Даниил Калинин, Роман Злотников
Князь Фёдор. Русь и Орда

© Роман Злотников, 2024

© Даниил Калинин, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Я схватился за рукоять клинка, одновременно с тем скрутив корпус и отшагнув влево… И острие капетинга ушкуйника лишь вспороло воздух в вершке от моего тела! Спасли рефлексы предка… Шаг назад, но Ус продолжил атаку, ударив вдогонку – и с протягом рванул меч на себя! Отступив еще на шаг, я зашипел от боли в порезанном бицепсе правой руки. После укола нормально рубануть атаман уже не смог – но Ивану и не пришлось рубить… Оказалось, достаточно лишь дотянуться клинком до моей руки, чтобы после, рванув меч на себя, вспороть хорошо наточенным лезвием не только стеганку-поддоспешник, но и мою плоть!

– Убью… – Ус хрипло прорычал свою угрозу, резко выбросив правую руку в длинном выпаде, нацелив сверкнувшее острие капетинга мне точно в живот – не увернуться! Но одновременно с тем и я стремительно рванул собственный меч из ножен… И продолжив встречное движение, от души рубанул им по клинку атамана! Звонко лязгнула сталь; мой удар пришелся на верхнюю треть вражеского меча, отклонив – да буквально отбросив его вправо… И на мгновение раскрыв ушкуйника!

– Сам сдохни!

Я резко уколол навстречу – абсолютно уверенный в том, что вспорю грудину вражины узким острием готического клинка! Но последний молниеносно выхватил кинжал из поясных ножен – и, зажав его обратным хватом, успел ударить по острию меча, отклонил мой выпад… А после – встречная атака ушкуйника, на противоходе! И я едва успеваю отпрянуть назад, сильно задрав голову… Надеясь, что наточенная вражья сталь не вспорет мне горло рубящим наотмашь ударом!

Мне везет – и я делаю еще один поспешный шаг назад, и еще один. Одновременно с тем невольно копируя движения противника – левой рукой достав из поясных ножен собственный кинжал и также перехватив его обратным хватом… Не к месту подумал, что мы с Усом прямо сейчас предвосхищаем миланскую школу парного боя. Впрочем, условия действительно приближены к «дуэльно-фехтовальным»: мы оба без брони, без щитов – и короткий парный клинок вполне себе может сыграть роль защиты!

В конце концов, праворучный рыцарский кинжал-квилон именно так и эволюционировал в леворукую дагу…

Но как же, зараза, жжется рана в правой руке! Да и кровь бежит довольно бодро…

– Что, княже, без личников за спиной да тяжелой брони не так весело тебе живется? Ну, не переживай, надолго не затяну…

Иван злобно-весело скалится, следуя за мной; желтые волчьи глаза атамана горят диким огнем – и ушкуйник сейчас больше похож на хищного зверя, учуявшего свежую кровь.

Мою кровь.

И ведь это вовсе не фигура речи…

– Я еду, еду, не свищу… Слышал поговорку?

– Нет!

Резкий выпад атамана оказывается обманкой; показав фронтальный укол в живот, он опустил клинок вниз, под углом влево – даже не пытаясь дотянуться до корпуса! И прежде, чем я успел бы отвести назад левую ногу, наточенное острие капетинга вспороло бедро с внешней стороны… Не очень глубоко и опасно – но очень болезненно!

И невероятно обидно. Сразу же захотелось отомстить!

– Н-н-нааа!

Я рванул навстречу ушкуйнику – благо, что при ударе он опустил меч вниз. Идеальный момент для атаки! Но более худой, жилистый и резкий ушкуйник, прошедший путь от рядового пирата до авторитетного атамана, двигается быстрее… И не успел еще мой клинок даже острием коснуться живота вражины, как тот уже ударил навстречу, снизу-вверх – в очередной раз парировав мой укол!

Но инерция моего движения такова, что я успеваю сблизиться с противником. И прежде, чем врезаться в атамана плечом, я хорошенько так полосую кинжалом по правой руке Уса, от души «пластанув» его бицепс ударом снизу-вверх! Зажатый обратным хватом клинок обагрился кровью – а зарычавшего от боли ушкуйника отбросило назад от сильного толчка… И тут же я рублю вдогонку – движением к себе, целя в голову ворога!

Но по-звериному ловкий Ус успевает пригнуться – и полоснуть капетингом навстречу, по «нижнему уровню»…

– Не-е-е-е-ет!!!

Отчаянный женский визг раздается где-то за спиной – в то время как сам я, зашипев от боли, падаю на располосованную левую ногу. Правда, ушкуйник не разрубил кости и не добрался до артерии, его удар вновь пришелся на внешнюю сторону бедра. Но от острой, резкой боли мое тело словно разрядом тока пронзило…

А на голову уже падает вражеский клинок!

Я успеваю лишь подставить под рубящий удар собственный меч – зачем-то развернув его плоскостью… Федор так никогда не поступал – но ведь я же читал, что в сабельных рубках блоком подставляли именно плоскость клинка, стараясь не повредить режущую кромку!

Вот и подставил – да причем не скользящий блок, а жесткий, лишь в последний миг дернув голову вправо…

И вовремя – раздался оглушительный лязг! И одновременно с тем добрая половина моего меча полетела в сторону… А вражий капетинг, пусть и потеряв в силе удара, рухнул мне на плечо – прорубив стеганку и неглубоко, но безумно больно вгрызшись в тело!

Удар правой ноги атамана, стопой протаранившего мне грудину, отбросил меня на спину… Но прежде чем добить, ненадолго замерший Ус радостно так осклабился:

– Ну вот и все, княже! Я ведь обещал, что не затяну, верно? Обещания держу… В отличие от тебя! Надо было честно дуванить добычу… Но ты уж не кручинься – твоя черкешенка долго горевать не станет, слез моря не прольет… Уже сегодня ее разложу, приголублю как следует – потешимся вволю, не сумлевайся!

Вот ведь уродец – решил поглумиться напоследок… Но подошел слишком близко – и дал мне немного прийти в себя.

Ус уже воздел меч для добивающего удара! Но охнув от боли в ране, я все же успел подцепить носком «ахилл» ближней ноги противника… И, прежде чем вражий клинок полетел вниз, дернул носок на себя, одновременно скрутившись набок! Чуть развернув правую ногу атамана коленным сгибом к себе… И от души вогнав в него стопу правой – жестким, «топчущим» ударом!

– А-а-а-а-а!!!

Ушкуйник оглушительно заорал от боли – и есть от чего: его правая нога сложилась пополам под неестественным углом, вылетев из коленного сустава! Страшная спортивная травма – мы на тренировках не пробовали бить, только валяли друг друга, лишь аккуратно поддавливая стопой в колено…

Меч атамана буквально рухнул вниз, погрузившись в песок слева от меня – а следом тяжело пал наземь и Ус… Даже в непроизвольном падении попытавшись зацепить меня кинжалом!

Но я успеваю скрутиться вправо – и лезвие короткого клинка лишь вспороло стеганку да оцарапало кожу на ребрах… Не дав ушкуйнику опомниться, ответным ударом вгоняю квилон точно в шею захрипевшего ворога, утопив лезвие в его плоть по самую рукоять!

…Недооценил я тебя, Иван. Ох, недооценил! Но оказалось, что бывалый, битый зверюга-пират на клинках заметно сноровистее и умелее князя-порубежника, куда как реже бывавшего в сече… На круге-то в Хлынове я был при полной броне – и когда предложил Божий суд атаману, тот поостерегся биться с хорошо защищенным латником. У самого-то панцирь был попроще – лишь кольчуга с парой металлических вставок… Но теперь, когда я предложил поединок в равных условиях – будучи уверенным в том, что «затащу» на опыте и ратной выучке Федора – ушкуйник и зацепился за бой. Мне еще повезло, что в институте всерьез увлекался единоборствами – ведь пригодилось же!

Теперь бы еще повезло выжить – а не истечь кровью и не загнуться от заражения после прижигания ран…

Я постарался не отключаться подольше. Но сил хватило лишь дождаться Алексея с Михаилом, подхвативших меня на руки, – да мельком, гаснущим сознанием зацепить встревоженное, испуганное лицо Дахэжан.

Волнуется.

Приятно…

Глава 1

Липень (июль) 1381 года от Рождества Христова. Нижний Дон

… – Фе-о-дор… Фе-о-дор, проснись…

– М-м-м… Не хочу, не хочу… Еще поспать…

– Феодор, проснись!

Я широко открыл глаза – и в изумлении уставился на поднятую над головой мачту и холщовый парус, чуть хлопающий из-за порывистого ветра. К нему, впрочем, уже потянулись помощники кормчего – а с кормы струга раздался знакомый голос Степана Никитича, буквально рявкнувшего на своих «матросов»:

– Подтянуть!

Ну, все правильно – раз парус слишком отпустили на ветер и он начал заполаскивать, первым делом его требуется подтянуть, что чаще всего и решает проблему. Насмотрелся уже за несколько месяцев кажущегося бесконечным плавания…

Вот только о том, что я нахожусь на борту струга, следующего на север, в родной Елец, в полузабытье затянувшихся сновидений я совершенно позабыл. Почему-то казалось, что я дома, еще до катастрофы – и что мне просто-напросто нужно идти в школу…

Стоп. А что за голос звал меня из этих сладких сновидений о времени, когда моей самой большой проблемой была двойка по алгебре?

– Феодор! Как я рада, что ты проснулся! Тебе, слава Богу, стало лучше… А ведь вчера еще был сильный жар!

Вот это… Нехило так я отключился, раз позабыл обо всем и про всех! Лишь только вновь услышав голос Дахэжан, я вспомнил и о княжне-черкешенке, и осознал, что подушка под моей головой – это вовсе не подушка, а мягкие девичьи ножки, на которых я так сладко улегся… Да и с тактильными ощущениями не все ладно – мягкие прикосновения тонких пальчиков суженой-ряженой до моей головы, практически невесомые, но такие приятные, я почувствовал далеко не сразу…

Наконец, услышав голос горянки, я повернул голову к ней – и, увидев счастливую улыбку девушки, дозвавшейся меня из сладкого морока, широко улыбнулся в ответ:

– В первом же казачьем городке – женюсь! Чего ждать возвращения в Елец, если здесь должны быть священники и хоть небольшие церквушки?!

Дахэжан чуть прищурилась – и словно недоверчиво склонила голову вбок:

– Еще не передумал?

– Я от своих слов не отказываюсь!

Девушка ничего не ответила – но вот улыбка ее стала шире. Я же вдруг поймал себя на мысли, что счастлив – что совершенно счастлив от осознания, что именно черкешенка станет моей спутницей жизни в этом мире. Что-то в ней такое есть… Что заставляет сердце биться сильнее и чаще – и словно какая-то сладкая истома разливается в груди. Быть может, всему причиной взгляд карих и лучистых глаз горянки, что так согревает меня?

Какое-то наваждение…

Никогда ничего подобного не испытывал. Это ведь явно не рядовая симпатия к приятной девушке или просто вожделение. Нет, это явно нечто большее…

– Но ты сама-то, Дахэжан, хочешь пойти за меня? Я не просто так спрашиваю, я неволить тебя не желаю и не стану брать тебя против воли. И если это именно так, и ты против – я обещаю тебе полную защиту и…

Я даже немного приподнял голову от волнения при мысли о том, что несу всякий бред, что может обидеть княжну – и одновременно страшась, что горянка решится воспользоваться моим предложением! Но во взгляде черкешенки лишь на короткое мгновение промелькнула холодная такая сталь – и тотчас маленькая ладошка ее мягко, но твердо легла мне на лоб, вновь прижимая мою голову к своим коленям.

Причем тело мое только теперь отозвалось острой болью во всех прижженных порезах, оставленных клинком Уса…

– Не говори этих слов больше, Феодор, если не хочешь меня обидеть. Я сказала, что согласна пойти за тебя замуж еще на пристанях Азака – и не изменю этого решения.

Я примирительно кивнул – но после не удержался, попытался объясниться:

– Просто я боялся, что принуждаю тебя, что ты приняла решение под давлением обстоятельств. Испугалась, что обесчещу, коли не согласишься…

Дахэжан понятливо склонила голову, ответив с некоторой грустью в голосе:

– Нет. Теперь бесчестье падет на меня, лишь если я, бежав по согласию, так и не стану твоей женой…

Последние слова меня немного насторожили – но, чуть поразмыслив, я не стал задавать в лоб про «так все дело в бесчестье?», а спросил самое сокровенное:

– Просто… Просто мы были знакомы всего день. Один день – и две случайные встречи… Один разговор. У нас… У нас, если заключают браки не по уговору родителей, а по согласию молодых, этого все же так мало… Мало, чтобы понять, что люди чувствуют друг к другу.

Несмотря на мои опасения, девушка лишь мягко улыбнулась – а ее пальчики глубоко зарылись в мои волосы и коснулись головы, заставив меня едва ли не замурчать от внезапного удовольствия!

– У нас девушек редко спрашивают о том, за кого они хотят пойти замуж, решения принимают отцы дочерей. Конечно, могут и умыкнуть – и если по взаимному согласию, то бывают и чувства… Но даже так у влюбленных есть лишь несколько коротких свиданий, за время которых они вряд ли успевают друг друга узнать. Нет, они успевают лишь почувствовать друг друга…

Дахэжан замолчала – замолчала так, словно сознательно выжидает необходимую паузу, так подходящую для очередного моего вопроса!

– Ну а ты – ты успела что-то почувствовать… Ко мне?

И вновь пальцы девушки мягко сжались на моей голове…

– Я почувствовала, что сердце мое бьется иначе, словно замирает в груди, в тот самый миг, когда впервые увидела тебя в чайхане, когда ты посмотрел на меня… Я с трудом смогла отвести от тебя взгляд, ведь девушке адыгэ не пристало так смотреть на мужчин! Но подобное я испытала впервые в жизни…

Как же приятно было услышать это признание! Совершенно искреннее, если судить по собственным ощущениям – а заодно и по голосу девушки, и ее ласковому, влюбленному взгляду. И вдвойне приятно, что я испытываю совершенно те же чувства – и даже описанные Дахэжан ощущения совпадают с моими…

Мягкие прикосновения пальцев черкешенки к моим волосам, тепло ее тела – и мягкий, сладко-пряный, волнующий запах женщины вкупе с ее признанием словно окунули меня в неповторимую негу нежности и беззаботности… От которой меня вновь заклонило в сон. Но все же я попытался немного посопротивляться, побороться с мороком:

– Скажи – а твое имя, Дахэжан… У него есть какой-то перевод, значение?

Горянка чуть смущенно прикрыла глаза.

– Да, есть… Красавица-душа, если дословно.

Собрав последние силы, я чуть приобнял девушку левой руку, счастливо прошептав на грани яви и сна:

– Как же точно… Выходит, теперь ты моя душа, Евдокия…

И вновь счастливая улыбка озарила уста черкешенки! Немного помолчав, лишь поглаживая мои волосы, словно баюкая, она, наконец, ответила:

– А ты, суженый мой, теперь стал моей душой… Отдыхай, тебе нужны силы…

И я послушно провалился в очередное сновидение, уже краем гаснущего сознания поймав себя на мысли, что так и не позвал к себе никого из дружины, из ближников, не узнал о настроениях ушкуйников. Не осведомился даже, чем закончился дуван добычи после поединка! Нет, мне было необходимо лишь увидеть ее, лишь услышать ее, чтобы почувствовать себя совершенно счастливым…

А все остальное может и подождать.

Вроде как…

…Мои опасения оказались напрасны. Результатом Божьего суда оказались в большей или меньшей степени удовлетворены все повольники. Потому как большинство ушкуйников, изначально поддержавших Уса, поспешили принять мои условия и получить равную со всеми долю добычи. Конечно, была вероятность, что они потребуют серебро и шелка, предварительно разделив награбленное в Тане! Но настолько «хитрый» маневр привел бы к большой крови – беспредельщиков, тем более во время похода, повольники наказывают быстро. А помимо Уса остались еще авторитетные атаманы, способные объединить ратников вокруг себя!

И слава богу, эти атаманы с самого начала держали именно мою сторону… Кроме того, для многих весьма показательной стала и гибель Ивана на Божьем суде.

Впрочем, непосредственно его дружина под мою руку не пошла. Но его дружина – это всего лишь полторы сотни повольников. Даже меньше, с учетом потерь! Ну, так «старшие» атаманы поступили довольно хитро – вначале приняв под мою руку всех желающих остаться в Ельце и участвовать в весеннем походе, а уже после объявив, что всю добычу соберут воедино и поровну ее же и разделят, с учетом доли покойного Уса…

Доли, отныне принадлежащей мне!

Таким образом, раскола среди повольников и каких-то отчаянных действий дружины павшего атамана удалось избежать – ведь вроде как никого и не обидели. Потому как ратники, изначально поддержавшие именно меня, внакладе не остались – все-таки в Тане награбили много интересного, золотого и серебряного в том числе. Сам-то я решился дробить добычу только для того, чтобы спровоцировать Уса на поединок и решить проблему с несдержанным и бесконтрольным атаманом…

Но и прочие вои, получив увесистый куш на дуване, также не сорвались в драку или иной какой раздор. А то бы еще ушли вперед нас обделенные ушкуйники Ивана, напав на несколько казачьих городков по пути! И даже не для того, чтобы пограбить – а чтобы настроить казаков против нас, следующих немного позади…

Ну, ровно как переодетые в советскую форму диверсанты из «Бранденбург-800» в июне сорок первого, расстреливающие мирняк в западных областях, – тем самым разжигая ненависть селян к отступающим бойцам РККА. Даже читал одну книжку на эту тему – вроде бы «Выбор чести» называется… Впрочем, в ходе первой космовойны подобных историй также хватало.

Но – Бог миловал, как говорится…

Еще одну большую проблему повольники также решили без меня, по крайней мере, частично – это я о проблеме обеспечения нас продовольствием. Как позже выяснилось, еще на пути к Азаку ушкуйники не раз нападали на степняков, коим не повезло вывести отары скота к водопою именно в тот момент, когда флотилия моих пиратов проходила мимо! Конечно, при виде следующих к берегу пиратских судов более или менее расторопные скотоводы успевали отогнать от водопоя большую часть овечьих отар или конских табунов. Но часть животных удавалось подстрелить еще с реки – а на берегу повольникам оставалось лишь подобрать законную добычу…

Вот такой разбойный промысел добычи продовольствия повольники практиковали и на обратной дороге в дни моей отключки и постепенного восстановления – причем с организованностью у моих пиратов также все в порядке. Это я о том, что привычные к длительным переходам ушкуйники не зажимают мясо внутри добывших его команд, а стараются сварить наваристую чорбу, этакий аналог шурпы, на как можно большее число едоков. Причем варят ее всю ночь, поддерживая огонь и доливая воду – даже речную, с учетом кипячения сойдет. Хотя ведь стараются использовать родниковую…

Кроме того, под вечер имеющиеся сети-неводы, плетенные из нитей конопли, растягивают промеж судов так же, как это делали и мы на своих стругах. Причем стараются равномерно распределить неводы по всей колонне так, чтобы удалось выловить как можно больше рыбы…

Накормить ей всех желающих, конечно, невозможно – в печеном на костре виде. Но вот если по нескольку тушек на котел, да хорошенько выварить их так, чтобы рыба разварилась до костей – то после, дав получившемуся бульону остыть, а костям осесть на дно котелка, варево уже можно аккуратно черпать. Словно в насмешку, рыбную похлебку именуют щербой в противовес мясной чорбе – и кормят ей по большей части освобожденных невольников. Но все одно ведь горячая еда! Получается, в день два приема пищи – концентрированный рыбный или мясной бульон на «заутрок» и захваченный нами в Тане сухпай на «вечерю», то есть вечернюю трапезу. Конечно, с учетом кратного увеличения числа едоков, в дороге все равно было голодновато… Но как-то протянули несколько дней пути, за время которых большая часть имеющихся легкораненых уверенно пошли на поправку (собственно, как и я, хотя приставка «легко» в моем случае не совсем справедлива). Ну, а немногие тяжелые в большинстве своем мирно отошли к Господу…

А после – после я приказал причалить у ближайшего по пути казачьего городка.

Глава 2

Липень (июль) 1381 года от Рождества Христова. Казачий городок в среднем течении Дона

– Браты казаки! Для меня было честью разделить с вами ратную стезю, сражаясь с фрязями и татарами. Мы взяли богатую добычу, освободили сотни христианских душ!

Ну, судя по лицам слушающих меня людей, им про «добычу» как-то ближе… Сделав короткую паузу, я сменил ликующий тон на более серьезный, даже скорбный:

– Но теперь между вами и погаными пролита кровь. Я знаю, что она лилась и ранее, во время замятни. А на Куликовом поле русичи и казаки плечом к плечу дрались с татарами Мамая! Но мы напали на Азак, когда всю Золотую орду уже подмял под себя хан Тохтамыш. И о том, что город разорили русичи и казаки, он если еще не знает, то уже очень скоро проведает!

Собравшиеся на небольшой площади у церкви донцы слушают меня с темнеющими лицами. Ну а что? Сманил самых горячих голов, обещая, что пощиплем только фрязей – а их можно было пощипать и в море, пройдя донскими рукавами-гирлами мимо Азова… А в итоге напали на сам Азак, где татар побили немерено и где сами казачки-хлопчики из горячей молодежи успели засветиться! Ордынцы теперь могут устроить ответочку – и разбираться между горсткой добровольцев, сходивших со мной в набег, и большей частью населения городков они не станут.

Отомстят всем разом, коли велит хан!

– Покуда хан Тохтамыш на Русь войной не пойдет, вас он вряд ли тронет. Но после войны с Москвой и княжествами, что придут ей на помощь, решится и ваша судьба… Мира между великим князем и ханом ждать не приходится, Дмитрий Иоаннович отказался платить дань и признавать власть Орды над Русью… И кто знает, затребует ли теперь хан ваших воинов, браты казаки, чтобы отправить их на Русь, лить кровь православных? А уж там он пошлет всех вольных воинов вперед, под мечи и копья княжеских дружинников – как гнал на убой русский хашар окаянный Батый!

– Так разве князь Дмитрий наших казаков не поставил впереди всех?!

Вопрос раздается из глубины столпившихся на площади казаков, пустивших меня в город лишь в сопровождении пары ближников, Дахэжан – да собственных казачков, груженных тугими тюками с добычей.

– Верно, впереди… Но и сам встал среди них вместе с дружинниками дозорных московских сторож. И казаков он поставил сторожевым полком лишь только потому, что ему требовались легкие всадники прикрыть большой полк. А были бы казаки тяжелыми конниками, так развернул бы их князь на крыльях войска, а то и в засадном полку… Не о том речь, браты. Вас хан Тохта специально сгубит в сечи с русичами, чтобы казачьи городки лишились всех своих защитников. А как вернется он с Руси… Коли вернется! Тогда пошлет на каждый из городков верных нукеров, чтобы вдоволь потешились они над казачьими женками да дочками… Прежде чем продать их фрязям в неволю! Ну, ровно как тех русских женщин и девушек, коих мы в Азаке вызволили из неволи.

– Так из-за тебя-то и беда нам грозит!

– Ты сманил наших казачков на Азак, купчина!!!

– Выдадим его татарам, братцы, да всех бед?!

Ясно представив себе месть хана, казаки ожидаемо рассвирепели, толпа подалась вперед – а Михаил и Алексей схватились за клинки, прикрыв собой и меня, и мертвенно побледневшую, но не проронившую ни звука Дахэжан. Однако я жестом приказал ближникам прикрыть лишь невесту – сам же подался навстречу казакам, возвысив голос:

– Я – князь Федор Елецкий, а не купец! И не нужно думать, что ежели падет хоть волос с моей головы, головы моей женщины или моих воинов, вас никто не тронет! Не будьте столь наивны! Мои повольники, взявшие и разграбившие сам Азак, сожгут ваш городок дотла – вместе со всеми его жителями!!! Оглянитесь на берег, посчитайте моих воинов и освобожденных невольников – посмотрите, сколько их! Думаете, что сдюжите?! Зря!!!

Несколько поутихшие казаки замерли прямо передо мной – так, что теперь я слышу запах чеснока и мяса, съеденного ими на заутрок. Недурной, кстати, букет…

– Все, что вы говорите – правда. Из-за меня хан Тохтамыш может вам отомстить… Но не стоит также думать, что случись большая война с Русью или же ханом Темир-Аксаком, правящим в Самарканде, – и вы останетесь в стороне. Так могут думать только глупцы! Ведь Мамай погубил воинство Белой Орды на Куликовом поле, войско Синей Орды понесло большие потери в междоусобице, пока Тохтамыш добывал ханство у Урус-хана…Так что казаки в стороне никак не останутся – и ваша кровь обязательно прольется по воле хана! Конечно, если вы сами тому не воспротивитесь…

Между прочим, я говорю совершенно искренне – и самое главное, абсолютную правду. Тамерлан изначальное казачество уничтожит, что есть безусловный исторический факт…

– Да как нам воспротивиться-то, а?

– У татар силища, а нас сколько?!

– Сотрут в песок и не вспотеют…

– Верно говорите, браты казаки! Верно… Ежели решитесь драться с татарами на Дону, вас ждет лишь гибель. Но есть у вас два пути, следуя которыми, вам не придется умирать под мечами русичей – и близких своих сбережете.

Я прервался лишь на мгновение, перевести дух; в этот раз донцы лишь угрюмо промолчали, дожидаясь продолжения моей речи:

– Елецкое княжество лежит в верховьях Дона, и рек в моих землях предостаточно. Дон, Быстрая Сосна, Елец, Воргол, Воронеж, Пальна, Красивая Меча… И все изобилуют рыбой – а берега их дают хороший урожай. Хватает и плодородного чернозема, и обширных лесов, полных непуганой дичи. А уж меды какие у нас душистые! Братцы, только людей у меня мало – так что каждый казак, кто пожелает уйти со мной вместе с семьей, или кто соберется уходить по осени, после сбора урожая, пусть уходит, каждого приму! И податями обижать не стану, хоть десять лет не стану… А ежели потом придут татары и спросят с вас, кто ходил с князем Федором Елецким на Азак – так отвечайте, что все, кто грабил фрязей под началом князя, те с ним на север и ушли.

– Ну, а каков второй путь?

Я намеренно затянул паузу, дожидаясь именно этого вопроса, – а заслышав его, с охоткой ответил:

– Коли Тохтамыш направит вас на русичей московских, рязанских да нижегородских и прочих союзников и сторонников Дмитрия Иоанновича, то дождитесь сечи. А как бросят вас татары на брань, так на сторону великого князя и переходите… Вашим городкам после похода Тохтамыша так и так погибать – а значит, близких вы спасете, только если поможете Донскому с ханом совладать. Вот и весь сказ!

И вновь лишь угрюмое молчание служит мне ответом. Но донцы задумались, крепко задумались – что весьма хорошо…

– Думайте, браты казаки, думайте – кто захочет завтра поутру с нами уйти, собирайте с собой припасов съестных, сколько сможете, да готовьте струг или пару стругов… Сколько вас пойдет, на стольких и готовьте. Нет – буду ждать вас по осени в Ельце; у слияния рек Быстрая Сосна и Дон уходите по Сосне, так вскоре мой град и увидите… Да прошу вас также съестных припасов нам продать – все возможные излишки зерна, круп, вяленой рыбы и мяса, сала и солонины, коли она есть. Хорошо заплатим!

– То добре!

– Продадим, как не продать… За хорошую цену!

Толпа на площади перед церковью начала понемногу расходиться. Многие казаки двинули по домам, размышляя, что смогут продать, а что себе оставить, чтобы после не жить впроголодь до самого урожая… Ну а я, обернувшись к явно уставшей от переговоров черкешенке (судя по ее измученным глазам), чуть приобнял слегка порозовевшую горянку за тонкий, осиный стан – после чего, мягко улыбнувшись невесте, кивнул в сторону церкви:

– Ну что, теперь можно и повенчаться?

Дахэжан нервно хохотнула, одновременно с тем крепко прижавшись ко мне гибким и невесомым девичьим телом:

– Теперь уж точно можно… Значит, эту ночь встретим не на струге?

Я почувствовал, как мои губы сами собой раздвигаются в невольной улыбке:

– Эту ночь я хочу провести только с тобой… И уж точно не под храп дружинников!

…Я вдохнул, выдохнул и снова глубоко вдохнул чуть сырой от близости реки воздух – на рассвете насыщенный пряным ароматом трав и цветов пойменного леса… Неотрывно любуясь при этом оранжевыми языками пламени, пляшущими в небольшом костерке.

Обложенный камнем «очаг» с одной стороны прикрыт зарослями густого орешника, с другой – небольшим шалашом-навесом. А внутри его на ложе из лапника и теплой медвежьей шкуры уютно спит моя жена, укрывшаяся пурпурным княжьим плащом – из-под него виднеется лишь тяжелая копна черных густых волос черкешенки, плотно завернувшейся в княжье корзно… Впрочем, моему взору также открыта и восхитительно стройная, даже чуть тонковатая на мой взгляд, ослепительно нагая ножка девушки.

Я вновь глубоко вдохнул, отвернувшись от Дахэжан-Евдокии – и подавив в себе острое желание в очередной раз коснуться теплой, бархатистой кожи супруги, погладить ее, поцеловать… Эта ночь и так была соткана из нежных, ласкающих прикосновений, теплых и порой даже излишне крепких, но таких сладостных объятий, счастливых – и одновременно с тем вызывающих взглядов, в коих не осталось ни капли стыда… А чего стыдиться? Теперь мы муж и жена – все честь по чести!

По совести сказать, не ожидал я от таинства венчания такой… Красоты? Торжественности? Величия? Не совсем эти слова подходят под описание – разве что по чуть-чуть, но все сразу. В общем-то, я не особо вникал в слова читающихся молитв – потому как не мог понять их целиком. Осознал только, что венчание наше было разделено на два чина – обручения и непосредственно венчания… Когда же нас с Евдокией водили по храму, воздев венцы над головами, ощущал какую-то необычную торжественность момента – и одновременно с тем просто одуряющее счастье; ну вроде как самое хорошее в жизни уже случилось! То самое хорошее, что я не пропустил, не оттолкнул, не пренебрег, не потерял… Необыкновенно вкусным и сладким показался церковный кагор – Евдокия уступила мне остаток, видя, что мне понравилось. Хотя батюшка и настаивал, чтобы остаток выпила именно жена… И наконец, финальный, такой сладкий поцелуй уже после совершенного таинства – и действительно глубокой, проникновенной проповеди священника.

Вообще, в мое время венчаются многие – дань традиций, а кто-то действительно верует или хочет таким образом привязать к себе мужа или жену… На мой взгляд, венчание придает крепость браку лишь в том случае, если муж и жена действительно веруют, действительно осознают всю святость совершенного таинства, осознают себя единым целым после завершенного чина. Но то – о крепости брака… А вот из проповеди священника я понял, что венчание так или иначе освещает союз мужчины и женщины, ставших духовно единым целым, благословляет их на продолжение рода… Освящает семью, в том числе и каждого родившегося в этом браке младенчика. Ну и, наверное, закрывает, искупает грехи супругов, совершенные ими до брака, – по крайней мере, если мы говорим о внебрачной связи мужа и жены. Впрочем, последнее – это мой домысел, лишь основанный на услышанном.

Да, венчание не дает никаких гарантий того, что дети не будут болеть, что в семье не будет конфликтов, что кто-то из супругов не изменит – но ведь последнее напрямую зависит от мужа и жены, от их веры, их умения противостоять собственным страстям.

И, так или иначе, венчание освящает супружеский союз – и это прекрасно!

А для верующих так вдвойне…

А еще я никогда не понимал тех, кто хочет просто жениться, но не желает венчаться. Даже если верит только один и просит об этом только один из супругов – никогда не понимал. Такое впечатление складывается, что жениться вроде и женились – а вроде как и щелочку себе на разбег оставили… Проще же разводиться, если не венчались, верно?

Может, и проще – но зачем же тогда жениться, если нет уверенности в человеке или собственных чувствах? А если любишь, действительно любишь – так по мне нужно идти до конца, без всяких «подстраховок» и «лазеек». Мы ведь сами творим свою судьбу, сами делаем свой выбор по жизни – и никто не знает наперед, изменит ли человек или не изменит, угаснут чувства или будут ровно гореть, счастлив ли ты будешь в браке или нет. Зато мы можем сделать от себя по максимуму в этом браке, не допуская измены со своей стороны, поддерживая теплоту отношений и чувств со своей стороны – ну, а порой и ставя вопрос ребром, добиваясь от второй половины элементарного уважения, внимания, заботы…

Но зачем, повторюсь, жениться, если сомнения есть в настоящий момент?

Ладно, в философию подался, даже в теологию… Но меня венчание впечатлило, родство душ, что я ощущал с Дахэжан и ранее, – оно словно бы проявилось в полной мере. Даже засияло, как очищенное от накипи серебро!

Не в меньшей степени меня впечатлило и единение телесное, логично завершившее заключение брака… Это сложно передать словами – но когда вступаешь в близость с любимой женщиной, да еще и законной женой… А не с просто понравившейся девушкой, лишь внешне приятной! Все чувствуется совершенно иначе.

Я отчетливо запомнил восторг от вида девичьей наготы – и первые, очень осторожные, словно бы обжигающие объятья… Краткий миг осознанного, счастливого спокойствия – когда понимаешь, что вожделенный миг наконец-то наступил, что между вами больше нет никаких преград… Что вас с любимой больше ничто не разделяет и ничто вам не мешает, и не нужно больше ждать! Тогда перестаешь торопиться, тогда наслаждаешься каждым мгновением чувственной, нежной близости… Когда боишься сделать ей больно любым лишним движением – и осторожно обнимая ее, смотришь ей прямо в глаза, ощущая себя и любимую единым целым!

Наверное, это просто любовь.

Хотя термин «просто» здесь совершенно неуместен…

Еще один вороватый взгляд в сторону жены – и глубокий выдох… Нет, если я и хочу сейчас близости – то только для того, чтобы вновь пережить эти сладостные мгновения единения. Хотя вряд ли все будет ощущаться столь же остро после прошедшей ночи! Физически же я ощущаю лишь приятное опустошение, при этом совершенно не желая спать…

А ведь она наверняка забеременеет после прошедшей ночи.

Хм-м… Последняя мысль вдруг прилетела с задворок сознания, на мгновение захватив мое внимание – почувствовался даже застарелый страх, как после секса с бывшими, теперь уже бывшими пассиями… Когда с ужасом задумывался – а вдруг беременность, несмотря на все средства предохранения?!

Да, раньше эти мысли вызывали откровенный, даже панический ужас – особенно в студенческие годы, когда за душой была лишь переломанная кровать в общажной секции, рассчитанной на четверых человек. Тогда, конечно, беременность очередной подруги казалась концом света, невероятным бременем, что обязательно подрежет мне крылья, не даст «взлететь»… И что самое отвратное – привяжет к явно нелюбимому человеку.

Теперь же… Я ведь давно уже не рассматриваю происходящее как какую-то загруженную, виртуальную реальность. Нет, в худшем случае – это вполне себе полноценная, вторая жизнь, что мне посчастливилось прожить… В лучшем – в лучшем я реально нахожусь в прошлом и действительно меняю историю.

И надеюсь, что к лучшему.

Так вот теперь мысли о возможном ребенке лишь заставляют мое сердце чуть чаще, радостнее биться – да вызывают сладкую истому в груди. Ребенок… Мой… Хорошенький такой младенчик, похожий на обоих родителей разом – безумно нежный, хитренький и озорной, такой беззащитный, так нуждающийся и в папе, и в маме одновременно… Такой ласковый – и такой любимый…

Елки-палки! Да я хочу, я действительно хочу этого ребенка, своего малыша!

Тут же вспомнилось о том, кто я – и кем являюсь в этом мире. Пришли опасения о княжестве, стоящем на границе со степью. Мысли о Тамерлане, его уничтожившем, – и что последний поход на Азак сделал Елец мишенью еще и для Тохтамыша…

Да плевать на них всех! Отстрою такую крепость, что ни возьмут ее ни татары, ни литовцы – ни кто-либо еще, пришедший врагом на берега Сосны! Соберу такое войско, что станет оно костью в горле и Тохты, и Тимура, и Ольгерда – всем!!! Все услышат о Елецком княжестве – и покуда я жив, оно точно не погибнет, а род елецких князей в своем родовом княжестве продолжит мой ребенок!

Мои дети, сколько бы их ни было…

Глава 3

Липень 1381 года. Мордовские леса, владения Нижнего Новгорода

Мурза Ихсан-бей с неудовольствием оглянулся назад, ловя взглядом хвост колонны, растянувшейся по узкой, извилистой лесной дорожке. Скорее даже тропке – всего-то одна повозка и может проехать здесь в ряд, а ведь сколько этих самых повозок? Десятки! Ибо они нагружены и продовольствием для охраны посольства, и кормом для лошадей, и ответными подарками хана Тохтамыша великому кагану Димитрию… А ведь дорожки ухабистые, раз за разом ломаются оси или колеса возов – и тогда вынужденно замирает вся колонна, потому как объехать сломавшуюся телегу просто невозможно!

Треклятые леса эрзи, будь они неладны…

Ихсан-бей зло сплюнул под копыта коня, недобрым словом помянув непокорную эрзю да ее густые, едва проходимые чащи, криворуких возниц – а заодно и кагана урусов Димитрия, и даже хана Тохтамыша, отправившего татарское посольство в Москву… Но в особенности же досталось малодушному царевичу Ак-Хозя! Доехать из Булгара до Нижнего Новгорода, чтобы после развернуться и отправиться назад в сопровождении двухсот отборных нукеров… И только потому, что «стало неспокойно на душе», «затревожилось идти на Русь»?! Молокосос прыщавый, трусливый пес!!!

Отчего же больше прочих клял Ихсан-бей именно царевича? Сам мурза объяснял свою злость лишь раздражением на трусость бывшего главы посольства – да корил его за то, что Ак-Хозя забрал с собой добрую половину охраны… Булгар покинуло семьсот человек – но с учетом возниц, членов посольства и их слуг реальное число воинов не превышало пяти сотен. Причем только две сотни нукеров Ак-Хозя были отборными всадниками Синей Орды! Остальную стражу набирали в Булгаре – и нукеры ее, уже битые то дружинниками кагана, то речными разбойниками урусов, не внушали доверия мурзе, раздражали его своей откровенной робостью в Нижнем Новгороде. Как же так? Это ведь земля покоренных! Где каждый татарин, где каждый ханский нукер должен чувствовать себя господином среди рабов – господином, имеющим право вершить их жизни и брать все, что ему захочется!

Вплоть до замужних баб себе на ложе!

Как то было раньше, когда татарские баскаки собирали дань на Руси…

Но нет, битые урусами булгары после походов ушкуйников и самого кагана Димитрия, да после разгрома беклярбека Мамая на Куликовом поле, держались очень осторожно – даже излишне почтительно! Всем своим видом они словно кричали – только не трогайте нас, только не трогайте нас, мы безобидны!

Трусливые псы…

Ихсан-бей, зло ругнувшись, ударил пятками по бокам коня, направляя его вперед, к голове колонны посольского каравана. И видя буйного татарина, следующие впереди нукеры резво подали лошадей в стороны, спеша пропустить мурзу вперед… Ведь знают же, что малейшее промедление обернется щедрым ударом плети! А ежели кто рискнет показать свое неудовольствие или попытается возмутиться такому обращению, так может и с головой расстаться…

Но в то же время именно рядовым воинам была понятна причина раздражения их мурзы – и если бы Ихсан-бей отважился бы узнать их мнение, то услышал бы, что он просто боится. Что он боится не меньше прочих членов каравана, следующего в Москву, что недобрые предчувствия терзали его сердце в Нижнем Новгороде столь же сильно, что и сердце молодого царевича… С той лишь разницей, что Ак-Хозя, вхожий к самому хану Тохтамышу, мог себе позволить вернуться в Казань и назначить старого мурзу старшим посольства заместо себя! А вот последний уже не смог спихнуть столь «почетную» обязанность младшему рангом…

Невнятный шорох – а после неожиданно громкий треск в голове колонны насторожил Ихсан-бея, осадившего коня и напряженно всмотревшегося вперед. За поворотом лесного «тракта», куда уже успел продвинуться караван, мурза разглядел рослые сосны, падающие на дорогу – и перегородившие татарам путь… Сердце Ихсана ударило с перебоем – неужто засада?!

Ответом на его запоздалую догадку стал резкий свист густо полетевших в татар стрел, да грянувший по правую руку мурзы разудалый рев ушкуйников:

– САРЫНЬ НА КИЧКУ!!!

Несколько мгновений Ихсан-бей опасно бездействовал, пытаясь понять, что делать дальше, как спастись?! Прорваться вперед по дороге невозможно – несколько древесных стволов намертво перегородили ее, конному никак не проехать. А пеший в местных лесах не выживет, особенно если пеший татарин… Попробовать пробиться назад?! Так бесполезно – затор из возов забил дорогу намертво, не разойтись, не разъехаться, не развернуться… По крайней мере, достаточно быстро, чтобы удалось увести даже часть обоза из засады.

Да и то – что помешает устроившему засаду врагу повалить деревья и в хвосте посольского каравана?

Мурза последовал было за нукерами, опрометью бросившими лошадей в густой лес, в чащу, лежащую по левую от тропы руку… Конечно, верхами в ней не разогнаться, ведь животные с легкостью поломают ноги в здешних ямах и буреломах – да все ж таки какой-никакой, а шанс!

Вот только успел Ихсан-бей направить коня в лес, как впереди дико заржала лошадь первого нукера, рванувшего в чащу! А затем и второго, и третьего… Животные словно взбесились, начали отчаянно брыкаться, скинув одного из наездников – и тот, рухнув наземь, столь же громко завопил! Завопил от боли, что никак не могло причинить неудачное падение…

Шипы!

Мурза только теперь разглядел едва виднеющиеся сквозь траву и слой опавшей листвы «железные репьи» урусов, используемые против верховых; все встало на свои места. Устроив засаду в месте, где лесной «тракт» сильнее всего сужается, разом перекрыв дорогу посольскому каравану заранее подрубленными соснами, враг начал расстреливать татар только с одной стороны от тропы. С той целью, чтобы не задеть соратников своими же стрелами… Но при этом путь к спасительному бегству был отрезан густой россыпью шипов, одинаково опасных как для лошадиных копыт (особенно не подкованных!), так и для обутых в сапоги человеческих ног.

Идеальная засада…

– Храбрые булгарские нукеры! Мужайтесь! Вместе мы отобьемся!!!

Ихсан-бей, собрав волю в кулак, решился драться – веря, что у него есть хоть малый шанс уцелеть, если он сумеет организовать сопротивление охраны. В конце концов, три сотни булгар – это тоже сила; да и слуги, и возницы будут вынуждены драться за свою жизнь! И в первые мгновения его крик привлек внимание стоящих вблизи нукеров, схватившихся кто за луки и стрелы – а кто и за бесполезные в скученной схватке копья… Но тут чаща вновь грянула диким, яростным ревом:

– САРЫНЬ НА КИЧКУ!!!

После чего среди деревьев, подступивших к тропе, явственно показались первые урусы… И прежде, чем вскинувшие луки булгары успели бы послать стрелы во врага, в сгрудившихся на узкой дороге всадников густо ударили сулицы и метательные топоры!

– А-а-а-а!!!

– Ал-л-ла-а-а-а…

Крик тяжелораненых буквально оглушил мурзу; дротики на короткой дистанции причинили куда больший вред, чем стрелы – вблизи Ихсан-бея практически не осталось способных драться нукеров. Да и те замерли на месте, парализованные ужасом перед зловещими ушкуйниками – чей боевой клич знаком булгарам, как предвестник скорой гибели… Тогда мурза, обнажив саблю, отчаянно стегнул коня плетью, посылая его на уруса – только-только вступившего на тропу!

Ихсан по-молодецки крутанул клинок, рассчитывая одним точным, выверенным ударом распластать врага до самого пояса – показав булгарам пример того, как должно драться настоящим мужчинам! Но противник легко отскочил в сторону, спрятавшись за древесным стволом; дорогая булатная сабля лишь со свистом рассекла воздух… А в следующий миг набежавший слева ушкуйник одним точным, выверенным выпадом вонзил в живот мурзы широкий наконечник рогатины. Накоротке, в ближнем бою ее длины оказалось вполне достаточно, чтобы ссадить татарского всадника с коня…

Жизнь стремительно покинула главу ханского посольства – так же стремительно, как бежала кровь из глубокой и широкой раны, оставленной копьем повольника. И потому Ихсан-бей уже не мог увидеть, как быстро и бесславно гибнут оставшиеся нукеры под топорами урусов да на их рогатинах… Булгары были столь напуганы нападением речных разбойников, что не смогли даже толком драться за свои жизни!

Когда же все кончилось, тело мурзы грубо перевернули с живота на спину – и кратко взглянув в остекленевшие глаза мертвеца, грубо сорвали с шеи золотую посольскую пайцзу.

– Переплавим… Браты! Все, что с мертвяков возьмете, да подарки с обоза – себе ничего не оставляем, на торг новгородский свезем! Пусть там гости ганзейские покупают у нас восточные диковинки – а мы, так и быть, и с простым серебришком погулеваним!

Еще раз взглянув на тело мертвого мурзы, рослый, широкоплечий ушкуйник зло сплюнул:

– Ну что, булгарин, забыли вы про дань? Ну ништо, мы свое и так возьмем…

– Атаман! А что с телами?

Атаман Иван Буслай, заранее прознавший про посольство из Казани от верных купцов – посольство, следующее через Булгар и Нижний Новгород на Москву, хмуро взглянул на сотни убитых повольниками татар… Да, неплохо получилось – своих-то павших раз-два и обчелся! Главное, что заранее прознали про дорогу поганых, да с умом выбрали место под засаду на их пути… Переведя взгляд на Савву, своего верного ближника, атаман коротко ответил:

– В лес оттащим подальше, а уж там поганых зверье вскорости похоронит!

Рассудительный, вдумчивый Савва, до начала вольной жизни ушкуйника служивший помощником у новгородского купца, с сомнением уточнил:

– А коли найдут-то тела?

Иван недовольно куснул длинный вислый ус:

– Значит, на эрзю подумают, их же леса.

– Так эрзя ведь на восход подалась, в здешних местах ее, почитай, и не осталось! А вдруг все же прознает князь Димитрий, что подарки ханские по нашей милости до него не добрались?!

Буслай коротко хохотнул:

– Сбудем их на новгородском торгу, никто ничего и не прознает! А что не сбудем, так зароем до лучших времен… Повольники лишнего не сболтнут – а коли чего не так… Леса на Вятке густые, да рек на севере много – есть куда податься и где схорониться!

Лепень 1381 года от Рождества Христова. Москва

Дружина боярина Александра Михайлова покидала стольный град, сопровождая уходящий к Козельску обоз. Статные всадники на здоровенных, рослых жеребцах облачились в сверкающую на солнце броню; блики небесного светила горят на дощатых панцирях так, что смотреть больно! Но провожающие ратников горожане все одно на них смотрят и приветствуют боярских дружинников радостными вскриками, размашисто крестят уходящих на брань воев… А незамужние девы, пока еще не облачившиеся в женскую поневу и носящие лишь одну косу, смотрят на славных ратников с таким обожанием и неподдельным восхищением, что сразу становится понятно, ради кого дружинные в панцири облачились!

– Ох и горюшко! Опять на брань уходят – а ведь только с нее вернулись…

– Цыц, дура, чего пустомелишь?! Не видишь – тут родня гридей провожает, чего сердце людям рвешь? Чай, не твой муж браниться с литвинами уходит!

Кузнец Прохор Иванович негромко, но яростно отчитал испуганно притихшую под его напором жену, непривычную к вспышкам гнева обычно покладистого супруга. Но правоту его приняла – а после, виновато посмотрев мужу в глаза, мягко взяла его под локоть:

– Не бранись, Прошка, сглупила я… Пойдем лучше домой, да по дороге калачиков сладких поснедать купим, да?

Отходчивый кузнец с показушной неохотой позволил повести себя в сторону от ворот белокаменного крома:

– Ну, пойдем, что ли…

Но не успели супруги отойти и десятка шагов от толпы провожающих, как Прохор Иванович с неожиданно нахлынувшим на него гневом горячо воскликнул:

– Вот ты говоришь – недавно с брани вернулись! Так ведь прежде с татарами мы бранились, нехристями погаными… А только литовцы – те еще страшнее! Виданное ли дело, на обоз с ранеными нападать?!

Настасья – супруга кузнеца – лишь согласно закивала головой, уловив развитой бабской чуйкой, что сейчас лучше мужу не перечить… Между тем Прохор продолжил:

– Вот ты дружинных жалеешь. Так из них добрая половина с Куликова поля увечными ушла – и в том обозе с ранеными мы все вместе на телегах тряслись! А если бы Олег Рязанский да Владимир Храбрый с ратью не поспели бы – представляешь?! И дружинные бы сгинули, и муж твой… любимый.

Настасья покрепче вцепилась в руку кузнеца так, словно и его сейчас попытаются забрать на брань с литовцами:

– Любимый, конечно, любимый! Все верно ты, Прошенька, говоришь, все верно! Бить поганых литвинов надобно – бить, не жалея! Да только ты сам уж на брань не ходи, не тяни жребий…

И вновь заискивающий такой, встревоженный взгляд в глаза супруга. А кузнецу то и приятно: греет его душу неподдельное волнение не очень-то обычно и ласковой, а иногда и откровенно сварливой жены! Ведь сколько уж лет вместе, сладость и радость былых чувств давно поутихла…

Пока не заговорит Прохор про брань. Тут Настасья стелется, аки котеночек ласковый – видать, не все чувства-то развеялись! И то верно: не ценим мы, что имеем, в том числе и любовь супружью – а осознаем ту ценность, лишь когда все потеряем или страшимся потерять… Кузнец вон хорошо помнит, как тяжело, с каким надрывом отпустила она его на Куликово поле! Да ничего поделать не могла – жребий ведь Прохору выпал.

Жребий, к слову, очень непростой. Княжеское войско ведь не только из дружины состоит личной да боярской – большие города на битву свои полки выставляют. Какой город победнее, там и полк выйдет без броней, со слабым оружием. А какой побогаче – там ополченцы выйдут и с броней, и с оружием ладным! Вон, копейщики с крепкими рогатинами да в кольчугах с нашитыми на них стальными пластинами на животе и на сердце, да в шеломах – то ведь на Куликах московского ополчения вои были… Да и ратники с самострелами – большая часть москвичи!

Так-то оно так… Вот только стараниями князей московских, начиная с Даниила Александровича, продолжая Иваном Калитой и всеми последующими владетелями княжества – их стараниями в городе собирались лучшие кузнецы, мастера каменного дела, кожевенники, плотники и иные мастеровые… Собирались на протяжении целого столетия – да пустив корни в стольном граде, свое искусство передавали по наследству, воспитав уже несколько поколений искусных мастеров. Вон и княжеская дружина в лучшей на Руси дощатой броне ходит, да и иных княжеств гриди за счастье почитают купить именно московский клепано-пришивной панцирь…

На всю Русь слава об умельцах стольного града гремит!

И мог ли рискнуть князь Димитрий Иоаннович в сече таким богатством, как московские мастеровые? В общем-то, и мог – проиграй он Мамаю, Москва бы все одно не устояла, да сам князь живота бы лишился… Но и всех подчистую умельцев выгрести Димитрий не пожелал. Потому-то и кинули жребий – причем среди тех, кто хотя бы одного старшего сына имеет, кто умение свое уж передал! Так у Прохора сыновей трое, старшему – Никитке – как раз четырнадцать весен исполнилось прошлым летом; ему же и выпал тогда жребий идти на Куликах драться…

Теперь вот новая брань с литовцами – и снова жребий приходится тянуть. Правда, вернувшихся с жуткой сечи с татарами, да получивших раны силком в ополчение не тянут. Но так ведь и Прохор мужик совестливый – да на литовцев он крепко зол! Вот и стелется пред ним Настасья, наступив на горло бабской гордости, вот и заискивает, и приласкает лишний раз, и приголубит… Надеется, что снова понесет – хоть и немолодые лета, к сорока дело идет! – и тогда муж точно засовестится уходить на брань…

А все потому, что как отправился он на Куликово поле, так и поняла прежде горделивая, порой сварливая баба – ой любит, ой как же сильно любит она своего Прошеньку!

Муж между тем подбородок задрал, глаза от Настасьи отвернул, хмурится, размышляет над ее словами… А женка-то кузнеца уж с иного боку заходит:

– Я вот проповедь батюшки Алексея никак не могу забыть, не идут слова его из головы… Как же торжественно он тогда произнес: победа князя Димитрия Иоанновича на Куликовом поле разнеслась на весь христианский мир! Базилевс Царьграда и сербские владыки, круль ляхов и мадьяр, и даже немцы из земель Ганзейских – все они славят победу русичей! И слава тех, кто дрался на Куликовом поле с магометанами, кто стоял за Русь Святую и веру православную – их слава уже не померкнет в веках! И дети наши, и внуки, и правнуки – все запомнят славу русского воинства, сражавшегося на Куликовом поле!

Вот значит, как разумеет Настасья: задобрит мужа, захвалит за одержанную победу – а что по сравнению с ней брань с какими-то литвинами? Да Ягайло на один плевок супротив орды Мамаевой!

И ведь верно рассчитала хитрая баба: уж невольно улыбается Прохор, радостно ему слушать восхищенные речи жены! Да ведь и заслуженно хвалят русских ратников за победу над агарянами – и живых, и павших…

Немного подумав, кузнец уж больше в шутку ответил жене:

– Да пока весть о победе нашей дошла до земель далеких, так уже все и переврали! Вот круль ляхов и мадьяр сочтет, что князь Димитрий с Мамаем бился по поручению хана Тохтамыша, своего законного господина… Что думаешь, вру? А вон булгарские купцы, что на торг явились, так поначалу и говорили! Пока ряшки им не начистили…

Настасья попыталась было отрицательно покачать головой, но разошедшийся Прохор в ее сторону даже не посмотрел.

– В землях же Ганзейских немцы сочтут, что дрались с обеих сторон лишь дружинники конные – рыцари по-ихнему… И ведь скажут, что невелики были силы с обеих сторон – вполовину, а то и еще меньше, чем было на самом деле! Ибо у них самих рыцарей даже на большую сечу не так и много собирается… А что у татар больше половины войска – легкие конные лучники, так кому же об этом в земле немецкой ведомо?!

Вновь, вновь горячится Прохор – Настасье пришлось уж едва ли не повиснуть на его плече! И заговорила она горячо, страстно – в самое ухо мужу:

– А ты не думай про булгар, мадьяр с ляхами да немчуру поганую! Главное ведь, чтобы дети наши помнили о победе славной на Куликовом поле! Так ведь тут-то все в наших силах – мы им правду честно поведаем, а не байки, что переврали иноземцы… Ой, Прошенька, а вон и сладкие калачики мои любимые! Купишь?

Очередной заискивающий взгляд в глаза мужа – да тот и сам от сладких, сдобных калачей никогда не откажется:

– Ну, куплю – куда деваться-то!

Глава 4

Вересень (сентябрь) 1381 года от Рождества Христова. Москва

…Высокий и поджарый, жилистый и ловкий князь вихрем влетел в нарядные, богато украшенные палаты великокняжеского, белокаменного терема, обращая на себя невольные взгляды челядинок, тайком смотрящих ему вослед… А кто и в лицо бесстыже воззрится, даже с вызовом – словно предлагая себя! Да и то, хорош собой Владимир Андреевич, пригож лицом – а что бывает порой порывист и горяч, так то, может, и худо для князя… Но для девок-то совсем не худо – скорее наоборот!

Впрочем, Владимир Андреевич в сторону холопок даже не смотрит – да и в сторону боярынь не заглядывается, и на девиц-княжон, вроде бы и ровню себе, взгляда не обратит. Нет, любит он только жену и младенчика-сына, а других женщин для него как будто и не существует вовсе… Лишь случайно встретив супругу брата, Евдокию Дмитриевну, следующую в сопровождении собственной челяди, радостно улыбнулся ей славный муж – да без всяких церемоний обнял столь же ласково встретившую его княгиню. Да и что говорить, таких верных и надежных спутниц, коей стала Димитрию Московскому дочь нижегородского и суздальского князя, еще поискать нужно…

Но вот и гридница. Стоящие у входа ее дружинники лишь низко поклонились «Храброму» князю, наряду со старшим братом именуемому «Донским» – преградить ему дорогу никто не додумался, и даже не рискнул бы! И вот уже, широко улыбнувшись, Владимир Андреевич влетел в просторную залу, стены которой украшает скрещенное оружие и шкуры добытых на охоте зверей, а по центру стоит широкий, продолговатый стол. В свою очередь, в изголовье его высится красивый резной трон – трон великого князя Владимирского…

Хотя после Куликова поля – уже Великого князя Московского!

Дмитрий Иоаннович, за добытую над Мамаем славную победу нареченный Донским, встал навстречу двоюродному брату со столь же широкой, радостной улыбкой на устах, раскрыв руки для объятий. Кряжист и широкоплеч, по-медвежьи могуч старший брат – и по-медвежьи грузен. Впрочем, некоторая полнота вовсе и не портит великого князя… Крепко сжав Владимира в своих объятьях, Дмитрий задал только один вопрос:

– Взяли?

На что двоюродный брат его согласно мотнул головой:

– Наш теперь Козельск!

– Ну, садись, садись скорее за стол… Тимофей Алексеевич, ты уж уважь князя Серпуховского, уступи ему место подле старшего брата! А ты, Авдотья, – скорее неси пироги и прочую снедь, потчевать будем дорогого гостя!

Старшая челядинка, распоряжающаяся княжьей трапезой, тотчас ринулась к своим девкам, спеша доставить угощения для Владимира Андреевича. Тот же сел подле старшего брата – и принялся поспешно, едва не глотая окончания слов, рассказывать последние новости:

– До штурма-то дело и не дошло! Прибыло к нам посольство от Кейстута Гедиминовича – и вещают послы, что Кейстут пленил Ягайло, прознав про его тайные сношения с тевтонцами… Теперь он, а не Ягайло – Великий князь Литовский! И Москве он предлагает мир и союз против татар. А в знак добрых намерений Кейстута послы вступили в переговоры с осажденными, и горожане сами открыли ворота, принеся тебе присягу…

Великий князь с неподдельным изумлением вскинул черные как смоль брови:

– Вот как? А где же само посольство?!

Владимир Андреевич с ехидством улыбнулся в русые, пшеничного цвета усы:

– За мной следует, да отстает в дороге на пару дней. Я рать оставил на Боброка, сам в Москву лишь с малой дружиной ринулся!

Дмитрий Иоаннович с хитринкой прищурил правый глаз:

– Что, невмоготу стало от наставлений Волынского?

Серпуховский князь рассмеялся уже в голос:

– Невмоготу, вот те крест – просто невмоготу!

Заулыбались сидящие за столом бояре – все без исключения участники Куликовской сечи… Все они были наслышаны, как младший брат Дмитрия Иоанновича изнемогал от ожидания в засадном полку! И как понукал второго воеводу напасть на поганых – да Боброк-Волынский выжидал до последнего, ловил лучший момент для удара в тыл ордынцам, наседающим на левое крыло московского войска… И он его дождался, одним тараном переломив ход битвы!

А все же нет-нет да задумается кто из бояр иль младших дружинников, и даже простых мужей-ополченцев – сколько бы жизней русских ратников удалось бы сохранить, послушай Дмитрий Михайлович князя Серпуховского, да ударь хоть чуть раньше?

Но между тем дородная Авдотья уже спешит к княжескому столу, держа на вытянутых руках поднос с пирогами. Начинка у всех разная – капуста, лук и грибы, свинина и даже красная рыба – княжеский сиг, привезенный из Новгорода! А за ней поспешают девки, несущие кадки с солеными огурцами и квашеной капустой, и блюда с крупно нарезанным копченым салом да татарской колбасой-казы, что так полюбилась серпуховскому князю…

Уже успевший потрапезничать великий князь принялся с легкой завистью наблюдать за тем, как быстро мечет угощения младший брат, оголодавший с дороги. А зависть – белая зависть – у Дмитрия Иоанновича оттого, что Владимир Андреевич запросто может съесть куда как больше старшего брата, но остается неизменно легким и поджарым! В то время как сам Дмитрий после тридцати принялся понемногу набирать лишний вес… Не помогают ни регулярные воинские упражнения, ни охота – а ведь московский государь старается быть сдержанным в пище и питие, строго соблюдает посты! А хмельного так и вовсе не потребляет… На великокняжеском столе не встретишь ни хмельных медов, ни хмельного кваса – только простой ржаной или ягодный узвар, или горячий сбитень служит Дмитрию Иоанновичу напитком…

– Выходит, старик Кейстут теперь великий князь…

Владимир Андреевич, прожевав очередной пирог, согласно кивнул:

– Выходит так, княже. Что думаешь, замиримся теперь с литовцами?

Великий князь негромко хмыкнул:

– А разве есть у нас выбор? И так добрый кусок литовской Руси удалось оторвать! Княжества Тарусское и Новосильское от литвинов теперь надежно укрыты, в Мосальске и Серпейске ныне наши дружины стоят – да Козельск из-под носа Олега Рязанского увели!

«Храбрый» широко, довольно улыбнулся, запив трапезу горячим сбитнем. Чай, не лето, вересень уже за окном, годовщину Куликов успели отметить пяток дней назад, отслужив праздничную службу в честь Рождества Пресвятой Богородицы… В белокаменных палатах только летом хорошо, не так жарко – а теперь вот стыло, зябко, и жарко горящий в гриднице очаг все одно не справляется, не может согреть гостей великого князя…

– Олег Рязанский надолго под Карачевом застрял… Выходит, Кейстут отдаривается Козельском, чтобы мы себе больший кусок земли не урвали, пока литовцы слабы? Что же выходит, Олегу Ивановичу и Карачев поди уступят без боя? И Кромы?

Владимир Андреевич, конечно, бывает порывист и горяч – но в свои двадцать восемь лет он стал не только воином, но и искушенным воеводой. Да и отцовским уделом княжит сызмальства, и много хорошего уже сделал для своей земли. Взять хоть восстановление Димитровского кремля после набега тверчан! А мощный, дубовый кром в Серпухове, отстроенный при «Храбром»?

И как князь Владимир Андреевич достаточно искушен и понимает глубинные мотивы тех или иных жестов «доброй воли», коим могло бы показаться предложение Кейстута о мире…

Дмитрий Иоаннович легонько пожал плечами:

– Может, и уступит. А может, захочет с Олегом поратовать – но раз уж мы теперь с ним союзники, воевать с Олегом без нашего вмешательства не выйдет… Все одно Кейстут больше земли сохранит без войны, чем через брань. И потеря Козельска да Карачева, да прочих городов Карачевского княжества – это куда как меньше, ежели он потеряет также и Полоцк с Брянском, да окрестные земли!

Владимир Андреевич, немного помолчав, добавил:

– Святослав Иванович Смоленский ныне собрал дружину и осадил Мстиславль. А Брянск и Полоцк некогда принадлежали Андрею и Дмитрию Ольгердовичам…

Великий князь лишь мягко опустил руку на стол:

– Святослав Иванович, прежде чем встать на Куликовом поле, дважды ходил с тестюшкой твоим Ольгердом на Москву – али позабыл? Но раз уж именно Кейстут предлагает нам союз против татар… Что же, в таком случае потребуем, чтобы Святославу Ивановичу вернули принадлежавший отцу его Мстиславль, а Андрея и Дмитрия посадим княжить в Полоцк и Брянск… Как литовских князей в составе Литовского княжества Кейстута, а не Москвы.

В гриднице повисло неловкое, тягостное молчание. Бояре, не желающие вмешиваться в разговоры братьев-князей, продолжали отмалчиваться – а братья думали каждый о своем… Тишину нарушил Дмитрий Иоаннович:

– Оно бы и хорошо вернуть себе все русские земли. Брянск, Новгород-Северский, Чернигов… А там и до Киева рукой подать, и Волынь рядом – пусть Боброк княжит в родовом уделе! Да только пока мы с литовцами бодаться зачнем, Тохтамыш уж тут как тут – нагрянет, словно снег на голову…

Великий князь произнес имя татарского хана с таким гневом, что его младший брат зябко повел плечами:

– Что, хан требует дань?

Донской кисло усмехнулся:

– А ты думал… Мол, Мамай – всего лишь узурпатор, темник, самовластно захвативший власть в Белой Орде. Даже хвалил меня Тохтамыш в своих посланиях – мол, какой славный данник Димитрий Московский, самостоятельно покарал наглеца! А что наглец сей правил через Мухаммеда Булака, чистокровного Чингизида, и что все ярлыки на владимирское княжение шли через него да почившего отца, Абдуллаха, так то Тохтамыш словно и не знает…

Посерьезневший – и даже несколько побледневший Владимир Андреевич напряженно вопросил:

– Что же думаешь, великий князь – снова дань платить?

На последних словах Храброго встрепенулись присутствующие за столом бояре, широко раскрыв глаза от негодования. Но прежде, чем раздались бы их возмущенные крики, Дмитрий Иоаннович уже взял слово:

– За что же тогда дрались на Куликовом поле?! Действительно за Тохтамыша ратовались с Мамаем, за «законного» хана пролили кровь тысячи русичей?! Ну, уж нет! Сегодня заплати дань, завтра Тохтамыш отправит ярлык на великое княжение тверскому князю аль Кейстуту, послезавтра пришлет фряжских торговых гостей… Чтобы те подмяли наших купцов – ну ровно как у ромеев? Да открыли храмы латинские, да стали проповедовать, раскалывая русичей еще и по вере?!

От возмущения у великого князя аж голос перехватило:

– А ведь наша вера православная только Русь и единит – Русь Московскую и Литовскую, Рязанскую да Новгородскую! Только ей и остаемся едины… Вон, того же Святослава Ивановича Константинопольский патриарх как одернул – так только тогда смоленский князь за голову и взялся, начал нам помогать! А ведь прежде с литовцами на Москву ходил…

Чуть успокоившийся, повеселевший серпуховский князь приосанился, положив руку на рукоять клинка:

– Значит, вновь воевать с татарами будем?

Усмехнулся великий князь – да невесело усмехнулся, тяжко выдохнув прежде, чем ответить:

– И воевать страшно… Мамай привел на Куликово поле всю Белую Орду – но что-то еще осталось у него после сечи, раз от Крыма хотел изгоном идти на Русь. А за Тохтамышем теперь и обширные степи Синей Орды, и войско Урус-хана, не давшееся Тохте… А там и грозный Темир-Аксак, помогавший Тохтамышу занять Синюю Орду! Сколько Урус-хан громил Тохтамыша – дважды, трижды?

– Два раза.

– Верно, два раза… И войско Синей Орды не было разбито в бою. А значит, по большей нужде Тохтамыш сможет собрать и двадцать, и тридцать тысяч нукеров, и большее число воинов, если потребуется…

Владимир Андреевич задумчиво огладил русую бороду:

– У Мамая на Куликовом поле также было три тумена.

– Ну, так не только конных ордынцев привел темник – он собрал всех, кого можно… Но и мы едва ли не со всей русской земли выставили двадцать тысяч ратников – да сколько их теперь в земле-то лежит?! Едва ли не половину войска потеряли убитыми и ранеными – и только две тысячи воев смогли на ноги поставить от общего числа увечных… А ежели на брань с Тохтамышем еще и не все князья соберутся?

Младший брат обескураженно покачал головой:

– Что-то не пойму я тебя, княже… Дань ты платить не хочешь, но и воевать отказываешься? Как же тогда быть?

В этот раз Дмитрий Иоаннович ответил твердо:

– Землю свою защищать от поганых, коли придется… И молиться о том, чтобы не пришлось.

Владимир Андреевич согласно кивнул, после чего все же уточнил:

– Но как же мы будем биться-то с Тохтамышем, коли все одно пойдет хан на Русь?

Донской, немного помолчав, ответил:

– Ну, вот видишь, ты сам принес известие о мире с литовцами. А раз Кейстут предлагает союз против татар, то мы теперь не удара в спину от Ягайло будем ожидать, а полоцких и новгород-северских, да брянских полков в полном составе! Надеюсь, вновь придет на помощь и Смоленск… Встанем на бродах – через Оку или Проню, Пьяну, Вожу, Угру. Где бы ни появились татары, встанем! И удержать их на реке будет всяко легче, чем драться на Куликовом поле…

Прервавшись всего на мгновение, великий князь продолжил:

– Может, выманим врага, как на Воже. Может, просто заключим мир, по которому Тохтамыш признает Московское княжество свободным от ига… Но пока я жду послов от него, попытаются уговориться с ним без брани – на том и порешим. Должны уж явиться татары со дня на день, ведь с лета их ждем…

– Слава Дмитрию Иоанновичу Донскому и Владимиру Андреевичу Храброму! Слава и многая лета!

– Слава и многая лета!!!

Тимофей Алексеевич, московский боярин из числа ближников великого князя, первым возвысил голос, подняв братину в честь князей. Пусть и братина сия всего лишь с ржаным квасом, заменяющим боярам Донского пиво и мед, – но за долголетие все одно лучше не хмельное пить, а молиться… Поддержали боярина и прочие княжьи ближники, разумея, что самый важный разговор остался позади.

И он действительно остался позади – но чуть погодя, отпив темного, ржаного кваску, Владимир Андреевич вновь обратился к старшему брату:

– Мыслю я, что Козельск нужно передать в вотчину Федору Елецкому. Дед его, Тит Мстиславич, правил в Козельске – а отец его, Иван Титович, из-за литовцев град и оставил, перейдя на московскую службу… А ведь не будь Федора Елецкого – перебили бы литовцы Ягайло наших увечных, и не вернули бы мы землю Карачевского княжества, и с Олегом Рязанским не было бы мира!

Но великий князь только тяжко выдохнул:

– Да теперь вот из-за Федора Елецкого может и не случиться мира с Тохтамышем…

Серпуховский князь, окончательно насытившись и покончив с трапезой, удивленно вскинул брови:

– Это как так?

– Да так! Федор Иванович после победы над Ягайло, заручившись моей поддержкой, по весне провел большую ватагу ушкуйников через Нижегородские да Муромские, Рязанские и Пронские земли – моим же словом! А летом, спустившись по Дону до татарского Азака, пограбил его, сжег одну из крепостей фряжских и ордынцев вместе с латинянами побил изрядно…

Владимир Храбрый только покачал головой:

– Лихо он…

– Да в том-то и дело, что чересчур лихо! Тохтамыш к тому времени уже ханом стал; выходит, Федор Елецкий не только иноземцев и татарских союзников, но и самих татар побил – подданных хана! А это, сам понимаешь, повод к брани, да вовсе не к миру…

Помрачнел серпуховский князь, не зная, что и сказать, и как заступиться за Федора… Наконец, вымолвил только два слова:

– Как быть?

Невесело усмехнулся и Дмитрий Иоаннович:

– Сам пока того не знаю. Но переговоры с послами ханскими многое должны определить. Ежели будет клонить Тохтамыш к сбору дани и подданству – значит, готовиться нам к брани. И Федор Елецкий со своими ушкуйниками еще как нам сгодится – в порубежье полуденной украйны…

– А ежели откажется Тохтамыш от дани? Но потребует замирить Федора?

– Тогда… Тогда сошлюсь, что не ведал князь Елецкий о новом хане, севшем в Сарае. Ушкуйников можно будет и разогнать, а Федора… Федора выдавать хану не стану. Отпишусь, что сам покарал наглеца – а самого князя сошлю на север, подальше от Орды. Пусть лучше в Пскове или Изборске Федор ратует с немецкими рыцарями, раз столь горяч! Главное, чтобы больше по Дону князь Елецкий с повольниками не ходил, татар покуда не беспокоил… А Козельск – Козельск ему покуда не отдам, оно или рано, или уже поздно, не разберешь.

Владимир Андреевич согласно кивнул, принимая доводы великого князя, в то время как тот задумчиво добавил:

– Но вот конную сторожу в Елец я уже отправил… Пусть в степь на полудень, в сторону Крыма дозором ходят – вдруг Тохтамыш уже войско собрал, отправив послов лишь для отвода глаз? А мы про то и не ведаем!

Вересень 1381 года. Казань, владения Волжского Булгара (улус Золотой Орды)

Хан Тохтамыш неторопливо трапезничал, восседая на мягких подушках у богато накрытого дастархана. Впрочем, богатым его назвали бы простые нукеры – приготовленный по-кипчакски, то есть сваренный с мясом и кобыльим молоком рис, вареная, а потому очень мягкая конская колбаса-казы, свежий овечий сыр и едва забродивший кумыс, радующий хана своим вкусом, но не вводящий его во хмель… Дастархан у эмира Темир-Аксака, правящего в Самарканде, был куда как богаче – ароматный, рассыпчатый плов на курдюке с морковью и бараниной, шашлыки из самых причудливых сортов мяса (конечно, за исключением свинины), спелые, сочные овощи, словно напитанные солнечным теплом!

Но то ли Тохтамыш так привык именно к кипчакским кушаньям в годы своей беззаботной молодости, когда отец его, оглан Туй-Ходжа правил Мангышлаком… То ли чистокровный Чингизид не желал самим вкусом традиционных блюд Мавераннахра напоминать себе о времени, когда он молил эмира Тимура о помощи. Когда жалкий беглец, сын казненного отца, вынужденно лебезил перед низкородным тюрком, лишь волей всемилостивого Аллаха ставшим эмиром!

А уж сколько унижения вытерпел Тохтамыш, когда Урус-хан, палач его отца, разбил данное Тимуром войско во второй раз… Сколько едких насмешек обрушилось на раненого Чингизида в Самаркандском дворце эмира – и все издевки он был вынужден терпеть с самой угодливой улыбкой на лице, потому как иного выхода не было… Можно подумать, Тамерлан дал сыну Туй-Ходжи своих лучших гулямов! Нет, оба раза эмир набрал Тохтамышу плохо подготовленный и совершенно неуправляемый тюркский сброд со всех концов Мавераннахра – сброд разбойников, стараясь поскорее от него избавиться…

Но теперь Тохтамыш полновластный хан единой Золотой Орды! Теперь в его распоряжении войско непобежденного в битве Урус-хана, вся конница восточного Дешт-и-Кипчак… И именно он, сын Туй-Ходжи, воплотил в жизнь честолюбивый план Урус-хана объединить Кок Орду и Ак Орду!

Теперь Тохтамыш может говорить с Темир-Аксаком на равных – особенно когда молодое поколение взрослеющих нукеров Белой Орды возмужает, став полноценными всадниками…

Как жаль, что войско Ак Орды практически целиком пало в войне с каганом урусов Димитрием и не сможет встать под бунчуки Тохтамыша! В противном случае он уже сейчас мог бы бросить вызов бывшему покровителю и благодетелю… Но ничего, пройдет семь-восемь лет – и юноши Белой Орды возмужают и станут полноценными нукерами! Подрастут и озорные мальчишки – и они также смогут взять в окрепшие руки лук и стрелы…

Но прежде всего нужно разобраться с каганом Димитрием. Или он примет ярлык на княжение из рук законного хана Золотой Орды – после чего вновь начнет платить дань. В том числе и могучими батырами урусов, с ног до головы закованными в железо и страшными своим копейным тараном! Или…

Или придется воевать на севере, доказав всем подданным, что хан Тохтамыш не потерпит самоуправства и своеволия в своих законных владениях!

– Напомни, дорогой мой Ак-Хозя, вернулось ли твое посольство из земель урусов?

Молодой булгарский царевич, также сидящий дастарханом, так и не донес до рта комок риса с мясом, что до того скатал голыми руками – ну словно плов… После чего булгарин с некоторым испугом посмотрел на крепкого хана – только-только достигшего расцвета мужской силы, рослого чернявого степняка с по-монгольски узкими, тигриными глазами. А ведь получив очередное приглашение на трапезу, Ак-Хозя и помыслить не мог, что Тохтамыш вспомнит о посольстве, направленном летом в Москву!

– О великий хан! Разве мне может быть известно более твоего? Я отправил мурзу Ихсан-бея к кагану, расставшись с посольским караваном еще в Нижнем Новгороде… С тех пор, увы, я ничего не слышал о достопочтенном мурзе и его людях!

Хан внимательно так, вкрадчиво посмотрел в очи булгарина, вперив в него немигающий взгляд карих, но с этаким желтым отливом глаз:

– Вот и я ничего не слышал про своего мурзу, хотя каган Димитрий не посмел бы причинить татарскому послу хоть какого-то вреда… Урусы хорошо помнят, как повелители степей платят за смерть своих посланников! Одна Калка чего стоит… И все же ни мурза, ни кто-либо из его нукеров или слуг так и не вернулись в Булгар. А потому я должен вновь тебя спросить, Ак-Хозя, – почему же ты не поехал в Москву? И вернулся, добравшись лишь до Нижнего Новгорода?

Царевич похолодел, стараясь все же прямо, открыто и преданно смотреть в глаза своего повелителя. Что же он мог теперь сказать? Правду? Правду о том, что каган Димитрий Суздальский упредил его о крупном отряде ушкуйников, незадолго до появления посольства проследовавшего мимо града? О, это неминуемо вызовет гнев хана! Ибо стоило ему подчинить себе Белую Орду и прибыть в Булгар, да прознать, что северный улус его ханства платит урусам дань… И не только великому кагану, но и каким-то речным разбойникам! Да на лицо хана в тот миг было страшно смотреть! И лишь заступничество всемилостивого Аллаха спасло булгар от сурового наказания за проявленную ими трусость…

Но между тем Ак-Хозя хорошо знал возможности ушкуйников в бою – и насколько свирепыми, безжалостными могут быть в сече урусы-разбойники. Да и после брани тоже! Развитая чуйка булгарина сразу завопила об опасности – и царевич, недолго думая, покинул посольство, перепоручив переговоры мурзе Ихсан-бею… Да заодно наказав Димитрию Константиновичу молчать об ушкуйниках.

Вернувшись, царевич сослался на слабость здоровья – и это объяснение было милостиво принято ханом. К тому же Тохтамыша тогда не было в Казани, и лично убедиться в немощи Ак-Хози он не мог – но теперь… Теперь предстоит объясняться – причем неизвестно, прознал ли владыка Золотой Орды о детском вранье царевича, или можно и дальше ссылаться на немощь? Хорошо бы – да только несдобровать булгарину, ежели кто поведал Тохтамышу про его ложь…

Взвесив все за и против, царевич начал медленно говорить, осторожно подбирая слова:

– О великий хан… Я не мог продолжить свой путь, ибо мучили меня немощи духовные и телесные! Следуя в Москву, я перестал держаться в седле, потому как ночами меня мучили неясные, смутные кошмары… Не иначе в землях урусов ифриты имеют над правоверными мусульманами большую власть! И изводят их по ночам, насылая ужасные видения…

Тохтамыш, недобро усмехнувшись, чуть прищурил правый глаз:

– И что же за кошмары были явлены ифритами, царевич?

Ак-Хозя нервно сглотнул – после чего выпалил, ведомый наитием:

– Что каган урусов Димитрий наслал на наш караван наемников-ушкуйников, истребивших всех до единого членов посольства! Истребивших от своего имени… Таким образом, чтобы владетель Москвы мог оправдаться перед ханом – руки его чисты! Однако же, раз послы не добрались до него с требованием милостивого хана платить дань, то каган и не обязан ее собирать…

– Сдается мне, ты врешь, Ак-Хозя.

Царевич окончательно помертвел – после чего едва слышно вымолвил:

– Великий хан – я страшился лишь вероломного нападения в дороге. И если посольство наше сгинуло в непроходимых чащах урусской земли, то выходит, мои опасения были справедливы…

Глаза Тохтамыша полыхнули огнем, а губы его сжались тонкой полоской – так, словно великий хан вот-вот прикажет казнить булгарина! Царевич смежил веки, не имея душевных сил наблюдать за тем, как ярость хана обрушится на его голову – но услышал лишь вполне спокойный голос своего господина:

– Так что же ты думаешь, Ак-Хозя, – будет ли платить каган урусов мне дань?

Царевич ответил практически без раздумий – и вполне искренне:

– Если бы каган Димитрий признал бы себя верным подданным великого, законного хана Золотой Орды, то он уже прислал бы дань. Ведь прошел целый год…

После короткой паузы Ак-Хозя продолжил:

– Но, возможно, Димитрий Московский не сможет ее собрать, даже если захочет. Ведь победа над беклярбеком Мамаем позволила урусам поверить в себя! И если каган Димитрий Суздальский встретил наше посольство в Нижнем Новгороде вполне радушно, то простые урусы – и жители града, и воины… Они не проявили перед нами никакого почтения. А когда один из ханских нукеров, прибывший из Кок Орды, позволил себе обнять понравившуюся деву, приглашая ее на ложе, урусы едва не растерзали его! Нам с трудом удалось избежать крови – и лишь с помощью дружинников Димитрия Константиновича… К чему я веду – даже если каган Москвы решился бы собрать для тебя дань, великий хан, народ и простые воины поднялись бы против него. И на престол Москвы сел бы, к примеру, кто-то из литовских каганов, готовых бросить тебе вызов… Литвинам ведь нечего терять – даже проиграв в Москве, они смогут вернуться в родовые земли. А если выиграют, то утвердятся в весьма богатом и могучем граде…

Тохтамыш, задумавшись над подобным ответом, переспросил лишь после продолжительной паузы:

– И что же ты думаешь, царевич: смогли бы литвины отбиться от моих нукеров в Москве?

Ак-Хозя чрезмерно горячо воскликнул:

– Кто же сможет выдержать мощь Золотой Орды под рукой столь славного воина, о великий хан?!

Столь грубая и не особо искренняя лесть все же понравилась хану – и избавила царевича от мгновенной кары. Нет, хитро улыбнувшись, сын Туй-Ходжи негромко произнес:

– Что же, Ак-Хозя, ты сослужил мне верную службу и помог принять важное решение… И вот тебе моя милость и награда: в следующие две седмицы ты соберешь две тысячи булгарских нукеров. Еще тысячу отборных всадников Синей Орды я выделю тебе из своей гвардии! Затем ты скрытно пройдешь вдоль южной границы земель урусов, бывшими владениями эмира Тагая… Там ты соберешь уцелевших татарских всадников и воинов мокши – после чего направишься к граду Ельцу.

Пытливо посмотрев на царевича – не трусит ли? – хан продолжил:

– Князь Елецкий Федор летом напал на Азак и сжег город фрязей – то ныне доподлинно известно… А такая дерзость требует возмездия! И оно последует – твоими руками и руками твоих храбрых нукеров, до наступления зимней стужи! Заодно исцелишься и от страха перед урусами… Доволен ли ты моей милостью, царевич?

Несмотря на открытую издевку в голосе Тохтамыша, Ак-Хозя, осознав, что незамедлительной кары не последует, горячо воскликнул:

– Для меня будет честью покарать столь вероломного разбойника, о великий хан!

– Что же, на том и порешим… Теперь же собирайся, царевич. Тебе пора готовить своих нукеров в поход!

Глава 5

Вересень 1381 года от Рождества Христова. Окрестности Ельца (будущий Ольшанский лес)

– Ату! Ату!

– Беги! Эге-ге-гей!!!

– Ату…

Крики загонщиков, следующих по лесу в сопровождении собак, да с рожками, трещотками и просто вопящих во весь голос, раздаются уже довольно близко – метров за двести, самое большое. Вторит им и особенно беспокоящий лесных жителей, свирепый лай «лоших» – самых крупных, «зверовых» лаек.

Загонщиков сегодня много – не меньше пяти десятков, следующих по лесу широкой цепью, по дуге. Вогнутым полукругом построилась и сотня стрелков, следующих навстречу загонщикам; в большинстве своем это или опытные охотники, или просто хорошие стрелки, готовые бить хоть зайца, хоть лося, хоть кабана или косулю! Мясо – оно и в Африке мясо, а осень есть лучшая пора для загонной охоты на лося…

В идеале, когда мы подберемся поближе, стрелки и загонщики образуют убийственное кольцо, замкнув которое, мы постараемся перебить как можно больше зверя. Жалко животных? Безусловно, жалко. Но еще жальче будет терять моих людей грядущей зимой – добытых с боем людей!

Тем более что среди освобожденных невольниц практически не осталось непраздных да незамужних баб – а беременным ведь нужно хорошо кушать…

Смешанный хвойно-лиственный, преимущественно сосновый лес просматривается неплохо, хотя в некоторых местах густые заросли подлеска приходится обходить. А в целом – в целом красота! День выдался на редкость теплый, погожий и солнечный, воздух наполнен сладко-пряным ароматом опавшей листвы, а лучи небесного светила, прорываясь сквозь кроны деревьев, словно бы ласкают кожу…

– Хорошо же, братцы?

Михаил, неожиданно мягко, едва слышно ступающий по ковру из опавшей листвы и хвои, лишь согласно кивнул, внимательно посматривая вокруг. Он цепко сжимает в руках охотничью рогатину с длинным, широким наконечником и коротким, но чрезвычайно толстым древком; за пояс гридя также заткнута пехотная секира с более широким, чем у чекана, лезвием. Хоть мы и на охоте, а Миша все одно меня стережет, как и подобает верному телохранителю – вдруг сохатый вылетит на нас, а мы с Алешкой оба промахнемся? Крупный лось вполне может и покалечить, если пойдет на прорыв, склонив навстречу массивные, острые на концах рога…

Еще хуже, если навстречу вылетят кабаны – например, вчера на охоте одного ушкуйника насмерть порвал раненый секач. Тоже была загонная охота; набрели наши добытчики на лог, густо заросший дубами, снизу доносилось характерное похрюкивание, ну и запах…

И вроде бы повольники все понимали и готовы были не только стрелять, но и колоть рогатинами, и секирами рубить. Но когда из чащи навстречу стрелкам вдруг вылетел вепрь сотни под две килограммов весом, да рванул на таран… Так охотники и растерялись. Две стрелы, угодившие в бока кабана, не остановили его разгона, а только обозлили животное… Как итог, замешкавшийся ушкуйник, попавший под удар клыков секача – острых, словно бритва! – остался лежать на земле с распоротым животом.

Оказывается, бывает и так – от болта генуэзского арбалетного ушел, и стрелу татарскую не поймал, и в сече с ордынцами уцелел, а тут простой кабан… Но простой не простой – а зверя недооценивать нельзя!

– Лепо, княже. Душа поет, какая красота!

Верен себе и Алексей, наложивший стрелу на тетиву и с явным азартом посматривающий по сторонам. Помимо лосей и косуль, на встречу с которыми мы рассчитываем прежде всего, буквально под ноги могут вылететь и зайцы – а с земли тяжело взлететь глухарь… Птицей мы никоим образом не брезгуем, скорее наоборот! Причем мой второй ближник, оказавшийся довольно метким лучником, уже успел добыть стрелой самца-глухаря; теперь только птичья голова и торчит из висящей за спиной дружинника сумы.

– Вот и я думаю, лепо…

– Вон он!

– Бей давай!

Слева послышался азартный вскрик – и я тотчас вскинул трофейный генуэзский арбалет к плечу, плотно утопив в него ложе приклада; оружие боевое, не охотничье, но против крупной дичи вполне подходит! Главное, что мне сподручнее целиться из него, нежели чем из лука – хотя мой предок и обладает кое-какими навыками лучника… Но когда арбалетная тетива уже взведена «козьей ногой», а болт уложен в направляющий желоб, остается лишь совместить плоскость древка болта и выемку «зацепного ореха», служащего мне целиком, с центром «мишени»… Ну, или вынести точку выстрела чуть вперед, с упреждением на движение цели – и все, остается лишь утопить спусковую скобу в ложе самострела!

И никакой особой отдачи, никакого рывка, присущего пороховому оружию…

Однако показавшийся в полусотне метров от нас слева крупный такой лось бежит столь резво, что прицелиться в стремительно мелькающего промеж деревьев сохатого не представляется возможным! Да, впрочем, оно и не нужно: в поднятую криком загонщиков дичь со всех сторон полетели стрелы ближних к ней лучников – и несколько раз раненный в упор лось даже не добежал до цепочки стрельцов… Отчаянно заревев от боли – и бьюсь об заклад, от осознания собственного конца! – благородное животное рухнуло наземь, где и было добито экономным и точным ударом рогатины…

– Прости.

Последнее слово сорвалось с моих губ в тот самый миг, когда животному был нанесен добивающий удар; от нахлынувшего вдруг чувства неправильности, бесчестности происходящего мне стало откровенно тошно. И наоборот, рвущегося на свободу в последнем забеге, отчаянно борющегося за жизнь сохатого мне стало откровенно жаль!

Какое-то убийство эта загонная охота…

– Княже, может, повернем? Казаки и без нас справятся.

Я обернулся к Алексею, необычно серьезно смотрящему мне в глаза – как кажется, верный друг очень точно уловил смену моего настроения. А я бы и рад согласиться с ним… Но нет, раз уж инициировал охоту, нужно идти до конца! С полным пониманием того, к чему приводят твои действия, твой выбор… В конце концов, если отбросить эмоции – в лосе от трехсот килограммов и до полутонны мяса, большая часть которого годна в употребление. Субпродукты типа печени, сердца и почек будут съедены сразу, запеченные на костре, – законная добыча охотников… Все остальное мы постараемся засолить и завялить в виде солонины, либо закоптить. Можно даже сухую вяленую колбасу сделать – зимой, предстоящей зимой все сгодится!

А все потому, что как-то уже опасно долго задерживаются хлебные обозы наших купцов. Вон, из Пронска и Рязани давно уже прибыло и зерно, и соль – но зерна явно недостаточно для зимнего пропитания собравшегося под моей рукой народа. А это и освобожденные нами невольники, и решившие задержаться ушкуйники, и перебравшиеся в княжество казаки… Увы, бедно заселенный край, имея все преимущества плодородного чернозема, на этот год еще не может прокормить новых подданных, воинов и поселенцев. Конечно, кое-какие излишки зерна у моих крестьян остались – так я их и забрал в виде подати. Но эти излишки так – на первое время…

Не меньше же половины планируемого для пропитания в зиму зерна должны были прислать вятские и новгородские купцы, закупив его в Суздальских да Владимирских землях. Местный край, а точнее Владимиро-Суздальское ополье является своеобразной житницей Северо-Восточной Руси – несмотря на то, что лесостепная зона Рязанского княжества более плодородна, она куда как хуже заселена. Плюс неплохие урожаи хлеба дает и занятое русичами верхнее Поволжье…

Так вот хлыновские купцы во главе с Путятой Михайловичем, спонсировавшие наш поход на Азак, должны были привести несколько караванов с зерном, на покупку которого ушла бы большая часть захваченной добычи. С учетом же мена на дорогие шелка и парчу и перепродажу их европейским торговым гостям через Новгород, наши купцы покрыли бы затраты и на поход, и на покупку хлеба, и еще бы в плюсе остались! С пронскими же и рязанскими-то купчишками мы рассчитывались полновесным серебром…

Но нет наших караванов с зерном, нет – хотя уже должны были прибыть! И мыслю я, что не обошлось здесь без князя Дмитрия Константиновича – ведь именно в его владениях должны были закупиться половиной хлеба, и его же землями вести судовые караваны и обозы со стратегическим для княжества товаром. А если вспомнить, что Путята как раз и был доверенным человеком Дмитрия Суздальского, так и вовсе страшно становится… Конечно, купцам невыгодно меня кидать – ведь нужно же им как-то отбить деньги, потраченные на спонсирование похода! Но тесть Донского вполне мог вставить им палки в колеса…

Может, я просто ошибаюсь, и хлеб еще придет. Но рисковать не стал – и, приготовив запас трофейных восточных специй (что также очень высоко ценятся европейцами) и купленную у местных купцов соль, приказал организовать загонные охоты в окрестностях града… С простой целью заготовить как можно больше мяса на зиму.

Хорошо хоть оставшиеся в княжестве повольники оказались вполне вменяемы, а вожди их обладают стратегическим мышлением – потому сбор серебра на уже купленное зерно мы организовали без особых сложностей. Ну а специи, что уже идут на заготовку мяса, я попросил себе в виде доли добычи, что причиталась Усу… И к слову, ушкуйники высоко оценили передачу моих пряностей на заготовку мяса.

Так что пусть уж лучше умрет лось, добытый на охоте, – чем кто-то из моих воев или заселивших Елец невольников и невольниц, вызволенных нами из Таны. Да и практически все казаки, ходившие со мной в поход, решились отправиться на север вместе с большей частью своих семей! Испугались они мести татар за Азак – на что я и рассчитывал… Донцы, правда, захватили собственные припасы и какой-никакой скот – но за время перехода до Ельца припасы уж подъели, а от скота оставили только дающих молоко овец и коз да лучших несушек из птицы.

– Нет, идем вперед.

Да, причины проводить именно загонные охоты у меня веские – так что есть чем и совесть успокоить. Но чтобы я когда-нибудь еще охотился не для добычи мяса в пропитание моим людям, а участвовал в охоте ради азарта?! Ну уж дудки!

Стоит ли говорить о том, что все приподнято-бодрое настроение в одночасье улетучилось?

…Мы прошли еще полсотни шагов, вплотную приблизившись к густым зарослям лещины – лесного ореха, прародителя фундука. За это время на цепь охотников успело выскочить небольшое семейство лосей из трех животных. И судя по отсутствию рогов у самого крупного лося и небольшим рогам у прочих зверушек, это была матка с парой относительно молодых телят, может, трехлеток… Все они выбежали на лучников сильно левее нас – зато Алексей вновь отличился меткостью, догнав стрелой крупного зайца-беляка, выскочившего буквально из-под наших ног! Хоронился, значит, в укрытии в невысоких кустах – да как мы приблизились, спугнули… Сменить шубку на белую заяц, конечно, еще не успел – но это именно беляк; в отличие от русаков, беляки предпочитают для жизни именно лес…

Заприметив кусты лещины, я поспешно двинулся к зарослям, опустив арбалет – насколько мне не изменяет память, лесной орех по калорийности перебивает и мясо, и рыбу, и всякую там молочку. Набью заплечную суму орехом – считай, неплохо так поохотился! И самому убивать никого не придется…

Но стоило мне приблизиться к кустарнику, внутри его почудилось какое-то смутное движение… Его уловил и Алексей, азартно воскликнув:

– Еще глухарь!

И прежде чем я успел хоть что-то сообразить, справа тонко пропела тетива, отправив в полет коротко свистнувшую стрелу… И тотчас внутри зарослей лещины вдруг раздался оглушающий, утробный рев – и навстречу нам, напролом сквозь кустарник, ломанулось что-то свирепое и огромное!

– Медведь!!!

Михаил встревоженно, даже испуганно закричал по левую от меня руку – в то время как справа свистнула еще одна стрела. Недолго думая, на одних рефлексах я вскинул арбалет – и практически не целясь, отправил болт в зверя, рвущегося ко мне!

– Беги, княже!!!

Отчаянный крик Михаила ударил по ушам, – но, увидев разъяренного и кажущегося огромным, свирепо оскалившегося медведя, я замер соляным столбом, не в силах пошевелиться! Мой болт угодил рядом с головой зверюги, в плечевой бугор – а одна из стрел Алексея поразила толстый бок; куда ушла вторая, я так и не понял… Лишь успел только уловить смерть на клыках уже прорвавшегося сквозь кустарник «хозяина». Да почуять, как дрожит земля во время его разбега…

– Н-н-на-а-а!!!

Налетевший слева Михаил с силой вогнал наконечник рогатины в грудину медведя, не дав ему свалить меня наземь! Но раненое животное рванулось с такой силой, что вырвало копье из рук гридя-богатыря – а следом в дружинного полетел удар когтистой лапы! Ближник чудом успел отскочить назад, избежав встречи с медвежьими когтями – а в левый бок зверя ударила еще одна стрела… Не причинив, впрочем, тому значимого вреда. Нет, теперь «лесной хозяин» рванулся на Михаила, расценив его как самого опасного противника – и полностью проигнорировав свалившую бы человека стрелу!

В тот же миг на меня душно пахнуло острым звериным духом – медведь оказался всего в паре шагов слева…

– Да сдохни ты!!!

Только осознав, что друга сейчас банально задерут, я вышел из ступора и начал действовать, бросив наземь бесполезный теперь арбалет. А после уже сам рванулся к животному, выхватив из поясных ножен ловчий нож с широким лезвием – и с силой вогнал клинок в подставленную зверем бочину.

Вогнал по самую рукоять!

Вот только длины охотничьего ножа оказалось совершенно недостаточно… Уже в следующий миг мои ноги оторвались от земли – и я, отброшенный рывком медведя, просто снесшего меня на развороте огромной туши, полетел в орешник!

– Твою же ж…

Приземление вышло не очень «мягким» – обломанные моим же телом ветки лещины подрали кожу на руках, а от столкновения с лесным гигантом буквально выбило дух… Ещё и раненое ушкуйником плечо вдруг рвануло болью!

Ну, да и шут с ними, болью и царапинами – что с медведем?!

А «хозяин» снова рванулся ко мне – но тут же правый бок его поразила стрела, выпущенная отскочившим в сторону Алексеем! Очередное ранение заставило загнанное животное вновь сменить цель: медведь развернулся в сторону лучника, а я обратил внимание, что на густую шерсть из раны, оставленной рогатиной, густо стекает кровь…

Теперь уже обмер Алексей, пытаясь трясущимися руками наложить на тетиву очередную стрелу – понимая, впрочем, что не успевает… Но медведя опередил Михаил, подскочивший к «хозяину» справа-сзади – и на ребра взревевшего от жуткой боли зверя рухнула секира!

Гридь ударил со страшной силой, с отчаянием заглянувшего в лицо смерти – так, что боек топора целиком погрузился в плоть животного, бросив «хозяина леса» наземь…

Секунду спустя очередная стрела Алексея ударила в открывшееся горло медведя, буквально под самую его челюсть – наконец-то оборвав мучения животного.

– Господи, спаси и сохрани!

Возглас сам собой сорвался с губ, как только я вновь обрел способность говорить. Шок от пережитого? Безусловно. Но удивительно, отчего в момент наивысшей опасности многие из нас, не особо и крепко верующие, обращаются к Богу с мольбой о помощи – позабыв обо всех своих сомнениях, неверии или предвзятости к церкви. Нет, просто с губ сама собой срывается такая короткая, простая молитва – «спаси и сохрани»…

Я попытался встать, только сейчас осознав, что тело бьет крупной дрожью. Трясутся руки и у Алексея – не иначе как от этой самой тряски столь точно попавшего последней стрелой! И только Михаил, как кажется, сохранил самообладание, с видимым сожалением сев на корточки перед медведем и вымолвив короткое:

– Прости.

Ну, ровно как сам я совсем недавно, после гибели первого сохатого…

– Княже!

– К князю!

– Медведь на князя напал!!!

Тревожные возгласы спешащих нам на помощь охотников раздаются со всех сторон. Впрочем, в момент короткой, стремительной схватки с «хозяином леса» помочь они все одно не могли – мы с ближниками загородили зверюгу собственными телами, и достать его стрелами было невозможно. Ну, а пара ловчих с рогатинами просто не поспели на помощь – смертельная схватка, показавшаяся мне настоящим боем, длилась на деле всего несколько секунд.

– Все хорошо! Продолжаем охоту, никто не пострадал! По сторонам лучше смотрите – еще ведь звери могут выйти на загон!

Отвадив сломавших было строй стрельцов, я подошел к Михаилу, легонько коснувшись плеча ближника:

– Брат, проси теперь чего хочешь – коли бы не ты, так хозяин точно бы задрал нас с Лешкой…

Гридь ответил мгновенно, без раздумий:

– Да все у меня есть, княже… А чего нет, так добуду на твоей службе. И потом – ты ведь сам, Федор Иванович, выручал меня в сече.

После недолгих раздумий я с легким вздохом отметил:

– Мне даже на Куликах так страшно не было… Ну думай, не тебе, так родным – любая помощь… Но как же тихо он сидел в лещине! Ведь ни звуком себя не выдал, только пошевелился – и то лишь когда мы вплотную подошли!

Алексей молча подошел к нам – и также молча плюхнулся на пятую точку, во все глаза рассматривая добычу. Добычу, едва не стоившую всем троим жизни… Короткое мгновение тишины прервал Михаил, заговорив негромко, рассудительно:

– А взрослый хозяин никогда к человеку сам не выйдет, летом можно в пяти шагах мимо него пройти – и не услышать, и не узнать, что мишка притаился… Медведь же зверь умный, на человека просто так никогда не нападет – разве что матка, когда детенышей своих сторожит. Тогда да, тогда пиши пропало, если приблизишься к ее малышам… Ну и шатун зимний – кто его поднимет, кто его потревожит, тому несдобровать. Да и после – в зимнем лесу еды мало, разве что лося добыть. А зимой это тяжко… Потому-то поднятый из берлоги шатун столь опасен – на человека миша охотится, потому как ничего иного добыть уже не может… Зато летом, весной и осенью ему иной пищи хватает – вон и лещина его привлекла. А что? Спелый орех – он вкусный, сытный… Да и лоси рядом были. На вересень у них гон начинается, самцы теряют осторожность – вот хозяин и пытается сохатого добыть…

– А я слышал, что некоторые ловчие медведя в одиночку добывают – да теперь ни за что в это не поверю! Он же четыре стрелы поймал – даже не замедлился!

В голосе Алексея слышится возмущение – и одновременно с тем откровенный восторг перед медвежьей мощью. Да, на второго моего ближника схватка с «хозяином леса» также произвела неизгладимое впечатление… Но Михаил отрицательно мотнул головой:

– Умеючи, зная повадки миши, можно добыть и в одиночку. Если в себе очень уверен – и до одури смел… Обычно охотник добывает его летом, притаившись в засаде у бортей медовых или малинника – да с подветренной стороны, чтобы хозяин раньше времени его не почуял. А как медведь появился да поближе подошел, охотник к нему и выходит; миша при виде человека, прежде чем нападать, встает на задние лапы – себя показывает, какой большой, да пугает! Он и сегодня принялся бы нас пугать, не рань его Алексей…

Коротко, с легким осуждением посмотрев на потупившегося от стыда лучника, Михаил продолжил:

– Ежели человек уйдет подобру-поздорову, хозяин его отпустит… Но то простой человек. А вот ловчий, зная, что миша на задние лапы встает, да сразу не нападает, в этот миг рогатиной-то его и бьет! Особо меткий сразу в горло – ну ровно как ты стрелой… А кто в грудину или живот – да после упирает конец рогатины в землю. А как хозяин на ней повиснет, пытаясь до ловчего добраться, тот добивает зверя секирой…

Немного помолчав, Михаил добавил:

– Да только недюжинная храбрость нужна и везение, чтобы добыть медведя в одиночку.

– Святая правда!

Алексей ответил эмоциональным возгласом, – а я, посмотрев на добычу уже несколько иным, оценивающим взглядом, негромко так осведомился:

– Сколько же в нем пудов-то будет, а?

Михаил столько же негромко ответил:

– Да уж не меньше пятнадцати.

Ага… То есть четверть тонны живого веса. Уберем кости, шкуры, потроха… Все одно под центнер чистого мяса, годного в еду! Слышал я, что у медведя-то мясо чуть даже сладковатое и вполне съедобное – а там и жиру можно натопить поболе… Его можно и в еду, и как лекарство использовать – двойная польза.

Добрая добыча!

И угрызений совести никаких – тут было не убийство, а настоящий бой. Втроем только и сдюжили…

Глава 6

Вересень 1381 года от Рождества Христова. Окрестности Ельца

После встречи с медведем я решил оставить охотников, отправившись в град лишь с верными гридями-телохранителями. До нашего ухода загонщики спугнули еще семейство косуль, вылетевших буквально под стрелы лучников – и смотреть на убийство очередных животин у меня не осталось никакого желания… А медведь? Ну а что, в конце концов, медведь? Его освежуют опытные ловчие, отношения к которым я не имею никакого. Достаточно и того, что мы с Михаилом да Алексеем не только пережили встречу с «хозяином» на загоне, но и сумели взять живучего и свирепого зверя!

Ведь еще не факт, что иные стрельцы из числа казачков да повольников сумели бы совладать с мишей. Ломанулся бы зверь прочь из кольца, снеся пару лучников на своем пути – да удрал бы в чащу! Хозяин при всей его грузности и кажущейся неловкости бегает ой как быстро… Да и наших «лощих» лаек, коли загонщики вышли бы на медведя с псами, зверь подрал бы изрядно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.