.

Строганов поднялся и приготовился к схватке: ему предстояло драться сразу со всеми до первой крови. Исход игры зависел от того, чья кровь прольется раньше: святого Николы или восставших из могил неприкаянных мертвецов.

– Смерть, смерть, смерть! – закричали дети, накидываясь на Никиту со всех сторон, стараясь сбить его с ног, повалить и побыстрее разбить губу или нос.

Строганов изворачивался, расталкивая нападавших, пытаясь вырваться из окружения, чтобы встретиться с наседавшими мертвецами один на один.

– Бей, бей и убей! – свирепея, кричали дети, безжалостно молотя Никиту кулаками.

– Дай кровь, стань мертв, дай кровь, стань мертв!

– Кровь, кровь! – раздалось над ристалищем.

– Смерть!

– Ад!

Драка все продолжалась, переходя из игры в неистовое побоище.

– Пора бы вмешаться. – Савва тревожно посмотрел на Данилу. – Не ровен час…

Но Карий преградил послушнику путь:

– Погодь маленько. Посмотрим…

На детские крики из хором выбежал приказчик Игнат и принялся хлестать детей хворостиной:

– Прочь отсюда, окаянные! Опять бесовские игрища затеяли! Я уж вашим батюшкам все доложу, пущай отдерут каждого как сидорову козу!

* * *

Собрав приказчиков и старост, Григорий Аникиевич обсуждал с ними предстоящие масленичные гуляния в Орле-городке.

– Сегодня отгуляем малую Масленку, завтра справим мясное воскресение, а там пировать да бражничать целую неделю до Великого поста! Поэтому сказывайте, хорошо ли подготовились к встрече, всего ли есть в избытке. – Строганов лукаво усмехнулся. – Блин брюху не порча, а пирог – не колун!

Сначала слово держали приказчики: сколько отпустили мешков муки да горшков с маслом, сколько приготовили на закусь бочек с солеными огурчиками на хреновом да на смородиновом листу, сколько кадок капусты с брусникой да клюквою, сколько ведер хлебного вина да браги будет разлито по ковшам и чаркам от строгановских щедрот.

Потом докладывали Григорию Аникиевичу старосты о построенных в Орле горках и качелях; о том, сколько и от каких дворов будет подано саней для катания, кто из кулачных бойцов выйдет для потехи. Кто пожелал скоморошничать и быть битым за деньги, а кто решился биться с медведем насмерть, пойдя с рогатиной за честь и уважение…

Довольный услышанным, Григорий Аникиевич всех отпустил с ласкою, пожаловав в честь праздника, одарив каждого старосту и приказчика серебром.

С напускным спокойствием Карий дождался окончания масленичных приготовлений Строганова и вошел без приглашения, широко перекрестясь на образа.

– А, Данила… Ну, присаживайся, в ногах правды нет – одна истина, да и то не в тереме, а в храме! – с напускным радушием Григорий Аникиевич поприветствовал Карего, будто бы не замечая вошедшего следом послушника. – Никак тоже о Масленице пришел поговорить?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.