Дмитрий Сиротин
Кукла ходит по земле

Иллюстрации Алины Фединой

© Сиротин Д. А., текст, 2025

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2025

1

– Господа балалайки, опять отвлекаетесь? – улыбается в бороду Игорь Николаич.

Он всегда улыбается. Очень улыбчивый человек. Мы смотрим на него и тоже улыбаемся.

Мы – это оркестр народных инструментов «Струны Севера». В нашем оркестре, конечно, не только струны имеются. Есть и кнопки. Ну, в смысле – баяны. И чи´псаны есть, это уже духовые. Такой небольшой инструмент с разными трубочками. В эти трубочки дуешь, дуешь – а потом башка кружится. Я один раз так чуть не упал.

Мы играли «Зырянку», коми народную песню, потом закончили с дружным криком: «Ух!» – и зал как зааплодирует!

Игорь Николаич, улыбаясь, раскланялся – и нам рукой показывает: подымайтесь, мол, поклонитесь, заслужили ведь аплодисменты тоже…

Мы поднялись, и тут у меня башка ка-ак закружится! Всё чипсаны проклятые! Я Степе о них когда рассказал, он переспросил удивленно:

– Чипсы? Вы что, на чипсах там играете?!

– Да не чипсы, – говорю, – а чипсаны!

Степа – это мой друг. Мы с ним с детского сада вместе. И живем в одном дворе, только он – в доме напротив.

Мама меня в первый раз когда в детский сад привела, я все орал: «Домой! Домой!» Так и страдал в этом садике весь день. Не ел толком, не спал, только плакал. По маме скучал. Я еще, главное, сперва-то не понял, что она ушла. Вообще не понял, куда привели. Пошел как дурак к детям в группу. А мама рассказывала – ей Виктория Олеговна, воспитатель, тихо говорит:

– А теперь – бегите!

Ну мама и убежала.

Я оборачиваюсь – мамы нет.

Я спрашиваю удивленно:

– А где мама?

– Мама вечером придет, а ты тут с детками пока поиграй, а скоро кушать будем, – Виктория Олеговна говорит.

Тут до меня дошло – я ка-ак заору: «Домо-ой!»

Ну, потом немного успокоился, сидел в углу и плакал.

Тут-то Степа ко мне и подошел. И спрашивает:

– Ты чего плачешь?

Я всхлипываю:

– Ма-а-ама… До-омой…

Он говорит:

– Так мама скоро придет же. И моя тоже. Не плачь. Пойдем, я тебе своих человечков покажу. Тебя как зовут? Меня – Степа.

Ну и как-то постепенно я успокоился. Пошел с ним его человечков смотреть.

Так с тех пор и дружим. Только Степа – не музыкальный, к сожаленью… А у меня почти с рождения способности. Мама рассказывает, я еще в животе у нее танцевал, если музыка звучала.

Ну и слух у меня абсолютный. Это маме ее знакомая сказала. Мама работает в культурной сфере, и знакомые у нее поэтому тоже в основном культурные. И вот у нее есть знакомая певица, Купцова. Она в ресторане пела много лет, но так-то страшно культурная, с высшим музыкальным образованием. Она сперва преподавала в музыкальной школе, а потом ушла, потому что там диктат: все требуют – и директор, и родители учеников, и вообще. И никакой свободы творчества. А в ресторане, наоборот, полная свобода. Правда, в девяностые, рассказывала, в ресторане можно было и пулю в лоб получить.

Ну, время такое было. У нас вообще город бандитский, потому что сперва тут зона появилась, а потом уже вокруг нее город построили. Чтобы уголь добывать. Ну и всегда много было бандитов поэтому. Конечно, заключенные у нас сидели разные. Например, мои прадедушка с прабабушкой – очень хорошие были и ни в чем не виноватые. Тогда много хороших людей сидело. Но и бандитов немало, конечно, тоже.

И в городе поэтому разные группировки были преступные. И взрослые, и детские причем. Папа рассказывал:

– Я в детстве ужас как боялся ездить в другие районы! Особенно во второй.

У нас просто есть город, а есть еще три его района. И вот во второй район особенно опасно было ездить. Если местных встретишь – они сразу арматурой по башке!

– Да, вот ребята, кто из города, и не ездили в районы. А районные, наоборот, в город, – рассказывал папа, стараясь, чтобы получалось забавно, но видно было, что до сих пор страшно неприятны ему эти воспоминания. – И когда все-таки те и другие встречались – такие битвы происходили, кошмар просто! Вот эти длинные палки, арматура-то, – по рукам друг другу, по ногам, по головам… Где они эту арматуру брали, до сих пор не пойму… В общем, жуть, – продолжал папа. – Но иногда и в своем районе огрести было можно.

– Почему в своем? – спрашивал я.

– Ну, мало ли почему. Допустим, деньги забирали. Со мной часто такое случалось. Сейчас тоже, конечно, не без этого… – и папа беспокойно косится на меня. Понимаю, что хочет спросить: не сталкивался ли я с чем-то подобным.

Я знаю, что папа очень переживает за меня и очень боится всякого криминала. Это у него, видно, как раз с детства такой страх.

Я спешу его успокоить:

– Нет, у меня деньги не забирали.

Хотя у нас тоже всякие встречаются. И в школе, и на улице. И вообще город наш «умирает». Ну, в смысле, очень много народу отсюда уезжает каждый год. Особенно в последнее время. И дома´ оставляют, прямо целыми улицами иногда…

И стоят они пустые. Пустые холодные дома с разбитыми стеклами… Много-много домов повсюду. В них иногда селятся бомжи. И мама мне запрещает в такие дома залезать. Но мы однажды все-таки со Степой потихоньку влезли в один пустой дом. Поднялись по лестнице на второй этаж, там была квартира открытая. И мы, хоть и боялись, конечно, – мало ли, вдруг бомж или маньяк какой! – но все-таки вошли. Степа кого угодно уговорит на что угодно!

И мы ходили по пустым комнатам туда-сюда. По скрипучему полу. Зашли на кухню, там печка даже была! То есть – с печками у нас квартиры раньше были, ничего себе.

Потом вернулись в большую комнату. Там было почти совсем пусто, только на полу – обрывки газет и фотографии какие-то.

Мы поднимали эти мятые черно-белые снимки, разглядывали…

А потом Степа мне одну фотку сует и говорит тихо:

– Смотри.

Я смотрю. Девочка какая-то. В шубе, на улице, и даже по фото видно, как ей холодно, но все равно улыбается.

Я говорю:

– И что?

А Степа:

– Красивая…

Я говорю:

– Ну да. Такая себе.

– Ничего ты не понимаешь в женской красоте, – Степа обижается.

– А ты понимаешь, конечно! – говорю я.

Степа все смотрит на девочку в шубе.

– Красивая, – повторяет он. – Интересно, что с ней теперь? Где она вообще?

– Ну, фото черно-белое, – говорю я. – Так что дело очень давно было, скорее всего. А тебе зачем?

– Ну, так, – Степа краснеет. – Может, она не совсем уехала. Может, просто в новый дом переехала, который не аварийный. И я ее встречу когда-нибудь.

Нет, ну Степа, конечно, друг отличный, но какой же он иногда наивный, с ума сойти!

Я говорю:

– Так даже если встретишь – ты ее не узнаешь!

– Почему это? – обижается Степа и, вздыхая, все глядит на фото: – Я ее всегда узнаю…

– Так ей лет, наверно, уже пятьдесят!

Степа с ужасом, непонимающе смотрит на меня. А я, улыбаясь, на него. Потом до него, наконец, доходит. Бедный Степа мрачнеет.

– Ну и что, а я все равно ее узна´ю! – наконец упрямо говорит он, осторожно прячет фото в карман пальто. – Подойду к ней – и скажу: здравствуйте! Вот ваше фото в детстве! И подарю ей это фото. И она себя узнает сразу, и скажет мне спасибо, что я сохранил для нее такой важный исторический документ!

Степа, конечно, фантазер ужасный… И чувствительный тоже ужасно… Но, может, он этим мне и близок, потому что я тоже фантазер, и тоже чувствительный. Особенно когда музыку хорошую слышу.

Может, это еще и потому, что у меня абсолютный слух. Так сказала мамина подруга, певица Купцова, я уже говорил… Я, когда поменьше был, любую мелодию мог напеть, а иногда даже и на пианино подобрать! Хотя нот почти не знал еще тогда. У мамы в Доме культуры в зале пианино стоит, и я на нем подбирал одним пальцем… Пока меня однажды вахтерша Тамара Павловна не выгнала из зала.

– Тут тебе что, консерватория? Сломаешь инструмент, а мне отвечать! – закричала Тамара Павловна. И выгнала. И с тех пор я больше к тому пианино не приближался. И вообще обиделся на Тамару Павловну. Почему она решила, что я непременно должен сломать инструмент? Я же так аккуратно играл!

– Не дуйся на Тамару Павловну, – сказала мама. – Она женщина пожилая, одинокая.

– Так если она пожилая-одинокая, значит, ей можно на меня кричать? – хмуро спросил я.

– Нельзя, конечно, – мама вздохнула. – Кричать никому ни на кого нельзя. Но – будь мудрее… Будь выше. Не обращай на нее внимания.

И я решил быть мудрее. И выше. И не обращать на нее внимания. Поэтому больше с ней не здороваюсь.

2

Ну и вот, мамина знакомая, певица Купцова пела в девяностые в ресторане «Север». А там часто пировали бандиты. И однажды они чего-то не поделили и началась стрельба. Там даже погиб тогда кто-то. Вот и пой после этого в ресторанах. Но Купцова выжила. И даже продолжала петь в этом «Севере».

– Я так рассудила: не могут же каждый день стрелять! – объясняла она.

– Конечно, – сочувственно соглашалась мама.

– И действительно, после того случая никто особо не стрелял, – продолжала Купцова. – Ну, правда, через полгода ресторан подожгли, конечно…

Да, это громкая история у нас в городе была, когда сгорел «Север». Хотя поджоги, опять же, нередко бывали. И в таких пожарах люди гибли, иногда совершенно случайные…

А ту фотографию, с неизвестной черно-белой девочкой, Степа так с собой и унес. Степина мама эту фотку у него нашла и давай пытать: где взял? Ну Степа и признался, что мы с ним были в заброшенном доме, а его мама рассказала моей маме, и моя мама меня чуть не убила.

– Я же просила не ходить! – чуть не плакала она. – Там же кто угодно мог оказаться!

– Ну не оказался же… – бормотал я.

Мне было стыдно и жалко маму, но – дело сделано, чего уж…

– Там полы гнилые, вы могли провалиться на первый этаж, руки-ноги переломать!

– Ну не провалились же…

– Вот что мне с тобой делать?! – причитала мама.

И я не знал, что ей со мной делать. Только очень хотел, чтобы она поскорей успокоилась.

– У меня зато абсолютный слух, – сказал я осторожно.

Ну, просто я знаю, что маму только мой слух и успокаивает. Она все переживает, что из меня толку не будет и непонятно, кем я стану, когда вырасту. А так – пойду в музыкальный колледж, раз есть слух, и способности, и музыку люблю…

Я когда музыку слушаю, со мной вообще странное происходит. Даже вот в автобусе когда еду и там у водителя что-то играет, пусть даже и дурацкая песня, но – ритм… Вот этот ритм я как-то прямо сердцем чувствую. Сердце как бы в ритм попадает – и что-то со мной происходит… Не могу даже объяснить. Что-то такое странное и глубокое. Как будто я понимаю, что музыка – это смысл жизни. И моей жизни, и в целом. Ну и вообще – искусство. Хоть и песня дурацкая, да.

А уж если, например, классику слышу… Особенно если грустное что-нибудь…

Нас как-то в школе, в третьем классе, повели на концерт в мамин Дом культуры. И там скрипачи играли. И вот они сперва тихо, робко так играли, а потом – все громче, все красивее, и главный скрипач, благородный такой, маленький и лысоватый, но такой симпатичный, вот этот главный скрипач прямо весь вдохновенный был, он глаза закрыл и играл, и его рука со смычком прямо летала в воздухе, и скрипки играли все пронзительней, все грустней, и я вдруг почувствовал, как со мною что-то происходит… Что-то происходит…

И вдруг – как зареву! Знаете, как бывает: еще секунду назад глаза сухие были, и вдруг изнутри – как брызнет! Как будто из сердца прямо – слезы! И вот я сидел, молча ревел, было ужасно стыдно, а скрипки играли, и зал как будто качался на волнах этой красоты, этой печали, этой любви… И маленький лысоватый скрипач с закрытыми глазами… И его летящая рука со смычком… И красивые девушки со скрипками рядом с ним… И музыка, музыка, музыка, жалобная и прекрасная, такая трогательная и такая беззащитная…

И я сидел и ревел. А все просто сидели. И я не понимал, как можно не реветь, и даже завидовал им немного.

И потом, вечером, рассказал обо всем маме, и даже про то, что – завидовал…

А она тогда сказала тихо:

– Это они должны тебе завидовать.

– Почему? – удивился я.

– Потому что – им не дано…

– Чего не дано?

– Хотя, с другой стороны… – мама не ответила, улыбнулась грустно. – С другой стороны – как ты будешь жить в этом мире? В этом городе? В этом… В этом во всем. Такой чувствительный.

Ну, папа же как-то живет, думаю. И в мире в этом, и даже в городе этом. Ну да – я в него, так и мама говорит, и многие. Он тоже чувствительный. Может, поэтому и артист. Но все-таки живет. Худо-бедно. «И худо, и бедно», – как он сам говорит, и улыбается тоже грустно.

Наш город умирает, но мы не любим, когда про него так говорят. Особенно какие-нибудь блогеры столичные. Приедут, снимут видео, а потом выкладывают, и непременно в названии будет про смерть. Но – кому охота слышать такое про свой город? Каково это – знать, что живешь в умирающем городе? Хотя, если так подумать, – ну, мало ли городов когда-то было, а теперь их нет? Тем более наш-то искусственно создан, специально для шахт. Но сейчас все меньше нужен наш уголь, время-то изменилось… И климат тут так себе… Даже деревья толком не растут… И перспектив никаких особо… И денег мало, как везде… Понятно, что при первой возможности люди отсюда уезжают. Что ж теперь… Это жизнь. Но все равно почему-то обидно.

Да, наш город умирает, но я не хочу, чтобы он умирал. Да, мороз, метель, витаминов нет, все такое… Но вот – выходишь вечером, например, во двор. Снег хрустит так вкусно. Степа, опять же, ждет. Со своими предложениями очередными и фантазиями.

Идем в сторону центра, там такая дорога длинная, заснеженная, а вокруг – так приятно горят фиолетовые буквы на магазинах! А впереди – площадь с фонтаном и Дворцом культуры маминым. В этом же Дворце, сбоку, – театр, где папа работает.

И дома высокие вокруг. И фонтан – широкая серая чаша на ребристой ножке. Пусть фонтан и редко работает, потому что у нас почти всегда холодно и вода в нем быстро замерзает, но все-таки.

И вокруг фонтана – скамейки. И на этих скамейках можно сидеть и болтать со Степой. Или сидеть и ждать маму из Дома культуры. Или папу из театра. Главное, чтоб они друг с другом не встретились. Потому что они и до развода не ладили, а теперь так вообще. Хоть и в одном здании работать продолжают, куда деваться.

Их только любовь ко мне и объединяет, кажется. Оба они за меня переживают, и оба обрадовались, когда Купцова объявила, что у меня слух абсолютный. Купцова тоже в Доме культуры теперь работает, помогает музыкальные номера делать для концертов. Там мама с ней и познакомилась. И привела меня к ней, чтоб «послушал профессионал».

И Купцова мне играла ноты на пианино, а я должен был повторять их. И потом я еще спел ей арию Мистера Икс. Мне просто папа ее пел в детстве, очень она ему нравилась. Потому что там Мистер Икс печалится, что «всегда быть в маске – судьба его». Папе, как артисту, про маску очень близко было, и поэтому он, как выпивал, сразу эту арию пел. Так я ее и запомнил.

Вот Купцова послушала все это и говорит:

– Слух абсолютный. Поздравляю, мамаша!

«Мамаша» обрадовалась. Я тоже. Хотя я и так подозревал. Иначе с чего я так быстро мелодии на пианино подбирал, пока вахтерша Тамара Павловна не выгнала?

– Но одного слуха мало, – важно уточнила Купцова. – Музыку нужно еще и любить. Ты любишь? – и строго на меня посмотрела.

Я чего-то растерялся.

И тогда мама за меня быстренько ответила:

– Да, да, он очень любит, он еще в животе у меня пинался, как музыку слышал! И классику любит, даже плачет, если скрипку слышит…

Вот это она зря сказала! Вот нужно, что ли, Купцовой знать, что я ревел тогда на концерте?

Но Купцовой почему-то понравилось:

– Хорошо, что плачет. Значит, сердцем чувствует, так?

– Чувствует, чувствует, – поспешно подтвердила мама. Она хоть и дружила с Купцовой, но побаивалась ее. Все-таки – и высшее образование у той, и вообще, она старше, а значит, умнее. – Он и на гитаре играет, и поет!

В общем, когда я в школе увидел объявление, что идет набор в «Струны Севера», – сразу записался. А что, это прикольно. Тем более у нас в городе, кроме музыкального колледжа, никаких гуманитарных учебных заведений нет, а куда поступать? До конца школы год всего остался. В десятый-одиннадцатый – точно не с моими знаниями… И мама сказала:

– Правильно: будешь играть там, играть, заодно подготовишься к поступлению!

Потому что в негуманитарные заведения мне нельзя. Я в точных науках ничего не понимаю. Я и в неточных-то… Но в точных – совсем ничего. Да и потом – как мама говорит, «в этих колледжах технических – контингент соответствующий». А я по жизни тяжело общий язык с людьми нахожу, тем более если они не очень культурные… Поэтому так и решили: пойду в «Струны Севера», а после школы – в музколледж. Я только в последний, в девятый, перешел и сразу в сентябре это объявление увидел. И сразу решил.

3

И вот я пришел к Игорю Николаичу на собеседование. В Дом культуры наш. Потому что репетиции «Струн Севера» там проходят.

Он спрашивает:

– Ты играть умеешь?

Я говорю:

– На гитаре немножко.

Мне просто папа гитару подарил, когда еще с нами жил, – мол, раз у меня способности к музыке, то пусть я учусь на ней играть.

Ну я немножко и научился. Точнее, Андрей Бобров, одноклассник, аккорды мне показал. Я и тренькаю с тех пор.

– Гитары у нас в оркестре нет, извиняй, – вздыхает Игорь Николаич.

– Жалко, – говорю.

Он тогда смотрит на меня, улыбается и спрашивает:

– А на чем-нибудь еще играешь?

У мамы есть присказка, что я играю у нее на нервах. Но не ответишь же так. Дурацкая шутка получится и древняя. Вот и молчу.

Он тогда:

– А не пробовал, например, на балалайке?

Я мотаю головой – мол, нет, конечно. Где я балалайку возьму.

Он тогда говорит:

– Погоди, я сейчас.

И выходит из кабинета.

А в кабинете у него – красиво, кругом портреты композиторов, только без подписей, и поэтому кто есть кто – непонятно. Но я все-таки узнаю´, не совсем же дурак: вот это – Чайковский, это – Мусоргский. Наверное. Мусоргский похож, кстати, на Игоря Николаича. Тоже весь в бороде. И чуть-чуть улыбается. А, и этого знаю: молодой Шостакович. Он у нас в школе в кабинете музыки висит. Мы еще ржали, что он на Гарри Поттера похож. Он и правда похож. Тоже в очках и с челкой. И умный. Вылитый Гарри Поттер, только Шостакович.

А еще в кабинете – пианино, целых два. Одно черное, другое коричневое. И пюпитры с нотами стоят. И цветы на окнах. И моль летает. Черт, я ее боюсь! А она, как назло, летает все время вокруг меня… Сгинь, моль! Я вообще много чего боюсь. Ну, это между нами… И мо´ли боюсь, и вообще насекомых всяких, особенно тараканов… Не знаю, почему так. Может, меня когда-то таракан напугал? Я не помню, а подсознание помнит…

Игорь Николаич заходит с балалайкой, я от моли отбиваюсь.

– Ты чего?

– У вас тут моль!

– Ну да, моль тоже человек, музыку любит, – улыбается Игорь Николаич. – Ты что, боишься ее?

Я молчу, конечно. Не скажешь же: да, боюсь. Смешно.

Игорь Николаич ловко ловит моль на лету одной рукой, а другой – протягивает мне балалайку.

– Ноты знаешь?

Ну да, ноты теперь уже знаю. Так, в общих чертах. Не зря же в музколледж поступать собираюсь.

– Сложных партий у нас нет, все-таки школьный ансамбль, не профессиональный… Если знаешь гитару, то и с балалайкой справишься, – уверяет Игорь Николаич.

Он показывает мне аккорды, я пытаюсь повторить.

Ну да, в принципе, не очень сложно.

Только непривычно. У гитары шесть струн, у балалайки всего три.

Игорь Николаич показывает, как играть трéмоло. Это когда быстро-быстро указательным пальцем по струнам вверх-вниз, вверх-вниз…

Да, все получается, в общем-то. Тогда Игорь Николаич торжественно вручает мне балалайку и файл с нотами и говорит, радостно улыбаясь:

– Ну что ж, Константин, ты принят! Тренируйся! Завтра в шесть репетиция.

И я, гордый, отправляюсь домой. С балалайкой в черном чехле.

Выхожу из Дома культуры – а на улице темно. Ну, у нас почти всегда темно, тем более осенью-зимой. Темно, но все равно красиво. Фонари на площади вокруг фонтана. Люди гуляют. Хоть и холодно, но все привычное. И я медленно по ступенькам спускаюсь, там высокие такие ступеньки… Медленно спускаюсь – и мимо фонтана, мимо скамеек по кругу, мимо людей иду по площади, а со всех сторон огни, огни разноцветные, отражаются в глубоком снегу… Снег хрустит ритмично, потому что я ритмично по нему иду… То есть так-то все люди, наверное, более-менее ритмично ходят. Но не все замечают. А у меня ритм постоянно в голове. Вот и шаги поэтому свои замечаю. Что они ритмичные. Хрусть, хрусть, хрусть, хрусть…

Иду с балалайкой, хрущу по снегу, и на душе довольно весело. Потому что – ну вот, какое-то будущее и у меня намечается! Может, даже великое. А что? Как будто великие сразу с чего-то великого начинали. Тоже вот так – в маленьких, Богом забытых городках жили, плохо учились, проблемы имели разные, да мало ли… Так и я. Начну со школьного оркестра – а потом, глядишь, и в консерваторию поступлю. Может, даже в московскую. А там уже…

Иду по городу, смотрю на огни, на домики не сильно высокие, но такие милые… И думаю: да ладно, прям умирает город! Ничего он не умирает. По крайней мере, пока я по нему иду. Вполне себе живет.

Тут я остановился: решил Степе написать – мол, подходи, балалайку покажу.

Пока стоял, писал в телефоне Степе, рядом женщина остановилась с маленьким мальчиком. Тоже что-то в телефоне своем копалась. А пацан этот во все глаза смотрел на балалайку. И наконец потянул свою маму за рукав шубы и спрашивает:

– Мам, это сьто?

Женщина не ответила, вся в телефоне.

Пацан тогда опять:

– Мам, это сьто такое?

Женщина наконец подняла голову, посмотрела, задумалась на пару секунд, потом спрашивает у меня:

– Балалайка?

Ну да, в чехле не очень понятно. Для непосвященных.

– Угу, – говорю, – балалайка.

– Баба-лайка!.. – восхищенно протянул пацан.

– Да не баба-лайка, а балалайка! – поправила его мама.

– Баба-лайка! – упрямо повторил пацан.

Женщина виновато на меня посмотрела. Я улыбнулся – мол, ничего, все хорошо. Постарался улыбнуться как можно дружелюбней – совсем как Игорь Николаич, только у меня бороды пока нет.

Написал Степе: «Я подхожу, выходи», – и пошел дальше, по дороге к дому, с «баба-лайкой» в черном чехле.

4

А кругом – все снег и снег. Ну а что вы хотите? Крайний Север так-то! Недаром же и оркестр называется «Струны Севера». У нас в городе почти круглый год снег и мороз. И метели… Но зато – актировки! Знаете, что такое актировка? Ну, это когда отменяют школу из-за погоды. Я, когда совсем холод и метель, с утра пораньше бегу к радио, включаю – и слушаю в надежде, что объявят актировку и можно будет не ходить в школу хотя бы сегодня! А иногда и несколько дней можно не ходить, представляете? Так что и в жизни на Крайнем Севере есть свои плюсы. Вы скажете: ах ты такой-сякой, ты что же, школу не любишь? А вы сами-то ее любите? Ну или – любили?

Понятно, закончить школу надо. Но – чем дальше, тем больше неохота в нее ходить. Там шум, балаган, злые учителя и тупые одноклассники.

Нет, есть, конечно, и хорошие учителя. Например, Арина Марковна. Жаль, что она не наша классная. Просто географию у нас ведет. Я, конечно, в географии ничего не понимаю, как и в других предметах… Но учительница очень добрая. И хвалит меня, что я музыкой увлекаюсь. И даже однажды пригласила меня выступить с песнями под гитару перед ее классом.

Я пришел с гитарой, попел немножко, но в целом выступления не получилось. Потому что у нее дети какие-то беспокойные. Все время ржали и шумели, и били друг друга по головам учебниками.

И я уже просто не знал, что им еще спеть такое! У меня и так-то в репертуаре песен мало. В основном разные дворовые, как их дядя Витя называет. Ну, это дядя Витя такой… Он к моей маме ходит. После того, как она с папой развелась.

Дядя Витя ходит и играет на гитаре, и поет эти дворовые песни. Он мне бой один на гитаре показал прикольный. Андрей Бобров, одноклассник мой, мне еще раньше показал аккорды, а дядя Витя увидел, как я играю, и говорит:

– Ого, неплохо!

И показал этот бой, называется – восьмерка, классный бой, но я так и не понимаю, как пальцами делать, чтоб такой бой получался… А так-то дворовые песни эти – забавные, вот, например, такая:

Цилиндром на солнце сверкая,
Надев самый модный сюртук,
По Летнему саду гуляя,
С Марусей я встретился вдруг.
Гулял с ней четыре я года,
На пятый я ей изменил…
Однажды в сырую погоду
Я зуб коренной простудил!

И дальше герой песни побежал к зубному врачу, а врачом оказалась та самая брошенная им Маруся, и она ему отомстила – выдрала четыре здоровых зуба вместо одного больного! Вот такая смешная, хотя, с другой стороны, и грустная песенка… Грустная потому, что – и Марусю, которой изменили, жалко, и мужика этого без зубов. Хоть он, конечно, и неправ: зачем изменял?

И вот примерно такие песенки я и пел на том концерте.

А ученики Арины Марковны всё бесились и не слушали толком.

Видно, она была такая добрая учительница, что немножко их распустила. А может, они мне завидовали и из вредности бесились. Все-таки неприятно, наверное, когда твой сверстник поет, весь такой крутой типа, а ты должен его слушать, понимаешь!

И даже Арина Марковна, хоть и добрая, наконец не выдержала и довольно строго сказала:

– Вот вы сейчас на головах ходите, а потом когда-нибудь будете всем хвастаться, что видели начало карьеры знаменитого человека!

– Может, наоборот, он будет рассказывать, что видел начало нашей карьеры? – спрашивает один пацан нахально.

– Ну какая у тебя карьера, Пыстиков? – усмехается Арина Марковна. – Эх, что ж вас сегодня как подменили! Прямо стыдно перед Константином за вас!

То есть все-таки из вредности они бесились, наверное. Может, и хорошие были. Но все равно приятного мало.

Арина Марковна долго потом передо мной извинялась, очень расстроенная была:

– Не знаю, что на них нашло…

– Да ничего, – говорю.

А так-то – конечно, очень даже чего. Больше никогда в жизни так выступать не буду! Вот в «Струнах Севера» – это другое дело. Там ты – в команде. Там кроме тебя еще двадцать человек, и, если даже в зале бесятся и бьют друг друга по головам, уже не так обидно. Потому что – может, это они не мне завидуют, а нашему оркестру в целом.

Так что да, когда ты в команде – всегда легче. Психологически.

Хотя вообще мне в команде трудно. И с людьми трудно общаться: не знаешь о чем. Только со Степой легко. Потому что он меня уважает. И спрашивает обо всем, все ему интересно: и про музыку, и про наш город – как он появился и прочее… А когда тебя слушают и не перебивают, и не дерутся друг с другом учебниками по бо´шкам – это гораздо проще.

Да, так я про школу. И учителя хорошие бывают, и одноклассники. Вот, например, Андрей Бобров неплохой. И на гитаре меня научил играть, и вообще спокойный. Но после одного случая я с ним перестал общаться.

У нас в классе есть Полина такая, с синими волосами… Она в синий красится и всегда грустная. И она мне нравилась. Может, потому что грустная. Я не люблю шумных и веселых людей, тем более девчонок. Мне кажется, они какие-то пустые… А когда человек грустит и все думает о чем-то, да еще и синие волосы у него – вот тут-то и влюбишься. Потому что – загадочно! А что загадочно – то притягивает. А что притягивает – в то и влюбляешься в итоге.

Ну и вот. Она вообще раньше не в нашей школе училась, просто переехали родители, и она к нам пришла. И у нее, в общем, контакта не было ни с кем, девчонки ее особо не принимали – мол, чего она все молчит? Непонятно, что у нее на уме. А пацаны смотрели на нее, конечно, с интересом. И девчонки ей от этого завидовали, видно, и потому еще сильней на нее злились.

На нее и Лидия Михайловна, классная наша, злилась. И за синие волосы, и за ошибки. Хотя с русским у всех плохо, но она почему-то именно к Полине больше всего придиралась!

И от этого Полина еще больше грустила и даже как будто еще больше синела. И мне наконец показалось… Показалось, что я ей тоже нравлюсь. Ну, может, не внешне, но внутренне… Потому что у меня волосы хоть и не синие, но я тоже довольно грустный чел. И неразговорчивый. Только разве что со Степой. Тем более с русским языком у меня нормально как раз, в отличие от прочих предметов, вот я как-то и решился на перемене к ней подойти и говорю:

– Давай помогу.

Я правила не запоминаю, просто сам по себе грамотно пишу. Мама говорит: это врожденная грамотность. Может быть. Бывает и такое. Кто-то рождается сразу сильным, кто-то сразу с обалденным голосом, как Паваротти, например, – остается только развивать, чтобы стать великим певцом… А кто-то с врожденной грамотностью. Вот, видно, у меня так. Ну еще и музыкальные способности, конечно…

В общем, я Полине стал помогать.

После диктанта как-то, после очередной двойки, она особенно печальная стояла в коридоре у окна, вот тогда я ей и предложил помочь. Боялся, конечно. Вдруг бы она послала подальше. Мало ли что у нее в голове. Тем более в синей… Но она не послала. Просто молча пошла в класс, и я – за ней, и она дала мне свою тетрадку с этим несчастным двоечным диктантом, и я стал проверять. И говорить, где неправильно.

А то, когда она у окна стояла, мне даже показалось, что она немножко плачет. Беззвучно, конечно. Просто глаза как будто немного такие были… прозрачные, как будто в них слезы. Так что вот, поправил я ей диктант, и потом тоже помогал с русским, а потом она сама уже ко мне подходила, чтоб я помог…

Но я так и не мог понять, нравлюсь я ей тоже или нет. Потому что подходила она только тогда, когда просила о помощи. Просто так не подходила никогда: спросить – как дела, например…

Но и то было хорошо. Что подходит.

А потом у нас был такой вечер в школе – «Осенний бал». Прошлой осенью. Всякие конкурсы, типа «Осеннее блюдо», «Осенний танцпол» и другая ерунда… А в конце были танцы.

И Лидия Михайловна наша, всегда строгая, немного даже подобрела, потому что ее физик пригласил на танец. А он молодой, красивый, вот она и подобрела, и вся прямо засияла. Конечно, если бы ее, скажем, завхоз пригласил, Василий Родионыч, то вряд ли бы засияла. Потому что он довольно пожилой, и сморщенный, и грузный. Вот физик – это другое дело. Значит, закружились они с физиком в вальсе, а мы на них смотрели и тихо ржали.

Я все хотел пригласить на танец Полину и все не мог решиться. И тут… Вы представляете, Андрей Бобров, этот, видите ли, гитарист, ка-ак подошел к ней! Да ка-ак пригласил! Да она, гляжу, ка-ак согласилась, да как прямо засветилась вся тоже – я в первый раз, кажется, увидел, что она улыбается! И даже не молчит, как обычно, а что-то ему говорит, он – ей что-то в ответ и тоже лыбится! Бобер, понимаешь!

И они пошли танцевать! И долго так танцевали, целых три танца!

А я, как дурак, сидел, и смотрел на них, и злился.

И потом, после этого осеннего праздника, я решил к ней подойти и прямо признаться – что она мне нравится и что, если ей нравится Бобров, а не я, – так я не против, только зачем тогда ко мне постоянно подходить было целый год? Только из-за русского? А Бобров, между прочим, тоже за русский регулярно двойки хватает!

И всю субботу и воскресенье я думал и представлял, как подойду к ней на перемене, она будет, как обычно, одна стоять у окна, грустная и синеволосая… А я подойду и скажу:

– Привет.

И она, как обычно, молча кивнет.

И я ей во всем тогда признаюсь!

Наступил понедельник, и я весь первый урок на нее смотрел, оборачивался и жутко переживал… И вот наконец – звонок, и все как ломанутся на перемену! И я тоже как ломанусь. К окну. Где она.

Подхожу, весь трясусь внутренне, но виду не показываю.

– Привет, – говорю.

А она даже не кивает. Просто улыбается сама с собой и в телефон смотрит… Опять улыбается! Ну явно что-то не то с человеком!

Гляжу, а у соседнего окна – Бобров, пишет в телефоне, и смотрю – они переглядываются! Улыбаются оба смущенно, как дураки, глядь друг на друга, и опять в телефоны! И пишут!

Ну, я тогда совсем расстроился. Фиг тебе теперь, думаю, а не русский. Сама домашку делай, сама диктанты свои двоечные исправляй. Тоже мне, девочка с голубыми волосами, Мальвина, понимаешь…

Это у меня Пьеро просто есть. Кукла такая. Папа подарил. Папа в театре работает, артистом, ну я говорил уже, и вот он мне подарил Пьеро на Новый год, еще давно, когда с нами жил. Такая, марионеточная кукла, на нитках. Папа меня учил, как этого Пьеро правильно водить.

– Ты, когда им двигаешь, не забывай, что марионетка должна быть заземленной. Неважно – на столе там, на полу, еще где… Чтоб твой Пьеро не в воздухе висел, а именно ходил, как человек. Ну то есть может и летать, конечно, если надо… Но вообще кукла ходит по земле, понимаешь?

Я этого Пьеро сразу полюбил, потому что он такой же молчаливый и грустный, как я. Ну и как Полина эта. И я с ним, как с живым, часто разговаривал. Ну, мелкий был… Может, мне казалось, что он живой и слышит меня? В общем, папа от нас ушел потом, а Пьеро остался. И я с ним по привычке так и разговариваю.

Тогда, помню, пришел домой печальный и говорю ему:

– Эх, Пьеро, не наша это Мальвина оказалась! С синими-то волосами. С Бобровым она. А я-то думал… Я ей только для русского нужен. Пусть теперь Бобров ей русский делает. Козел. То есть Бобер.

А Пьеро мне и отвечает:

– Да ладно, брось, Костя… Какая же это Мальвина? Мальвина, наоборот, умненькая и учится хорошо – вон, даже Буратино сама учила! А твоя – ну что ты! Одни синие волосы еще ничего не доказывают. Так что успокойся и забудь. Будет у тебя еще этих Мальвин…

Ну, конечно, он не по правде говорил, это я по привычке представил, что он мне отвечает.

Полина с тех пор так с Бобровым и дружит, и ходят вместе. Нашли друг друга, двое безграмотных. И она теперь, видите ли, уже не грустная, а все время рот до ушей, и у Боброва рожа чрезвычайно довольная. Хотя – ладно, что я на них? Сердцу не прикажешь же. И потом – Бобров меня все-таки научил на гитаре играть, мне это и с балалайкой помогает теперь немного, в «Струнах Севера».

А Пьеро сидит и смотрит на меня. И утром, когда встаю, и вечером, когда засыпаю, до сих пор по привычке говорю ему: «Спокойной ночи!», и он мне отвечает:

– Угу.

Ну то есть это я так представляю, что он отвечает.

А насчет Полины… Ну в конце концов – почему я должен был ей нравиться? Просто ей от меня была нужна помощь. А я уж напридумывал себе. Я часто так – как напридумываю что-нибудь… Потом сам же и расстраиваюсь.

Кстати, с тех пор она ко мне ни разу больше и не подошла за помощью. Понимает, что – пошлю подальше. Хотя – ну как бы я послал? Неловко. Помог бы, наверное… Но мне было бы очень грустно при этом. И, наверное, она это понимает, вот и не подходит. Ну и дальше двойки хватает по русскому. А я по остальным предметам. Так и живем.

Зато девчонки на Полину по-прежнему злятся. Потому что Андрей Бобров многим нравится: гитарист же. Я вот тоже на гитаре играю и вообще музыкант, но ко мне никакого внимания нет. А все почему? Потому что я маленький и в очках. И, опять же, не такой смелый и наглый, как Бобров. Пока я сомневался и подкрадывался – он взял да и пригласил Полину на танец! С этого все и началось у них…

Вот. Но я уже почти дошел до дома.

А вот и Степа навстречу.

Но вид у него какой-то перепуганный.

5

– Я его видел! – кричит Степа, подбегая.

– Кого?

Степа делает большие глаза и шепчет:

– Сивую Маску!

– Да ладно, – усмехаюсь я.

– Точно тебе говорю! Я иду, а он – прямо навстречу! И смотрит, смотрит на меня через маску! Маска такая страшная… Прямо – рожа! И – смотрит…

– А ты? – спрашиваю.

– А я – от него! Знаешь, как страшно?

– Так чего его бояться? – говорю. – Обычный мужик.

– Вот и необычный! – шепчет Степа. – Он же призрак!

– Ага, призрак. Поэтому и не мог ты его видеть. Все выдумываешь.

А, я должен объяснить вам, что за Сивая Маска. Это, в общем, у нас такая станция есть, недалеко от города, называется – Сивая Маска. По преданию, там жил старый колдун, очень крутой, разные чудеса делал, ну и охотником тоже был выдающимся: с медведями сражался, с разными росомахами… И всех побеждал. И прозвище у него было – Сивая Маска. И жил он на этой станции. Ну то есть тогда это была не станция, конечно, а так – поселение… А отличался колдун тем, что носил Сивую Маску. Страшную, естественно. И никто его настоящего лица не видел. В честь него и назвали станцию потом.

И есть у нас поверье, что – кто встретит Сивую Маску, хоть колдун этот и помер сто лет назад, – с тем что-то случится! Может, хорошее, а может, и не очень. Мол, Сивая Маска – это предвестник чего-то эдакого.

И мы иногда говорим после школы про этого Маску, мол – понятно, что чушь, а вдруг правда? Вдруг да встретится этот призрак – в мáлице да в пимах с узорами (малица и пимы – это шуба такая северная и обувь), а на лице – страшнющая маска!

Я помню, еще когда мелкий был, мы во дворе друг друга пугали:

– А-а-а! Сивая Маска идет!

–

Ну и Степа как услышал однажды про Сивую Маску, так он ему везде теперь мерещится. Вот опять. Я-то знаю, что никого он не видел, выдумывает. Он вообще фантазер тот еще, ну я уже говорил… Вроде взрослый человек, а – как ребенок, честное слово!

Однажды уговорил меня, например, пойти на Ру´дник. Это у нас поселок через мост – Ру´дник называется. Заброшенный. Там старое кладбище, где заключенных хоронили. Кого в наш город ссылали, их там хоронили потом. У меня прадедушку с прабабушкой тоже сюда сослали в сороковых, потом у них моя бабушка появилась, потом – мама моя, а потом, соответственно, уже и я.

А Степины бабушка с дедушкой сюда на заработки приехали в семидесятых. Потому что раньше на Крайнем Севере хорошо платили, и сюда многие ехали, да так и оставались, хотя хорошо платить им потом и перестали… Оставались – потому что очень уж притягивающий город. Был, по крайней мере. Какой-то прямо заколдованный. Как-то этот снег завораживал, видно. И северное сиянье разноцветное. И олени прямо в центре города иногда.

А главное – люди. Они прямо удивительные тут. Тут же у нас кто только не сидел: и артисты, и писатели, и ученые разные… И вот, с одной стороны, город, может, и бандитский, но с другой – очень культурный получился. И так оно и повелось еще с тридцатых годов. Особенно когда у этих артистов-писателей-ученых стали дети рождаться. Дети же обычно были тоже культурные и талантливые. Поэтому в городе всегда была атмосфера особенная, несмотря на климат и прочее. Теплая и культурная. И бандитская, конечно. Теплая, культурная, бандитская. М-да. Но – притягательная, знаете ли. Вот люди и оставались здесь. И Степины бабушка с дедушкой остались. У них тут дочка родилась, Степина мама, а потом уже и Степа.

И вот этот Степа, неугомонная душа, уговорил меня пойти через мост, в заброшенный поселок Ру´дник, где, опять же, только старые пустые дома без окон. И – старое кладбище заключенных.

И я, как дурак, согласился, потому что Степа умеет убеждать.

– Ну пойдем сходим, – говорил Степа, – круто же! Пойдем на кладбище! Все-таки наша история! Тем более и твои родственники из этих…

А про то кладбище тоже разные нехорошие слухи ходили. Что там и беглые преступники прячутся, и вообще всякие люди опасные, и дикие звери… Но Степа меня убедил окончательно, когда спросил:

– Да что мы, не мужики? Чего мы боимся?

И я подумал, что – да, мы действительно мужики. И надо сходить, иначе он не отвяжется.

И вот мы поперлись туда – сперва по мосту. Мост оказался хлипкий, а тут еще, как назло, поднялся ветер, мост стал скрипеть и шататься, и ветер так гудел, прямо как человек выл… У нас когда ветер за окном так воет – с одной стороны, жутковато, а с другой – радостно, потому что такой вой – верный признак актировки, ну то есть школу почти наверняка отменят.

Но когда вот так идешь по мосту, а ветер в лицо, да еще такой колючий, да еще воет, как человек, – тут уж совсем приятного мало!

Я Степе говорю:

– Давай вернемся, пока не поздно.

А он:

– Чего-о?

Из-за ветра не слышит, значит.

Я кричу:

– Верне-емся!

А он:

– Не-ет! Мы уже больше половины моста прошли, куда возвращаться? Лучше уж вперед!

И так мы с ним шли, шли, мост шатался, ветер выл, и я проклинал все на свете и в первую очередь, конечно, Степу… И когда мы наконец сошли с этого проклятого моста, рожи у нас были красные, глаза слезились и оба мы были с ног до головы облеплены снегом.

Ну и потопали по поселку, мимо пустых домов, к этому кладбищу.

Постояли там, походили среди могил.

Кладбище странное, конечно: одни кресты, без имен.

– Что ж они имена-то не писали? – Степа спрашивает.

Я говорю:

– Ну, может, потому что заключенные – типа «враги народа», им типа имена не положены, даже когда умирают…

– Жесть, – говорит Степа.

И я подумал: да, что жесть, то жесть. Получается, и прадедушка мой так бы лежал, без имени, под крестом, если бы чудом не выжил в лагере. И не было бы ни бабушки моей, ни мамы, ни меня… Вообще ничего бы не было. Жуть.

Уже темнело, я достал телефон – а он отрубился от холода! У нас часто так бывает: телефоны не выдерживают мороза, и батарея отключается.

И у Степы на телефоне оставалось чуть-чуть зарядки, и я сказал:

– Слушай, пошли обратно, а? А то сейчас совсем стемнеет, а родители же не знают, где мы. С ума сойдут. Ты напиши маме своей, пока зарядка есть.

Но Степа сказал:

– Да ладно, мама все равно всю ночь на работе (мама у него в круглосуточном магазине продавец), ничего… Постоим еще. Полюбуемся.

– На что любоваться? – кричу. – Нашел тоже любование! Тут это… Скорбеть надо, а не любоваться.

– Ну, тогда поскорбим, – милостиво соглашается Степа.

И так мы ходили, ходили, ежились от ветра, туда-сюда между крестами, и Степа их фоткал, а я ему все говорил:

– Хватит фоткать, сейчас и твой разрядится!

Но он все:

– Да ладно! Зато – память. Когда еще сюда попадем?

– Никогда! – говорю уверенно. – Пошли обратно!

Степа наконец согласился, и мы двинули обратно, но метель поднялась такая, что дорогу замело, и мы никак не могли найти мост, чтобы перейти обратно в город. В какую сторону ни шли – везде были пустые дома с черными провалами окон, и кресты эти, и бревна какие-то… А моста не было и не было.

– Заблудились! – говорю и трясусь от холода и – подступающего страха, чего уж. – Как выбираться будем?

– С-сейчас… У меня в телефоне компас… – сквозь ветер голос Степы доносится.

– Так что нам твой компас? – говорю. – Он что, на мост покажет?

– Ну, он на север покажет! – кричит Степа.

– Мы и так на Севере! – кричу в ответ. – Связался с тобой, черт!

– Да не ори! – кричит Степа. – Что я, виноват, что темно и метель?

У нас вообще рано темнеет, особенно осенью и зимой, ну я говорил: идешь в школу утром – еще темно, идешь из школы днем – уже темно! И так почти всю осень и зиму. А это как раз зима и была… Угораздило же нас!

В общем, мы еще долго бродили между домами, крестами и бревнами, с севшими телефонами, и уже совсем не знали, что делать, и Степа почти в голос уже стал реветь, и я тоже еле сдерживался, чтоб не завыть от страха и отчаяния вместе с ветром, но тут Степа крикнул:

– Смотри!

Я, щурясь от ветра, посмотрел вперед.

Сквозь белую плотную метель вдалеке был виден человеческий силуэт.

– Побежали к нему! – кричит Степа. – Может, он выведет?

– А если это беглый преступник? – говорю. – Он тебя выведет, как же! Тут и останешься навсегда!

Степа кричит:

– Да зачем ему нас убивать! Мы никому про него не скажем, только спросим, как на мост выйти!

Я все не решался бежать к силуэту. Но тут мне показалось, что человек манит нас рукой. Спокойно так, медленно… И я почувствовал, что – не опасный он. Не знаю почему, но почувствовал.

– Видишь, зовет? Точно дорогу покажет! – кричит Степа.

Ну, побежали мы к человеку.

И пока бежали, я все думал: кто это может быть? Если не беглый преступник. А если преступник – как и где он живет в заброшенном поселке, среди пустых домов и черных крестов? Ну, допустим, в доме каком-нибудь прячется. Но все равно же страшно холодно – дом-то без окон, без дверей, без отопления!

Но человек все манил к себе спокойно, и я думал: эх, бы- ла не была, все равно деваться некуда, – и бежал к нему.

Но чем ближе мы подбегали, тем больше человек удалялся, удалялся, как будто спиной убегал от нас, – и наконец совсем пропал, как будто метель его сдула.

Мы со Степой остановились и удивленно поглядели друг на друга.

– Куда он делся? – спрашивает Степа.

– Не знаю, – говорю. – Может, привиделось?

– Ага, обоим привиделось! – усмехается Степа. И вдруг как закричит: – Смотри! Мост!

И правда, прямо перед нами оказался тот самый мост!

Мы как заорем от радости!

И побежали по мосту, и уже плевать было, что метель в морду и что мост качается так опасно от ветра, и на все было плевать, главное, что – выбрались, не замело насмерть!

Спрыгнули с моста и, не переставая орать, ка-ак понесемся по улице!

Так до нашего двора и бежали.

Дома мама меня по традиции чуть не убила. Она уж думала, что только летом где-нибудь в тундре мой труп найдет, когда снег растает… А тут я – живой, хоть и перепуганный.

В общем, долго она меня ругала. А потом заплакала и сказала:

– Иди спать!

Я лежал, не мог уснуть от пережитого, все думал, что за человек нас спас. И куда он потом пропал. И откуда он вообще там взялся?

И когда наконец стал засыпать, вдруг мысль прямо прыгнула в голову: а вдруг – это и есть мой прадедушка? Ну, то есть призрак его. Я ж его на фото только и видел, а там, на Ру´днике, он далеко был, одни очертания… А мама иногда говорит, что наши предки с того света нам помогают. Ну, она на самом деле вряд ли сильно в это верит. Но вдруг правда? Хорошо бы! Это тогда значит, что – смерти нет, и на том свете я тоже буду жить. Может, даже – и потомкам своим помогать. Махать им рукой, выводить из метели, указывать дорогу… Ладно, помрем – посмотрим… А так бы здорово было, да! Но я отвлекся.

6

В общем, теперь Степа втирал мне, что видел Сивую Маску, а я ему не верил. К нам в город, конечно, иногда приходят из тундры оленеводы – шкуры оленьи продавать или там на оленьи бега по праздникам… Но они все без масок. И вообще не страшные. Маленькие и прикольные. А дети-то у них какие мелкие! Прямо крохи. Очень забавные в своих шубках с узорами.

В общем я, чтобы Степа наконец успокоился, соврал, что – верю, ладно. И он тогда сразу спросил:

– Если появился – значит, какие-то события предвещал! А какие?

– Тьфу ты, – говорю. – Предвещал, что ты меня сегодня достанешь! Смотри вон, что у меня есть! – И балалайку ему показываю.

Степа так Сивой Маской был напуган, что даже и не заметил инструмента.

– Ух ты! А чего это? – спрашивает.

– Балалайка! – говорю. – Я теперь в оркестре играю. В «Струнах Севера». Слышал?

– Не-а, – говорит Степа.

– Ну и дурак, – говорю. – Это известный такой оркестр! Из разных школ собирают, кто играет на инструментах разных или у кого музыкальные способности просто… И потом выступают везде! Вот и я выступать буду.

– Круто! – восхищается Степа.

Вот потому я с ним и дружу, ему – все круто.

Другой бы сказал: подумаешь, балалайка! Вот если бы электрогитара, да какая-нибудь рок-группа, а это – ерунда, мол! А Степе – не ерунда. Хороший он друг. Хоть и Сивая Маска ему везде мерещится.

И мы со Степой еще долго стояли и болтали – он мне про Сивую Маску, я ему – про балалайку и про оркестр…

Так вот и играю теперь. Репетиции, концерты – то в школе какой-нибудь, то на культурном мероприятии, то в воинской части… Все из разных школ, и в основном все выпендрежные, к сожаленью. Особенно Жмакин и Малюк. Еще бы, они тут единственные студенты: первокурсники музыкального колледжа! Вот и чувствуют себя королями. Такие прямо крутые – ну да, у них балалайки примы, а у меня – секунда… Секунда – она не такая важная, как прима, конечно… И поменьше, и используется в основном для тремоло… А тремоло не так часто бывает нужно, как, скажем, бряцание… Но все равно – оркестру без нее никуда! А эти примы прямо сидят и гордятся, что они среди балалаек самые главные! И смотрят на меня презрительно. Ненавижу таких. Но терплю.

А еще с нами в оркестре играют домры. И там один парень – не знаю, из какой школы и сколько лет ему, – все время как-то странно бормочет. И однажды, когда Игорь Николаевич нам что-то объяснял, было довольно тихо – и я услышал, как этот парень сзади повторяет:

– Уж. Уж. Уж обыкновенный.

Я вообще не понял сперва, что это значит и к чему. Про ужа. Думал, он кому-то отвечает на что-то.

А потом смотрю – он все время про этого ужа бормочет. Сам с собой. Вот просто сидит и повторяет как заведенный:

– Уж. Уж обыкновенный. Уж. Уж.

Мне как-то не по себе становится, когда это слышу. Зачем он так повторяет все время? Я на других смотрю, но никто почему-то не обращает внимания на этого «ужа»… Но ведь явно что-то не то с этим домристом! При чем тут уж, да еще обыкновенный?

Каких только ненормальных нет на свете! Даже в наши «Струны Севера» затесались.

И вот Игорь Николаич улыбается в бороду и говорит:

– Господа балалайки, опять отвлекаетесь?

Но это не нам, секундам. Это примам – Жмакину с Малюком. Потому что они болтают, как обычно. То болтают, то в телефонах копаются. Но Игорь Николаич терпит, потому что так-то играют они хорошо, да и вообще он добрый. И, может, они со временем перестанут быть такими расхлябанными. Соберутся как-то. Первый курс – это только раскачка, а вот со второго все серьезно становится. Могут и выгнать из колледжа, если двоек нахватаешь. И будешь тогда, как Игорь Николаич говорит, «на базаре с шапкой играть». Ну, в смысле, чтоб в шапку тебе деньги кидали… Та еще перспективка.

А мы, секунды, не отвлекаемся. Мы смотрим в ноты и стараемся. Хотя получается фигово. У меня. Но стараюсь. Как-то не очень мне чтение с листа дается. И поэтому иногда просто делаю вид, что играю, а сам смотрю на Снежану. Пытаюсь понять, чего она играет, чтобы подхватить.

Снежана рядом со мной сидит, она тоже балалайка секунда.

Она, как и я, в очках и так сильно щурится, глядя в ноты, что мне ее даже жалко. И я однажды не выдержал – прямо во время концерта подвинул пюпитр к ней поближе. Но, конечно, я такой неуклюжий – и пюпитр чуть не опрокинул, и ноты разлетелись! И все это прямо во время номера!

Снежана разозлилась, зашептала:

– Ты что сделал?!

– Да я… помочь хотел… – говорю испуганно. – Чтоб лучше видно…

– Спасибо, помог! – и раздраженно очки поправила.

Я бросился подбирать эти дурацкие ноты, надеюсь, из зала не очень было заметно, да залу и все равно было, думаю… Это мы для младших школьников выступали. Дети шумели и бесились, и плевать им было на нас. Но Игорь Николаич, конечно, все заметил и с осуждающей улыбкой на меня посмотрел. Это только он так может – даже осуждая, улыбаться.

Я подобрал в итоге все ноты, быстренько их расставил, и мы со Снежаной и другими снова заиграли, она – раздраженно щурясь, я – мысленно посыпая себе голову пеплом: помог, называется! Неуклюжий болван.

Но нам все равно потом долго хлопали, и Игорь Николаич долго раскланивался и все показывал на нас – на свой оркестр, мол, это все мы, а он ни при чем. Это все мы – и даже я, который уронил все ноты.

А потом директриса той школы вышла на сцену нас благодарить, у нее еще такое имя странное было – Радуга Леонтьевна… И, пока она говорила, в зале было довольно тихо – видно, ученики эту Радугу боялись, и в тишине я слышал, как за мной странный парень-домрист все повторял про своего ужа:

– Уж. Уж.

Помолчит и опять:

– Уж обыкновенный.

Бр-р. Может, я совсем сбрендил – и один это слышу? Почему все так спокойно реагируют? Точней, вообще никак. А с другой стороны – как им реагировать? Ну, уж. Ну, обыкновенный. Играет-то парень нормально. Мало ли какие у кого причуды. Кто про ужа повторяет, кто, как Степа, Сивую Маску везде видит. А я, например, моли боюсь. Тем более мы же – творческие люди, а у творческих личностей причуд еще больше. Вот у меня папа, например. Он артист, поэтому прямо очень творческий. Пьеро мне сделал вместе с приятелем-бутафором. Настоящую куклу-марионетку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.