Альберто Васкес-Фигероа
Дельфины

Глава 1.

Большие серебристые пузыри, которые напоминали дрожащие капли ртути, мирно поднимались, чтобы лопнуть на спокойной поверхности тихого моря, сверкавшего под нещадным солнцем, и ничто, кроме едва различимого шороха воды, касающейся корпуса лодки, не нарушало покой этих часов, когда можно было бы подумать, что мир остановился, чтобы немного отдохнуть от своего подавляющего и непрерывного хаоса.

На заднем плане, примерно в миле от судна, возвышалась береговая линия с серыми скалами, вырезанными в форме огромного амфитеатра, сцена которого представляла собой неподвижную водную равнину ярко-синего и глубокого цвета, на которой дремали полдюжины галок, в то время как на юге открывался безбрежный океан, на котором воображаемый художник не потратил бы много усилий, чтобы провести почти незаметную линию, разделяющую воду и небо.

Моторная лодка, длиной всего восемь метров, белая, современная и с агрессивными линиями, имитировала спокойный сон чаек, привязанная на корме длинным канатом и надежно закрепленная якорем между двумя скалами. Недалеко от этого места один ныряльщик ожидал, что темный группер с выпученными глазами решится покинуть свою узкую пещеру, чтобы его сфотографировали во всей красе.

Вокруг плавали другие рыбы, среди которых выделялись зеленоватые трески, темные барабульки, блестящие золотые рыбки и даже сарги размером с поднос, которые без страха кружили вблизи, ведь на такой глубине их не беспокоили подводные рыбаки. Однако для фотографа, интересовавшегося исключительно подозрительным группером, который словно кокетничал с ним, как заигрывающая дама с покорным ухажером, остальной мир рыбы не имел значения.

Вскоре внимание мужчины переключилось с входа в пещеру, когда не более чем в пяти метрах над его головой проплыла изумительная фигура его подруги по погружению. Она, одетая только в снаряжение, которое удерживало на спине два больших баллона с сжатым воздухом, представляла собой великолепное зрелище своей удивительной наготой, вырисовываясь на фоне серебристой глади отдаленной поверхности.

Все было гармонией под водой, как и миром наверху, и ныряльщик протянул руку, сделав недвусмысленный жест девушке, чтобы она присоединилась к нему на пятне белого песка, которое было видно примерно в пяти метрах от скал.

Она, несомненно, согласилась с удовольствием, ухватилась за камень, пока он устраивался, и через несколько мгновений они нежно занимались любовью, с такими продуманными и размеренными движениями, не взрыхляя песок и не увеличивая даже ритм дыхания, с такой плавностью и синхронностью в действиях, что было очевидно, что они привыкли к таким упражнениям и, возможно, наслаждались ими в большей степени здесь, на глубине сорока метров, чем на твердой земле.

В таких обстоятельствах мужчине не составило труда дождаться, пока его спутница не почувствует полное удовлетворение, и только когда ему показалось, что она пережила долгий и тихий оргазм, он тоже расслабился, чтобы нежно похлопать ее по ягодицам и вернуться без спешки к групперу, который безразлично наблюдал за этой необычной сценой.

Девушка решила схватиться за канат якоря и медленно подняться, проверяя часы и глубиномер. Спустя несколько мгновений она появилась рядом с лодкой, ловко сняла снаряжение, забралась на борт и легла на носовую подушку, позволяя жестокому полуденному солнцу согреть ее тело и еще больше затемнить ее уже загорелую кожу двадцатилетней девушки.

Через пять минут она уже спала, возможно, вспоминая свой долгий и чудесный подводный оргазм, и когда наконец открыла глаза, ее удивило, что уже наступила вечер, и высокий каменный обрыв начал отбрасывать свои первые тени на более темную и тревожную воду.

Она вскочила, испуганная, огляделась вокруг и не могла сдержать всхлип от отчаяния или трагического стона раненного животного, когда обнаружила, что менее чем в ста метрах от нее на воде плавал труп мужчины, которого она любила.

Спасательный жилет поднял его на поверхность, но его голова оставалась под водой, а дыхательная трубка оказалась в стороне, руки были растянуты, а ноги свисали, как у сломанной куклы или старого пугала, которое кто-то развлекался, сбрасывая с вершины высокого утеса.

Девушка сбросила канат якоря в воду, завела мотор и медленно подошла.

Она даже не кричала.

Руки ее дрожали, а ноги не держали, но она не произнесла ни слова, прекрасно понимая, что все бесполезно, ведь смерть всегда глуха и никогда не жалеет тех, кто с ней говорит.

Как много боли ощущается, когда извлекаешь из воды труп молодого парня, которому чуть больше двадцати лет!

Как тяжела его смерть!

Как трудно принять, что его вечная улыбка навсегда замерзла в синеве глубин!

Собственным ножом покойного она отрезала снаряжение, позволила баллонам утонуть и искала все силы, которые никогда не считала своими, чтобы поднять на борт это безжизненное тело, которое всего три часа назад было полным жизни, энтузиазма и энергии. Они катались вместе по дну лодки, и ей было стыдно за себя, когда она обнаружила, что ужасалась, чувствуя на своей обнаженной коже ледяную плоть, которую она столько раз ласкала, и что простое прикосновение к тому обрубку, который когда-то приносил ей так много удовольствия, вызывало у нее дрожь.

Она тихо плакала в течение долгого перехода, и когда с первыми тенями ночи она пришвартовалась в крошечном портовом городке, где группа рыбаков готовила сети, у нее едва хватило сил протянуть руку и произнести:

– Помогите, пожалуйста! Мой парень утонул.

Глава 2.

На самом деле нельзя сказать, что он утонул. Тон голосу вспотевшего судмедэксперта выдавал некоторую тревогу или, может быть, замешательство, словно сомнения терзали его куда больше, чем он готов был признать. Да, в его лёгких была вода, но я подозреваю, что настоящая причина смерти могла быть иной.

Сезар Брухас с отвращением смотрел на мокрого человечка, который говорил о покойном так, будто тот был просто объектом для выяснения причин его кончины. Пытаясь справиться с беспомощной агрессией, овладевшей им с момента, как он узнал о страшной утрате, Сезар хрипло спросил:

– Что же это могло быть? Сердечный приступ? Эмболия? Внезапная декомпрессия?

– Пока рано об этом говорить, – хитро ответил тот. – Мне нужны ещё анализы и проверки… Много проверок.

– Какие проверки?

– Все, какие потребуются.

– Значит, я всё ещё не могу забрать тело?

– К сожалению, так, – судмедэксперт снова вытер руки выцветшим полотенцем, которое всегда держал под рукой, снял очки и начал их протирать, словно этот жест помогал ему находить слова, которые он обычно не мог подобрать. – Я понимаю ваши чувства, но думаю, что ради общего блага лучше выяснить, что именно случилось с вашим братом.

– А я считаю, что единственное, что нужно моему брату, – это дать ему покоиться с миром.

– Он уже покоится с миром, – отрезал врач. – С тех пор, как оказался там, внизу. Но никто из нас не сможет обрести покой, пока мы не выясним, почему внезапно перестал дышать молодой и здоровый человек на глубине сорока метров, имея при этом запас сжатого воздуха под стократным давлением.

Молчаливый человек, лениво прислонившийся к дверному косяку и жующий пластмассовую сигарету, казалось, не был заинтересован в том, что произошло на глубине сорока метров, – это явно выходило за пределы его компетенции. Однако он сделал усилие, чтобы изобразить интерес, и заметил:

– Может, он испугался?

– Чего испугался? – раздражённо спросил Сезар Брухас. – Мой брат с четырнадцати лет занимался дайвингом и никогда не боялся.

– Может, он что-то увидел…

– Что именно? В этих водах нет ничего, кроме груперов, трески, мурен и, может, осьминога. Я знаю эти места.

– А акулы?

– Здесь не было акул, насколько я знаю. И он их тоже не боялся – в прошлом году поймал восемь в Карибском море.

– Ладно… – судмедэксперт попытался прервать бессмысленный разговор, не обращаясь ни к кому конкретно, чтобы никого не обидеть, и добавил: – Уверен, что причиной трагедии был не страх. Поэтому лучше оставить меня работать и позволить сделать свои выводы. К сожалению, если я не найду ответов, никто другой их не найдёт.

На улице, когда Сезар собирался сесть в такси, стоявшее у входа в морг, человек с пластмассовой сигаретой мягко коснулся его руки и сказал примирительным тоном:

– Простите, что побеспокоил вас, но этот человек и его манера работать меня раздражают… – Он цокнул языком и с сожалением добавил: – Я понимаю, что вы сейчас чувствуете, и хотел бы вам помочь, но, увы, в такой трагедии мало что можно сделать.

– Ничего, поверьте, – ответил Сезар с болью. – Когда теряешь брата в двадцать три года, ничего уже нельзя сделать. Разве что проклинать.

– У вас есть ещё братья?

– Нет.

– А родители уже знают?

– Они умерли.

– Боже мой…

– Инспектор! – агрессивно ответил Сезар Брухас. – Не говорите мне в такой момент, пожалуйста!

Он сел в такси, захлопнул дверь и даже не взглянул на растерянного полицейского, который застыл как статуя под палящим полуденным солнцем.

Сезар не вспоминал о нём весь долгий путь до квартиры брата. Он не мог думать ни о чём, кроме того, что его жизнь лишилась смысла, ведь тот, кто наполнял её, ради кого он столько лет боролся, теперь лежал на холодном мраморном столе, беспомощный перед всем, что хотел сделать с ним этот потный, отвратительный человечек, для которого люди были всего лишь кусками мяса или внутренностей, чтобы выбросить их в мусорное ведро.

Сквозь зеркало водитель наблюдал за его слезами.

Сезар даже не пытался их скрыть или вытереть.

Боль внутри не ослабевала, но слёзы заглушали ярость и бессилие, охватившие его душу, а также смутное чувство вины, которое пробивалось наружу, хотя он знал, что не несёт ответственности за случившееся.

Сезар знал, что именно он открыл брату удивительный мир дайвинга. Он научил его любить эту непередаваемую свободу – чувство полёта над коралловым дном, наблюдая за жизнью рыб. Он поделился с ним всеми своими знаниями, которые накопил за долгие годы, и вложил в него строгую дисциплину: уважать правила декомпрессии, не превышать предельную глубину и никогда не входить в подводные пещеры.

Он научил брата всему, что знал сам. И только тогда, когда убедился, что тот стал рассудительным и опытным дайвером, позволил ему исследовать красоты подводного мира самостоятельно.

Но теперь его брат был мёртв.

Почему?

Почему, если в баллонах ещё оставалось почти половина воздуха, а регулятор работал исправно? Что вынудило его использовать аварийное устройство? Почему он так стремительно поднимался на поверхность? И почему он уже был мёртв, когда достиг её?

Сезар не раз сталкивался с трагедиями на воде, но каждая из них имела конкретные объяснения, чаще всего связанные с неосторожностью жертвы. Теперь же всё казалось странным и необъяснимым.

Через полчаса, оказавшись в спальне, где Мириам всё ещё находилась под действием транквилизаторов, Сезар решил, что пришло время заставить её собраться с силами и встретиться лицом к лицу с тяжёлой ситуацией, которая становилась всё невыносимее.

– Что случилось? – снова спросил он, понимая, что она вряд ли сможет сознательно дать ясный ответ. – Сколько времени прошло с момента, как ты его оставила, до того, как обнаружила тело?

– Не знаю, я же говорила, – ответила Мириам, её голос был слабым. Казалось, за последние два дня она постарела на десять лет. – Я заснула, но прошло не больше двух часов.

– Сколько времени он был под водой, когда ты поднялась?

– Примерно пятнадцать минут.

– На сорока метрах?

– Примерно так.

– Баллоны были полны?

– Думаю, да…

Сезар начал быстро прикидывать в уме возможный расход воздуха:

– Он всегда экономил воздух… Я учил его дышать ровно, так что на этой глубине у него могло оставаться почти двадцать минут.

– Не столько, – возразила Мириам, и было видно, как тяжело ей признать это. – Мы занимались любовью на глубине. Это увеличивает расход.

– Вы занимались любовью под водой? – удивился Сезар. – На сорока метрах?

– Не впервые… Ты же знаешь.

– Да, знаю, – признал он нехотя. – Он мне говорил. Но я всегда думал, что вы делали это на десяти или двенадцати метрах, не на сорока.

– На сорока это гораздо более захватывающе.

– Представляю, – пробормотал Сезар, затем сделал паузу, выглянул в окно и посмотрел на спокойное море, которое на вид не таило никакой угрозы. – Возможно, это и захватывающе, но и намного опаснее. Как он себя чувствовал, когда ты оставила его?

– Как обычно. – Она пожала плечами. – Он смеялся, показывая, как рыбы жадно подплывают к нашим остаткам, что плавали вокруг нас, а потом пошёл фотографировать группера, прячущегося в пещере.

– Большой?

– Килограммов шесть или семь. Может, больше.

Как всегда. Он пожал плечами. Улыбнулся, наблюдая, как рыбы подплывают, чтобы съесть то, что плавало на поверхности, а потом снова стал фотографировать группера, укрывшегося в расщелине.

– Очень крупный?

– Шесть или семь килограммов. Может, больше.

– Мне хотелось бы увидеть эти снимки, – сказал он. – Где камера?

Девушка задумалась на несколько секунд, попыталась вспомнить, но, наконец, призналась в своем незнании:

– Понятия не имею. Думаю, я больше её не видела.

– Она могла остаться на дне?

– Возможно.

– Пойдем её искать.

– Я не хочу туда возвращаться, – запротестовала Мириам Коллингвуд, впервые покинувшая кровать, чтобы присоединиться к нему у широкого окна и также посмотреть на спокойную морскую гладь. – Единственное, чего я хочу, – это вернуться в Лондон и никогда больше не погружаться в воду.

– Тебе не придется это делать, – сказал он. – Достаточно будет, если ты укажешь мне точное место, где вы находились.

– А если с тобой что-то случится?

– Что! может случиться? – раздраженно ответил он. – Это был несчастный случай, глупая случайность, которая случается раз на миллион. Хотя лучше никому не рассказывать, что вы занимались любовью там, на дне…

Она снова вернулась к кровати, налила себе большой стакан воды, выпила его с удивительным рвением, а потом, держа стакан в руках, тихо сказала:

– Думаю, я проведу остаток своей жизни, чувствуя вину.

– Из-за того, что вы занимались любовью? Это была опрометчивость, а не преступление.

– Но я уснула, хотя первое, чему вы нас учили, – это быть всегда внимательной к напарнику.

Сезар Брухас сел рядом с ней, нежно погладив её по щеке.

– Никто не мог представить, что такое может случиться в таком спокойном море, – сказал он, взяв её за подбородок и заставив посмотреть ему в глаза. – И я не хочу, чтобы ты уезжала, – добавил он. – Не сейчас, когда я буду чувствовать себя таким одиноким.

– Что мне здесь делать? Вся моя семья в Англии.

– Быть для меня утешением, – с горечью улыбнулся он. – Утешать друг друга, – уточнил он. – Только мы с тобой знаем, каким человеком он был и как сильно мы будем по нему скучать… – Казалось, слезы вот-вот снова наполнят его глаза. – Боже всемогущий! – всхлипнул он. – Как жить без него? Он был всем, что у меня было!

Она положила голову ему на грудь, позволяя эмоциям взять верх, и дала слезам свободно литься из своих огромных, невероятно голубых глаз.

Глава 3.

Моторная лодка была полностью подготовлена к выходу в море, с баллонами сжатого воздуха, готовыми достичь давления в двести атмосфер, когда на въезде к пирсу спортивного порта Порт д’Андрач остановился грязный автомобиль. Из него вышел долговязый инспектор Адриан Фонсека, двигающийся медленной, усталой походкой человека, повидавшего всё на свете, хотя на этот раз он жевал почти новый пластиковый мундштук.

– Доброе утро, – поздоровался он, сделав небрежный жест рукой, но не отводя взгляда от компрессора, который, казалось, сильно привлекал его внимание. – У вас всё ещё есть желание погружаться?

– Я хочу найти фотоаппарат моего брата, – прозвучал грубый ответ. – Возможно, его содержимое что-то прояснит.

– Что именно?

– Не знаю.

– Постарайтесь не зацикливаться на том, что уже нельзя исправить, – искренне посоветовал полицейский. – К сожалению, никто не вернёт вашего брата к жизни. А вы должны понимать, что, погружаясь в воду с этим хламом за спиной, всегда подвергаетесь риску. – Он ещё внимательнее посмотрел на компрессор, словно ему было трудно принять его существование. – Если бы Бог хотел, чтобы мы были рыбами, он дал бы нам жабры, и нам не понадобилось бы столько оборудования.

– Всё равно я собираюсь спуститься, – почти агрессивно произнёс Сезар. – Есть какие-то возражения?

– Возражения? – удивился инспектор. – Совсем нет! Каждый волен делать со своей шкурой, что ему заблагорассудится. – Он слегка улыбнулся. – Вы не против, если я вас сопровожу?

Мириам Коллингвуд и Сезар Брухас посмотрели на него с лёгким удивлением, поскольку он, казалось, заметно изменил своё отношение по сравнению с тем несчастным днём, когда они познакомились.

– А это ещё зачем? – спросил первый. – С чего вдруг такой интерес? Я думал, вы ненавидите море.

– Тот, кто родился на острове, не может ненавидеть море. Это как любовь и ненависть: оно соединяет и разделяет нас с остальным миром. – Его голос внезапно стал серьёзнее. – Тут неподалёку нашли мёртвого пловца.

– Где?

– Здесь рядом, в Санта-Понсе. И никто не может объяснить причину. Он был великолепным пловцом.

– Ему сделали вскрытие?

– Работают над этим, – долговязый полицейский, который, вероятно, ещё недавно весил на двадцать килограммов больше, потому что его слишком широкая одежда буквально висела на нём, сел на один из швартовных бочек, к которому была привязана моторная лодка, и добавил убеждённо: – Хотя, думаю, мы получим те же ответы, что и в случае с вашим братом. То есть: никаких ответов.

– Почему вы так ненавидите этого судебного медика?

– Слишком много воды. – Он прокашлялся и сплюнул в воду. – И обожает свою работу.

Он обратился к девушке, внимательно следившей за воздушным компрессором:

– Как может существовать человек, которому нравится ковыряться в кишках мертвецов?

Поняв, что допустил бестактность, он тут же извинился:

– Простите! – пробормотал он, слегка покраснев. – Не хотел вас обидеть.

Ответа он не получил, так как Мириам и Сезар завершили процесс наполнения баллонов и готовились отчаливать. На мгновение инспектор Фонсека замер в нерешительности, размышляя, стоит ли отправляться в это приключение, которого он совершенно не желал, или остаться на берегу, наблюдая, как пара, очевидно, не заинтересованная в его обществе, уходит в море. Однако, порывшись в карманах в поисках зажигалки, которая была бы ему бесполезна, он решил подняться и тяжело прыгнул на борт.

– Что ж такое… – пробормотал он с явным недовольством. – Надеюсь, меня не укачает.

Это было единственное, что он сказал, пока они проходили среди многочисленных лодок, заполнявших гавань. Только когда они миновали большой причал и оказались под впечатляющими скалами Ла-Молы, он буркнул, явно раздраженный:

– Тридцать лет назад мне предлагали тот дом на вершине, но я выбрал машину. Мою первую машину. Теперь этот дом принадлежит какому-то каталонскому художнику, и я не смог бы купить его даже за зарплату за следующие тридцать лет… Какой же я идиот!

Затем он снова погрузился в молчание, уставившись на свои ботинки. Сидя на корме спиной к морю, он был настолько отстранен от красоты окружающего пейзажа, будто находился в своем крошечном официальном кабинете, погруженный в воспоминания или навязчивые мысли.

Мириам Коллингвуд и Сезар Брухас его игнорировали. Возможно, они были настолько увлечены своими собственными мыслями, что просто не замечали его присутствия. Но только когда они, наконец, обогнули южный край темного острова Ла-Драгонера, оказались под маяком и увидели впереди открытые воды запада, девушка вернулась к реальности и заметила, указывая вперед:

– Как странно! Этот корабль стоял на якоре точно в том же месте пару дней назад. Он ушел вскоре после того, как мы прибыли.

Оба мужчины с любопытством посмотрели на роскошное судно длиной в сорок метров с современными аэродинамическими линиями. Наконец, инспектор прокомментировал, не придавая этому особого значения:

– Наверное, они рыбачили.

– Там нет рыбы, – сухо ответил Сезар. – По крайней мере, ничего, что могло бы заинтересовать такой корабль.

– Почему вы так уверены?

– Потому что половину своей жизни я провел, погружаясь в эти воды, – резко отозвался другой. – Я знаю все рыболовные места на острове, а там только песок и водоросли.

– Может, они об этом не знают. Или, может быть, просто хотят искупаться, – предположил Адриан Фонсека, кивнув в сторону высокого утеса, нависшего над яхтой. – Очевидно одно: они не собираются выгружать контрабанду.

– Нет, конечно! Это очевидно.

Англичанка повернула руль вправо, приближаясь к широкой бухте в форме амфитеатра, где произошел несчастный случай, чтобы остановить лодку точно в том месте, где они стояли на якоре два дня назад. Она решительно указала на извилистую белую веревку, которая едва различалась в полупрозрачной воде.

– Вот конец якорного каната, – сказала она. – Мы можем закрепиться здесь.

– Ты уверена, что не хочешь спуститься?

Она решительно покачала головой:

– Ты справишься без меня. – После короткой паузы она нехотя добавила: – Пещера групера находится между двумя камнями, примерно в пяти метрах от якоря, в сторону открытого моря. Затем ты найдешь огромную плиту, а за ней – небольшой участок песка. Всё остальное – водоросли.

– Ладно…

Сезар немедленно прыгнул в воду. Уже находясь в ней, он ловко надел ласты и, задержав дыхание, погрузился на несколько метров, чтобы захватить конец белого каната. Только после того, как Мириам закрепила его, он подал знак полицейскому, чтобы тот передал ему снаряжение.

– С ума сойти! – пробормотал полицейский, осторожно наклоняясь над бортом. – Ни за какие деньги мира я не суну голову под воду!

В любых других обстоятельствах Сезар Брухас рассмеялся бы, услышав искренний ужас другого. Но в тот момент он просто застегнул короткий спасательный жилет, к которому были прикреплены баллоны, убедился, что редуктор подает необходимый воздух, слегка махнул рукой на прощание и нырнул вертикально вниз.

На глубине около пятнадцати метров он услышал ритмичный шум мотора, который в воде передавался гораздо четче, чем на поверхности. Затем раздался скрип якоря, поднимаемого с дна, а вскоре высокомерная яхта прошла на расстоянии около трехсот метров и быстро удалилась в открытое море.

На лодке инспектор Фонсека обыскал свои огромные карманы, пока не нашел пожелтевший блокнот и потертую карандашницу. Он аккуратно записал туда название: Гуаикайпуро. Панама.

– Интересно, что это значит – Гуаикайпуро? – пробормотал он, не ожидая ответа, поскольку хрупкая блондинка с испуганными глазами казалась погруженной в свои мысли, следя взглядом за пузырьками, которые лопались на поверхности воды и показывали точное местоположение дайвера.

Сезар недолго пробыл под водой, чтобы обнаружить, что групер исчез из своей пещеры, как и окуни и морские судаки. Однако под большой плитой камня играло множество полосатых спар.

Когда шум моторов окончательно растворился где-то на западе и тишина глубин снова окружила его, Сезар Брухас внезапно ощутил неприятное предчувствие, словно что-то было не так. Но это уже не касалось мирного подводного пейзажа, где он так часто нырял раньше.

Маленький остров Ла-Драгонера, а на самом деле практически всё морское дно вдоль суровых берегов Балеарского архипелага, на протяжении многих лет был для него своего рода личным владением, которым он особенно гордился. Он был убежден, что не существует ни одной скалы, ни одной пещеры, ни одного кораллового рифа, которые он не посетил бы десятки раз. Более того, в этих местах он обнаружил около полудюжины кораблекрушений, представляющих несомненную археологическую ценность.

Римский корабль, заполненный амфорами, в которых до сих пор сохранялись остатки зерна, части корпуса галеры и три пушки с корабля XVI века – всё это было скрыто под песком и водорослями, ожидая подходящих условий для их подъема. Это убеждение, что он раскрыл все тайны этих изрезанных берегов, заставляло его верить, что в этой конкретной точке не осталось никаких загадок. Однако, несмотря на это, возможно из-за трагической гибели самого дорогого ему человека, его охватывала необъяснимая тревога, несвойственная для опытного ныряльщика.

Это было похоже на те ощущения, которые он испытал, впервые решив погрузиться ночью. Тогда луч его фонаря дрожащим светом пробивал тьму, и, хотя он знал, что находится в тихой бухте, где нет других признаков жизни, кроме безобидных барабуль, он не мог избавиться от мысли, что из темноты вот-вот появятся апокалиптические монстры в виде белых акул, гигантских мурен, скользких осьминогов, кальмаров с горящими глазами или ужасающих морских дьяволов, готовых его поглотить.

И вот теперь, в прозрачной воде при ярком дневном свете, он испытывал такие же страхи.

– Почему?

– "Не доверяй морю!" "Никогда не доверяй ему!" "Когда меньше всего ожидаешь, оно подкинет тебе сюрприз…"

Эти слова он всегда повторял своему брату; слова, которые он услышал от старого канарца с "холодной кровью", который, в свою очередь, выучил их от легендарного Кусто на борту Калипсо. Это были слова, которые каждый хороший подводник должен вбивать в головы своих учеников, ведь даже при бесконечных наставлениях невозможно предотвратить, чтобы веселый двадцатитрехлетний парень внезапно перестал существовать без видимой причины.

Он развернулся на месте.

Это было полное вращение, как будто он чувствовал, что кто-то наблюдает за ним за пределами его собственного зрения. Но он не увидел ничего, кроме кристально чистой воды, которая постепенно переходила в насыщенный синий цвет вдали.

Его успокаивало зрелище якорного троса и силуэта лодки, похожего на отпечаток гигантской подошвы на серебристой поверхности. Глядя вверх, он заметил, что Мириам наблюдает за ним с поверхности с помощью грубого рыболовного окуляра. После того как он махнул ей рукой, он сосредоточился и попытался найти то, что искал.

Ему понадобилось всего десять минут, чтобы заметить жёлтую камеру, застрявшую между двумя скалами на глубине менее двадцати метров у подножия утёса. Он задался вопросом, что такого, его брат мог там фотографировать, если там не было ничего, кроме обиталищ угрей и маленьких рыбок на голом дне, усеянном морскими ежами.

Вернувшись на борт, он энергично растирал тело грубым полотенцем и с уверенностью заметил:

– Это дно кажется безобиднее, чем ванна в моем доме.

– Однако ты выглядел очень взволнованным, – обратила внимание девушка. – Ты испугался?

– В каком-то смысле, – признался он без утайки. – У меня было ощущение, что кто-то наблюдает за мной с другой стороны синей линии, и, когда такое чувство овладевает тобой там, внизу, справиться с ним очень сложно.

Они больше не произнесли ни слова, словно во время медленного возвращения в порт тень юноши, который погиб в этих же водах, мягко нависала над ними, как черная чайка. Но всё изменилось кардинально еще до того, как они успели пришвартоваться, потому что скучающий полицейский, который, без сомнения, уже давно их ждал, громко объявил:

– Обнаружен новый труп.

– Ооух…! – выругался Фонсека. – Где?

– В Кала-Фигуэра. Это был кто-то, занимавшийся виндсёрфингом, – он протянул руку, чтобы помочь ему спрыгнуть, и добавил: – И самое любопытное: он был в спасательном жилете и находился не дальше двухсот метров от берега.

– Это начинает походить на эпидемию, – недовольно проворчал второй. – Рядом был какой-нибудь корабль?

– Ни одного. Я распорядился отправить тело вместе с другими.

Тело действительно было "с другими", и хотя потный судмедэксперт по-прежнему выглядел растерянным, в этот раз у него хотя бы был ответ на вопрос о причине смерти, хоть он и не знал, как именно это могло произойти.

– Ему сломали позвоночник, – уверенно заявил он. – И это был такой сильный удар, что даже через спасательный жилет он погиб мгновенно.

– Возможно, его сбил другой виндсёрфер, – предположил инспектор. – Они носятся, как сумасшедшие.

– Кажется, там был только один, и он находился далеко. Они были друзьями: он видел, как тот упал и поплыл рядом с доской, но, когда вскоре снова посмотрел, тот уже был мертв.

Неопрятный, нахмуренный инспектор Фонсека тяжело опустился на стул, позволив своим длинным, словно у цапли, ногам протянуться почти до середины маленького кабинета. Откусив резким движением кусок от пластиковой сигареты, он убрал его обломки в верхний карман своего пиджака.

– Всё усложняется, – вынес он вердикт. – Это начиналось как обычное дело, которое не должно было потребовать больше, чем короткий отчет, а теперь у нас три случая, которые объединяет только то, что все они произошли в море. – Он фыркнул. – А я ещё так легко укачиваюсь! – Он поднял взгляд на Сезара Брухаса: – Во сколько я получу эти фотографии?

– В семь.

– Тогда лучше нам двигаться. – Он почти угрожающе указал на судмедэксперта. – А вы постарайтесь выяснить, есть ли какая-то связь между этими смертями, потому что, пока мы этого не узнаем, мы будем идти вслепую. – Он грубо выругался. – Надеюсь, эти дурацкие фотографии что-нибудь прояснят.

Но ничего не прояснили, и во время унылого ужина, на котором они больше времени посвятили изучению фотографий, чем еде, пришли к выводу, что на снимках видны только безобидные рыбешки, четыре кадра с Мириам и крупный план серой поверхности, без сомнения, одной из скал, между которыми застряла камера, когда упала.

– Похоже, единственными свидетелями были какие-то тупые рыбёшки, которые не умеют говорить, – посетовал Сезар, откладывая фотографии в сторону. – И что нам теперь делать?

– Делайте что хотите, – последовал скучный ответ. – А я пойду кормить голубей.

– Не могу представить вас с голубями.

– А у меня их больше трёхсот, – гордо ответил полицейский. – Четыре из них – чемпионы, а лучшая, Мариформес, на последнем соревновании опередила вторую на полчаса. – Он снова и снова мешал ложкой шоколадное мороженое, превратившееся в кашу. – Сидеть среди них и наблюдать помогает мне думать, – добавил он. – Несколько месяцев назад, изучая одну пару, я смог распутать дело, которое меня изматывало.

Он слегка откашлялся и бросил на собеседников долгий взгляд, пытаясь понять, не наскучил ли им.

– Речь шла об одном необъяснимом самоубийстве. Галициец, эмигрировавший в Уругвай, приехал сюда, чтобы встретиться с братьями. Всё, казалось, шло хорошо, но после визита к ним он в тот же день покончил с собой…

Он сделал долгую паузу, и было видно, что вспоминает моменты, которые значили для него многое.

– Я не мог выбросить из головы эту абсурдную смерть, – наконец добавил он. – Сестра была красива и мила, брат – преуспевающий предприниматель, а сам он не был депрессивным, не болел и, казалось, не имел никаких проблем.

– Так почему же тогда? – нетерпеливо спросила любопытная Мириам. – Почему, он решил покончить с собой?!

– Вот это и не давало мне покоя. И однажды, наблюдая за тем, как голуби спариваются, я понял: в прекрасной квартире этих двух братьев был всего один спальня… – Он щёлкнул языком с отвращением. – Я провёл кое-какие исследования и узнал, что они выдавали себя за мужа и жену. – Он откинул ложку в сторону. – Это и была разгадка! Этот бедняга двадцать лет пахал в чужой стране, чтобы посылать деньги единственным близким людям, которых он обожал. А когда наконец вернулся, чтобы разделить с ними всё, чего добился, обнаружил их ужасное извращение и не захотел больше жить.

– Боже мой! Какая ужасная история, – с ужасом прошептала англичанка.

– В моей профессии нередко сталкиваешься с такими проявлениями человеческого убожества, что приходишь к выводу: лучше всего тебе среди голубей.

– А что стало с этими братьями? – спросил Сезар Брухас, которого тоже потряс неприятный рассказ. – Они всё ещё на острове?

– Я добился, чтобы они уехали, но не смог предотвратить того, чтобы они унаследовали всё, что этот бедняга заработал. – Он вынул из кармана пластиковую сигарету и начал жевать её с раздражением. – Никогда в жизни я не плакал так, как в тот день, когда мне попались письма, которые он писал из Уругвая. Для него брат всегда был как бог, а сестра – как святая… А они спали вместе!

– Вы просто "подняли" нам настроение, – с сарказмом заметила Мириам Коллингвуд, вставая, чтобы уйти. – Именно этого нам и не хватало.

Глава 4.

Над спокойным морем, где одинокие рыбацкие лодки ловили рыбу с помощью огромных фонарей, привлекавших рыбу светом, робко поднималась растущая луна.

Все было погружено в тишину, рыбаки сосредоточенно занимались забросом сетей, а сцена казалась призрачной: отражение луны, огни «петромаксов» и мерцание маленьких рыбок, почти всплывавших на поверхность, придавали темным водам магический вид. Силуэты рыбаков едва просматривались за ослепительными нефтяными прожекторами.

Вдруг из глубин возникла черная масса, как выдох устремилась в воздух, пересекла одну из лодок, с силой ударила мужчину, находившегося на носу, и сбила его в воду, сопровождаемую глухим всплеском.

Раздался крик, а затем кто-то встревоженно закричал:

– Что это было?

– Не знаю! – нервно отозвался другой голос. – Кажется, патрон Пердиго упал в воду.

Опытный и уважаемый патрон Пердиго действительно оказался в воде, и никто не мог объяснить, почему. На следующий день, когда инспектор Фонсека пришел в грязную таверну, где обычно собирались рыбаки, единственный посетитель – старый пьяница с морщинистым лицом, будто отмеченным миллионом морских ветров, – уверенно заявил:

– Его убил дельфин.

Фонсека, казалось, понадобилось время, чтобы переварить это утверждение. Он сел напротив старика, готовый разделить бутылку дешевого красного вина, которую им тут же подал недружелюбный трактирщик.

– Почему вы так думаете? – спросил он.

– Я был на корме, – ответил старик. – Я не видел ясно, но что-то, похожее на пушечное ядро, вылетело из воды, ударило патрона Пердиго в ребра и сбросило его в море. Это был дельфин! – повторил он с непоколебимой уверенностью.

– У патрона Пердиго были переломаны семь ребер, – признал полицейский, не желая брать на себя ответственность. – Но он мог сломать их, ударившись о борт.

– Он не ударился о борт, – уверенно возразил старик, его речь слегка заплеталась. – Он чисто упал в море. А он был очень сильным человеком. Если бы поскользнулся, мог бы сломать одно или два ребра, но не семь. Это был дельфин! – упрямо настаивал он.

– Не слушайте его! – вмешался трактирщик из-за грязного прилавка, стоявшего на бочках. – Он всегда пьяный и несет всякую чушь.

– Чушь? – Человек, чьи щеки больше походили на рельефную карту, чем на человеческое лицо, даже не обиделся. – Что ты понимаешь, если вся вода, которую ты видел, – это та, что ты льешь в вино? Я провел шестьдесят лет в море и заметил, что последние несколько дней дельфины ведут себя странно. Очень странно!

– Странно? Что вы имеете в виду?

– Рвут сети, ломают ловушки, таранят лодки, – плюнул он на пол. – Это на них не похоже, – заключил он.

– Вы уверены?

Старик налил себе полный бокал вина и выпил его залпом.

– Могу поклясться, что это вино разбавлено водой, – заявил он. – Эти дельфины стали настоящими сыновьями большой …! Я вам это говорю, старик Мелькиадес!

– Если это утверждает старик Мелькиадес, значит, у него есть причины, – прокомментировал офицер морской полиции, когда инспектор вскоре после этого пришел узнать его мнение по этому вопросу. – Правда в том, что он знает море, как свои пять пальцев, и никто, кроме него, не может с такой точностью предсказать непогоду. Некоторые уверяют, что сами рыбы рассказывают ему об этом.

– Рыбы не разговаривают, – угрюмо заметил Фонсека. – Они не говорят и не летают.

Но, возвращаясь в Пальму по извилистой, разрушенной дороге, которая выглядела так, словно ее не ремонтировали уже тридцать лет, он никак не мог перестать думать. Не о том, что старый морской волк обвинил дельфинов, а о том, с какой уверенностью и естественностью он это сделал, как будто это была самая логичная вещь на свете – что законы, управлявшие миром тысячелетиями, могли вдруг измениться.

– Они разозлились! – это было единственное объяснение старика. – Даже слепой это заметит.

Для инспектора Адриана Фонсеки, человека, который вырос вдалеке от моря, несмотря на то, что большую часть своей жизни он прожил менее чем в двух километрах от него, утверждение, что кто-то «видит», как дельфины ведут себя иначе, было непостижимой загадкой. Он понятия не имел, как они должны вести себя в обычных условиях. Однако уважение к тем, кто готов рискнуть своей жизнью на нескольких деревянных досках в море, склоняло его к тому, чтобы поверить старику с хриплым голосом и мутными глазами, что тот знает, о чем говорит.

И поэтому, спустя два часа, едва не вылетев с дороги три раза из-за ее ужасающего состояния, он прибыл на кладбище. Как раз в момент, когда, завершив погребение, священник, пономарь и несколько друзей скрылись среди кипарисов. Он подошел к паре, стоящей у скромной могилы без надгробия, перекрестился почти незаметно и без особой уверенности сказал:

– Вполне возможно, что его убил дельфин.

Сезар Брухас и Мириам Коллингвуд долго не реагировали, и наконец первый ответил, не сумев скрыть легкого презрения:

– Это самая большая глупость, которую я слышал в своей жизни!

– Тем не менее, есть те, кто это утверждает.

– Наверняка это какой-то сумасшедший… Или полицейский… Или судебный эксперт. Только безумец, судмедэксперт или полицейский могли бы додуматься до такой ерунды.

– Дельфины никогда никому не причиняли вреда, – поспешила вмешаться англичанка с примирительным тоном. – Это самые дружелюбные животные.

– Я не сильно разбираюсь в рыбе, – мрачно признался инспектор, – но так сказал мне один старый рыбак, который точно знает.

– Дельфин – это не рыба, это млекопитающее.

– Мне всё равно, хоть стоматологом пусть будет! – был нетерпеливый ответ. – Согласен, это звучит глупо, но, похоже, дельфины в последнее время ведут себя странно: рвут сети, ломают ловушки, бьют лодки… – Он вновь указал на могилу. – И этот чудоковатый судмедэксперт, похоже, пришел к выводу, что его брата ударили так сильно по голове, что размозжили мозг. – Он пожал плечами. – Почему это не мог быть дельфин?

– Потому что за всю историю человечества не было ни одного случая, чтобы дельфин напал на человека, – заметил Сезар.

– Человек тоже никогда раньше не был на Луне, а американцы клянутся, что добрались туда, хотя я до сих пор в это не верю, – возразил другой. – Может, этот старый рыбак и пьяница, и болван, но пока что он единственный, кто дал внятное объяснение четырём необъяснимым смертям. И возможная связь между ними – дельфины.

Он неспешно пошёл по широкой аллее, окружённой могилами, в сторону выхода, и Мириам с Сезаром, явно озадаченные, последовали за ним.

– Когда Рафаэль умер, рядом не было никаких дельфинов, – наконец заметила девушка. – Я бы их увидела.

– Дельфин может неожиданно подлететь на полной скорости, ударить ныряльщика по голове и исчезнуть так же внезапно, не оставив следов, чтобы кто-то, находящийся на тридцать метров выше, вообще узнал, что произошло, – отозвался полицейский, не оборачиваясь. – А вы клянетесь, что спали.

– И это правда. Но зачем дельфину было делать что-то подобное?

– Не за деньги, это уж точно! – заметил он с явной иронией. – И не из-за политической вражды. – На этот раз он остановился, чтобы пристально посмотреть на них. – Но мотивы выяснят позже. Первым делом нужно понять, действительно ли эти ужасные рыбы могли быть причастны.

– Млекопитающие! – с явным умыслом уточнила Мириам.

– Что бы это ни было! – проворчал полицейский. – Конечно, это не голуби, но могу вас заверить: если кто-то, пусть даже старый пьяница, даст мне зацепку, которая поможет понять эти четыре необъяснимые смерти, я пойду по этому следу до конца, даже если меня сочтут сумасшедшим или глупцом.

– И как вы собираетесь это сделать?

– Спрашивать.

– У дельфинов?

– У тех, кто знает о них больше всего. А лучше всех дельфинов знает Макс Лоренц.

– Лоренц? Австриец? – удивился Сезар Брухас. – Я знаю его много лет и уверен, что его единственный интерес к дельфинам – заставлять их развлекать туристов.

Туристы действительно развлекались, особенно дети, так как было очевидно, что бородатый Макс Лоренц и особенно его привлекательная дочь Клаудия знают, как заставить своих двух красивых воспитанников, Тома и Джерри, выполнять команды: прыгать, танцевать, играть с мячом или шляпой и катать Клаудию на своей спине из одного конца гигантского овального бассейна в другой.

Но позже стало понятно, что огромное количество книг, фотографий, рисунков и даже статуй, разбросанных по просторной гостиной красивого дома, стоящего прямо на краю утёса, демонстрировало, что любовь семьи Лоренц к морю в целом и к дельфинам в частности выходит далеко за рамки экономической выгоды. И что как юная красавица, так и пожилой венец, поселившийся на острове сорок лет назад, испытывают непреодолимый восторг от симпатичных существ, с которыми они делят большую часть своей жизни.

Слушая Клаудию, можно было подумать, что она говорит о своих партнёрах по шоу, как если бы речь шла о её родных братьях. Поэтому, когда инспектор намекнул на возможность того, что им можно приписать ответственность за одну из четырёх смертей, произошедших на побережье острова, она взорвалась, как пантера, у которой пытаются отобрать детёнышей.

– Как вы смеете?! – почти выкрикнула она в ярости. – Что вы вообще знаете о дельфинах?

– Только то, что их не едят, – ответил другой, несколько растерявшись. – И что они не рыбы.

– И вы думаете, этого достаточно, чтобы обвинять их в убийствах?

– Я никого ни в чём не обвиняю, сеньорита, – растерянно возразил бедный человек. – Я всего лишь пытаюсь выяснить, может ли в определённых обстоятельствах случиться так, что они станут агрессивными.

На мгновение казалось, что возмущённая девушка готова была ответить резко, но её отец жестом остановил её, наливая вино из только что открытой бутылки.

– Послушайте, инспектор, – спокойно начал он. – И я, и моя покойная жена, да упокоит её Господь, и теперь моя дочь посвятили большую часть своей жизни изучению, уходу и дрессировке дельфинов. И я могу вас заверить, что это самые благородные, добрые и умные существа на планете. Даже умнее самого человека, потому что они сумели исключить из своего поведения бессмысленное применение насилия.

Он медленно отпил из бокала, словно собираясь с мыслями, и добавил:

– Только голод иногда заставляет их бросаться на сети, но их строение тела и особая зубная система не позволяют им атаковать рыбу среднего размера. Тем более – водолаза.

– Но они могут ударить.

– Только человек убивает, даже если не собирается съесть свою жертву, – возразил австриец. – Среди животных, за исключением очень редких случаев, связанных с брачным периодом или страхом, такого не происходит. На телах жертв были следы укусов?

– Нет, конечно, – неохотно признал полицейский. – Этого не было.

– Тогда почему дельфин должен нападать на того, кого он не собирается съесть и кто не является его врагом?

– Вот это я и пришёл спросить, а не чтобы мне задавали вопросы, – резко ответил инспектор. – И, клянусь Богом, я не пытаюсь обидеть вашу семью!

– Они не "моя семья", – рассмеялся отец. – Хотя иногда мы действительно воспринимаем их как часть нашей семьи. Но могу вас уверить: на этот вопрос есть только один ответ: невозможно.

– Невозможно?

– Невозможно.

– Ни при каких обстоятельствах?

– Иногда вы зануднее мух! – вмешался Сезар Брухас, который был лишь наблюдателем этого неловкого разговора. – Вы хотите, чтобы вам это письменно заверили?

– Это бы не помешало, – улыбнулся инспектор. – Если бы каждый раз, когда моя версия оказывалась неверной, мне это кто-то подтверждал письменно, клянусь, я бы избежал миллиона головных болей.

– А если бы каждый раз, когда у вас нет доказательств, вы обвиняли так безрассудно, у вас было бы миллионы головных болей, – снова резко вмешалась девушка. – Не удивительно, что с такими доводами полиция выставляет себя на посмешище.

То, как Адриан Фонсека порылся в карманах в поисках пластиковой сигареты и засунул её в рот, грызя с яростью, ясно показывало, что он изо всех сил старается не ответить грубостью. Остановившись, чтобы поочерёдно оглядеть двух мужчин и двух женщин, которые демонстрировали ему явную враждебность, он, наконец, пожал плечами с выражением глубокого усталости:

– У меня достаточно проблем, чтобы ввязываться в глупые споры о методах моей работы. Здесь есть девушка, которая видела смерть своего парня, и мужчина, потерявший брата. Как бы вы обо мне подумали, если бы я с самого начала вслепую принял, что что-то, связанное с такой трагедией, является глупым? Я просто выполняю свой долг, и мне кажется несправедливым, что меня за это оскорбляют.

– Мы не собирались вас оскорблять.

– Ну, у вас это хорошо получается… – вздохнул он глубоко, а затем добавил:

– Все дельфины абсолютно одинаковы? Нет ли между ними никаких заметных различий по сравнению с теми, которые у вас снаружи?

– Конечно, есть, – спокойно ответил Макс Лоренц. – Наши дельфины – это большие дельфины из Флориды, которые, как правило, самые умные. Но есть также обыкновенные дельфины; полосатые (Stenella coeruleoalba); дельфины с белыми боками; с узкой мордой и с белой мордой. Однако, смею утверждать, что их поведение, как правило, весьма схоже.

Полицейский кивнул, принимая объяснение, и, после короткой паузы, указал широким жестом на большую библиотеку, занимавшую всю заднюю стену просторной гостиной:

– И ни в одной из этих книг нет случая, хотя бы одного, где дельфин вёл бы себя как-то… необычно?

– Конечно, есть! – подтвердил учёный. – И много раз. Но всегда на пользу человеку, никогда против него. В сорок третьем году одну женщину унесло сильным течением на пляжах Майами. Она была на грани утопления, когда дельфин вытолкнул её на берег. А поэт Анон рассказывает в своих мемуарах, как дельфины спасли его, когда пираты сбросили его в воду.

– Забавно! Всегда так действуют?

– Не всегда. Нужно помнить, что дельфин – это млекопитающее, и, когда он рождается, мать выталкивает его на поверхность, чтобы он смог дышать. Иногда, если детёныш рождается мёртвым, она поддерживает его на плаву в течение нескольких дней. Точно так же их сородичи поддерживают раненых или больных. Поэтому сделан вывод, что, помогая человеку, дельфины руководствуются не дружескими чувствами, а генетическим инстинктом, который заставляет их удерживать на поверхности любого живого существа, находящегося в опасности.

Инспектор Фонсека встал, внимательно изучил множество книг на полках, посвящённых морю и его обитателям, и, после нескольких секунд сосредоточенного раздумья, высказал предположение, избегая смотреть на собеседников:

– А не может ли быть так, что одно из этих животных, возможно, в избытке энтузиазма, не рассчитав свои силы, попыталось вытащить из воды дайвера, которого приняло за утопающего, и случайно убило его?

Ледяное молчание за его спиной заставило его обернуться, чтобы встретиться с насмешливыми взглядами четырёх пар глаз.

– Я сказал глупость, не так ли? – неуверенно спросил он.

– Как вы думаете?

– Пусть мне никто не дает объяснений, которые меня убедят, – произнес он.

Он снова сел и обратился к Максу Лоренцу почти умоляющим тоном:

– Расскажите мне ещё что-нибудь про дельфинов, – попросил он. – Я уже знаю, что они очень добрые и ласковые, но что ещё вы можете мне о них сказать?

Австриец, похоже, растерялся – не столько от самого вопроса, сколько от того, как он был задан. Почесав густую бороду с задумчивым видом, он развёл руками, выражая беспомощность, как будто тема показалась ему слишком обширной.

– Я мог бы говорить о них днями, а то и неделями, – ответил он. – Но если вы хотите, чтобы я кратко резюмировал, то скажу так: мозг дельфина такой же большой или даже больше, чем у нас, а его кора головного мозга имеет складки, похожие на человеческие. Это делает его единственным животным с "врождённым любопытством", которое сохраняется у него даже после полового созревания. Это сближает его с человеком в плане способности учиться на протяжении всей жизни.

– И что это значит?

– Это означает, что это, без сомнения, высшее существо. У низших видов всё, что им нужно знать, передаётся генами, они "рождаются знающими". Насекомое летает в первый же день, а большинство рыб справляются сами с момента рождения. Но млекопитающие, особенно высшие млекопитающие, нуждаются в защите и обучении в течение длительного времени. И чем они более развиты, тем дольше этот период. На вершине этой пирамиды стоим мы, а следом за нами – дельфин.

– Это "научный" факт?

– Абсолютно, – ответил тот без тени сомнения. – Доказательство в том, что в отличие от других животных, которые теряют "любопытство" по мере взросления и перестают играть, если их не стимулировать, дельфины могут играть сами по себе даже в старости. Более того, они способны учиться чему-то новому до последнего момента своей жизни.

– Никогда бы не подумал.

– Я тоже, – признался Сезар Брухас, который внимательно слушал объяснения, проявляя не меньше интереса, чем сам полицейский. – Я видел много дельфинов, даже во время погружений, но никогда бы не подумал, что они достигли такого уровня, скажем так, "интеллектуального" развития.

– У них есть "открытость к окружающему миру", они, если так можно выразиться, "изучают" свою среду. Более того, я уверен, что, сталкиваясь с чем-то совершенно новым в своей жизни, они создают определённый звук, чтобы обозначить это, как если бы это была "слово", точно определяющее новую вещь.

– То есть они разговаривают?

– "Разговаривать" – это не совсем точное слово, но правда в том, что они общаются с помощью звуков, ультразвуков и, как мы начинаем подозревать, даже с помощью некой формы телепатии.

– Да ладно!

Макс Лоренц не смог удержаться от лёгкой улыбки в ответ на восклицание, которое ясно демонстрировало скептицизм недоверчивого инспектора Фонсеки. После короткой паузы, во время которой, казалось, хотел дать ему время обдумать сказанное, он добавил:

– Телепатию начали подозревать с тех пор, как выяснилось, что каждый раз, когда дельфин умирал на операционном столе в Исследовательском центре в Сан-Диего, Калифорния, его сородичи, особенно мать, начинали сходить с ума и кричать в аквариуме, хотя он находился в нескольких километрах оттуда.

– Но подобное поведение ставит их на эволюционной шкале в некотором роде выше нас.

– И это вас удивляет? Слон превосходит нас по силе, леопард – по скорости, обезьяна – по ловкости, а все птицы – по способности летать. Почему дельфины не могут превосходить нас в некоторых аспектах развития мозга?

– Потому что вы сами только что утверждали, что именно человек находится на вершине пирамиды благодаря своему мозгу.

– И своим рукам, – улыбнулся собеседник с намеком. – Вот в чем наше великое преимущество: природа дала нам мозг, но также и руки. Мы можем реализовывать свои мысли, преобразуя окружающий мир с помощью инструментов, тогда как дельфин вынужден только наблюдать. Возможно, именно поэтому он научился развивать способность общаться через телепатию.

– Боюсь, что мы отклоняемся от темы, интересующей инспектора, – вмешалась Клаудия, которая слушала беседу с равнодушием человека, хорошо знающего предмет. – По-настоящему его волнует не, скажем так, «коэффициент интеллекта» дельфинов, а их возможная склонность к насилию. Я права?

– Очевидно, что это я и пытаюсь выяснить с самого начала.

– Тогда так же очевидно, что, хотя они и развили некоторые участки мозга, которые у нас атрофированы, другие – особенно те, что отвечают за способность причинять вред, – остались совершенно нетронутыми.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что, сколько себя помню, я провожу с ними по восемь часов в день и знаю их досконально. Они даже не способны «ненавидеть» акул, хотя те иногда пытаются пожирать их детенышей. Они просто защищают их, а как только акула прекращает нападение, перестают ее атаковать.

– Вы хотите убедить меня в существовании «святого дельфина, девственника и мученика», – буркнул полицейский. – Но опыт учит меня, что даже самые, казалось бы, безобидные существа могут превратиться в убийц. На самом деле ничего не бывает жестче, чем ребенок.

– Здесь это не тот случай. Более двух тысяч лет назад, еще со времен Плиния Младшего, были известны примеры добрых отношений между дельфинами и людьми. Существует легенда, старше Иисуса Христа, о мальчике из окрестностей Неаполя, который подружился с дельфином. Тот каждый день перевозил его через залив на своей спине, чтобы мальчику не приходилось делать большой крюк по суше. Вскоре после того, как мальчик умер, дельфин умер от тоски и грусти. Такими историями полны книги. О вражде же не написано ни слова. – Клаудия устало вздохнула, как бы подводя черту под затянувшейся дискуссией. – Не надо рассказывать нам абсурдные истории. И, по правде говоря, этот старый пьяница даже не достоин называться рыбаком или моряком. Оскорблять дельфинов таким образом можно считать почти «непристойностью».

Глава 5.

Не нужно было быть великим психологом, чтобы понять, что инспектор Фонсека покидал дом Лоренцев озадаченным, раздраженным и почти обиженным из-за того, как с ним обошлись за его "дерзость" в подозрениях против "бедных дельфинов". Он был близок к тому, чтобы отказаться от приглашения Сезара Брухаса выпить бокал в "Тито" в последней попытке найти "общую связь", которая могла бы прояснить всё более необъяснимые смерти.

– Я всё ещё считаю, что поведение той яхты подозрительно, – отметила англичанка Мириам Коллингвуд, когда они направлялись по морской набережной и приближались к спортивным причалам. – Почему они уходят, как только видят нас?

– Возможно, они не любят любопытных, – ответил инспектор, доставая из кармана лист бумаги и передавая его Сезару Брухасу, сидящему рядом. – Это отчёт о "Гуайкайпуро", – пояснил он. – Имя принадлежит венесуэльскому вождю, который боролся с конкистадорами, – добавил, извиняясь. – Я проверил это в энциклопедии.

Тот взял бумагу, зажёг крохотную лампочку над своей головой и начал читать вслух:

– "Гуайкайпуро", судно под панамским флагом. Владелец – Ромуло Карденаль. – Он сделал короткую паузу. – Ромуло Карденаль, венесуэльский скотовод, родился в Баринасе 8 мая 1947 года, последний потомок влиятельной и старинной льяносской семьи. Не имеет судимостей или политической принадлежности. Считается человеком, не вызывающим подозрений, хотя и несколько эксцентричным. Увлечения: азартные игры, алкоголь и женщины сомнительной репутации…

– Последнее значит, что они больше "репутации", чем сомнительные, – уточнил полицейский. – И я не думаю, что венесуэльский миллионер, "свободный от подозрений", как утверждает Интерпол, имеет отношение к этим смертям.

– А что такой человек делает на Мальорке?

– Туризм. Каждое утро он отплывает из Пальмы, обходит побережье, останавливается здесь и там, а вечером возвращается в порт.

– Зачем?

– Что "зачем"?

– Зачем человек с лодкой, который мог бы спокойно остановиться в любой бухте, утруждает себя возвращением в порт каждую ночь?

– Виновато казино, – просто объяснил тот. – Он теряет миллионы за рулеткой.

– У него так много денег?

– Ещё больше.

Ромуло Карденаль, по всей видимости, действительно обладал "ещё большими деньгами", судя по его невозмутимости, с которой он ставил фишки на десять первых номеров рулетки, и абсолютному равнодушию к тому, что капризный шарик неизменно останавливался на большом числе.

Он был коренастым мужчиной с оливковой кожей и тёмными глазами, аккуратными усиками и редкими гладкими волосами, которые напоминали о его близком индейском предке. Его большие руки были украшены дорогими кольцами, а на шее висела массивная золотая цепь, с которой, почти вызывающе, свисал подлинный испанский дублон, возможно, бесценной стоимости.

Но из всего, что демонстрировал Ромуло Карденаль с непостижимой наглостью, включая самые дорогие часы на рынке, самым впечатляющим, без сомнения, была удивительная женщина с зелеными глазами, удлиненным лицом, выступающими скулами, черными как смоль волосами, телом газели и отсутствующим взглядом. Она лениво развалилась на соседнем сиденье.

Лайла Гутроу, однако, играла очень мало, и было очевидно, что делала это скорее от скуки, чем из подлинного увлечения, беспрерывно куря короткие сигары размером с сигарету и равнодушно изучая тех, кто подходил к удаленному столу в полуприватном салоне. Их поражала сама мысль о том, что существуют люди, способные так демонстративно выставлять свое богатство напоказ.

Сезар Брухас мысленно подсчитал, что за каких-то десять минут этот грубый мужчина с глубокими глазами проиграл более пяти миллионов песет, и задался вопросом, какую же невероятную сумму должна представлять его fortuna, чтобы позволять себе такие траты не только за одну ночь, но и за множество подобных ночей.

– Тридцать, черное, чет и проходит.

Это было похоже на насмешку, как будто удача наслаждалась тем, что демонстрировала: она принадлежит только своему капризу, и даже тот, кто, казалось, имеет все, не способен ей управлять.

– Та что ж это такое?!

– Извините, сеньор! Могу ли я привлечь ваше внимание на минуту?

Руки замерли над кучей фишек, и темное лицо поднялось, чтобы посмотреть на того, кто осмелился его прервать.

– Что вам угодно? – вежливо спросил он.

– Мой брат погиб в среду в результате несчастного случая во время погружения, и я точно знаю, что незадолго до этого ваша яхта была пришвартована неподалеку, – сказал Сезар Брухас, чувствуя себя неловко под вниманием всех присутствующих. – Могли бы вы сказать, заметили ли вы что-то необычное?

Венесуэлец озадаченно посмотрел на него и, казалось, попытался что-то вспомнить.

– Необычное? – повторил он. – Если я не ошибаюсь, в среду море было спокойно, и даже ветра не было. Можете объяснить подробнее?

– Вы случайно не видели дельфинов, чье поведение показалось вам странным?

– Дельфинов…? – выражение лица Ромуло Карденаля ясно дало понять, что это один из самых абсурдных вопросов, которые ему задавали в жизни. – Последние дни мы видели много дельфинов, – наконец признал он, протягивая крупную фишку крупье, чтобы тот повторил его ставку. – Но это были всего лишь безобидные дельфины.

Он покачал головой, как бы отметая глупую мысль.

– Надеюсь, вам не пришло в голову, что дельфины как-то связаны с несчастным случаем вашего брата? – заключил он.

– Один рыбак утверждает, что в последнее время они ведут себя странно, – робко ответил Сезар.

– Что бы ни говорили, забудьте о дельфинах, – резко отрезал другой, давая понять, что разговор окончен, и снова обратил внимание на шарик, кружащийся в рулеточном цилиндре с красными и черными номерами. – Они всегда были абсолютно безобидными.

– Двадцать шесть, черное, чет и проходит.

– Без шансов! Все на двойку и восьмерку.

– Прости, дорогой… – голос Лайлы Гутроу был глубоким, манящим и соблазнительным, но при этом достаточно сдержанным, как у идеальной профессионалки, которая всегда знает, как себя вести. – Но именно в тот день произошло нечто странное с дельфинами.

Она подняла лицо, чтобы напрямую обратиться к Сезару Брухасу.

– Я наблюдала за ними, и вдруг один совсем маленький выплыл прямо перед носом.

Она сделала жест, показывая свое бессилие.

– Мы задели его, он остался там, наполовину оглушенный, и другие сразу окружили его.

– Ты мне этого не рассказывала, – удивился Ромуло Карденаль.

– Ты спал, а потом я забыла, – удивительная девушка пожала плечами, как бы закрывая тему. – На самом деле это не имело большого значения. Не думаю, что мы его убили.

Ромуло Карденал сделал значительный жест своему спутнику, и в его голосе прозвучала явная нетерпеливость, когда он указал:

– Вы уже слышали сеньориту. Это всё, что мы можем вам сказать.

– Спасибо! Возможно, это хоть чем-то поможет…

Но это мало чем помогло, хотя на следующий день, когда Сезар Брухас рассказал об этом Клаудии Лоренц, та признала, что у дельфинов действительно невероятная память и они способны даже мстить тем, кто причинил им вред.

– В середине прошлого века, – сказала она, – у кораблей были серьёзные проблемы при пересечении рифов Кораллового моря на пути к Австралии. Они часто садились на мель в этой одинокой, изолированной и опасной зоне…

Они сидели на краю бассейна, в котором резвились Том и Джерри, время от времени высовывая головы, словно "улыбаясь", или подплывая, чтобы им почесали спину.

– Но однажды один смышлёный капитан клипера решил следовать за дельфином, плывущим перед носом его корабля, уверенный, что тот будет держаться глубоких вод. – Она улыбнулась, как бы самой себе. – Когда он добрался до Сиднея, он рассказал об этом. С тех пор многие суда начали следовать за дельфином, который всегда ждал их у входа в рифы, чтобы провести их безопасно на другую сторону. Ему платили сардинами.

– Любопытная история!

– Но на этом всё не закончилось… – уточнила она. – Однажды пьяный пассажир развлёкся, стреляя в бедное животное, которое тут же исчезло, оставив за собой след крови.

– Оооуу…

– Команда хотела линчевать пьяницу, но в течение года дельфин так и не появился, из-за чего ещё одно судно потерпело крушение.

Она на мгновение замолчала, поглаживая голову Джерри, который положил её на её колени, как ласковый ребёнок, ищущий утешения у матери. Наконец, она добавила:

– Когда дельфин всё же вернулся, он снова начал безопасно проводить корабли, пока однажды не появился тот, с которого в него стреляли. Он привёл его прямо к мелководью, где судно село на мель и было потеряно навсегда.

– Не могу в это поверить, – возразил Сезар. – Это всё морские байки.

– Но это правда… – Тон её голоса не допускал возражений. – Это записано во всех книгах по истории мореплавания, а в некоторых портах Тихого океана до сих пор стоят статуи, воздвигнутые в его честь. Он продолжал проводить корабли без единой аварии, пока не умер от старости.

– Ты хочешь сказать, что, возможно, дельфины из этой зоны пытаются отомстить за вред, причинённый яхтой одному из их детёнышей?

– Не совсем, но это возможно. Однажды какой-то хулиган дал Тому пластиковую сардину, которую используют для рыбалки. Когда он вернулся через месяц, Том так умело хлопнул по воде, что облил его с ног до головы.

– Ты действительно думаешь, что они рассуждают?

Клаудия утвердительно кивнула.

– Они рассуждают, общаются друг с другом и обладают тонким чувством юмора, – заметила она. – Когда я одна и загораю нагишом, они ничего не делают. Но если замечают, что кто-то приближается, они умудряются украсть мой купальник, чтобы меня смутить. – Она весело рассмеялась. – А если я прыгаю в воду, они подплывают сзади и выбрасывают меня наружу… Они просто хулиганы!

– Мне бы хотелось это увидеть.

Она заметно покраснела.

– Они как большие дети; самые очаровательные существа на планете, и поэтому мне так сложно поверить, что их обвиняют в причинении вреда. – Она сделала небольшую паузу и добавила: – Ты знаешь Кабреру?

– Я часто там нырял.

– Есть бухта, на юго-западе, куда они обычно приплывают в это время года. Я обожаю купаться с ними и наблюдать, как они ведут себя в полной свободе.

– Ты бы рискнула сделать это сейчас, с учетом всего, что говорят?

– Конечно! Это не более чем нелепые выдумки, на которые только дурак обратит хоть малейшее внимание.

– Пойдем завтра?

– Почему бы нет?

– Нам нужно будет отплыть чуть ли не на рассвете.

Она уверенно кивнула:

– Я буду ждать тебя в шесть.

Глава 6.

В семь часов они проходили под маяком Каб-Блан, и вскоре перед носом катера появилась ещё неясная тень Ла-Форадада, первого из островков крошечного архипелага Кабрера – одного из самых диких и красивых природных уголков южной Европы, где до сих пор можно наслаждаться наблюдением за птицами, рыбами и рептилиями в их естественной среде обитания.

"Галапагосы Европы", как их часто называют, предстают окутанными лёгкой утренней дымкой, придающей им тонкий оттенок таинственности. Их высокие утёсы и хрупкие чайки отражаются в тёмной глади лазурного моря, словно в зеркале. Приближаясь к "Большому острову" с его извилистыми берегами, усеянными бухтами и пляжами, глубокими лагунами с прозрачной водой и суровыми скалами сотен оттенков серого, путешественники испытывают неописуемую смесь удовольствия и страха, которая охватывает многих, кто достигает места, столь насыщенного легендами.

Убежище берберийских пиратов и свидетель множества кораблекрушений, этот одинокий утёс, однако, хранит горькие воспоминания о бесчисленных французских пленниках, которые пережили здесь жестокий плен после страшной битвы при Байлене. Именно эти воспоминания породили абсурдную легенду о том, что духи умерших здесь от голода и жажды вечно бродят по северным скалам, устремляя взор на едва различимый горизонт с далёким силуэтом Мальорки.

Не один рыбак погиб под обломками огромных камней, которые, необъяснимым образом, откалывались с недоступных утёсов. По местным сказаниям, причиной обрушения были вовсе не ветер или морские птицы, а жаждущие мести французские призраки.

Теперь же к угрозе опасной земли добавлялись глубокие воды, где мог скрываться другой источник опасности в виде агрессивного морского чудовища. Возможно, из-за этого или из-за утренней сонливости Клаудия и Сезар молчали, погружённые в созерцание того, как скалистые берега острова приближаются к ним.

Нигде на планете больше нельзя было встретить такого множества естественных укрытий и скрытых бухт, где бурное море превращается в спокойную прозрачную лагуну. Опуская якорь в сверкающую, чистую воду, возникало ощущение, что достигли рая.

Лодка перестала раскачиваться, мягкий бриз замер, остановленный каменными стенами, и тишина поглотила пейзаж. Даже звук волн не нарушал покой этой вселенной, будто она наконец заключила мир сама с собой.

Клаудия стояла на носу, рассеянно наблюдая за маленькой рыбкой, которая играла под килем, будто находясь далеко отсюда, поглощённая своими тайными мыслями. Сезар лишь любовался ею, не двигаясь, словно боясь, что любое движение разрушит волшебство момента.

– Он умирает… – наконец тихо прошептала она.

– Рыбка?

Он едва повернул голову и посмотрел ей в глаза:

– Это самый прекрасный из миров, и мы его убиваем.

Она указала на бутылку, наполовину зарытую в песке на дне:

– Это источник жизни, и тем не менее, каждый год мы выбрасываем сюда пятьдесят тысяч тонн инсектицидов и миллионы тонн мусора. За одно поколение нам удалось настолько снизить способность водорослей к фотосинтезу, что они больше не могут обновлять кислород. Если так пойдет дальше, вскоре там, внизу, не выживет ни одна рыба.

– Ты беспокоишься об этом?

– О чем еще? Год за годом я наблюдаю, как море перестает цвести весной, и с самого детства я являюсь свидетелем его медленной агонии. – Она покачала головой с печалью. – Уже ничего не то.

– Море цветет весной? – удивился он.

– Разве ты не знал? Каждый год, особенно на континентальных шельфах северного полушария, верхние слои воды охлаждаются зимой. С приходом весны эти холодные, поверхностные, более тяжелые слои медленно опускаются вниз, вытесняя более теплые слои на поверхность.

– Я даже не подозревал.

– Мало кто об этом знает, потому что людей больше волнуют вопросы, от которых не так сильно зависит будущее их вида, – она вновь обратила взгляд на одинокую рыбку, играющую в воде. – Огромное количество минеральных солей, особенно нитратов и фосфатов, которые оседали на дне из-за процессов седиментации или речных потоков, поднимаются на поверхность вместе с этими слоями.

Клаудия говорила непринужденно, без малейшего намека на то, чтобы демонстрировать свое глубокое знание темы, которая явно ее увлекала.

– И так же, как наземным растениям нужны соли для питания, водоросли начинают пробуждаться от спячки, выходят из своего оцепенения, чтобы растительная жизнь вспыхнула неудержимой силой в уникальном процессе роста и размножения…

Сезар Брухас сел рядом с ней, и теперь они сидели очень близко, свесив ноги за борт, почти касаясь воды. Он внимательно слушал то, что раньше его совершенно не волновало, а она явно радовалась его искреннему интересу.

– Это размножение настолько невероятно пропорционально, – добавила она тем же тоном, размеренным, но при этом наполненным страстью, – что вскоре километры и километры поверхности моря могут окраситься в красный, зеленый или коричневый цвет из-за микроскопических пигментных зерен, которые содержат крохотные водоросли. Когда растительная жизнь расцветает так бурно, одновременно начинают расти бесчисленные организмы, которые также составляют планктон и питаются водорослями.

– И стол накрыт… – с легкой улыбкой добавил он.

– Именно! Все рыбы, которые питаются этим планктоном, поднимаются на поверхность, превращая ее в гигантский инкубатор или невероятную машину питания, размножения и смерти. Эта цепь, продолжающаяся тысячелетиями, сейчас находится на грани разрыва.

– Слушая тебя, можно подумать, что ты влюблена в море так же, как в дельфинов.

– Кто может не быть очарованным, глядя на него? Оно такое прекрасное! И такое изменчивое! Осенью новый фосфоресцирующий блеск, холодный и металлический, заставляет вершины волн светиться, погружая всё в завораживающий и почти сверхъестественный оттенок. А позже, холодное и серое зимнее море кажется мёртвым, но это не так, ведь на его дне жизнь дремлет, ожидая призыва весны, которая скоро придёт и больше никогда не уйдёт.

– Почему ты такой пессимист? Океаны огромны, и сколько бы мы ни загрязняли их, в конце концов всё растворится и исчезнет. Есть места, где глубина достигает десяти тысяч метров… Я не думаю, что даже если мы сбросим туда все континенты, нам удастся уничтожить море.

– Ты ошибаешься. Девяносто процентов морской жизни сосредоточено на континентальных шельфах на глубинах менее двухсот метров. Это меньше десяти процентов от общего объёма воды, и именно эта часть ближе всего к источникам загрязнения. Рыбы обычно нерестятся в мангровых зарослях и в устьях рек, и именно там, в самом начале, мы разрушаем их цикл воспроизводства. Скоро рыбы перестанут рождаться, и без них море перестанет существовать.

– Надеюсь, мне не придётся этого увидеть.

– Это увидят твои дети.

Сезар хотел что-то сказать, но, похоже, передумал. Его лицо омрачилось, и он резко встал, как будто его охватило странное беспокойство, и начал готовить баллоны, собираясь погружаться.

– Уже поздно, – сказал он.

Она не могла скрыть своего замешательства от такой странной реакции, но ничего не ответила, и, поднявшись, подошла к нему, демонстрируя, что она прекрасно знает, что делать, и привыкла нырять в открытом море.

Через десять минут они спокойно "парили" над дном, где начали появляться рыбы среднего размера. Хотя поначалу Сезар следил за действиями своей спутницы, вскоре он понял, что беспокоиться не о чем: Клаудия Лоренц вела себя в глубинах с таким же изяществом, а может, даже большим, чем в аквариуме.

Они продолжали свой медленный путь, наслаждаясь пейзажем, где тёмные скалы принимали всё более причудливые формы. Жизнь становилась всё ярче с каждым метром. После бесконечных лугов Посидонии океанической, вытянутого растения, которое многие дайверы принимали за водоросль, но которое играло важнейшую роль в насыщении воды кислородом, стали появляться яркие известковые водоросли розовых, охристых и оранжевых оттенков, некоторые из которых напоминали гигантские окаменелые грибы.

Время от времени они видели морские звёзды или багровые "мертвые руки", покрытые крошечными "звёздочками", усеянными белыми иголками. Также в изобилии встречались причудливые голожаберные моллюски, будто сошедшие с полотен модернистов, которые создавали экзотический акцент, покоясь на камнях, похожих на ржавые железные пластины.

Необычная структура местности, морские течения и удалённость от источников загрязнения сделали воды Кабреры одними из самых прозрачных на планете. Благодаря этому свет проникал на невероятные глубины, продлевая жизнь и цвет до границ, которые не мог представить ни один, даже самый смелый энтузиаст подводного плавания.

Погружение в эти воды походило на планирование в воздухе, готовом затвердеть. Возникало странное ощущение, что ничто не отделяет грудь от морского дна. Возможно, именно поэтому Сезар и Клаудия вскоре полностью забыли истинную причину своего приключения.

Наслаждались морем и моментом; дикими глубинами и взаимной компанией; невесомостью и способностью дышать на глубине более тридцати метров; любопытными рыбами и хрупкими кораллами; ощущением человеческого, смешанным с божественным; и тем, что находились так далеко от цивилизации и её проблем, как будто волшебным образом перенеслись в страну гномов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.