Утхит Хемамун
Сказители

Эл, тебе

(THE FABULIST)

Published by agreement with Uthis Haemamool c/o soi squad Co., Ltd. through The Grayhawk Agency Ltd. in association with The Van Lear Agency.

Translated from English.

English translation © Palin Ansusinha & Ploy Kingchatchaval

© Uthis Haemamool 2015

© Алякринский О., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

Издательство АЗБ

УКА®

Акт 1
Чудотворящая старуха

Высокое снижается, низкое поднимается со временем

Вы только посмотрите на себя – сидите тут, такие невинные, глаза вытаращили. Вашим родителям не хватает времени, чтобы отчитать вас как следует, они всю жизнь работают, работают, все бегают, как собаки, высунув язык, вот почему они привозят мне вас, щенят, когда им удобно. Чувствуйте себя как дома, мальчики и девочки! Проводите время, как хотите, и делайте, что хотите и когда хотите! У меня тут полно свободного места, все для вас! А когда наскучит играть, я принесу вам термос с ледяной водой, наготовлю гору еды, если вы проголодаетесь – или дам чем перекусить, правда? У меня здесь есть где поспать, так что вам не придется откусывать друг другу головы, сражаясь за спальное место. Когда вы со мной, вы сами себя обслуживаете. Я не стану подтирать вам задницы, ясно? Вы все делаете сами! Здесь вы у меня сами о себе заботитесь. Сами себя развлекаете. Придумываете глупые драмы, сами смешите себя, сами доводите себя до слез. Меня это все не касается, ясно? Я вовсе не обещаю сделать для вас что угодно. Я сделаю, что сочту нужным. Так что нечего мне докучать. Запомните это, ясно?

И мне плевать, если ваши родители будут приходить и возмущаться, когда вы будете жаловаться, что я, мол, с вами грубо разговариваю. Они уже и так достаточно с вами нянчились: не делай того, не ешь сего, не говори того, не трогай этого… Оберегают, следят за каждым вашим шагом: что вы едите, что говорите, что думаете. Спрятались за мамкиными юбками… Вы вообще можете думать самостоятельно? Уверена, что нет. Вы уже достаточно большие, чтобы собака могла лизнуть вас за задницу, а думать самостоятельно не умеете. Будет у вас муж или жена, заведете себе детей, состаритесь, и все равно не сможете думать самостоятельно. Родители в наше время склонны чересчур опекать свое потомство. Некоторые до того занянчили детей, что тех уже физически невозможно больше нянчить. Счастливые баловники! Повезло им иметь «заботливых» родителей, которые в конечном счете вырастят из своих детей никчемных неудачников, да? Ха-ха-ха!

Да откуда вы все взялись, если уж на то пошло? И сколько вас там? Пятеро? А чьи вы сыновья и дочери? Вот этот – мой правнук. А этот живет в соседнем доме. А как насчет остальных? Вы все друзья? Вы знаете, почему ваши родители оставили вас здесь? Уверена, что нет. Они считают вас слишком юными, чтобы вы могли понимать взрослых, вот поэтому они вам ничего и не рассказывают. Но я-то знаю, что на уме у ваших родителей. Хотите тоже знать?

Что? Да вы только поглядите на себя, сидите, глаза вытаращили. Вы хоть понимаете, что я говорю? А, ну, ладно. Я вас не осуждаю. Я осуждаю ваших родителей, которые вырастили таких нелюбопытных и ничего не желающих знать детей. Детей, которые не умеют думать самостоятельно, потому что всю жизнь их только и знали, что баловали и продумывали за них каждый шаг. Но со мной этот номер не пройдет. Делайте, что хотите, ваши величества! И если ваши родители хотят обвинить меня в том, что я, мол, поощряю непотребство, то пускай они мне это скажут в лицо. Я буду их ждать на своем пьедестале, готовая произнести целую проповедь. И может быть, во время этой проповеди я призову своих духов-покровителей и позволю им вселиться в тела ваших родителей! Ну разве не прекрасно? Я вижу, вы киваете, да?

Ага, я тоже так думаю.

Ну, ладно. Простите мне мои манеры, ясно? Так уж я привыкла говорить, и этого не изменишь. Единственное, что требуется поменять, так это ваши уши. Замените их новой парой, и, быть может, тогда мои слова будут звенеть в них куда приятнее. Что скажете? Оторвите старые уши немедленно и по-быстрому пришейте новые. Вам ничуточки не будет больно. Смелее, девчушки мои![1] Дайте-ка я сама вам это сделаю. Не хотите? Ха-ха-ха! Тогда проявите терпение, ясно?

Когда мне было столько же лет, сколько вам сейчас, я могла все делать сама. Училась сама, думала сама… Можете в такое поверить? Ну, верите вы или нет, выбор у вас небольшой, когда вы находитесь в моем доме. Если не верите, можете убираться! Звучит так, словно я вас прогоняю, верно? Ну да, так оно и есть. И если вы мне не верите, можете идти и шляться где угодно, покуда не найдете то, во что поверите. Я прогоняю вас вовсе не потому, что это мой дом, я просто понуждаю вас сделать то, что я сама делала. За всю свою жизнь я никогда ничем не владела, даже сейчас. Этот дом, в котором я болею, прикованная к постели, не мой, а моего сына.

Видите морщины на моей руке? Подойдите, поглядите внимательнее. Потрогайте их, если хотите. Я трогаю их каждый день, чтобы напомнить себе о древних временах, о времени до моего рождения, когда я была всего лишь духом, духом с сознанием и памятью. В начальный период своего существования Земля была сплошной массой суши, ее поверхность была испещрена впадинами, оврагами и взгорьями – здесь и в дальних краях. Мой дух миллиарды лет спал под землей, в утробе мира. А потом в один прекрасный день на поверхности прогремел взрыв, настолько оглушительный, что, казалось, он случился рядом со мной. За ним последовал крик. Долго раздавался этот крик, а я дрожала от страха, не ведая о том, что происходило надо мной. Через некоторое время все стихло – и я заснула и проспала еще миллион лет.

Тем временем вокруг меня все заходило ходуном, неукротимо заскрежетало, заскользило, внутри и снаружи, вверху и внизу. Воздух затрепетал от удовольствия, задышал неистовым жаром. Магма изверглась из вулканических кратеров, растеклась вокруг, застывая и наполняя расщелины, которые превращались в равнины. Просторы суши превращались в океаны, а океаны превращались в сушу. Благодаря чрезмерному жару и холоду естественные сдвиги поверхности создали условия для возникновения жизни на Земле, и тогда ангелы спустились с небес, неся прозрачные волшебные покрывала. И раз в столетие ангелы разворачивали свои покрывала и застилали ими горы до 8 тысяч ва [2] высотой. И всякий раз, прибывая на Землю, они приносили с собой мир и гармонию, так непохожие на хаос, царивший в природе. Ангелы совершали этот ритуал каждое столетие, до тех пор, пока высокие горы не уплощились, а расщелины на поверхности суши не восстали вверх, образовав новые горы. Мой некогда обитавший под землей дух оказался на поверхности, где я впервые смогла познать свет и сушу. Первое, что я сумела увидеть, были сотни и тысячи летящих ангелов, в экстазе пеленавших пики гор своими волшебными покрывалами.

Могу ли я заявить, что прожила долгое время? Вообще-то нет. Я точно не знаю, где была до того, как началось мое подземное существование. Выбравшись на поверхность, я заметила на суше следы известняковых отложений. Вы знаете, что это такое? Конечно, нет. Я не собираюсь вас учить. Когда-нибудь вы про это узнаете в школе. Что такое кораллы? А водоросли? Ракушки? Да? Так вот, все это меня окружало. Подозреваю, что до того, как началась моя жизнь, я пребывала в океане, и меня вынесло на берег вместе с теми ископаемыми морскими существами.

Оказавшись на Земле, мой дух вселился в дерево тхалок. Каждый год дерево росло, и вместе с ним росло мое понимание мира. Вы даже не представляете, каким фантастическим этот мир мне казался! Я слышала раскаты грома и ощущала жару, ощущала холод и дождь на своей коже. Я видела плодоносящие деревья, колосящийся рис и буйную растительность, росшую в изобилии. Я слышала бурление водных потоков, эхо голосов джунглей, треск раскалывавшихся камней. Я слышала рев диких хищников, охотящихся за добычей, вопли обезьян, прыгающих с ветки на ветку, шорох молодых оленей в кустах… Медведи, кабаны, крысы, крабы, черепахи, рыбы, наги[3], стаи птиц, порхающих в небе. Я видела их всех.

По ночам небо сияло мерцающим светом звезд, а по утрам над омытыми росой джунглями всходило солнце, и его лучи прорезали туман, упавший на купола листвы. У джунглей сложный запах: множество тонких и пикантных ароматов, соединенных с благоуханием влажной земли. Поля, горы и равнины переливались, точно усыпанные россыпями алмазов, и покуда дни текли, мне стало понятно, что это сверкали слои мельчайшей соли, что накапливалась на земляных кочках. Горы и утесы мало чем отличались от равнин. Богатые металлическими рудами и всевозможными минералами, они словно соревновались друг с другом в переливчатом сиянии под ярким солнцем… О, никогда прежде я не видела такого изобилия!

А со временем на сушу вышли первые человеческие существа, туда, где росло мое дерево тхалок. Кое-кто из них просто проходил мимо, а другие решали обосноваться в тени высившихся вокруг утесов, или в пещерах, или вдоль берегов рек и ручьев. В отличие от прочих животных, люди становятся шумными и необузданными, когда живут вместе. Изнутри моего дерева тхалок я могла слышать, как они общаются друг с другом на языках, которые я со временем научилась понимать. Помню их голоса, и как они меня раздражали: эти люди были не только чрезвычайно говорливыми, но и жаждали бескомпромиссно владеть землями, на которых обитали. Эта земля моя! А та земля твоя! И это были не просто пустые слова, нет, они говорили также на языке террора и насилия. Откуда мне это известно? Ну, потому что я это испытала на себе.

Эти люди опустошали утесы и горы, откалывая от них камни, из которых они вырезали для себя ножи и топоры, превращая эти камни в смертоносные орудия. Однажды они собрались около моего дерева тхалок и наблюдали, как один из них рубил мой ствол бронзовым топором. Я ничего не могла поделать, только беспомощно смотреть на то, как они уродуют дерево, ставшее моим пристанищем. Прежде они много раз пытались срубить его, но не смогли, лишь сломали свои топоры, пытаясь вырубить больше камней, чтобы изготовить из них новые топоры, но теперь они были преисполнены решимости добиться желаемого. И в конце концов они своего добились. Оглушительный вопль моего рухнувшего дерева еще несколько дней и ночей отзывался эхом в округе. А вскоре я уже проводила бессонные ночи, слушая один за другим жалобные вопли и прочих срубаемых деревьев.

Полностью опустошенная, я превратилась в осознанный дух, утратив физическую способность самостоятельно передвигаться, вынужденная вселяться то в одно живое существо, то в другое. В отчаянье и в глубокой печали я молила священных существ даровать мне собственное тело, дабы я смогла отыскать самое просветленное существо Земли – Будду. Как только я завершила молитву, свершилось чудо. Пронзенный копьем нага, спасавшийся от толпы охотников, вдруг упал, обессиленный от раны, близ огромного бревна, в котором обитал мой дух. На моих глазах дух наги покинул его тело и исчез, а мой дух тотчас переселился в безжизненного нагу, даровав мне новую жизнь и энергию. Это тело теперь принадлежало мне. Я собрала всю свою физическую силу и силу воли и начала пробираться сквозь густые джунгли в своем новом змееподобном обличье. Но вдруг, упиваясь неведомым мне восторгом от своей новообретенной способности двигаться, я ощутила болезненный укол в бок. Я нашла безопасное место для отдыха, где обнаружила, что все мое тело в крови. Я принялась лизать кровоточащую рану, и та была странного сладкого вкуса, а потом ощутила, как яростно подрагивает мышца в глубинах моей груди. И в этот момент мне стало ясно, что хотя я обрела новую жизнь, эта жизнь пришла ко мне с раной…

Такова жизнь, дети. Рождение и существование далеки от совершенства.

Что теперь, девчушки мои? Вы, кажется, заинтересовались. Хотите посмотреть на мою рану? Не сейчас. Она давным-давно зажила. Это же мое тело было ранено, а не дух. Я показываю вам руку не чтобы похвастаться раной, понимаете? Я хочу, чтобы вы поразмыслили над моими морщинами, над этими глубокими каналами, буграми и складками. Взгляните на них! Вы их видите?

Каждый день я смотрю на морщины на своей руке, и они служат мне напоминанием о подземелье, где я некогда обитала, и о том дне, когда я впервые выбралась оттуда на поверхность. Нынешние морщины на моей руке напоминают мне кожу земли в те времена, что начались до всех моих жизней.

Прибытие Будды

Когда я жила в стволе гигантского дерева тхалок, я подслушала беседу группы охотников, которые обсуждали чудеса Будды. Погрузившись в глубокую медитацию, он путешествовал по воздуху из Джамбудвипы[4] в Кааттаку, которая также известна как гора Паттхави. Эти охотники бродили вокруг моего дерева, и каждый, перекрикивая другого, рассказывал свой вариант одной и той же истории. Я не знала, кому из них верить, но то же время я смогла составить несколько полных версий происходящего. Хотя они различались мотивами, у них было в точности одинаковое начало и конец. Позвольте я их вам расскажу.

В первом варианте истории все происходит в городе Прантапа[5], это недалеко отсюда. Там жили два брата – Махабун и Чулабун[6]. Оба были купцами, которые зарабатывали на жизнь торговлей с иноземцами. Махабун, старший брат, предпочитал вести торговлю на суше, а Чулабун, его младший брат, занимался морской торговлей, дабы их торговые маршруты никогда не пересекались. Однажды Махабун отправился с караваном в 500 повозок в город Саватхи[7], где оживленные улицы были полны торгового люда, несущего цветы, свечи, благовония и прочие товары. И все они направлялись к храму Четтвана[8] и говорили о том, как сильно они хотели услыхать проповедь Будды. И из любопытства Махабун пошел за ними.

Войдя в храм, он увидал Будду, восседавшего между Маудгальянна и Шарипутрой, своими главными учениками. После того, как все прослушали его проповедь, произошло чудо. Пинтхола, сын брахмана, почувствовал, как в нем возгорелась вера, и в тот же миг он изъявил желание принять постриг от самого Будды. Глубоко потрясенный Махабун затем пригласил Будду принять пожертвования с его торгового каравана.

На следующее утро Будда и его ученики пришли к каравану Махабуна, дабы принять пожертвования. И затем они благословили Махабуна. Преисполненный радости и безмерной преданности, Махабун, подобно Пинтхоле, в тот же миг изъявил желание принять постриг и стать одним из учеников Будды.

Приняв постриг, Махабун вернулся в свой родной город Парантапу и стал жить в тамошнем храме. Ох![9] Как же трудно произнести это название. Давайте назовем город другим его именем – Кхиткхин. А вскоре Махабун достиг архатства[10]. Однажды, в сезон дождей, его брат Чулабун пригласил Махабуна на трапезу к себе в дом. Даже в сезон дождей Чулабун был вынужден торговать в море, невзирая на вероятность попасть в шторм. Озабоченный своей безопасностью, Чулабун упросил брата дать ему обещание спасти его и его команду, если во время плавания с ними произойдет неблагоприятное происшествие. И Махабун дал ему слово.

После недельного плавания Чулабун и его команда израсходовали все дрова и весь провиант, имевшиеся на борту. Вынужденные причалить, чтобы пополнить свои запасы, они подошли к таинственной земле. К их изумлению, остров изобиловал красным сандаловым деревом, куда более ценным, чем все товары на их корабле вместе взятые. Тогда Чулабун приказал опустошить корабль и забить трюмы грузом красного сандалового дерева, добытого на острове. Но учиненная Чулабуном вырубка красных сандаловых деревьев разъярила островных демонов, чей гнев выразился в свирепом шторме, перевернувшем корабль Чулабуна. Оказавшись на грани смерти, Чулабун вознес молитву брату. И Махабун, чудесным образом явившись из воздуха, спас весь корабль, не дав ему стать жертвой смертоносных клыков демонов. Благополучно вернувшись в Кхиткхин, Чулабун предложил своему брату весь груз красного сандалового дерева в знак своей благодарности за спасение. Но Махабун отказался, ибо красное сандаловое дерево было похищено с острова из-за алчности; вместо этого он изъявил желание пригласить Будду поделиться своими поучениями с Чулабуном, его командой и другими жителями Кхиткхина, в числе коих был отшельник по имени Сатчапхан.

Из привезенного красного сандалового дерева Чулабун выстроил 500 мондоп[11], чтобы отпраздновать пришествие Будды. Жители Кхиткхина выслушали учения Будды с огромным восторгом. Затем они лицезрели, как он сотворил чудо, оставив силуэт своей тени и отпечаток правой стопы на каменном лике горы Патави, чтобы люди могли им поклоняться и сохранять память о нем.

В иной версии истории охотников говорилось, что Будда вверил Пинтхолу, новопосвященного сына брахмана, попечительству Маудгальяяна, чтобы его главный ученик мог споспешествовать духовному путешествию нового монаха к архатству. По прошествии дней Маудгальяяна увидел, что его ученику требуется практика основной медитации, поэтому он повел Пинтхолу через леса и горы Джамбудвипы, чтобы тот мог медитировать в одиночестве. Однако Пинтхола не смог достичь нового уровня просветления, и Маудгальяяна задумался, не лучше ли ему оказаться где-то в местах еще более уединенных, например на рубежах какой-либо далекой земли. Поделившись с Пинтхолой своим планом, Маудгальяяна навел чары, уменьшив Пинтхолу до размера ягоды индийского крыжовника, после чего сунул его в складку своего одеяния и полетел в Суварнабхуми[12].

Когда они прибыли туда, Маудгальяяна увидел, что покрытые буйной растительностью уединенные окрестности горы Кхатака и впрямь пригодны для того, чтобы Пинтхола смог практиковать медитации. Еще в тех местах располагалась община во главе с охотником по имени Кааттака, кому, по мнению Маудгальяяны, учение Будды могло пойти на пользу. Когда они опустились на эту гору, Маудгальяяна вернул Пинтхолу к его обычному размеру, и оба отправились с визитом к охотнику. Когда два монаха прибыли в дом Кааттаки, уже стемнело.

После целого дня, проведенного в лесах, охотник отдыхал дома, и его лук и стрелы стояли прислоненные к стене.

– Добрый хозяин, – поприветствовал Маудгальяяна охотника, – мы сбились с пути и боимся, что продолжать наше путешествие в темноте будет опасно. Если не возражаете, могли бы мы остановиться у вас на ночлег?

Увидев двух монахов, Кааттака удивился, ибо ему еще не доводилось видеть религиозных людей во плоти. Их обоих окружала некая таинственная аура, и Кааттака даже усомнился в том, что это человеческие существа. И как этим двум незнакомцам вообще удалось войти в ворота поселка? У него зародилось подозрение, что они – злые духи, исполненные недобрых намерений.

– Ах вы негодные! Да как вы смогли вторгнуться в мой дом, так что вас не остановили мои слуги? Вы как ни в чем не бывало забрели сюда просить у меня гостеприимства! Какая дерзость! Да вы же просто злые чудовища! Если вы будете настаивать, чтобы я пустил вас на ночлег, то вот увидите – вам придется просить позволения у моего лука!

– Послушайте, уважаемый. Мы монахи; и мы пришли с мирными намерениями. Мы не хотели вас обидеть, вторгнувшись без спроса на вашу землю. Наши намерения искренни и добры, а именно: просветить других, рассказав о природе и о причинах счастья и страданий. И вы уже проявили свою внутреннюю доброту, позволив нам испросить у вашего лука позволения остаться в этом доме на ночь! – И с этими словами Маудгальяяна обернулся к луку у стены.

– О, верный лук, я прошу тебя исполнить, как и всегда, свой долг пред твоим истинным хозяином. Могу ли я просить тебя обратиться в постель и в кров, который даст нам приют на ночь?

И вдруг лук превратился в лежанку.

Маудгальяяна подвел Пинтхолу к кровати, и оба погрузились в медитацию, продлившуюся всю ночь.

Чудо, совершенное двумя монахами, встревожило Кааттаку и лишь подтвердило его подозрения в том, что это были два переодетых злых духа. После этого происшествия он всю ночь не мог уснуть, ворочаясь в своей постели. Тем временем его жена, дети и слуги пустились распространять слухи о прибытии монахов, и жителям поселка стало любопытно самолично взглянуть на странную парочку. Когда забрезжил рассвет, Пинтхола упал с лежанки, утомленный ночной медитацией. Маудгальяяна упрекнул своего ученика за неспособность концентрировать внимание, наказав ему оставаться все время сосредоточенным.

Кааттака решил, что наступил удобный момент, и подступил к непрошеным гостям.

– Злые духи! Вы принесли невзгоды на мою землю. Уходите немедленно, а иначе я воспользуюсь своим луком так, как сочту нужным!

Два монаха снова превратили лежанку в лук, выразили охотнику свою благодарность, а затем поднялись на безмятежный пик горы Кааттака. Прошло несколько дней и ночей. Наконец Пинтхола успешно достиг архатства, и оба монаха отправились по воздуху в обратный путь к Джамбудвипе.

Когда они прибыли в обитель Будды, Маудгальяяна описал все их путешествие, рассказав и об упрямом охотнике, с кем они повстречались. Маудгальяяна думал, что Кааттаке пойдут на пользу наставления Будды, и посчитал их встречу возможностью для Будды самолично распространить свое учение среди жителей тех земель, дабы те смогли обрести мир и счастье в грядущие годы. Выслушав Маудгальяяну, Будда решил отправиться туда в одиночку и посетить охотника и жителей поселка у горы Кааттака на следующий же день.

Наутро Будда перенесся по воздуху и благочинно опустился на гору Кааттака. И вдруг вся местность озарилась умиротворяющим светом, а буйная растительность леса покрылась спелыми плодами, кои утолили голод бесчисленных животных, кому больше не нужно было лишать жизни другую живность ради пропитания. Будда притушил свою ауру и, облачившись в одеяние обыкновенного монаха, направился к дому охотника.

Кааттака все еще отдыхал у себя во дворе, когда увидел приближавшегося к нему Будду. «Вчера их было двое, и вот идет еще один, – взволнованно подумал он про себя. – Эти негодники явно стремятся испортить мне жизнь!»

– Добрый человек, – поприветствовал его Будда. – Не будешь ли так любезен предоставить мне ночлег?

– Замолчи, негодяй! – отрезал Кааттака. – Я не позволю опять меня беспокоить и устраивать в моем доме такой же беспорядок, какой учинили у меня прошлой ночью те двое!

– Если ты не позволишь мне остановиться здесь, то, может быть, ты разрешишь мне отдохнуть на краю утеса? – спросил Будда.

– Как хочешь, – пожал плечами Кааттака.

И Будда отправился к утесу. Он решил усмирить упрямство охотника и освободить его слуг от грубости и злобности их хозяина. Собрав всю свою чудодейственную мощь, Будда приказал темным тучам заволочь небо от горизонта до горизонта. Три дня и три ночи ливень обильными потоками лился с небес на землю. Дабы уберечься от дождя, Будда свернул вершину утеса в виде капюшона кобры, под которым оставался совершенно сухим на протяжении всей грозы. А гроза имела катастрофические последствия для охотника и его слуг. Воды, хлынувшие из ближайших джунглей, затопили прилегающие земли, смывая дома и уничтожая все ценное на своем пути. Обезумевшие жители поселка пытались, кто как мог, спасти хоть что-то из своих пожитков и запасов.

И как только сельчане заметили Будду, над которым, словно капюшон кобры, изгибался пик утеса, они вообразили себе невесть что. Кто-то был уверен, что этот чудотворный монах и вызвал природный катаклизм, а другие опасались, что он принесет еще бо́льшие несчастья. Раздосадованный Кааттака крикнул Будде:

– Ах ты, лживый злодей! Ты навлек на нас этот ливень – и только посмотри, как ты изуродовал мой утес! Ты не сдержал слова, пообещав остановиться здесь только на ночь, вместо того ты пробыл у нас три ночи! Ну-ка убирайся отсюда! Уходи, как ты и обещал!

– Добрый охотник! – ответил Будда. – Верно, что я попросил остаться у тебя лишь на одну ночь. Однако дождь не позволил мне уйти, и хотя теперь он прекратился, все вокруг залито водой. Могу я попросить тебя позволить мне остаться еще на одну ночь?

Кааттака был слишком раздражен, чтобы продолжать спорить с Буддой. Он решил вернуться в дом вместе со своими слугами.

В ту ночь Будда сотворил еще одно чудо. Он вызвал ангелов и брахманов, которые слетелись к нему стаей, озарив всю гору Кааттака солнечным сиянием своих аур. Их блеск разбудил охотника и его слуг. Сначала они встревожились, по ошибке приняв это сияние за лесной пожар, но взглянув повнимательнее, поняли, что купола листвы и горы вокруг озарены небесным светом. Этот необычный свет наконец-то убедил охотника в чудодейственном могуществе Будды.

* * *

И на следующее утро охотник и его слуги отправились выразить свое почтение Будде, восседавшему на утесе. Услыхав рассказ Будды и его поучения, они и члены их семей стали чтить буддийские обеты[13], поклявшись никогда больше, покуда они живы, не причинять вреда другим живым существам.

Глубоко проникнувшись благоговением, Кааттака изъявил желание принять постриг от самого Будды. И Будда не только незамедлительно исполнил желание Кааттаки, но также убедил того практиковать медитацию, коя должна была избавить его от алчбы и наставить его на путь просветления. И столь же быстро, как банановое дерево срубается одним взмахом меча, Кааттака стал архатом. И он воскликнул с радостью:

– Я жил грешной жизнью невежества, убивая многих животных. Но теперь, когда я стал понимать и ценить дхарму, я клянусь отказаться от прежних жизненных привычек и освободиться от всех страданий. Воистину я обрел мир.

А вскоре Будда сообщил Кааттаке, что его работа тут окончена и что ему пришла пора вернуться в Джамбудвипу. Кааттака попросил разрешения последовать за ним, но Будда отказал ему, наказав вместо этого остаться на горе Кааттака и проповедовать другим жителям этих мест буддистские учения, дабы и они смогли оставить свои грешные и извращенные привычки. И вот, когда Будда возложил на него этот долг, охотник согласился остаться жить на горе Кааттака, но попросил Будду оставить ему какую-то памятную вещь. И тогда Будда запечатлел свой образ на лике утеса, после чего ускользнул по воздуху к Джамбудвипе.

В отличие от первых двух, в последней версии этой истории отсутствуют сложные сюжетные линии. Благодаря медитации Будда просто знал, в какие земли будет благотворнее всего принести его учения и кто будет еще долгие годы распространять их. Покуда он медитировал, ему пришло видение небольших холмов в Паттхави, и именно туда он и совершил путешествие.

Он прибыл в Паттхави в разгар мощной грозы и нашел убежище под сенью утеса. Святость защищала его от дождевых капель, а сияющая аура запечатлела его образ, навсегда впечатав в лик утеса.

Когда ливень стих, Будда отправился к горе Суваннабанпхот, где встал на плоском камне на вершине. Охотник по имени Сатчапхан охотился в тех местах и встретил Будду, осиянного ярким светом. Никогда доселе он не видывал столь чудесного существа. Охотник приблизился к нему, выражая жестами свое почтение, и попросил Будду оставить след своей стопы на камне как знак для богов и людей, которые могли бы затем ему вечно поклоняться.

Прежде чем согласиться, Будда попросил его воздерживаться от греха убийства, и охотник с готовностью согласился с этой просьбой. Затем Будда оставил след своей правой стопы на вершине горы Суваннабанпхот, где ей смогут поклоняться преданные ему приверженцы.

Позднее он отправился в местечко недалеко от горы Суваннабанпхот и остановился у большого дерева. Там он сотворил очередное чудо: он ходил, сидел и спал на самой кроне. Пораженные его могуществом, люди и боги в той области собрались вместе, чтобы выразить Будде свое почтение, предложить пожертвования и выслушать его поучения.

Когда боги и местные жители собрались под тем деревом, Будда улыбнулся при виде козы, пасшейся неподалеку. Ананда, его ученик, заметил, как он улыбается, и с любопытством спросил Будду, что он увидел. Будда ответил, что тот увидел реинкарнацию этой козы в виде великого короля, правителя этой области, который сохранит его образ и отпечаток его стопы для многих будущих поколений.

Такие истории о чудодейственном могуществе Будды я услыхала от охотников. По сей день есть люди, которые не желают приближаться к силуэту Будды и отпечаткам его ноги, – именно из-за этих историй, в которых рассказывается о том, как могучие способности Будды переворачивали жизнь тех, с кем он оказался рядом.

Обитая в дереве тхалок, я снова и снова осмысляла три варианта истории, рассказанных охотниками, покуда мне в голову не пришел вопрос. Как в одно и то же время могли произойти три разных встречи с Буддой? Отшельник по имени Сатчапхан, охотник по имени Кааттака и другой охотник по имени Сатчапхан: все трое попросили Будду сотворить одно и то же чудо, а именно: запечатлеть на горе его силуэт и след ноги. И я поняла: чтобы трое разных людей, кому довелось встретить Будду, засвидетельствовали одно и то же событие в почти одинаковых обстоятельствах, эти трое разных людей должны были быть одним и тем же человеком!

То есть гора Суваннабанпхот – это гора Паттхави, а Кааттака – охотник, живший у горы Паттхави, чье имя на самом деле было Сатчапхан. Что же касается того, был ли он отшельником или охотником, я знаю лишь то, что мне известно со слов этих людей. Могло так случиться, что Сатчапхан был охотником, прежде чем стал отшельником. Но если вам так уж хочется знать, воскурите благовония, вызовите его дух и сами его спросите! Он пребывает в своей обители в Ват Пхра Пхуттхабат, храме Отпечатка стопы Будды. Попросите родителей свозить вас туда.

Услыхав эти истории от разных людей, я тоже стала относиться к Будде с благоговением. Я отчаянно желала следовать его путем, и коль скоро мне посчастливилось обладать телом наги, я решила отыскать отпечаток его ноги на горе Паттхави.

Я поняла, что прибыла на гору Паттхави, когда почувствовала, как меня объял необычайный покой. Я скользила вдоль подножия горы, и мое сердце переполнялось необъяснимым ощущением безмятежности и умиротворения. «Вот эта гора», – сказала я себе. Извиваясь вдоль крутого склона, я наконец достигла вершины. Там я увидала отпечаток его ноги в камне. След не был глубоким, он был около трех соков[14] длиной и в один сок шириной. Я подползла поближе и, всмотревшись в хрустально-чистую воду, скопившуюся во впадине следа, увидела в центре образ Колеса Дхармы[15]. Я нагнулась над водой, чтобы попить, увидела собственное змеевидное отражение и принялась лакать воду языком, утоляя неимоверную жажду, что мучила меня на протяжении всего моего долгого путешествия.

Когда я подняла голову, по всему моему длинному телу разлился восхитительно чистый вкус воды. И в тот самый момент свершилось чудо. Боль от раны в моем боку полностью исчезла, и рассеченная кожа мгновенно начала заживать. Я внезапно преисполнилась живительных сил, и в каждом мускуле моего тела запульсировала энергия. И это благословенное ощущение осталось со мной на века.

Скитания

Священная вода из отпечатка ноги позволила мне жить сотни лет; иными словами, я стала бессмертной. Вы можете счесть бессмертие, неведение боли и смерти, благословением… Что касается смерти – может, и так, но боль стала многовековым бременем для моей души.

Эта история произошла сразу после того, как я обнаружила отпечаток стопы Будды. Я решила остаться в тех землях в надежде, что его чудодейственная сила оградит меня от любых напастей. Однако на отпечаток уже стали претендовать люди. Несколько раз я пыталась попить из него, но они – как охотники, так и жители поселка – прогоняли меня прочь, бросаясь камнями и прочим мусором. Поскольку было рискованно приближаться к отпечатку стопы Будды в дневное время, я пряталась до наступления безопасной ночной поры и осторожно проползала мимо людей, недреманно охранявших тот камень.

Как-то ночью, без предупреждения, без сговора, на горе Паттхави собрались боги и осветили всю гору ярким сиянием. Они прилетели оплакать кончину Будды. О, мое сердце было разбито, когда я узнала, что уже Будда вознесся в Нирвану!

Я, которая терпеливо ждала близ отпечатка ноги, надеясь, что настанет день, когда мне посчастливится приветствовать его возвращение… Я, которая молилась о возможности последовать его путем, находясь в своем нынешнем теле… Мои отчаянные мечтания обратились в прах. Долгие дни и ночи я, безутешная, оплакивала потерю, пока как-то утром не решила стряхнуть с себя горе. Я сползла с горы Паттхави, имея новообретенную цель: посетить каждый уголок тех земель, идя по следам покойного Будды.

Сначала я отправилась в места, где Будда однажды сотворял свои чудеса, сидя на кроне большого дерева. И перед тем как войти в ту деревню, я увидала, что она превратилась в оживленное место встречи множества людей, почти что рынок. В моем тогдашнем обличье близость к людям была, говоря по-простому, равнозначна приглашению поймать меня, поэтому вместо этого я поползла в город Кхиткхин. К моему удивлению, Кхиткхин оказался еще более многолюдным, чем прошлый район. Будучи слишком утомленной, чтобы ползти в какое-то другое место, я вернулась обратно в джунгли.

Удрученная, одинокая, я ползала вдоль берегов реки Пасак[16], покуда мне не явился дух-хранитель гор.

– Мое дорогое дитя, – спросил он, – чем вызвано твое одиночество и горе?

И я поведала ему всю правду. Сжалившись надо мной, дух-хранитель сказал:

– Дитя мое, отправляйся на восток, к горе, и там ты найдешь пещеру. Ее называют пещера Пхра Нгам[17], где все, кто осмелится попасть внутрь, восхищаются красотой силуэта Будды, запечатленного в камне. Отправляйся туда и сама посмотри на него, для своего же блага, мое дитя. Достигнув подножия горы, ты минуешь деревню монов[18]. Тебе не следует бояться монов, ибо они благочестивые буддисты, которые не обидят ни одну живую душу. Когда окажешься у входа в пещеру, остановись и соберись с мыслями и силами. Усмири свою душу, затем преклони колени, чтобы выразить свое почтение к смотрителю пещеры – отшельнику. Поведай ему о своих добрых намерениях, и он дарует тебе возможность приблизиться к Будде.

Я поблагодарила духа-хранителя за данные им наставления, а затем решительно направилась к пещере Пхра Нгам.

О, дитя мое! Я провела так много времени, блуждая в горах! Так произошло не потому, что я оказалась в незнакомой местности, но потому что лесные духи почувствовали, что я заблудилась, и принялись проделывать со мной злые шутки, чтобы я вконец сбилась с пути. Я потеряла много времени, и пробыла там так долго, что вскоре мои силы стали иссякать, а моя кожа, что некогда была плотная и гибкая, стала дряблой. Мое бессмертие убывало.

Я барахталась в болоте, когда вдруг появился Владыка Грязи. Он утащил меня на глубину, угрожая держать меня в плену как свою жену в подводном королевстве. Я взмолилась о пощаде:

– Прошу тебя, не надо! Моя жизнь на суше началась не так уж давно.

Я боролась за жизнь, но все было тщетно: только когда я перестала двигаться, Владыка Грязи наконец ослабил свою хватку.

Однажды я услышала звуки, доносившиеся издалека. Казалось, будто тысячи людей маршировали через джунгли. И вдруг над какофонией человеческих криков и перестука щитов взмыл голос:

– Чья это земля?

И толпа как один отвечала этому зову:

– Великого кхмерского народа!

Они продолжали идти, крича и стуча в свои щиты.

– Моны повержены! Кхмеры достигли величия!

Распространив свою власть и заявив свои права на всю местность, кхмеры призвали горожан присягнуть на верность новому королевству и внести свою лепту в дальнейшее процветание буддизма. Названием этого нового королевства было Лаво[19].

Владыка Грязи, слушая гомон маршировавших кхмеров, объявивших эту землю своей, вдруг пришел в сильное возбуждение.

– Еще чего! Я прожил здесь многие годы и никогда ни на что не претендовал. И что получается, теперь я принадлежу кхмерам?

Я воспользовалась этой ситуацией, чтобы высвободиться из его цепких объятий. Оставив недоумевающего Владыку Грязи вместе с его яростью в клокочущем болоте, я смогла вернуться на твердую сушу.

И возобновила свое путешествие, страстно молясь священным существам:

– Прошу, пусть более ничто не препятствует мне на пути к моей цели. Прошу, пусть всякий злобный дух, имеющий намерение мне навредить, будет повержен!

И когда я ползла, извиваясь, по лесу, то услышала вдруг странное пыхтение и чавканье. Эти звуки доносились из ближайшего куста, который весь ходил ходуном как одержимый. Там как будто кто-то яростно ел: пыхтел, чавкал и жевал. Я робко спросила у невидимого существа, добрые у него намерения или злые. Чавкающие звуки внезапно прекратились. И из-за куста раздался голос:

– Добрые!

После чего тот же голос приказал мне держаться как можно дальше, потому как если я приближусь, это может для меня плохо кончиться. Я поступила, как было сказано, и отползла на несколько шагов.

– Ты куда направляешься? – спросила я.

– В Лаво. Мой отец меня туда изгнал.

– Это странно. Зачем отцу изгонять своего ребенка?

– Не твое дело. Держись подальше, если не хочешь пострадать.

– Но ты же сказал, что у тебя добрые намерения. Как же ты можешь мне навредить?

– Да кто ты такой, чтобы задавать так много вопросов?

– Я – нага, – ответила я. – И я направляюсь к пещере Пхра Нгам, чтобы восхититься образом Будды.

– Да что ты? Мы следуем в разных направлениях, но у нас одна цель.

Голос, раздававшийся из-за куста, смягчился, когда мы вступили в беседу. Он рассказал мне, как его отец – бог Шива[20] – изгнал его в Лаво. Отец, объятый необузданным гневом, родил его, исторгнув между бровей. Родившись, он упал на землю. Едва открыв глаза, он был охвачен неистовой прожорливостью. Он начал поглощать все, что попадалось ему под руку, денно и нощно, но ничто не могло заполнить пустоту внутри.

Его голод разрастался столь бесконтрольно, что однажды он начал пожирать собственные конечности. Его отец вскоре осознал, что сын родился из страшной ярости – то была ярость, которая пожирала самое себя.

– Сын мой, – сказал ему отец, – ты должен пойти и обосноваться у врат Лаво. Ты должен служить напоминанием о разрушительной силе гнева и ненависти.

Он исполнил желание отца и отправился в Лаво.

– Как твое имя? – спросила я.

– Отец называет меня Кала, – ответил он. – Но хватит, любопытный нага. Тебе пора уходить. Ты отнял у меня достаточно времени, которое я мог бы потратить на еду.

– А сейчас ты поедаешь себя? – спросила я из любопытства. Не думая, я придвинулась поближе к Кале, вытянув голову вперед и глядя сквозь куст. Кала и впрямь поедал самого себя. Он сидел и пожирал свой торс, покуда не понял, что за ним наблюдают. Подняв голову, он оскалился на меня.

– Отстань от меня, любопытный нага!

Наши глаза встретились.

Лицо у Калы было уродливым. Оно было плоское, и на нем выступала пара выпученных глаз, а искаженный гримасой рот походил на разрез от уха до уха. Из провала рта торчали собачьи клыки. От его тела оставались лишь лицо и две руки. Заметив меня, он издал крик, похожий на вой, исполненный боли и печали.

– Дорогой мой нага, ты сам во всем виноват. Теперь я ничем не могу тебе помочь. Чему быть, тому и быть!

– Что ты собираешься делать? – с тревогой спросила я.

– Ты видел мое лицо. Теперь я вынужден сожрать твое Время.

В ужасе я стремительно бросилась прочь, крича что есть мочи.

Я услышала, как Кала тоже закричал, и его разъятый рот стал заглатывать мое Время, год за годом, пока он внезапно не метнулся в противоположном направлении. Наконец я выползла из джунглей. Никогда в жизни я не ощущала себя такой выжатой, как в тот момент. Мои некогда такие яркие воспоминания начали тускнеть, а затем потускневшие воспоминания полностью растаяли. Окружавшая меня местность принялась медленно разваливаться на куски, превращаясь в незнакомый пейзаж. И тут до меня дошло: покуда я спасалась бегством от Калы, от меня ускользнули 700 лет моего Времени.

Я коза из пророчества Будды

Совершенно обессиленная, я с трудом выбралась из джунглей и оказалась на бескрайней равнине. Передо мной возник вид, которого я не встречала ни в одной из своих прошлых жизней: повсюду, насколько хватало глаз, расстилались поля – травы, риса, овощей и злаков, разделенные глубокими бороздами в земле. Оголодавшая, я поползла к ним, чтобы поесть, но меня быстро отогнали жители деревни. Когда же они осознали, что существо, позарившееся на их урожай, на самом деле был нага, люди схватились за свои копья, луки и стрелы, намереваясь либо убить меня и съесть, либо оставить в качестве экзотического домашнего питомца. К счастью, мне удалось спастись от этих мерзких людей. И не успела я глазом моргнуть, как оказалась у горы, где находилась пещера Пхра Нгам.

Подножье горы поросло лесом, там и сям виднелись деревеньки. Я чувствовала себя гораздо спокойнее, незаметно передвигаясь лесными тропами. Невысоко над землей я увидела вход в пещеру. Не привлекая ничьего внимания, я вползла внутрь и сразу очутилась словно в коконе влажного воздуха. Внутри пещера была щедро освещена и заполнена сталагмитами и сталактитами. Скажу я тебе, дитя мое, это была необычайная красота! Но еще замечательнее был силуэт Будды, вырезанный на стене пещеры. Полагаю, именно этот образ и дал ей имя, и, дитя мое, я была воистину заворожена. Мне казалось, будто сам Будда сидел передо мной, готовый обратиться ко мне с проповедью.

Будда был высечен сидящим, скрестив ноги, на цветке лотоса, над головой его сиял нимб, а руки были подняты, символизируя момент поучения. Вокруг него изображались боги и люди-приверженцы, учтиво внимающие его проповеди. Сцена иллюстрировала путешествие Будды к горе Паттхави, где он обратил в буддизм охотника Сатчапхана и где боги слетелись к горе, осветив ночное небо и земли своим ярким сиянием. Я восхищалась картиной, охваченная чувством умиротворения, а потом, медленно свернувшись под ней клубком, уснула.

Меня разбудило приглушенное песнопение. Подняв голову, я увидела отшельника, погруженного в медитацию и шепчущего что-то нечленораздельное. Не желая его потревожить, я продолжала лежать и наблюдать. Через мгновение он сам заговорил со мной, не открывая глаз.

– От чего ты бежала, дитя мое?

От кхмеров, безмолвно подумала я. Я бежала, ища защиты у Будды.

Он понимающе кивнул.

– Не бойся. Королевства Лаво давно нет.

– Но я только что спаслась от кхмерских войск, которые маршировали через джунгли, – сообщила я ему.

– Это было восемьсот лет тому назад, дитя мое, – ответил отшельник. – Мои видения говорят, что твое Время сожрал Кала. Все кхмеры давно изгнаны отсюда, а немногие уцелевшие нашли прибежище в деревнях у подножия этой горы.

– Но джунгли и горы возродились после падения королевства Лаво?

– Дитя мое, джунгли и горы принадлежат королевству Аютия[21], которое правило этой землей и ее людьми сотни лет. Неважно, кем ты была раньше, потому что теперь все принадлежит Сиаму: и горы, и деревья, и ручьи, и древние места поклонения, и жизни всех людей.

Отшельник на мгновение умолк, а затем добавил:

– И ты тоже создание Сиама.

– Как и ты! – поддразнила его я.

– Ого! Какой остроумный! – усмехнулся он. – Дорогое мое дитя, ты знаешь, кто заявлял претензии на эти территории?

Я не знала.

– Те, кто уверял, что они – коза Будды, – засмеялся он.

Отшельник оказался словоохотливым. Сгустилась ночь, а он все делился со мной своими нескончаемыми рассказами.

Начал он с прибытия Будды на гору Паттхави и с чуда, которое тот сотворил на глазах у всех, сидя на кроне большого дерева в ампхё Нонг Сано[22]. Взглянув с высоты вниз, Будда заметил пасшуюся рядом козу и улыбнулся. Ананда, его ученик, увидел, что он улыбается, и с любопытством спросил у Будды, что тот увидел…

– Вот эта коза, – ответил Будда, – возродится и в следующей жизни станет могущественным королем, кому суждено споспешествовать процветанию буддизма в далеком будущем.

За время существования в этих местах королевства Лаво также укрепились во власти два других королевства: Харипунчай и Тамбралинга[23]. Харипунчаи были потомками монов, которых кхмеры изгнали с их исконных земель. Они вновь обрели силу и отвоевали прежние земли. Пока шла эта битва, войска Тамбралинга приблизились к месту сражения с юга. Они ждали, покуда обе армии истощат друг друга, а затем воспользовались ситуацией и нанесли поражение обеим. Став победителями в Войне трех королевств, Тамбралинги провозгласили принца Кампхота, сына своего короля, новым правителем королевства Лаво. Тамбралинги продолжали править Лаво многие годы, до того момента, как в столице вспыхнуло восстание во время правления Пхра тяо Ситхаммасокарата. Все население королевства было вынуждено мигрировать обратно на юг, где они восстановили столицу в Накхонситхаммарате.

Город Лаво обезлюдел, но по всему Суварнабхуми продолжали возникать новые королевства: Сукхотхай, Ланна, Накхонситхаммарат и Пхриппхри в тянгвате Пхетбури[24].

Династия Ситхаммасокарат и династия Утхонга[25] развивали близкие отношения и наладили прочные торговые связи, а оба их короля происходили из кхмеров[26], по крайней мере так говорят.

Новое королевство на юге, построенное Ситхаммасокаратами, стало процветать. Могущество короля Ситхаммасокарата прославилось в тех землях: этот король завоевал двенадцать городов, наименовав их названиями животных китайского зодиака, и успешно укрепил буддистскую веру, перенеся останки Будды в город Накхонситхаммарат, где их надлежало сохранить.

Однажды, выступая перед придворными, военачальниками и советниками, король Ситхаммасокарата объявил, что он-де реинкарнация козы из пророчества Будды. Вскоре после чего король Ситхаммасокарата почил, и трон перешел по наследству к его вице-королю.

Государство Пхетбури и королевство Накхонситхаммарат согласились на полюбовный раздел своих земель. Оба союзника договорились, что южные области отныне будут принадлежать Накхонситхаммарату, а северные области – государству Пхетбури. Договор был скреплен браком между сыновьями и дочерями обоих королевских семейств. Когда же король Пхетбури скончался, на трон взошел новый король по имени Утхонг.

Однако вскоре после наследования трона город Пхетбури столкнулся с опустошительными волнами голода и чумы. Когда люди и животные в очередной раз стали падать замертво – что было несомненным знаком приближения новых катастроф, – выжившие поспешили покинуть свои дома. А король Утхонг решил переместить столицу на новое место. Он собрал мудрых советников, которые предложили ему земли к северо-востоку от города Лаво: там находились гора Паттхави и гора Суваннабанпхот, где в камень были врезаны тень Будды и отпечаток его ноги… Ампхё Нонг Сано, где Будда сотворил чудо на верхушке дерева и произнес пророчество о козе, которой суждено переродиться в могущественного короля, также находился неподалеку. Услыхав это, король Утхонг объявил, что он и есть та коза из пророчества Будды. Он решил взять с собой армию и верных подданных и отправиться с ними в паломничество, дабы поклониться священным следам Будды.

Во время этого путешествия, посетив множество священных городов, король разбил лагерь на берегу реки Нонг Сано, как вдруг из воды выпрыгнул исполинский сом, обративший на себя все взгляды. Как по чудотворному мановению невидимой руки, грянул раскат гонга и рыба изрекла слова, эхом прокатившиеся по окрестным землям: «Этот ампхё пригоден для столицы!» Пораженный столь многообещающим зрелищем, король вознес молитву и решил попытать счастья: он метнул свой меч и поклялся, что на месте, куда меч упадет, он выстроит новую столицу. И меч упал в Нонг Сано.

Вдруг с безупречной слаженностью люди короля оглушительно закричали:

– Лишь тот, кто ославлен надлежащими заслугами, достоин выстроить столицу в Нонг Сано! Подобное достоинство можно подтвердить лишь способностью проглотить железо и талантом искусного лучника! Столь славный муж должен пустить стрелу вдаль и увидеть, как она возвращается к нему, при этом не пошевелив ни одним мускулом!

Услыхав, как его люди начали повторять этот пугающий, беспокойный рефрен, король понял, что это с ним заговорили духи-хранители Нонг Сано. Они чревовещали через его людей, дабы истребовать свидетельства того, что он достоин такой чести, – его заслуг и его могущества.

– Я – коза из пророчества Будды, – провозгласил тогда король. – И я способен проглотить железо, а моя верная стрела, будучи пущенной вдаль, с легкостью вернется ко мне.

После чего король приказал своим поварам истолочь кусок железа в пыль и вмешать в его пищу, которую он съел на глазах у всех. С тех пор все блюда короля готовились с толченым железом. Он даже уверял, что это улучшило вкус его еды и сделало его невосприимчивым ко многим болезням. Отведав еды с железной пылью, король отправился к реке, держа в руках лук и стрелу. Он пустил стрелу в воду против течения, и ждал, пока река не вернула стрелу прямо ему в руки. Его люди рукоплескали и выкрикивали слова поддержки, обрадованные смекалкой своего короля.

Итак, новая столица была воздвигнута, построены дворцы и храмы. Ее назвали на кхмерском языке Крунгхеп Маханакхон Бавон Тхваравади Си Аюттхая Махадилок Бавон Раттанаратчатхани Буриром, или, коротко, Крунгси Аютия, что означало «непобедимый город».

Город за всю свою историю знавал немало периодов процветания и мира, будучи неуязвимым для внешних угроз и набегов врагов. Однако королю Утхонгу еще только предстояло быть коронованным благородными брахманами. Он отправил посла в Центральную Индию, дабы тот испросил у короля Варанаси[27] дозволения прислать в Аютию брахманов, которые могли бы провести церемонию коронации.

И вот церемония коронации прошла. Вступив в союзы с соседними городами Лаво и Супханбури, королевство постепенно колонизовало шестнадцать городов. Весть о величии короля Утхонга распространилась по всей округе по мере того, как он вел одну войну за другой и завоевывал все новые и новые земли. В Сиаме и соседних странах Аютия стала известна как могучая держава, а короля народ привычно величал «Пхра тяо пхэндин», или «священный правитель земель».

Дитя мое, ты видишь, как время от времени несправедливость проявляется в веках? Короли сражаются с другими королями, и все они называют себя козами из пророчества Будды? Они вели войны, чтобы ценой многих жизней захватить новые земли, строили королевства, а их подданные были бесправны и не могли противостоять строгим законам и правилам. Раньше, когда мир был только-только создан, все было иначе, весь порядок вещей был полностью перевернут. Слово «король», или рача, употреблялось по отношению к уважаемому и справедливому человеку: попросту говоря, этим словом обозначали того, кто приносил счастье другим. Это слово создали и утвердили в его значении люди, как написано в Сутта-питаке, одном из трех разделов палийского канона, известного как Трипитака. В Трипитаку входит Виная-питака, Сутта-питака и Абхидхарма. Сутта-питака делится на пять собраний, одно из которых – Дигха-никайя – рассказывает такой миф о создании мира.

Мир, каким он однажды существовал, был чистым, не испорченным определениями. Он был безграничен во времени, лишен дня и ночи. Боги с сияющими прозрачными телами – ни мужчины, ни женщины, ни добрые, ни злые, – обитали на небесах, паря и летая, преисполненные великой радости.

Время шло, и земля начала источать молоко; стали произрастать мхи, лишайники и прочая растительность. Вскоре боги из любопытства попробовали на вкус дары плодородной земли, наслаждаясь приятными вкусами, ароматами и цветами. Они привыкли вкушать зеленые растения земли, и стали выискивать их повсюду, в каждой трещинке и расщелине. Постепенно их сияющие ауры тускнели, их небесные тела стали покрываться плотью. А аппетиты их стали ненасытными; им больше не хватало собственного ощущения счастья. Их тускнеющий свет уже не был достаточно ярким, чтобы освещать Землю, и их сменили яркие светила – солнце и луна; тогда же возникли день и ночь. А Время разделилось на дни, месяцы и годы; возникли сезоны. Небесные существа стали людьми, различавшимися половой принадлежностью и ограниченными во времени, обладавшими плотской похотью и способностью размножаться.

Людям приходилось выживать, питаясь тем, что давала им природа. Они собирали растения и рис, делали многодневные запасы еды, чтобы кормить своих детей и прочих иждивенцев. Когда же запросы людей превзошли то, чем могла их обеспечить природа, возникло сельское хозяйство, и земля стала ценным товаром. Появились те, кто мог приобретать землю, и те, кто не мог, – так родилось зло. Обман, воровство и соперничество стали обычным явлением, как и наказание, лжесвидетельство, месть и убийство.

По мере того как зла становилось все больше, некоторые люди собрались, дабы найти среди себя уважаемого и справедливого человека, способного разрешать все чаще возникающие конфликты. Люди пришли к единодушному пониманию, что этот уважаемый и справедливый человек – король – должен принадлежать ко второй варне[28], и ему следует вверить задачу восстанавливать справедливость в общине. А коль скоро справедливость восторжествует, община будет вознаграждать короля долей общего урожая или общей земли. Таково было общее представление о первоосновах королевства или монархии. Тем не менее, как все, облаченные властью, большинство королей не желали отказываться от привилегированного положения, стремясь к расширению и укреплению своей власти путем убийства других правителей и захвата других королевств. Дабы пресечь разногласия, было решено формально передавать власть по линии кровного родства. Однако зло не унималось, покуда дети и внуки убивали друг друга в борьбе за трон.

С момента основания королевства Сукхотхай право на королевство Аютия принадлежало исключительно королю, или Кхун Луангу, как называл его народ. (Дитя мое, твою память о той эпохе также пожрал Кала.) То, как король управлял подданными, было в чем-то схоже с отношениями между отцом и детьми; тогда люди назвали своего правителя Пхо Кхун, или «Великий отец». Это правление отличалось от абсолютной монархии, изобретенной кхмерами: на эту систему сильное влияние оказали брахманы, которые видели в короле аватара богов. А кхмеры правили своими подданными так, как хозяин управляет рабами. В границах захваченных ими земель людей принуждали поклоняться тому, что требовала вера короля: возводились здания, храмы и статуи Бодхисатвы в честь королей как реинкарнации богов.

Однако все было очень сложно. Хотя сиамцы считали королевство Сукхотхай своим, мон-кхмерское влияние сильно ощущалось в сиамских обычаях и повседневной жизни. Монахи продолжали писать и записывать имена королей Сукхотхая на древнем кхмерском диалекте, а королевский словарь оставался кхмерским по своему происхождению. Использование королевского языка было обычной практикой в начале существования королевства Аютия, но, дитя мое, он был слишком сложен для простолюдинов, которые просто предпочитали называть короля Кхун Луанг. И несмотря на то, что он стал употребляться в эпоху Сукхотхая, наименование Кхун Луанг получило большое распространение в королевстве Аютия. В эпоху Аютии это королевство смогло расширить свои территории больше, чем когда-либо. Титул Кхун Луанг Аютии затмил собой любой другой титул в любой другой стране или в любом другом языке.

Отец своих подданных постепенно превратился в отца своей земли. Король не только главенствовал над своими подданными, но и над своими территориями. Земля была четко разграничена: «Эта земля принадлежит Сиаму», так говорили, «вот это сиамская земля». И король Утхонг понимал значимость такого разграничения, дитя мое. Как только он стал королем Аютии, был издан закон, гласивший:

«Вся земля в границах королевства Аютия принадлежит королю; подданные не имеют права владеть землей несмотря на то, что ее населяют». С этого момента король стал обладать абсолютной властью над богатством, имуществом и жизнями своих подданных и всеми сиамскими территориями.

Люди дали своему королю новое имя: пхра тяо пхэндин, священный правитель земель.

Наречение города

Отшельник не спал, рассказывая мне свои истории до самого рассвета, как будто эта беседа была единственным, чего он желал все эти годы. Каждый эпизод, о коем он мне поведал, вызывал у меня благоговейное изумление. Кала отнял у меня историю становления всего королевства, но на этом он не остановился: он также заглотил и завоевание Аютии!

Земля Суварнабхуми постоянно контактировала с другими управляемыми территориями, от соседних королевств вроде Хантхавади[29], Ланна и Лан Санг до Кхмерской империи и королевств Китая. Порой они жили в мире, порой они вели войны. Сам Сиам не всегда отличался гармонией и единством: в основе его внутренней политики лежали распри между несколькими колониями – Пхитсанулоком, Накхон Ратчасимой, Мьей и Накхон Ситхаммаратом, которые сражались за независимость и личные выгоды против интересов королевства в целом. Эти цели достигались либо силой, либо дипломатией: правители отправляли своих детей и прочих членов королевских семей в разные колонии, чтобы, завязав искусные узлы отношений, попытаться примирить возникавшие разногласия. Тем не менее эти разногласия нередко перерастали в кровопролития: отцы, матери дети, близкие и дальние родственники продолжали воевать друг с другом с целью стать пхра тяо пхэндин Аютии.

Падению Аютии предшествовал хаос. Королевство Хантавади уже вторгалось в столицу дважды. Первое вторжение было вызвано событиями в городе Чиангкран, где моны заявили о своей верности Аютии, предав Хантавади. Второе вторжение произошло, когда в период ослабления Аютии, с помощью и при участии дополнительных вооруженных сил из северного города Пхитсанулока, столице удалось сдержать нападение под предводительством короля Хантавади. Однако в сражении, последовавшем после второго вторжения, Аютия потеряла свою королеву. После ужасной утраты королевы Сурийотхай, король Аютии Маха Чаккрапхат, посоветовавшись с приближенными, выстроил больше городов вокруг столицы, укрепив ее оборонительные рубежи на случай будущих сражений с Хантхавади.

Как только не нарекали эту землю, но ни одно из этих имен не прижилось. Жители деревень продолжали селиться вне королевских владений и убегали в джунгли или в горы всякий раз, когда им грозила новая эпидемия или война. Располагалась земля стратегически очень удачно – вдоль маршрута из Накхон Ратчасимы в Камбоджу, – а на ее плодородной почве охотно росли рис и прочие культуры: те, что запасали во время войн. Король осознал это и принялся отрезать части от окружающих тянгватов – Лопбури, Накхон Ратчасимы и Накхон Найок, – чтобы основать новый большой город Сарабури. Он стал хранилищем и форпостом королевства, рубежом, откуда можно было следить за потенциальными угрозами со стороны Накхон Ратчасимы и Камбоджи.

Ну вот! Теперь вы знаете, что эта земля, дважды разорванная и сшитая заново, была названа простым именем Сарабури, чтобы вам языком шевелить было удобно.

Я устала рассказывать вам об Аютии. Если жаждете узнать больше, будьте добры, почитайте сами. Или можете спросить своих учителей, но смотрите, пусть хорошо вас учат! Скажите им, пусть не учат ненавидеть бирманцев, монов, лао или кхмеров. Все не так просто. Наши истории глубоко переплетены, и у них были величайшие империи, даже более великие, чем наша. Они, как и мы, буддисты, – нет, скорее, это мы буддисты, как и они. Кхмеры первыми обратились в буддизм и брахманизм, а мы, в свою очередь, унаследовали веру от них. Это заметно в нашем языке иерархий, а особенно – в королевском языке. Лаосцы некогда были нашими возлюбленными родичами: попросите родителей свозить вас в Бангкок, где сами сможете увидеть, как красив изумрудный Будда[30]. А Бирма? Когда-то они были нашими ближайшими друзьями, но, и это грех всех отношений, настали времена войн, которые превратили благородных людей в отъявленных патриотов. Они не воплощение зла. И они имеют право считать злом нас. Так что попросите своих учителей о таком вам рассказать, ясно?

Так, вы, должно быть, гадаете, сколько лет было тому отшельнику. А этого я и не знаю точно, хотя я провела с ним довольно много времени. Выслушав все истории, что он мне поведал – так, словно сам был свидетелем тех событий, – могу лишь предположить, что он провел в той пещере в полном одиночестве, по меньшей мере, четыреста лет, практикуя умения, необходимые, чтобы достичь просветления. Он был настоящим хозяином своего тела, а его дух был исполнен решимости и силы. Каждый день он начинал с йоги или с пешей медитации. Иногда он несколько дней путешествовал по воздуху, возвращаясь со связкой бананов, дров или трав. Он вечно что-то бубнил себе под нос, иногда исчезал, или обращался в камень, или воспламенял себя.

Иногда, исчезнув на целый день, он возвращался с вестями из столицы. Так было после того, как в Хантавади новым королем Аютии нарекли Маха Тхаммарачу[31] – что стало неожиданным событием в истории королевства – и после коронации Черного принца[32]. Впоследствии, когда на троне его сменил брат, Белый принц, отшельник повел себя так же. Он рассказывал новости громко, не адресуя свои слова никому конкретно. Его голос эхом раскатывался по пещере, а я, единственное живое существо поблизости, слушала.

Как я уже сказала, мой дух бессмертен, но мое физическое тело, в котором дух обитает, со временем чахнет. После почти тридцати лет жизни с отшельником мое тело наги постепенно износилось. Все, что я могла делать, так это сворачиваться кольцом и отдыхать в пещере, дожидаясь непонятно чего. Отшельник, видя мое состояние, жалел меня. Как-то вечером он вернулся в пещеру, волоча труп тигра. Он поманил меня поближе и начал нашептывать заклинание, которое переместило мой дух из тела наги в тело тигра. Покинутое тело наги рассыпалось в прах, а затем и вовсе развеялось по воздуху.

– Дитя мое, тебя обременяет грех, – запричитал отшельник. – Ты обречена на бессмертную жизнь без какой-либо цели.

Услышав эти слова отшельника, я вдруг осознала – прожив столь долго, – какой бы жизни мне хотелось: жизни, посвященной ему! И теперь, имея тело тигра, я могла носить его на своей спине во время медитаций и ухода в джунгли. Отшельник лишь усмехнулся, услыхав мое желание. Несмотря на свою способность переносить себя в любое место, он позволил мне выразить благодарность, выполняя роль его носильщика.

Тело тигра уже было старым и безжизненным к тому моменту, когда отшельник мне его доставил: но он никогда бы не совершил грех убийства, тем более ради того лишь, чтобы добыть мне новое тело. И я жила внутри стен трупа; и тело начало пожирать самое себя, забирая при этом мою способность видеть и слышать. И скоро отшельнику пришлось опять искать мне новое тело. На этот раз он принес мне труп молодого, только родившегося оленя.

– Не чувствуешь ли ты себя разочарованной, вынужденная жить в чужих телах, сменяющих друг друга? – спросил отшельник.

Я не знала, что ответить.

– Тебе никогда не хотелось жить собственной жизнью?

– А я буду рядом с тобой вечно? – спросила я. – Жить ради тебя.

– А зачем тебе жить ради меня?

– Чтобы отблагодарить тебя за то, что ты заботился обо мне все эти годы, – ответила я.

– Ты ничего мне не должна, – сказал он. – Все, что я сделал для тебя, было для меня счастьем, и этого вполне достаточно. Не пытайся связать нас ненужными и сложными узами. Если ты ощущаешь необходимость подарить мне что-то, я бы предпочел, чтобы это был акт дарения дарения ради, а не потому, что ты ждешь чего-то взамен.

– Но тогда я не желаю жить собственной жизнью, – запротестовала я.

– Твой дух цепляется за вещи, находящиеся вне тела, в котором он обитает, – задумчиво сказал отшельник. – Скоро меня не станет. Что же ты будешь делать тогда?

– О чем ты говоришь! Если ты меня покинешь, тогда я хочу уйти вместе с тобой.

– Это невозможно, потому что ты бессмертна. Твой дух обречен вечно жить на этой земле. Оттуда, куда я собираюсь уйти, духи изгоняются и освобождаются от всех своих прежних уз. Ты не можешь уйти со мной, потому что твой дух неуничтожим. Ты это понимаешь?

– Но я когда-нибудь погибну?

– Тебе придется умереть и снова возродиться, – ответил он. – А чтобы все прошло успешно, в момент перед самой твоей смертью ты должна будешь направить свое сознание, сердце и душу на цель твоей следующей жизни.

Затем отшельник поведал мне, что у него есть пучок трав. Эти травы могли освободить меня от боли и страданий бессмертия, и ввести мой дух в цикл жизни и смерти. Однако отшельник отказался отдать мне их, пока я не смогу сказать ему, почему я хочу возродиться и с какой целью.

Много десятилетий тому назад я отложила все эти вопросы в долгий ящик. Я была вполне удовлетворена своей тогдашней жизнью; жизнью в теле оленя, каждодневным обществом отшельника в пещере Пхра Нгам. И все это время, с каждым днем, наши узы все крепли и крепли. Я видела, как грациозно и гибко движется его человеческое тело, как цепки его подвижные руки и как крепка их хватка, и представляла себе, как было бы замечательно, если бы человеческое тело было столь же подвластно и мне. Я бы смогла тогда лучше о нем заботиться, а это и впрямь было моим единственным желанием: возродиться в виде человеческого существа, чтобы я могла заботиться об отшельнике всю свою оставшуюся человеческую жизнь.

Во мне возникло странное чувство. Это случилось, когда я вышла из пещеры поохотиться возле ручья. Я была счастлива до того момента, покуда мое сердце не ушло вдруг в пятки. Я стояла возле ручья. Что я только что потеряла? Да вообще-то ничего. Ничего не пропало, скорее, меня охватил страх утраты – потери кого-то. И из этого семени страха и тревоги выросло мое волнение: незнакомое лихорадочное ощущение, родившееся, надо признаться, из любви, которую я испытывала к отшельнику. Обескураженная перспективой его потерять, я стояла у ручья и плакала.

Я пребывала в плену этого ощущения довольно долго, и оно лишило меня аппетита днем и сна ночью. Я не хотела покидать пещеру, ластясь к отшельнику всякий раз, когда он оказывался подле меня. С той самой поры я ловила каждое его движение, сколь бы незаметным оно ни было.

И вдруг в самый обычный, похожий на любой другой, день он исчез. Сначала я не осознала, что он, возможно, не вернется, но со временем стала изнывать от тоски. Дни превращались в недели, в месяцы, в годы, а от него не было ни слуху ни духу. Время летело, и вдруг настал день, когда в пещере появился монах, который искал место для отдыха. Я поспешно ускользнула в соседнюю пещеру и спряталась там, но была настороже. После того дня в пещеру стали прибывать другие монахи. В конце концов они затеяли строительство монастыря, который впоследствии стал известен как Храм пещеры Бодхисатвы, Ват Тхам Пхра Пхотхисат.

Я оставалась там и после того, как монастырь был выстроен, скрываясь в многочисленных расщелинах в пещере и терпеливо дожидаясь возвращения моего отшельника. Монахи заметили мое присутствие, но великодушно позволяли мне топтаться у входа в пещеру.

Вскоре после этого в монастырь стали наведываться группы деревенских жителей, дабы выразить дань почтения монахам, принести им пожертвования и выслушать проповеди. Всем казалось странным, что возле входа в пещеру лежал недвижимый, словно камень, олень. Слухи распространялись быстро, и вскоре об олене, ждущем чего-то у пещеры, знали уже все жители деревни. Так, люди прозвали это место Тхап Кванг[33], что означало «оленья деревня». Оленем, который там обитал, была я.

Как-то ночью во сне мне явился мой отшельник. Он сказал, что ждать его не имеет смысла, ведь его дух уже покинул сей мир. Он наблюдал за мной все эти годы и, движимый жалостью, понял, что пора наконец объяснить мне, что с ним стало. Его дух был уничтожен, он достиг просветления, и ему уже не было суждено вернуться в этот мир. Он достиг просветления во время медитации на горе Суваннабанпхот; после этого он покинул свое физическое тело и этот мир. Он наказал мне найти свой путь и напомнил мне о связке трав, спрятанной под вырезанным на стене пещеры Буддой.

– Направь свой дух к циклам жизни и смерти, – сказал он, – и забери травы. Впусти в сердце стремления и осознай, чего хочешь достичь в следующей жизни. Вот что я пришел сказать тебе, дитя мое.

Сон изумил меня, и я пробудилась, издав болезненный вой, эхом прокатившийся по горам. Его тело, подумала я, было последним, за что держался еще мой дух. Я выбежала из пещеры, страстно желая найти останки отшельника на горе Суваннабанпхот.

Скрытая реликвия

Я бежала, не останавливаясь, два дня и две ночи, пытаясь учуять запах останков отшельника, и в конце концов поиски привели меня к подошве горы Суваннабанпхот. Я остановилась и огляделась вокруг, дабы убедиться, что здесь безопасно улечься. По всему телу пробежала волна сильного утомления, и мои члены содрогнулись, точно я была на грани паралича. Не успев ничего осознать, я уснула.

Проснувшись, я ощутила себя отдохнувшей и обошла по кругу небольшой пятачок земли, окруженный высокими деревьями. Я обнюхала землю, и, воспользовавшись своим оленьим носом, стала лихорадочно разгребать кучи листьев, ища запах отшельника. Я была уверена, что его останки погребены под гигантским валуном, где наиболее сильно ощущался тонкий аромат лотоса. Вот отсюда он и вознесся, не сомневалась я. Я принялась рыть землю своими копытцами в надежде снова увидеть его тело.

Я вкопалась в землю на полметра, как вдруг мой бок пронзила острая боль: во мне засела стрела и из открытой раны сочилась кровь. Какой же жестокий охотник мог учинить такую подлость? Я бросилась в лес, опасаясь за свою жизнь. Домчавшись до склона горы, я нашла там небольшой пруд, словно меня направляла некая чудотворная сила. «Это, должно быть, дух отшельника», – подумала я, и подобралась поближе к пруду. Опустив голову в воду, чтобы попить, я поняла, что этот пруд образовался в отпечатке стопы Будды, похожем на тот, который мне впервые встретился на горе Паттхави. Тогда я сразу же поняла, что вода в том пруду священная, поскольку она исцелила мои раны и обессмертила меня на сотни грядущих лет. Уверенная, что этот пруд такой же священный, как и пруд на горе Паттхави, я пила и молилась о двух вещах. Во-первых, о том, чтобы моя раны зажили, и, во-вторых, о том, чтобы обрести новое тело, которое будет привлекать ко мне меньше внимания: тело, которое станет воистину моим собственным, так, чтобы мне больше не пришлось жить в чужих телах. Когда я склонялась над прудом, чтобы глотнуть воды, я заметила, что берега его испещрены изящными бороздками и узорами, возникшими под тяжестью ноги Будды. Они были куда более поразительными, чем те, что я видела на горе Паттхави. После первого же глотка я ощутила, как все мое тело наполнилось жизнью и могучей энергией. Весело вбежав в кустарник, я сразу наткнулась на уродливого охотника, который все это время выслеживал меня, сжимая в руках лук, – того самого, кто пытался меня убить.

Ужасный охотник был немало изумлен, увидев, как я выскочила прямо на него из кустов. Он на мгновение замер, недоумевая, каким образом олень, которого он подстрелил, был не только невредим, а вполне себе жив, да еще прыгал, словно обрел новую жизнь. Наверное, овладевшее охотником смущение отвлекло его от меня, потому что он забрался в кусты и направился к отпечатку ноги Будды. Никогда еще я не ощущала себя такой отважной. Я больше не боялась охотника, поэтому я пустилась следом и следила за ним из-за кустов. О, дети мои, он казался таким озадаченным, таким задумчивым. Он присел на корточки перед отпечатком стопы и стал омывать свои руки, ноги, лицо и все тело священной водой. И чудесным образом его кожа – пораженная некой болезнью – преобразилась и обновилась! Я увидела, как охотник обрадовался, но в то же время во мне происходило иное преображение. Я ощутила, как волны, исходившие от священной воды, проникают в меня, одна за другой. Первая волна восстановила мою энергию, но вторая – куда более яростная, чем первая, вызвала у меня жар и головокружение. И не успев сделать и шага, я упала без сознания.

Я подняла веки, все еще тяжелые от сна, и увидела, что лежу на деревянном полу в хижине. Я была полностью расслаблена, могла шевелить головой и поднимать руки – мои руки! Это были человеческие руки, совершенно человеческие! О, дитя мое, силой священной воды из отпечатка стопы Будды я получила красивое тело человеческой женщины.

Тут в комнате появился и другой человек. Мужчина, похоже, был занят стряпней. Заметив, что я пошевелилась, он попросил меня не бояться и представился: сказал, что он местный охотник по имени Бун и намерения у него исключительно добрые. Он увидел меня, лежавшую без чувств, когда вышел в джунгли поохотиться. Бун не узнал меня и решил, что я не местная, но заметил, что я дышала, потому решил забрать меня к себе в хижину в лесной чаще и присмотреть за мной. Объяснив произошедшее, он протянул мне настой каких-то целебных трав.

Я посмотрела на Буна. Он был довольно красивый, а еще добрый. Выпив травяного настоя, я чуть не поперхнулась – таким он был горьким и обжигающе горячим. Но потом во мне разлилось тепло: такого ощущения я никогда раньше не испытывала. Вот, наверное, как чувствуют человеческие существа, подумала я про себя. Прикончив целебный отвар, я вспомнила об отпечатке ноги Будды. И рассказала Буну все истории о связанных с ним чудесах, которые мне были известны. Он, должно быть, счел меня странной, выслушивая мои сказания, которые, как я его заверила, все были правдивыми. Я даже рассказала ему о другом отпечатке ноги, который, как мне казалось, я видела на горе Паттхави. Бун выглядел несколько сконфуженным и быстро сменил тему, сказав, что я могу остаться отдыхать в его хижине, и попросил не попадаться никому на глаза. Я слушалась его, полагая, что он желает мне добра.

Бун уходил и приходил, когда хотел. Иногда он исчезал надолго, а потом возвращался с едой и одеждой для меня. Я жила с ним и спала с ним. Он стал моим первым мужчиной.

А еще он оказался хитрецом. У него уже была семья, которая жила где-то далеко. И наша хижина была его охотничьим домиком. В конце концов он нашел себе более достойную работу и забросил охоту. Он получил какую-то важную должность, и я стала его любовницей, частью его тайной жизни. Я стала постепенно подозревать это, собирая по крупицам обрывки доходивших до меня рассказов. Однажды я вернулась к отпечатку ноги Будды на горе Суваннабанпхот и обнаружила, что все сильно изменилось. Подножие горы выглядело довольно странно и кишело чиновниками. Над отпечатком ноги Будды возвели деревянный мондоп, символизировавший, что это место – важный королевский объект. Люди, пришедшие воздать дань уважения и поклониться отпечатку, стали рассказывать мне, что охотник по имени Бун как-то нашел это место во время охоты на оленя. Охотник доложил о своей находке властям Сарабури, и эта весть, долетев до столицы Аютии, дошла до ушей короля Сонгтхама[34], после чего тот отправился со своим войском в Сарабури. Бун вызвался отвести короля в горы, чтобы тот самолично увидел отпечаток ноги, и его щедро вознаградили за оказанную услугу. Король распорядился выстроить деревянный мондоп над отпечатком ноги, дабы увековечить находку охотника. Он назначил охранников, пригласил иноземцев из Голландии с их биноклями, чтобы те обследовали местность и проложили дороги к святыне, и даже повелел выстроить здесь королевскую резиденцию на случай его будущих визитов. Грандиозное сооружение получилось!

Слушая этот рассказ, я все думала о двух отпечатках ног Будды: об отпечатке левой ступни на горе Суваннабанпхот и об отпечатке правой на горе Паттхави. Но когда я спросила людей о правой ступне на горе Паттхави, они явно стушевались. По их словам, они никогда не слыхали об отпечатке ноги на горе Паттхави. Они лишь знали о тени Будды, которая была там запечатлена.

Оставив остальные вопросы при себе, я решила отправиться к горе Паттхави и своими глазами увидеть тот отпечаток. Те места изменились так сильно, что их было почти не узнать. Я подошла к монаху, который производил впечатление всесильного затворника-архата, – он молчаливо медитировал в заброшенной келье в задней части храма. Выразив ему положенное почтение, я спросила у него про отпечаток стопы Будды, найденный мной здесь в давние времена. Архат заверил меня, что отпечаток все еще существует, но теперь он спрятан от сторонних глаз. Над отпечатком выстроен мондоп, дабы скрыть его и убедить людей, будто на горе Суваннабанпхот существует лишь один след ноги Будды. Поскольку гора Паттхави уже была местом, где сохранилась тень Будды, было решено скрыть отпечаток ноги Будды на горе Паттхави, присыпав его песком, залить цементом и сделать вместо него подделку в виде более скромного следа. Из уважения к королю жители деревни согласились на это, но, правда, выстроили мондоп в знак почтения к Будде. Местные согласились хранить все это в тайне, тем облегчив работу писцов, что ведут ежегодные анналы. Вот что произошло, мои дорогие. Возможно, сегодня считается, что отпечаток стопы Будды на горе Суваннабанпхот приносит бо́льшую удачу, потому что его обнаружил сам король или потому, что придворные короля и охотник Бун тайно договорились скрыть отпечаток правой ноги от короля. Неважно. Фальшивка скрывает истину, но в конечном итоге разрушается. Подлинность же остается навсегда. Истина часто проявляется – рано или поздно. Вот что сказал мне архат.

Если мне не изменяет память, мои дорогие, отпечаток ноги Будды на горе Паттхави вновь был обнаружен спустя 400 лет – в 1994 году – сотрудниками государственного департамента культуры в эпоху Раттанакосин[35]. Они прибыли в те места, чтобы отреставрировать фасад монтопа, даже не подозревая, какая ценная реликвия под ним скрыта.

В ту пору я слишком наивно относилась к таким вещам. Я не задумывалась, почему и ради кого люди манипулируют, скрывают правду, искажают реальность: а ведь все это делалось с целью лести. Я не так уж долго была человеком; я знала лишь, как трудно понимать людей и сколь запутанными были их поступки. Но жизнь с Буном заставила меня осознать, как они умеют манипулировать другими и какими коварными могут быть на самом деле.

Собравшись с мыслями и набравшись смелости, я наконец объявила во всеуслышанье, что это я первая увидела тот отпечаток правой ноги Будды много лет назад. Но мне никто не поверил. Все решили, что я сошла с ума.

– Если то, что ты говоришь, правда, – сказали они, – ты должна была жить тысячу лет тому назад!

– Ну, конечно, – кивнула я. – Прежде чем я стала человеком, я была духом, жившим в дереве тхалок, потом нагой, потом тигром и оленем.

Но люди только смеялись надо мной, называя мои слова бредом, а меня – безумной женщиной, кхмеркой, утратившей рассудок от чрезмерного увлечения черной магией.

Ко мне относились с презрением и страхом, а мои рассказы – мой личный опыт – для них были не более чем ложью и выдумками.

Меня обвиняли в том, что я превратила в современную ложь стародавние сказания, дошедшие до нас от их предков, и запятнала хроники, оставленные прошлыми поколениями, чтобы приписать себе все заслуги. Все было дважды вывернуто наизнанку: чем больше историй срывалось с моих слабеющих губ, тем дальше ускользала от них истина. Потом появились исторические анналы и книги; и древние тексты, в которые так верит ваше поколение, отвергли устные сказания, что поведали ваши предки. Вещи становятся зримыми только когда обладают авторитетом – занимают какое-то высокое положение – оставляют письменные свидетельства, вроде рассказа о том, как отпечаток ноги Будды обнаружил король Аютии Сонгтхам. Вы видите только то, что способен увидеть пхра тао пхэндин: и то, что ускользает от его взгляда, ускользает и от вашего. Они писали, что след ноги Будды был найден на горе Суваннабанпхот, а силуэт Будды обнаружен на горе Паттхави. Когда они умолчали в своих летописях об отпечатке ноги Будды на горе Паттхави, этот след как бы перестал существовать в реальности. Возможно, где-то о нем и писали, но он был вычеркнут из памяти и не упоминался веками. Я видела, как с приходом каждого нового монарха самоочищалась история, и вы, быть может, до сих пор бултыхаетесь в ее сточной канаве.

Вы только подумайте об отпечатке на горе Паттхави! Его заново обнаружили в 1994 году, и датировали открытие именно этим годом. Но если вы потрудитесь внимательно изучить анналы, то обнаружите, что этот отпечаток существовал задолго до того, как о нем написали. Нет ничего страшного в том, чтобы не знать происхождение вещей: для этого есть научные изыскания. Но что, если вы начинаете переделывать, перенимать эту или другую историю, творя новый миф только лишь из-за своего невежества? Вот от чего у меня голова раскалывается. Если хотите узнать, каково это, пойдите и попросите родителей рассказать вам две легенды, связанные с этими двумя отпечатками ноги. А вы знали, что обе основаны на одной и той же легенде? Легенда гласит, что Будда странствовал в горах и оставил там свой след – единственный след, запомните! – и тогда что? Тогда в рассказе возникает таинственный пробел, за которым следует открытие, сделанное охотником Буном и королем Сонгтхамом, а затем и еще один пробел перед финалом, в котором рассказывается, что был выстроен мондоп с целью обезопасить отпечаток ноги, который затем охранялся каждым монархом, приходившим с тех пор к власти.

Вот я вам все это рассказываю, а вопрос остается один: о каком отпечатке ноги идет речь в анналах? О каком именно отпечатке ноги сложилась легенда?

Для удобства эти лакуны, которыми пестрит история об отпечатке ноги Будды, закамуфлированы единой легендой, единой версией истории. Но видите, как четкие грани исторических сюжетов повсеместно превращаются в пунктирные линии? Мне нравится представлять себе, как Кала вонзает свои жуткие клыки в края и складки времени, точно таракан, жующий кусок ткани.

У вас спутанное ощущение истории и времени. Ваши воспоминания привязаны ко времени, как и ваши жизни, которые – если вы верите тому, что я вам сейчас рассказала, – будут оборваны и укорочены; будучи людьми, вы способны лишь прожить не более сотни лет. И я вижу, как продолжительность человеческой жизни все укорачивается и укорачивается; каких-то две или три тысячи лет тому назад она была вдвое или втрое больше.

Моя жизнь – такая же, как у вас, дети мои. В фундаментальном смысле жизни всего: людей, животных, земли, растений – основываются на разных шкалах и циклах, а земля – старейшая из нас. Рожденная из земли и позднее превратившаяся в человеческую, моя жизнь длиннее, чем любая из ваших жизней. Теперь понятно, почему я до сих пор еще жива?

Теперь позвольте мне вернуться к охотнику Буну. Я вновь побывала во многих местах в Сарабури, наблюдая, как меняются и развиваются тамошние общины, выслушивая множество историй, рассказанных мне людьми вроде того архата. Поле долгих раздумий я стала недоумевать, отчего этот Бун, охотник, фигурирующий во многих историях, рассказанных мне разными людьми, имел в точности такое же имя, что и мужчина, с кем я жила (смею ли я допустить возможность, что у него была другая семья? Что он смотрел на меня свысока и видел во мне свою рабыню?). Я долго размышляла над тем, что сказал мне Бун после того, как я пробудилась в человеческом обличье. И мне пришло в голову, что мой Бун, должно быть, – тот самый Бун из легенды. А потом я вспомнила, как меня ранил охотник и как его стрела пронзила мое оленье тело, пока я пила священную воду из отпечатка ноги Будды, священную воду, даровавшую мне мое человеческое тело. Та же самая вода исцелила болезнь, изуродовавшую кожу охотника. Была ли я права, думая, что священная вода, обладавшая силой превращения меня из оленя в человека, могла так же легко превратить жуткого охотника в красивого мужчину?

Я ужаснулась своей догадке. Выходит, Бун все это время был тем самым охотником!

Я начала собирать новые сведения о его личности, его семье и стране, где он жил. Вот когда я поняла, что значит быть обращенной в рабство и какая разница между любовницей и женой. После изнурительных и мучительных раздумий я в конце концов осознала, что жизнь с Буном была для меня жизнью в позоре и постоянном обмане. И набравшись мужества, я покинула его навсегда.

– Мы больше ничем не обязаны друг другу, Бун, – горестно воскликнула я и убежала из его хижины.

Восстание и время

Нас различает не только отношение ко времени. Раз я являюсь человеческим существом только по наименованию, то узы, меня связующие, по своей природе отличны от ваших. Нынче люди вроде вас посвящают время родителям, близким, отчим домам, системам правления, работе, деньгам и тому подобному. С такого рода вещами вы, люди, связываете свою жизнь.

Что же до меня, я к подобному не привязана. Мое время куда свободнее, дольше. Моя жизнь связана с природой, с горами и джунглями. И в том главное различие между нами. Вы покинули джунгли, чтобы создавать поселения, придумали правила, которым надо следовать, и законы, которые надо чтить. Ваши идеи определили иной поток времени. Вы покинули джунгли давным-давно, и частенько туда возвращались, чтобы вторгнуться в них и завоевать. Так, вы изменили время джунглей – первобытное Время, – дабы не отставать от собственного его ощущения. Ваши предки неустанно срывали и искажали присущее миру ощущение времени. Если я правильно помню, король Прасат Тхонг[36] королевства Аютия изобрел собственную хронологию, хотя ему не нравилось, что в соседних королевствах монов и бирманцев отказались ее признать, не говоря уж о том, чтобы жить по ней.

Возможно, вам будет легче понять, если я скажу, что мое время колеблется между двух пространств – города и леса, – что движутся в весьма разном темпе. Вы заметили, как летит время, когда вы в городе с родителями, как стремительно все происходит? Но когда вы здесь, со мной, за городом, вы про себя думаете: ну почему время тут еле тянется? Вот как оно ощущается: это чувство тягучести, эти едва осязаемые крупицы прошлого.

Я рассказываю вам все это, потому что дни и ночи, проведенные мной в джунглях, ничем не напоминали мне дни и ночи, проведенные мной в городе. Одна ночь в джунглях могла ощущаться годом в городе, но эту разницу тяжело почувствовать, особенно когда полностью отдаешься пространству одному или другому. Прошло много всего, прежде чем я смогла подсчитать, что для людей, живших вне джунглей, миновало 150 лет. Королевство Аютия превратилось в Тхонбури и наконец настала эпоха Раттанакосин, в коей мы сейчас и живем.

Какие же перемены произошли за те 150 лет и как я была в них вовлечена? Позвольте я вам расскажу.

Сбежав от Буна, я направилась к реке Пасак. Как только я там оказалась, внезапно случилось оглушительное землетрясение: «Знамение богов, подумалось мне, приказывающих мне остановиться на привал прямо здесь». Там я выстроила себе небольшую хижину на берегу реки и выживала, питаясь дарами воды.

Однажды днем из джунглей донеслись топот марширующих ног, громыхание щитов и удары гонга. Желая узнать, что происходит, я вышла из хижины и увидела армию мужчин – их были тысячи и тысячи – и они шагали прямо на меня. Вместе с ними шел слон с многоярусным троном на спине, а изысканный зонтик укрывал от солнца величественно восседавшую под ним фигуру. Я никогда еще не видывала подобного зрелища и подумала, что сидевший на слоне мужчина, должно быть, какой-то святой, а возможно, король. Тем не менее было нечто необычное в том, как к марширующей толпе начали сгонять жителей деревни, которые бросили все дела и присоединялись к пришедшим, вооружаясь серпами, мечами и пиками. Кое-кто прибегал с голыми руками. Толпа шла и шла, и какие-то люди поманили меня, приглашая встать в их ряды. Смутившись, я спросила их, куда они идут.

– Мы идем требовать, чтобы вернули нашу землю.

– И у кого вы будете это требовать? – спросила я.

– У нынешнего короля, – ответили они, словно это было самоочевидно. – Присоединяйся к нашему восстанию, мать, и ты будешь вознаграждена лучшей жизнью, когда все закончится.

Я спросила их о человеке, восседавшем на слоне, и они сказали, что это принц Пхра Кхван, который едет вернуть свое законное место на троне.

– У принца много заслуг, – сообщил один из них, когда они зазывали меня к себе. – Вступай в наши ряды, и мы расскажем тебе невероятные истории о принце Пхра Кхване.

Вот так я примкнула к их маршу на столицу.

Они поведали мне, что принц Пхра Кхван был сыном покойного короля.

Его рождение было оглашено свирепым землетрясением, от которого по всему дворцу прокатилась волна слухов о том, что настанет день, и он унаследует трон, и эти слухи с самого начала сделали его уважаемым человеком в королевстве. Когда Пхра тяо пхэндин был при смерти, его вице-король придумал план узурпации трона, согласно которому принца обманом должны были оставить наедине с ним, и тот смог бы забить его до смерти поленом сандалового дерева. Так вице-король стал бы королем. Однако, благодаря своим достоинствам, принц Пхра Кхван чудесным образом избежал смерти, его забрали к себе боги, воспитали и обучили невероятным чарам. Принц быстро созвал наместников прежнего короля, убедил их стать его союзниками и собрал жителей деревень вроде нас, чтобы вместе пойти маршем на столицу, чтобы вернуть трон.

Вот что произошло. Я примкнула к восставшим, мы двигались ко дворцу. Всего нас было около двух тысяч человек – из Накхон Ратчасимы, Накхон Найока, Лопбури и Сарабури. Мы шли днем и ночью, слушая не только истории о принце Пхра Кхване, но и истории о нынешнем короле, которого, как мне сказали, звали король Сыа. Коварный и отчаянный, под стать своему имени, которое означало «тигр», король Сыа был известен своей силой и харизмой. Согласно этим историям, он был бастардом покойного короля Нарая и, как и его отец, знал толк в магии и был способен летать по воздуху и укрощать различных диких зверей. Он был распутником, который любил держать акул в неволе и скармливать им еще шевелящиеся тела неугодных ему людей. Говорили также, что в молодости он осмелился ударить Чао Пхрайя Вичайена – западного придворного и фаворита короля Нарая, также известного под именем Константин Фалькон[37], – ногой прямо в голову. Впоследствии этого иноземца уличили в государственной измене: и тогда удар короля Сыа был истолкован как предупреждение будущих проступков этого придворного. К концу правления короля Нарайа наплыв посланцев с Запада вызвал широко распространившиеся страхи, что буддистское королевство Сиам будет обращено в христианство. В связи с чем король Петрача[38], преемник короля Нарая, изгнал из королевства всех западных посланцев. Однако когда король Петрача заболел, его вице-король, некто иной, как король Сыа, воспользовался этой благоприятной возможностью и сверг принца Пхра Кхвана.

Тесно сбившись вместе, мы слушали эти истории, завороженные ими от начала до конца. Мы все ощущали пыл и гнев, клокотавшие, охватывавшие нас изнутри, и вдохновлялись делом, благодаря которому мы ощущали себя единой плотью и кровью. И на следующее утро мы, обуянные ярой решимостью, вошли в столицу Аютии.

Вскоре мы достигли моста, ведущего прямиком ко входу во дворец. В городе стояла невозмутимая тишина, словно никто и не знал, что надвигается восстание. Принц Пхра Кхван остановил слона и наскоро посоветовался с приближенными, прежде чем отдать приказ о штурме. Мы ринулись через мост, к дворцу. Вдруг мы услыхали гром пушечного выстрела со стороны форта над городской стеной, и принц Пхра Кхван, уже мертвый, низвергся со своего слона. На мгновение мы опешили. А потом наши ряды охватила паника. Те, кто маршировал к вратам дворца, не сбились с шага, те же, кто еще не пересек мост, оцепенели.

Кое-кто лишился рассудка вместе с тем, как принц Пхра Кхван лишился жизни. И тут же охранявшие дворец солдаты бросились в атаку и захватили наших слонов и оставшихся командиров наших войск. Жители деревни, поднявшие свои мечи, чтобы сражаться, были убиты; прочие же бросили оружие в знак поражения.

Я находилась в гуще толпы и еще не перешла через мост, когда до нас дошла весть о смерти принца Пхра Кхвана[39]. Как только стоявшие рядом со мной люди увидали выбежавших из дворца солдат, они тотчас удрали. Сначала я была обескуражена, но потом решила бежать следом за ними.

Я вернулась в джунгли, где мое сердце вновь обрело покой. Привычный мир перевернулся. Я мельком увидала столицу и была заворожена красотой ее храмов и дворцов, но ужаснулась при виде солдат, разверзнувшегося хаоса и окружившей меня смерти. В тот миг мои волосы полностью побелели. Вы можете в такое поверить? Потом я вернулась в свою хижину на берегу реки, где жила до попытки восстания. Много времени прошло, покуда мои волосы вновь не обрели свой обычный цвет. Я все еще помню тот день, когда они опять почернели. Это случилось, когда небеса на западе побагровели, будто день вдруг сменился ночью. Небо обрело призрачный, зловеще-кровавый цвет, словно солнце воспламенило землю и взметнулось искрами в небесную высь. А вскоре после этого джунгли наполнились людьми, бежавшими из окрестных деревень, схватив с собой детей и пожитки.

Беженцы кричали и посылали проклятья небу, горюя, что земля ополчилась против них. Они оплакивали ущерб, причиненный следу ноги Будды на горе Суваннабанпхот, виня во всем китайцев из деревни Кхлонг Суанпхлу. Они утверждали, что 300 китайских воров соскоблили серебряную обшивку с основания отпечатка ноги Будды и золотую обшивку с мондопа, а потом устроили в святилище пожар. После такого кощунственного акта неминуемо должен был настать конец буддизму, возмущались они.

– Где же были власти, когда это случилось? – спросила я.

– Их всех вызвали сражаться с бирманцами, – ответили мне. – Король умер, столица разрушена. И наше королевство было сожжено дотла бирманской армией. Ты что, не видишь? Небо на западе все покраснело. Королевство Аютия потонуло в море огня.

На моих глазах эти жители деревень превратились в сбегающих от войны несчастных, и мое сердце отяжелело от горьких чувств. Когда-то у них были дома, которые они называли родными, а теперь у них не осталось ничего. Их мирные жизни обратились невзгодами. Мужчин – глав семьи – призвали в королевскую армию, и они погибли в сражениях. И теперь простому народу предстояло вынести все ужасные последствия войны, объявленной во имя королевства, потому что именно простой народ является основой любой армии. Когда приходит победа, люди славят своего короля, которого им предстоит молить о священной защите. Но когда король умирает, людям суждено стать жертвой нескончаемого хаоса.

Вскоре беженцы покинули джунгли и вернулись в город. Говорили, будто новый правитель разгромил бирманскую армию и заставил неприятеля вывести войска обратно в Бирму. Покуда Сиам постепенно залечивал раны, оставшиеся после войны, новый король выстроил другую столицу, расположив ее много южнее столицы прежней, и люди нарекли ее Тхонбури.

Огромная сиамская армия в конце концов снова вторглась в Сарабури, ознаменовав одно из наиболее знаменательных событий в истории этого города – событие, навсегда изменившее судьбу Сарабури. Возглавляемая двумя братьями, принцем Касатсыком и принцем Сураси, армия отправилась на войну с Вьентьяном. Они вернулись с победой, захватив в плен лаосских лидеров и их подданных, которых пригнали с собой. Они также привезли множество похищенных ими драгоценных предметов, в том числе и Изумрудного Будду, и Пхра Банг[40]. Сиамский король принудил многие лаосские семейства из Вьентьяна поселиться в Сарабури. В конце концов община лао стала одной из наиболее многочисленных и многоликих этнических групп в стране. Здесь стали процветать общины Лао Пхунг Дам, Лао Виенг, Лао Пхуан, Лао Нгэу и Лао Яй. После каждой новой победы Сиама против Лаоса и кхмеров беженцы-лао отправлялись в Сарабури. Позднее некоторые из этих беженцев были назначены наместниками и получили повышение, заняв различные высокие должности в Сарабури.

Говорят, король Таксин[41] был большим поклонником Изумрудного Будды, потому как одно его присутствие оказывало королевству большую честь. К концу его правления весть о том, что король запланировал пышное празднество в честь Изумрудного Будды, долетела до людей в Сарабури, и они начали жаловаться на то, что король Таксин о них забыл. Король Таксин ни разу не приезжал в Сарабури, дабы воздать дань уважения следу ноги Будды, как это делали его предшественники. После опустошительного пожара в мондопе король ничего не сделал, ну, разве что отдал распоряжение установить новую крышу.

Услыхав очередную историю о отпечатке стопы Будды, я не могла не задуматься о том, почему жители деревни никогда не вспоминали о другом следе – том, что находился рядом с отпечатком тени Будды. Представьте, сколь безмятежным должно быть место, которому не грозит разрушение, ведь большинство людей не знает о его местонахождении. Я подумала об архате, с которым беседовала, и мне захотелось вернуться туда и воздать дань уважения и ему, и пещере Бодхисатвы. С тех пор, как я превратилась в человека, меня не покидало чувство, будто я, вовлекшись в борьбу за простое существование, отдавшись бурлившим в сердце желаниям и страстям, отдалилась от предначертанной мне судьбы. Я поняла, что они гораздо более важны для меня-человека, что они порождали во мне странные чувства, неведомые в мою бытность животным.

Возможно, из-за разразившегося вокруг моей хижины хаоса сердце так сильно забилось при мысли об этих святынях. Дело в том, что подле моей хижины начали селиться люди. Несколько новых построек образовали общину, и меня обуревали беспокойство и даже страх в связи с перспективой встретиться с ними – даже вне зависимости от их этнической принадлежности. Ибо мой страх перед людьми никуда не делся. Я все еще не умела разгадывать их мысли, так что лучше всего мне было держаться от них подальше. Однажды я сказала себе, довольно. Я не буду это терпеть. И жить здесь не буду. Мне хотелось оказаться где-то в более спокойном и тихом месте. Я снова подумала о горе Паттхави, о том, чтобы исполнить свое желание вернуться туда и воздать дань уважения святыне, а уже потом найти себе новое местожительство. Так я решила отправиться в путешествие.

Чтобы дойти до горы Паттхави, я направилась на юг и шла два дня и две ночи. Однако, когда я, уже подобравшись совсем близко, пробиралась сквозь джунгли в Кхаоной, кое-что привлекло мое внимание. Я заметила семерых или восьмерых мужчин – это были не простые сельчане, а облеченные властью люди, со слонами и лошадьми. Большинство из них походили на рядовых солдат, но среди них были двое явно высокого звания. Один из них был похож на командира, а остальные называли его принц Чуй[42] и выказывали ему почтение. Наблюдая за ними издалека, я начала гадать, уж не замышляют ли они государственную измену. Мой опыт с принцем Пхра Кхваном, глубоко отпечатавшийся в моей памяти, еще не забылся и напоминал мне держаться как можно дальше от этих королевских интриг. Я решила не вмешиваться в дела людей и продолжила свой путь.

Архат больше не жил на горе Паттхави. Но я все равно смогла отдать дань почтения и тени Будды, и отпечатку его ноги, что вновь наполнило радостью мое сердце. Спустившись с горы, я отправилась в обратный путь.

Приблизившись к месту, где я видела принца Чуя и его армию, я поняла, что дорогу мне преградили тысячи солдат, окружившие лес своими слонами и лошадьми. Я невольно смутилась при виде вооруженных до зубов мужчин. Один из них знаком поманил меня и приказал немедленно покинуть это место, потому что вице-король отдал приказ взять в плен принца Чуя и его людей. Я тотчас поспешила прочь. На этот раз королю не пришлось дожидаться, когда заговорщики приблизятся к нему; все произошло с точностью наоборот. И я подумала, что, похоже, никому никогда не удастся избежать последствий своей кармы.

Золотое бревно

Я свернула к северу, намереваясь посетить древний город Кхиткхин, который я не сумела исследовать, когда была нагой. Теперь, обретя человеческий облик, я могла поддаться этому желанию.

Мое путешествие в Кхиткхин заняло одну ночь и два дня. Я шла через джунгли, деревни, сады и возделанные поля и наконец оказалась в деревне Утапхао, кишевшей сколопендрами. Одна из них меня укусила, и я невольно вскрикнула. Мой крик, вероятно, услыхал сельчанин, потому что он тотчас выловил из протекавшей неподалеку реки краба, расколол панцирь и помазал его икрой ранку от укуса. Крабья икра сразу же уняла боль, и опухоль на моей укушенной ноге быстро опала. Сельчанин спросил, откуда я и куда направляюсь, и я рассказала ему, что пришла от отпечатка тени Будды, а направляюсь в Кхиткхин. У меня создалось впечатление, что раньше он не слыхал названия этого города, но больше вопросов он не задавал. Как только моя зажившая нога позволила мне продолжать путешествие, сельчанин вручил мне краба и посоветовал держать его под рукой, покуда я не вышла из деревни. Он сообщил мне, что обитавшие в деревне сколопендры боялись крабов, поэтому каждый тамошний дом охранялся амулетом из связки крабов, которые их отпугивали.

Сельчанин также сказал мне, что прямо под тем местом, где я сидела, протекала подземная река. Он указал на торчавший из земли кол: это была, по его словам, мачта затонувшего торгового корабля. Если верить преданию о кораблекрушении, в древности эти земли принадлежали колонии крабов, но позднее к ним вторглась целая армия сколопендр, вынудившая крабов скрыться в реке. Время шло, эту землю заселили люди, вынудившие сколопендр разбрестись по округе. В ходе захвата этих земель люди убивали сколопендр и оказались укушены. Но затем они обнаружили целебную силу крабьей икры и начали вылавливать их для лечебных целей. Крабы решили отомстить сколопендрам и стали убивать сколопендр, попадавшихся им на пути. Однажды по реке проплывал торговый корабль, и крабы, выплывшие на поверхность воды, по ошибке приняли вздымавшиеся весла за ножки сколопендр. Крабы напали на корабль и затопили его, и это событие до сего дня наводит ужас на сколопендр. Зная об их вражде, местные жители стали носить с собой крабов, куда бы они ни направлялись, дабы защитить себя от кусачих сколопендр.

Рассказ сельчанина показался мне убедительным. Поблагодарив его, я продолжила свой путь к Кхиткхину. Выйдя из Утапхао, я бросила краба обратно в его родную реку.

Мое путешествие вновь привело меня к реке Пасак. Во время сухого сезона, когда воды почти не было, реку можно было легко перейти вброд, теперь же, однако, она стала полноводной. Так, я не могла пересечь реку, чтобы добраться до Кхиткхина, поэтому я решила идти вдоль русла к старому городу Сарабури, в ампхё, известный под названием Сао Хай. Раньше, перед тем, как этот ампхё стал называться Сао Хай, его знали как деревню Пхай Лом Ной. Откуда же взялось название Сао Хай? Что ж, дети, сейчас я вам расскажу.

Я встретила там человека, который предложил бесплатно перевезти меня за другой берег в своей лодке. Сначала он держался со мной радушно и дружелюбно. Он поинтересовался, откуда такая молодая женщина могла знать о городе Кхиткхин и есть ли у меня муж и дети. Он греб веслами, а его глаза так и шарили по мне. И я начала сомневаться, что ему можно доверять. Он все задавал и задавал вопросы: не чувствует ли себя одиноко «такая молодая женщина», путешествуя одна? «Такая молодая женщина», конечно же, не сможет сама вернуться в деревню Пай Лом Ной, и он предложил подождать меня у реки, пока я не вернусь из Кхиткхина. Когда же мы доплыли до противоположного берега, я сразу выскочила из лодки на берег и, поблагодарив его, бросилась наутек.

Города Кхиткхин, который я помнила с тех времен, как была нагой, более не существовало. Когда-то он был многолюдный, но теперь оказался совершенно заброшенным. Древние постройки обрушились друг на друга и были погребены под землей, засыпавшей поля и сады прежних жителей. Мертвое прошлое утонуло в глубинах почвы, похороненное живым урожаем настоящего. Древний город превратился в крохотное святилище посреди возделываемых земель.

Все меняется… И перемены неизбывны.

Момент, когда я стояла там, был началом правления короля Рамы I в королевстве Раттанакосин. Сарабури стало поселением военнопленных, чье число пополнялось после каждого сражения, выигранного сиамским королем, – людей брали в плен, изгоняя из их домов в Лансанге и Чиангсэне. Эти места стали родными для многих лаосских и вьетнамских общин, не говоря уж о монахах и кхмерах, пришедших сюда до них. Сарабури сохранило так и не исчезнувшие пласты историй и народов; здешние уроженцы вступали в браки с лаосцами, вьетнамцами, монами и кхмерами, производя на свет поколения этнически смешанных жителей, которые потом и стали тайскими гражданами, какими мы их знаем сегодня. Люди ведь не определяются только своей этнической принадлежностью, они также определяются своим гражданством, которое дается по месту жительства. Они – тайцы, потому что населяют тайскую землю. Эта земля была свидетельницей тому, как приходили и уходили целые поколения, воздвигались и рушились королевства, создавались и пересматривались союзы, была свидетельницей перемен, которые происходят снова и снова и будут происходить.

На месте у берегов реки Пасак, где я стояла, вернувшись из города Кхиткхин, во время правления короля Рамы I королевства Раттанакосин находился город, плотно заселенный народом лао. Естественно, названия храмов, каналов, болот, холмов, общин, деревень, тамбонов, ампхё и городков часто менялись, отражая национальную принадлежность тех, кто тут жил. Названия эфемерны, они имеют обыкновение меняться с течением времени. Лаосские названия сменились названиями тайскими: храм Саном Лао стал храмом Тхай Нгам (а потом он обрел искаженное название храм Сай Нгам). Деревня Саном-Лао стала деревней Нонг Саном, тамбон Салари Лао стал тамбоном Салари Тхай, тамбон Мыанг Лао стал тамбоном Мыанг Нгам, и так далее, и тому подобное.

Названия мест также меняются, подстраиваясь под контекст эпох. Там, где живут смешанные этнические группы, часто возникают конфликты и разногласия, и тривиальное недопонимание может вылиться в полномасштабную дискриминацию. В подобных обстоятельствах населенные пункты иногда получали новые тайские названия в попытке пригасить или предотвратить будущие конфликты. Честно говоря, меня все это озадачивало. Все эти люди были рождены из лона смешанных предков, и они называли себя тайцами только потому, что так было записано в их официальных документах. Они пользовались этими документами, чтобы оправдать свою ненависть и свои предрассудки, не осознавая, что понятие гражданства пришло много позже. Вы же все люди, у всех вас одинаковая красная кровь, и вы в равной степени обречены проделать один и тот же путь: рождение, старость, болезнь и смерть.

Вы помните деревню Тхап Кванг, где находится пещера с наскальными изображениями Бодхисатв? Я уже сказала вам, что тот ампхё назвали в мою честь в ту пору, когда я была оленем, дожидавшимся отшельника у входа в пещеру. Впоследствии, когда в той деревне поселились в основном лаосцы, ее название изменилось на деревню Лао. Что, впрочем, неудивительно, это название послужило поводом для конфликта между жившими там людьми, поэтому название Тхап Кванг решили вернуть.

Вот что я вам скажу: это не единственное поселение, чье название отчасти имеет отношение к моей личной истории. Но пока хватит. Поговорим об этом позже.

А теперь давайте вернемся к тому моменту, как я стояла у берегов реки Пасак, возвратясь из города Кхиткхин. Стараясь держаться подальше от того места, где я оставила сомнительного человека с лодкой, я пошла другой дорогой и шагала, покуда не добралась до околицы деревни Пай Лом-Ной. Покуда я бродила по густым джунглям, вечернее небо подернулось тьмой, поглотив и меня. Я решила остановиться на ночлег на берегу реки, а на рассвете снова отправиться в путь.

К вечеру джунгли наполнились множеством звуков: стрекотом сверчков и прочих насекомых, стоном и ревом животных, хлопаньем крыльев. За кустами маячили чьи-то тени, а дикие звери, вышедшие на охоту, сверкали красными глазами. Я не боялась, поскольку нашла укрытие под огромным тиковым деревом. Под ним царила тишина, и я слышала только ласковое и нескончаемое журчание протекавшей поблизости реки.

Но вдруг до моих ушей донесся чей-то далекий крик. Он становился все ближе и ближе, и вскоре я поняла, что это кричала женщина и что доносится звук с середины реки Пасак. Я встала и, взглянув на реку, увидела ее лежащей верхом на всплывшем бревне. Странное было зрелище: бревно не шевелилось, несмотря на течение, а эхо ее криков летело вверх, словно прорезая джунгли насквозь.

Я вышла на берег и позвала ее.

– Моя дорогая, что вызвало у тебя такую горькую печаль, что ты плачешь посреди реки?

Женщина на мгновение умолкла и взглянула на меня, после чего коротко всхлипнула.

– Прошу тебя, подплыви к берегу, дорогая, чтобы мы могли поговорить, – сказала я ей.

От ее странной позы почему-то было тревожно. Бревно было огромное, но при этом было совершенно неподвижно и без труда удерживалось на поверхности невзирая на мощный поток воды. «Эта женщина, – подумала я, – вероятно, дух-хранитель этого тикового дерева».

Она приняла мое приглашение и вдруг появилась прямо передо мной. Ее лицо было скрыто длинными вьющимися волосами, но вот она убрала волосы, заткнув их за уши, и моему взору предстало поразительной красоты лицо, затуманенное печалью.

Она рассказала мне, что была хранительницей Золотого Тикового дерева, в котором прожила тысячу лет в далеких джунглях. Однажды кто-то пришел к ее дереву и попросил дозволения его срубить. Люди восхищались его изящным стволом и красивой кроной, и надеялись сделать из его ствола городской столб в новой столице Раттанакосин, проведя церемонию возведения лак мыанг[43]. Женщина с радостью дала им такое дозволение, зная, сколь благодатной чести она их удостоила. Люди срубили дерево и сняли с него кору, обнажив сияющую древесину внутри. Они вместе спустили ее вниз по течению реки Пасак, и поток унес ее к городу Раттанакосин. Однако перед тем, как она достигла города, ей сказали, что для городского столба Раттанакосина уже срубили другой ствол. Застряв посреди реки, даже не надеясь на помощь, она решила, гребя руками, отогнать голый ствол обратно вверх по течению, но все ее усилия были тщетными. И к тому моменту, как бревно доплыло до деревни Пхай Лом, она была вне себя от горя. Она не сумела выполнить задуманное и добраться до города, но и вернуться в джунгли ей тоже было не по силам. Ей было суждено навсегда остаться на застрявшем посреди реки бревне.

– О, моя дорогая, – воскликнула я. – Я тебе так сочувствую! Как и ты, я однажды была хозяйкой дерева, до того как преобразилась в человека благодаря чудотворной силе Будды; и, как и ты, я тоже лишилась своего дома. Мы с тобой оказались в схожих обстоятельствах, позволь же мне поплыть с тобой вверх по течению, туда, где ты раньше обитала.

Она слабо улыбнулась мне и восславила меня за мое великодушие, а потом сказала, что слишком ослабела, чтобы еще куда-то плыть. Она отплатила за доброту, направив меня к покинутой лодке, причаленной у берега неподалеку. В ней я, как и хотела, смогу уплыть вверх по реке.

Мы завершили нашу беседу и обменялись сердечными словами благодарности. Женщина вернулась на свое дерево, застрявшее посреди реки. А я, не двигаясь с места, какое-то время наблюдала за ней: улегшись, она вновь зарыдала, и пронзительный вой прорезал окрестные джунгли и горы, деревни и городки. А затем она исчезла в глубинах реки Пасак, забрав с собой свое бревно Золотого Тикового дерева.

Жители деревни Пай Лом Ной начали слышать посреди ночи женский плач. Шли дни, месяцы и годы; деревня стала известна под названием Сао Хай, или «деревня плачущей женщины». Я не была единственная, кто ее там встретил; жители деревни тоже знали ее. В конце концов, благодаря молве, название той деревни изменилось на Сао Хай, или «деревня плачущего бревна». Так она называется и по сей день.

Жители деревни сговорились вызвать дух женщины из реки и выстроить на земле святилище для него, дабы все жители той деревни смогли бы воздавать ей почести. И казалось, что женщина Золотого Тикового дерева избавится от своих страданий и обретет наконец покой. Однако прошло еще 170 лет, прежде чем была проведена церемония. Золотое Тиковое бревно ушло на дно реки во время правления короля Рамы I, и было найдено только в 1958 году, во время правления короля Рамы IX.

Когда жители деревни отыскали его, оно совсем обветшало. После 170-летнего пребывания в водах реки Пасак оно все было покрыто шрамами и морщинами. Его кора, некогда гладкая и свежая, теперь поблекла. И что было еще заметнее, время сжало и исказило его, оно существенно уменьшилось в размерах. Оно сильно изменилось с тех пор, как я его впервые увидала.

Подняв бревно со дна реки, они положили его в золотой лист в знак своего почтения к женщине; покров из чистого золота сделал реликвию еще более священной. Люди покрыли золотом и выкрасили все бревно, преобразив ее физическое тело так, как они переписали заново ее легенду. Более того, появилось великое множество преданий и домыслов, пытающихся объяснить, почему ей не дали присутствовать при закладке Раттанакосина. Кто-то говорил, что речной поток был слишком медленным и не смог вовремя доставить ее к городу (осуждая ее за то, что она слишком долго плыла по течению), другие же отмечали, что ее бревно было кривым на конце (осуждая ее за собственное несовершенство). Хотя зримые свидетельства того, что ее бревно и впрямь было кривым на конце, были налицо, есть свидетельства, что для возведения городского столба отбирались лишь самые красивые стволы. Сарабури всегда славился своими несравненными деревьями. И не кажется ли вам странным, что люди выбрали уродливое бревно с искривленным концом для священного столба вместо того, чтобы выбрать из всех самое совершенное? Вы понимаете, о чем я?

Вот что я вам скажу: ствол Золотого Тикового дерева был безупречным. Я видела его своими глазами в ту ночь, когда повстречала плачущую женщину. Когда бревно вытащили из реки, оно было искривлено от условий, в которых находилось долгие годы. Высохший голый ствол повредили долгое пребывание в воде и время. Это вполне естественно, что свежая древесина уродуется при усушке, а ведь нашли бревно спустя 170 лет после его затопления. Так, люди начали выдумывать всякие небылицы про плачущую женщину, и записали в хрониках, будто ее дерево всегда было таким уродливым. Это вам кажется честным?

А вот что я думаю. Позвольте мне вам сказать, что легенды, которые люди рассказывают о Сао Хай, сплошь выдумки. Вы сами можете выбирать, чему верить, но да будет вам известно, что женщина Золотого Тикового дерева и я пострадали от схожих обстоятельств, и я чувствую, что вправе говорить за нее.

Рождение

На рассвете, когда первые лучи стали пробиваться сквозь листву деревьев, я спустилась к берегу и нашла брошенную лодку. Как и сказала мне женщина Золотого Тикового дерева, она стояла там довольно давно и была опутана толстыми вьющимися стеблями. Убрав их, я перевернула лодку, чтобы посмотреть, в каком она состоянии. Она казалась скорее старой, чем сгнившей, и рядом лежало прочное весло, которое выглядело так, будто с его помощью я вполне могла уплыть далеко отсюда.

Я дотащила лодку до реки Пасак, молча попрощалась с Золотой Такхианской женщиной и залезла внутрь. Я помолилась священным существам, прося их уберечь меня от невзгод и направить меня в тихое и безопасное место. Еще я помолилась Ганге, духу-хранителю реки Пасак, попросив перенести меня в какие-нибудь изобильные и благополучные земли, где я могла бы жить, не зная недугов. Я оттолкнулась от берега и поплыла вверх по течению.

Проведя полдня на реке, я заметила, как медленно менялся окружающий пейзаж, как на смену деревушкам и городкам пришли изумительные и таинственные с виду чащи древних лесов. Река текла неустанно, и ее течение постоянно менялось: я попадала то на застойное глубоководье, то на мели, то в бурливые водовороты, река изгибалась и разливалась под стать окружающей местности. Солнце палило нещадно, но от джунглей исходила живительная прохлада, оглашавшаяся тигриным ревом, фазаньим курлыканьем и криками мартышек и гиббонов. Мое сердце переполнялось радостью, когда я слушала эту какофонию лесных существ. Я ела бананы, срывая их связками, и пила чистейшую вкусную воду прямо из реки. О, вы даже не можете себе представить, каким свежим было все, что меня окружало!

Но сколь кратким был тот благостный момент! Вскоре я услыхала исполненный боли крик, донесшийся с берега. Из лесной тени показалась фигура. Это был молодой мужчина, бежавший так, словно за ним гнались. И, похоже, он был серьезно ранен. Он крикнул мне, прося о помощи, сказав, что не желает здесь умереть и хочет вернуться на родину. Он заверил меня, что хороший человек и что он будет мне благодарен по гроб жизни, если я ему помогу. Услыхав его мольбы о помощи, я не могла поступить иначе, кроме как направить свою лодку к нему. А он сбежал с холма прямо на берег и запрыгнул в лодку так поспешно, что она чуть не опрокинулась. Он упросил меня грести побыстрее, потому как его преследовали люди, покушавшиеся на его жизнь.

– Скорее, женщина! Нам нужно сейчас же отчалить! – вскричал он. И как только я выгребла на середину реки, он рассыпался в благодарностях, после чего потерял сознание.

Так он и пролежал всю ночь, словно мертвец. Несмотря на его присутствие, я чувствовала себя одинокой. Незнакомец спал на боку, свернувшись так, что его тело заняло почти всю лодку, оставив мне крошечный пятачок, на котором я умостилась и гребла. Я рассмотрела синяки на его лице и засохшую полоску крови, тянувшуюся от его ушей до шеи. Он обхватил рукой свой живот: кажется, он страдал от боли. В руке он стискивал пучок травы, который плотно прижимал к ране. На вид рана казалась серьезной: его торс был весь в крови, а одежда и руки кроваво-красные. Время от времени он стонал, что внушало мне надежду. По крайней мере, он все еще был жив.

На следующее утро мы проплывали мимо той части джунглей, где не ступала нога человека. Я ощущала усталость от недосыпа, и меня тревожила неясная участь незнакомца, лежавшего рядом со мной без чувств. Я задремала, когда нас обоих разбудило внезапное сотрясение лодки, натолкнувшейся на подводный валун. Незнакомец издал болезненный вопль: удар, вероятно, обострил боль у него в животе. С помощью весла я оценила глубину реки в этом месте и поняла, что нас вынесло на мелководье. Скорость течения возросла, и лодку бросило влево, потом вправо, ударило о донные камни сначала одним бортом, потом другим. Мое сердце тревожно забилось. А когда небо озарилось солнечными лучами, я смогла увидеть перед лодкой россыпь камней, торчавших из воды. Назад отгрести было невозможно, и течение просто продолжало нести нас по камням, и всякий раз, когда мы сталкивались с ними, лодку сотрясало с неистовой силой. Мне еще не приходилось плавать по реке с таким каменистым дном. Незнакомец уперся руками в оба борта, стараясь сохранять равновесие. Внезапные толчки сместили центр тяжести лодки, и нас понесло прямо на огромный валун. Я подумала, что лодка неминуемо расколется пополам, но прежде чем смогла осмыслить происходящее, меня выбросило за борт, и я ударилась головой о камень. От удара я лишилась чувств.

Очнулась я на суше, мне было тепло от пылавшего рядом костра, который отгонял насекомых. Я была не одна. Там же был и незнакомец, наблюдавший за мной с заботливой нежностью, несмотря на свои раны. «Он, должно быть, спас меня, не дал утонуть в этом бурном потоке, – подумала я. – Он не бросил меня в момент, когда я в нем нуждалась, точно так же, как и я не бросила его». Моя симпатия к незнакомцу укоренилась. Я смотрела, как он подбрасывал дрова в костер, жарил на огне какую-то рыбу и собирал съедобные коренья, дожидаясь, когда я приду в себя. Он тоже был ранен, но тем не менее он обо мне заботился. Наверное, он на руках вынес меня на этот каменистый пляж и уложил под сенью листвы, которая укрывала нас от зноя и дождя. Он смотрел на меня, в его больших круглых глазах сверкали отблески пламени костра, и почему-то этот вид породил во мне некие новые ощущения. Почувствовав, что мне как-то жарко и волнительно, я отодвинулась от него, стараясь избежать его взгляда.

Он ухаживал за мной до тех пор, пока мы оба не поправились. Мы провели на том пляже много дней и ночей, даже не думая двинуться куда-то еще. Мы мало разговаривали друг с другом, но нас объединяло негласное понимание того, что торопиться нам некуда и лучше подождать, покуда его раны окончательно не заживут, и только потом продолжать наше путешествие. Я добывала нам еду и поддерживала огонь в костре, а он отправлялся в лес и возвращался с дровами и едой. Он начал строить для нас хижину на берегу реки, достаточно просторную, чтобы мы могли вдвоем укрываться в ней от непогоды.

Однажды он сообщил мне, что он бывший лаосский подданный. После поражения в войне с Сиамом его выслали из Вьентьяна вместе с королем Лан Ксанга Анувонгом. Лаосского короля держали в плену в Бангкоке, а его подданных расселили по всему королевству. Позднее король Анувонг вернул себе право управлять столицей Лансанга. Будучи одним из советников короля, мой новый знакомый получил возможность вернуться в свой родной город. Во время правления короля Сиама Рамы III король Анувонг и его люди вернулись обратно в Сиам, чтобы присутствовать на похоронах усопшего короля Рамы II. Король Анувонг воспользовался этим случаем, дабы попросить у сиамского короля дозволения привести с собой кое-кого из лаосцев, вернув их во Вьентьян, поскольку после всех войн многие из них были принуждены обосноваться в Сиаме. Но сиамский король отверг просьбу короля Анувонга. Оскорбленный король Анувонг сказал своим людям во время их путешествия домой, что Сиам ему надоел, что сиамцы колонизировали Лаос и сделали их тайскими подданными, дабы эксплуатировать их труд, что народ лао подвергся дискриминации – как потомки королей, так и простолюдины. Затем король приказал своим лучшим воинам рассеяться по всему сиамскому королевству – от Сарабури до Накхон Ратчасимы, от Нонг Буа Лампу до Кукхана – и, переодевшись, вести тайную слежку. Докладывать они должны были в столицу Лансанга Вьентьян.

Моего нового знакомца и еще несколько человек разместили в Сарабури, где они сблизились с Пхрая Сурарачавонгом, наместником в Сарабури, и к тому же этническим лао. Однажды от воинов, которые вели наблюдение в Бангкоке, пришла весть, что Сиам не может прийти к согласию с британцами относительно торгового договора. Опасаясь возможной войны, они направили конфиденциальные сообщения лаосским шпионам, размещенным в других провинциях, чтобы впоследствии те смогли передать их королю Анувонгу. Однако эти сообщения были перехвачены сиамскими чиновниками в Сарабури. Все его боевые товарищи были арестованы и убиты. Мой знакомец остался единственным, кто спасся, единственным, кого я спасла от неминуемой смерти, когда он висел на волоске от гибели.

Когда он рассказывал мне эту историю, в его голосе сквозила жажда мести и горечь поражения. Слезы текли по его щекам, когда он проклинал сиамцев за то, что те считали народ лао ничтожным и обращались с ним соответственно. Клокотавшие в его душе страсть и ярость вырвались теперь наружу. До этого он не проронил почти ни слова, но теперь из него извергались целые предложения, словно раскаты нескончаемого грома. Я не могла не разделить его боль как свою собственную. Я только и могла что утешать его. «Ну, тише, тише!»

Я сказала, как ему повезло, что он остался жив, несмотря на все утраты, несмотря на гибель всех его друзей. Тайцы, лао, вьетнамцы, бирманцы, кхмеры – эти названия для меня ничего не значили. Я спросила, не хочет ли он остаться здесь, со мной.

– Только посмотри, где мы: каменистый пляж реки Пасак, окруженный вечнозеленым лесом. Мы здесь, вероятно, единственные люди среди диких зверей. И мы тоже могли бы жить тут, как дикие звери, и это место могло бы принадлежать только нам. И мы могли бы добывать себе только самое необходимое. Мы могли бы защищать этот клочок суши, что отвела нам Мать-Земля, и питаться его дарами.

Он разрыдался и кивнул в знак согласия – вот так мы и стали жить вместе.

Он уходил из хижины каждый день; иногда в светлое время суток, иногда по ночам. Его сердце не было предназначено для мирной жизни: оно билось сильнее, когда до нас долетали вести из внешнего мира, оно желало общения с другими людьми. Как-то раз, пообщавшись с лаосцами в Сарабури, он сообщил мне, что почти уговорил Тао Нори, главу местной власти, вступить с ним в союз. Ему сказали, что король Анувонг наконец отправился со своей армией из Лансанга, чтобы сражаться за независимость, и что его долг – собрать войска в Сарабури.

Накануне днем, прежде чем уйти, он заверил меня, что его план обречен на успех. Он пытался убедить меня в том, что эта земля на самом деле ему не родина, ведь он тут не родился и не вырос. Он хотел уговорить меня уйти вместе с ним и жить в Ланг Ксанге – по-настоящему родном ему городе. Там, говорил он, его поистине уважали, и он обещал обеспечить мне жизнь, которую я заслуживала, – жизнь жены богатого и могущественного человека.

Эти слова могли бы увлечь тех, кто столь же страстно, как он, стремился к успеху, но не меня. И я спросила, как может бросать меня после всего, что мы прожили вместе. А он ответил, что не бросает меня и что его ждет важная миссия, и когда он выполнит ее, то вернется ко мне. Он дал мне слово.

Тем утром он ушел из хижины.

– Жди меня здесь, – сказал он на прощанье. – В безопасности.

Никто не знал, что он жил в малюсенькой хижине. Всякий раз, уходя из дома, он обязательно удостоверялся, что никто не может за ним проследить, – так он знал наверняка, что никто до меня не доберется.

– Жди меня здесь, ясно? – повторил он и пообещал: – Я вернусь.

Война за независимость, о которой он мне рассказал – вам скоро о ней расскажут на уроках тайской истории, – получила известность под названием восстание Анувонга. Король Анувонг привел свою постоянно разраставшуюся армию в Сиам, рекрутируя по пути подданных лао; и впрямь большинство тех, кто вступил в его армию, были лаосские изгнанники. Король Анувонг выступил с заявлением, адресованным всем провинциям королевства, сказав, что лаосская армия направляется оказать помощь Сиаму в его войне против британцев. Он продолжал собирать под свои знамена воинов, припасы и оружие, пока они не пришли в Накхон Ратчасиму. Там было объявлено, что Сиам успешно достиг соглашения с британцами по вопросу заключения торгового договора, тогда же король Анувонг собирался отправить своих солдат в Сарабури, чтоб набрать там больше людей. Но вместо этого король Анувонг решил вернуться во Вьентьян.

Вскоре после этого сиамский король узнал о попытке восстания и был весьма опечален. Он поддерживал дружеские отношения с королем Анувонгом в Бангкоке и теперь счел себя преданным: ведь он был настолько добр к нему, что позволил вновь провозгласить лаосского короля правителем Лансанга, но тот отплатил мятежом на его душевную щедрость. И сиамский король приказал своей армии атаковать любую провинцию, где находились войска лао. Сиамцы разгромили армию короля Анувонга, а потом вторглись в Лансанг и разрушили столицу. Будучи вне себя от гнева, сиамский король приказал своим людям все сжигать дотла, дабы вычеркнуть королевство из истории; и согласно его повелению, городские стены и городские храмы были сожжены и превращены в пепел. Таков был конец Вьентьяна. Король Анувонг бежал во Вьетнам, но вскоре был пленен и казнен вместе со своей семьей в Бангкоке.

Лаосский король умер, и вполне вероятно, что мой возлюбленный умер вместе с ним. Но в то время я ничего об этом не знала. Я рассказываю вам, дети, эту повесть, судя о фактах задним числом, чтобы вы сумели восстановить последовательность событий, чего я сделать не могла. А теперь давайте вернемся в тот далекий день – день, когда он ушел из нашей хижины.

Я не глупая и не наивная, но, оглядываясь сейчас назад, могу сказать, что, похоже, именно так я себя и вела – наивно и глупо. Он велел мне ждать его, и я ждала. Прошла одна ночь, потом еще три, и прошло еще много ночей, а он все не возвращался. Я не знала прежде, каково это – по-настоящему любить кого-то, не знала и сколь ценным может быть обещание. Я пестовала в себе эти ощущения, покуда, неожиданно для самой себя, они не проросли в нечто, что я волей-неволей была вынуждена бережно лелеять в душе. Любовь и Обещание постепенно обрели форму и отвердели в моем чреве, отяжелев, как камень. Каждый вечер я сидела у входа в хижину, дожидаясь его возвращения, и мой взгляд скользил по течению реки Пасак к валунам, торчавшим над поверхностью воды. У меня было такое чувство, будто один из этих валунов рос внутри меня все эти ночи моего ожидания.

Но я не была просто наивной и глупой. Я ощущала такое неистовое беспокойство, как никогда раньше. Я выла по ночам вместе с дикими зверями, мечась между разочарованием и яростью, между печалью и отчаяньем. Мне нужно было как-то давать выход своим эмоциям; а иначе они бы задушили меня. Мой плач рассекал стремительно менявшийся мир вокруг меня. Мертвые тела проплывали по реке Пасак почти ежедневно. За пределами моей уединенной жизни в джунглях, должно быть, свирепствовала какая-то эпидемия или война. Мертвые тела сбрасывали в реку, где их ждала печальная судьба: десятки стервятников парили в небесной выси и ждали удобной возможности камнем спикировать вниз и растерзать кожу, выклевать плоть и внутренности. Это было ужасное зрелище.

Место моего обитания становилось все враждебнее, но мое тело слишком отяжелело от бремени, чтобы я могла уйти куда-то еще. Но даже если бы и могла, я бы не покинула хижину, ведь он ведь обещал мне вернуться и велел его ждать. Это обещание связывало нас и привязывало меня к нашему дому, а наша любовь вызревала до той самой ночи, когда я родила наше дитя.

Девочку. Она была такая крошечная, что могла уместиться в моих ладонях. Он вышла из меня, недвижная, как смерть; не шевелящаяся и молчащая. Я не знала, что делать.

Я прижала ее к себе. Я пыталась нежно встряхнуть ее, чтобы разбудить, отерла слизь с ее глаз, носа и ротика. У меня болело все тело, опыт деторождения выжал из меня все мои жизненные соки. «Она еще не проснулась, но может проснуться завтра», – подумала я. Измученная, я уснула с недвижным младенцем на руках.

Кэнг Кхой

Я проснулась от болезненного рывка, словно кто-то тащил меня. Было уже светло, солнце висело прямо над головой. Я сонно поднялась и сразу ощутила, что у меня в руках нет младенца. Куда же она делась? Тут меня вновь пронзила острая боль, после чего я поняла: эту боль причиняет пуповина, все еще связывающая наши тела. Пуповина тянулась до самой кромки воды, где я заметила стервятника, пытавшегося разорвать ее клювом.

Их была целая стая, и они расклевывали и ели что-то внизу. Я увидела на другом конце пуповины свое дитя и закричала в голос. Эти стервятники похитили мою девочку и теперь пожирали ее, точно она была куском мяса. Обезумев, я бросилась к ней, размахивая руками в тщетной попытке отогнать от нее омерзительных птиц. Поначалу они отказались улетать, и я, готовая яростно сражаться, ворвалась прямо в их гущу, пока наконец не добралась до моей малышки. Прижав ее к груди, я поползла обратно ко входу в хижину.

Моя малышка – моя любовь, моя надежда, моя преданность – моя малышка была мертва. Стервятники исклевали ее мягкую плоть, разодрали мое любимое дитя на куски. Меня охватило горе. Долгие часы бодрствования я провела в слезах, лишаясь последних остатков здравомыслия. Я плакала, покуда мое сердце не лопнуло, покуда моя голова не закипела и не взорвалась на мелкие осколки. Я хотела, чтобы мои вопли пронзили кожу всех живых существ в джунглях, чтобы они смогли ощутить боль от ран, зиявших в моем сердце. Я оглашала воем окрестности, точно обезумевший зверь, желая, чтобы всякий человек знал, что это они, люди, отняли у меня моего мужчину. Я ждала его: того, кто должен был вернуться. Я хотела, чтобы мои слезы превратились в лед, чтобы все эти сволочи лежали без сна по ночам, содрогаясь от холода и страха, хотела, чтобы каждый сволочной день их жизней был полон тревог, беспокойства и отчаяния. И так, непрестанно, я плакала три дня и три ночи.

На следующее утро я проснулась вся мокрая от слез. Я плакала до тех пор, пока мои слезы не обратились в кровавые струйки. Мое тело зачахло, моя кожа и плоть иссохли, как и мозг в моих костях. Состояние моей малышки, которую я держала в руках все это время, начало меняться. И вскоре эти проклятые стервятники вновь начали кружить над нами, предвкушая новую трапезу. Кое-кто из них ожидал на берегу, другие расселись на валунах. Я не спускала с них глаз, в которых пламенела жажда отмщения.

– Вы никогда ее не получите, будьте прокляты! Никогда!

И в тот момент я приняла решение. Эта малышка – моя. Она вышла из моего собственного тела, и никто не мог отнять ее у меня. Я не могла позволить, чтобы ее сожрал какой-нибудь мерзопакостный зверь. И я вернула ее себе.

Жители дальней деревни слышали мои вопли все последние три дня и три ночи. С юга, севера, востока и запада – они пришли со всех концов реки, привлеченные звуком криков, и нашли меня. И хотя они остановились в отдалении и оттуда наблюдали за мной, я видела: они прекрасно понимали, чем я была занята. Об этом было легко судить по их искаженным ужасом лицам, полным жалости и отвращения ко мне.

Увидев их, я спросила, не видели ли они моего мужчину; моего мужчину, который наказал мне ждать его на этом каменистом берегу реки.

– Вы не видели его?

Никто из них не ответил на мой вопрос; вместо того они кривились, с трудом сдерживая тошноту. Они стояли, оцепенев. И вдруг кто-то крикнул:

– Да ты пхи поп![44]

За ним заорал другой.

– Ах ты чертова извращенка! Как можешь ты поедать собственного младенца?

Все они принялись меня проклинать; они желали мне сгореть в аду, обратиться в камень. Но их проклятья не остановили меня, и я продолжала делать то, что задумала: возвращать свою плоть и кровь обратно в свое тело. Постепенно жители деревни разошлись, не в силах больше выносить это тошнотворное зрелище.

С тех самых пор по всей округе расползлись слухи о женщине, которая ждала возвращения своего мужа и которая съела свое дитя, чтобы оно не досталось стервятникам. Эта история разлетелась далеко по разным уголкам страны, впечаталась в память и воображение местных жителей. Впоследствии это место стали называть Кэнг Кхой, или «островок ожидания», а легенду обо мне рассказывают и по сей день.

* * *

Эти отдаленные, некогда никому не известные земли с тех пор обрели названия, как и бескрайние вечнозеленые джунгли. Потом и различные тамбоны и мубаны последовали их примеру. Я расскажу вам, как все они получили свои имена.

Когда я вернула плоть, кровь и кожу моей малышки обратно в свое тело, от нее остались лишь кости, которые я не смогла проглотить. И вот я оторвала то, что некогда было ее маленькой рукой, и со всей силы швырнула прочь. Рука полетела к югу, в место, которое раньше называлось Старым ампхё, или ампхё Као. Она с громким стуком ударилась о сахарную пальму и приземлилась в поле. И потом люди стали называть это место тамбоном Кхон Кванг, или тамбоном летающей руки, а затем, еще позже, тамбоном Тан Диеу, или «Одинокая сахарная пальма».

Потом я отделила вторую кость руки и тоже закинула ее в южном направлении. Она упала в ручей, на который частенько ходили тамошние жители. Едва это произошло, весь ручей тотчас высох, словно под действием магии. И с тех пор местные жители стали называть свой тамбон Хуай Хэнг, или «сухой ручей».

Потом я отломила правую ножку и закинула ее в восточном направлении, за череду невысоких холмов. Кость упала в лесной чаще, где высились пальмы кхло. Костлявая нога стукнулась о дерево и повалила его: дерево перекинулось прямо через ручей, образовав мост. И потом этот тамбон назвали Тха Кхло, по названию пальмы кхло.

Я швырнула левую ножку туда же, куда кинула правую. Она перелетела через те же самые холмы, но ветер отнес ее дальше. Она упала у узкой извилистой излучины реки Пасак. Левая ножка приземлилась на длинный берег, что высился, словно утес, над руслом реки. Раздался гулкий грохот, и берег обрушился, а в реке возникли небольшие каменистые островки, торчащие над водной гладью. Тамошние жители назвали то место тамбоном Хин Сон, в память об этих вновь возникших островках.

Я зашвырнула останки скелета – позвоночник и грудную клетку – далеко-далеко. Покуда они летели, в них ударила молния, расщепив на три части. Первая упала в баилевой роще, где эти деревья чудесным образом вдруг начали расти и покрываться буйной листвой: этот тамбон потом стал называться Тха-Тум – в честь деревьев баиль. Вторая часть скелета упала в глухих джунглях, на опушке леса Донг Пхайя Фай, отдаленного места, куда мало кто осмеливался заходить. После того, как там упали кости, местные жители стали еще больше опасаться тех мест и вообще избегали там появляться. Это место назвали Баан Па, или «дикая деревня». А третья часть – грудная кость – упала на сухую почву. Возможно, в нее также попала молния, но по неведомой причине эта кость сделала ту землю плодородной; и скоро в том месте выросло множество растений, земля стала давать богатый урожай. Кость упала на песчаный взгорок, который с годами превратился в участок плодородной земли. И в конце концов взгорок обрел форму ступы[45]. И местные жители стали именовать свой тамбон Баан Тхат, и это название происходило от лаосского слова «ступа».

Тазовую кость я бросила через реку Пасак. Она упала на крышу дома, принадлежавшего человеку по имени Сонг, рикошетом отскочила от нее на соседний дом, который принадлежал женщине по имени Кхон. Оба они были глубоко влюблены друг в друга и расценили этот случай как знак их благодатной близости и предсказание их будущего процветания. У них родилось много детей и внуков, которые выросли и стали жить в том же тамбоне. Его впоследствии стали называть Сонг Кхон, то есть «двое людей», – в честь той самой пары.

Я закинула шейную часть позвоночника моей малышки на запад, на противоположный берег реки Пасак. Она залетела в места, где проживала община кузнецов, причем попала прямехонько в кузнечный горн. Но вместо того чтобы стать горкой пепла, эта кость чудесным образом отвердела и превратилась в черный диск, похожий на металлический амулет. Кузнец, владевший тем горном, сохранил его и очень им дорожил; и как потом говорили, он стал непобедимым и обрел способность к мощным заклинаниям. Этот тамбон стали называть Тао Пун – в честь цементного горна.

Я швырнула кость копчика к юго-востоку, где она пролетела над водной гладью, не желая тонуть в реке. Кость прорезала густую листву, которая взметнулась под порывом ветра, рассыпалась над рисовыми полями, крестьянскими наделами, над заборами, окружавшими дома местных жителей. Несмотря на то, что кость копчика измельчила листья в труху, эти кусочки листьев, падая на землю, тотчас давали всходы, обеспечив местных жителей богатым урожаем. Этот тамбон стали называть Чам Пхак Пхаэу – по названию растения, которое снабдило изобильной пищей весь тот район.

У меня осталась последняя кость моей малышки – ее череп. Я кинула его изо всех сил. Череп улетел дальше всех остальных костей, приземлившись посреди леса Донг Пхая Фай. Когда-то армия двинулась от Накхон Ратчасимы в столицу именно через этот лес, и многие воины в том походе умерли от малярии. По всему лесу до сих пор были разбросаны их одежда и оружие. Череп моей малышки упал на брошенный кем-то шлем, вызвав пронзительный вой, который разнесся по лесу и долетел до деревни, примостившейся у подножия дальних гор. И однажды бродивший в тех местах охотник набрел на череп и шлем. Он счел, что встретился с духом мертвого солдата, молившего вернуть ему жизнь. Этот тамбон потом прозвали Муак Лек, или «стальной шлем». Позднее, когда его разделили, чтобы создать другой тамбон, наименование слегка изменилось, и с тех пор он известен как Муак Лек.

Все эти имена произросли из моих действий, стали результатами моей кармы. Так все джунгли поделили на территории.

Позаботившись о краткой жизни моего младенца, я на миг ощутила облегчение, но горе и отчаянье продолжали грызть меня изнутри. Я сидела перед своей хижиной, невидящим взглядом наблюдая за стаей стервятников, паривших в небе. Я не отдала им своего младенца, и теперь они хотели заполучить его мать; они терпеливо дожидались моей смерти. Но испытать удовлетворения им так и не удалось. Я не умерла и не стала их добычей, потому что я не могла умереть. У меня все еще оставались тысячи лет жизни, чтобы я в один прекрасный день сумела поведать вам все эти истории.

Вы не забыли, что мой дух вечен, неуничтожим, покуда я остаюсь на этой земле? Но бессмертие, как и все прочее, также подвержено и переменам; оно подвластно трансформации, ветшанию и тлению, оно схоже с морщинами, которые я заработала, и ранами, которые мне нанесли другие в то непростое время.

Поначалу я во всем винила только себя. Утрата моей новорожденной дочки буквально уничтожила меня. Я рыдала днями и ночами, слезы струились из каждой поры моего тела, пока из меня не начала вытекать кровь. Она сочилась и сочилась, превращаясь в жаркий пар, объявший меня. Я истекла кровью досуха, и моя некогда мягкая кожа полностью окостенела. Я впала в такое хрупкое безмолвное состояние, что, казалось, сквозь меня могло проскользнуть что угодно. Когда жители деревни увидели, что я сделала со своим младенцем, они прокляли меня. И точно так же, как названия этих мест выросли из моих действий, из слов этих людей выросла новая я: они дали мне, – уязвимой, беззащитной, – новое имя, и я стала новым существом.

Их проклятия завладели моим духом, и я преобразилась в то самое существо, которым они меня нарекли: мое тело постепенно отвердело и превратилось в камень. Я стала статуей, накрепко вросшей в речной пляж, который стали называть Кэнг Кхой.

Заклинания

В тот момент, когда я превратилась в статую на пляже Кэнг Кхой, я ощутила невероятное облегчение. Парализовавшее меня проклятье на самом деле освободило меня от борьбы за выживание. Все вокруг продолжало обретать новые формы под влиянием времени: на пляже выстроили пристань, что позволило людям плавать по реке, с севера на юг, вверх и вниз по течению. Некогда густые джунгли стали редеть, и на месте вырубленных деревьев вырастали новые поселки; вдоль бурного русла реки возникли торговые пути, а с ними хлынули сюда и толпы путешествующего люда, привозящего сюда товары на продажу или обмен. Я наблюдала все эти изменения на реке. Кое-кто из тех, кто когда-то проклял меня, стал мне поклоняться. Они молились, дабы я исполнила их желания и благословила их путешествия; они приносили еду и умащивали меня сладкими ароматами цветов, свечей и благовоний. Они приносили кукол, символизировавших утраченного мною младенца. А также одеяла, которые должны были согревать меня в холодное время года. Как видите, подношениями меня баловали до невозможности.

А вскоре я подслушала, что говорили жители деревни о короле Пинклао[46], который жил во дворце Си Тха в округе Сонг Кхон. Поговаривали, что он исследует те места, чтобы выстроить вторую столицу Сиама. Король опасался, что река Чаупхрая попадет в руки западников и что речная столица Бангкок станет жертвой их пушек. Король Пинклао давно присматривался к Сарабури как к возможной новой столице, собираясь выстроить дворец в ампхё Кхао-Кок и создать из его жителей армию, готовясь к войне против Запада.

Однако этой войне не суждено было начаться во времена правления короля Пинклао; она случилась уже во времена короля Рамы V, как и многие другие события, последовавшие за ней.

Как всем было известно, король Рама V обожал ездить по королевству, и хотя эти поездки казались увеселительными, они позволяли ему заявить права на подвластные ему территории и связать свое имя со многими важными местами во всех уголках королевства. Он также построил первую в Сиаме железную дорогу, пролегшую через Кэнг Кхой и обусловившую бурное освоение земель во многих близлежащих тянгватах. Он также покончил с рабством и реформировал систему управления страной, консолидировав все властные полномочия в центре, так что отныне все регионы королевства управлялись назначенным в столице чиновником. То, что раньше считалось вассальными государствами, внутренними и внешними провинциями, – получило новые наименования: округа, города, области, деревни, районы. Государственные и административные границы были укреплены, а старинные порядки объявлены вне закона во имя соблюдения суверенитета Сиама и обеспечения прочной независимости.

Так Кэнг Кхой стал ампхё, а прочие деревни – тамбонами. Однако Сиам уменьшился в результате новой демаркации наших границ. Не стало сиамских вассальных государств, живущих под постоянной угрозой со стороны Франции и Британии, которые считали нас дикарями, а самих себя – нациями, облеченными долгом цивилизовать нас. Король был вынужден уступить все бывшие колонии странам Запада. Сиам претерпел существенные реформы, но в ходе этих реформ лишился многих своих земель. Увы, трудно себе представить, чтобы этих перемен можно было избежать.

Перемены происходят, потому что Земля вращается, и мы должны меняться вместе с ней, вместо того чтобы сопротивляться. Такова природа Земли и скоротечности ее эпох. То, что некогда было высотой до неба, потом опускается вниз и тонет, словно в глубине океана. Суша сдвигается по мере того, как ядро Земли крутится слева направо. Буддизм воспринимает скоротечную природу Земли как присущую ей истину. Будда говорит, что в мире нет ничего постоянного и что страдают лишь те, кто идеализирует. Перемены на этих землях постоянны, даже король, который некогда был аватаром Бога, стал Пхра Чао Пхэндином. И поскольку престиж и процветание королевства обуславливались его землями, способы управления этими землями стали показателем цивилизованности каждой страны. Так и утвердился сперва монархический режим в Сиаме, а затем мы перешли к конституционной монархии.

Увы, если кого-то заставили замолкнуть, застыть на месте, они оказываются в путах сказаний, которые им рассказывают другие. Путешественники могут поведать истории, которые пережили сами, а вот оседлым жителям легче брать на веру чужие слова и сплетать из них новые сказания. Они рассказывают собственные версии чужих историй с уверенностью приливной волны, набегающей на берег. Когда ты привязан к одному месту, у такого положения есть свои недостатки: выдумки, что вы слышите, скорее всего, противоположны истине. И те, кто обитает внутри, болтают только о том, что снаружи, и те, кто обитает внизу, болтают лишь о том, что вверху. Что же до меня, то я толкую о вещах, которые постоянно движутся и меняются, при этом сама оставаясь неподвижной. Впрочем, это не пустая болтовня: в конце концов и я сама олицетворяю постоянные перемены. Да, я была проклята и стала камнем, но лишь на время.

Проклятье не испортило мою красоту. Я прославилась своей женственностью, чувственными изгибами. Я говорю об этом вовсе не из желания польстить себе, а потому, что это правда. Когда я превратилась в камень, мир перевернулся вверх тормашками. Ко мне приходили молодые пары за благословением, мне молились бесплодные, умоляя меня даровать им ребенка. Но могла ли я дать им то, чего они хотели: я, у которой не было ни детей, ни мужа? Но увы, они хотели в это верить, и было бы великим грехом опровергать их веру.

Хотя большинство приходили ко мне за благословением, были и такие, что приходили, дабы удовлетворить свои желания и нужды. Извращенцы трогали меня за разные места, гладили мои руки и ноги, ласкали мои груди. Моя шершавая каменная кожа от постоянных прикосновений стала гладкой, скользкой и сияющей. Я сияла, как никогда прежде.

Красота – вещь опасная. Неподвижность опасна. Быть предметом поклонения – быть способом исполнения людских надежд и мечтаний – это тоже опасно. Ведь никогда не знаешь, на какого рода желания и поступки ты можешь воздействовать. И откуда тебе знать, у кого добрые помыслы, а у кого злые?

И вот тот день настал: день, когда я снова стала человеком. И я исчезла с пляжа Кэнг Кхой, не оставив после себя ничего, кроме сказаний, которые рассказывали другие.

Той ночью сияние полной луны затмевало блеск звезд, затерявшихся в бездонном ночном небе, так что мой пляж был освещен так же ярко, как днем. Свинцовые воды реки Пасак безмолвно струились мимо. Но у меня было предчувствие. Что-то должно было произойти. Я это знала: что-то необычайное, что-то таинственное и вместе с тем предначертанное. Нечто наблюдало за мной сверкающими глазами – не человеческими и не звериными, но в которых соединились оба эти начала. Эти глаза излучали власть, могущество и силу. Внезапно все мое тело охватило лихорадочным жаром. Это было странно, очень странно. Я была заворожена, захвачена этой парой властных глаз.

Небо надо мной тоже изменилось. Темные тени набежали на лунный диск, затмевая его свет. Мало-помалу вся луна была проглочена целиком, и ее яркое сияние стало красным, как кровь. В этот момент что-то шагнуло из кустов вперед и направилось прямо ко мне. Я видела лишь белки глаз, пронзающий взгляд, который как будто излучала смолисто-черная фигура. Человек уставился на меня, воздев обе руки, словно в молитве, а затем тихо забормотал. Его бормотания становились все громче, превращаясь в нечто, похожее на звериный вой. Он то и дело останавливался, чтобы дунуть в мою сторону. Это произвело на меня странное ощущение: сначала я ежилась от холода, а потом загорелась жарким желанием. Его слова нежно ласкали меня, и я ощутила волну похоти.

В призрачной тьме лунного затмения я возжелала его со страстью, которая глубоко проникла в каждую из моих прошлых жизней. Его черная магия всосалась в мою память, точно паразит, и перестроила, пересобрала мое прошлое и мое отношение к нему. Пиявка этой магии не изменила всего: она завладела и преобразила лишь то, что было ей от меня нужно. Она внедрилась в глубины моей памяти. «Он – обещанное возвращение, – сообщил мне этот паразит. – Ведь он дал обещание – и вот он вернулся». Темные тени медленно высвободили луну из своих объятий, и сначала осветилось ярким светом все вокруг, а потом и знакомое мне лицо – его лицо.

Вода хлынула сквозь мое тело. Слезы брызнули из моих глаз и заструились по щекам. Он стоял прямо передо мной.

– Любовь моя! – вскричала я. – Как же долго тебя не было! – и я поспешила рассказать ему, что наш ребенок умер.

Он ничего не ответил. Вместо этого шагнул ко мне и поднял на руки. Смахнув слезы с моих глаз, он внимательно взглянул на меня. Я обняла его и, изогнувшись, крепко к нему прижалась. Его глаза сверкали – неистовые и властные.

– Красивая! Я даже представить себе не мог, какая ты красивая! – сказал он.

Выражение его лица сполна передавало всю силу объявшей его звериной похоти. И вдруг его губы зашевелились, зашептав слова, что полетели прямо мне в лицо. Мне захотелось спать, и я вскоре лишилась чувств.

Он отнес меня в свой дом, спрятавшийся в гуще джунглей, где-то в лесу Донг Пхайя Фай. В хижине было темно, и вся она была заставлена диковинными предметами – вроде травяных сборов для ванны, алтаря, посвященного богу Кали, символов Шивы, тканых талисманов и амулетов. Я ощущала присутствие незримых слуг, сновавших по хижине. Отвратительный смрад – смесь ароматов масел, едких трав, свечей, благовоний и ночных цветов – придавал воздуху внутри тошнотворную вязкость.

Проснувшись, я увидела, что он все еще сжимал меня в объятьях и опускал в ванну с травяным отваром. Он начал напевать какое-то заклинание, смывая верхний слой с моей кожи, тот отшелушивался и спадал, обнажая гладкий медовый цвет. Закончив, он поднял меня из ванны и отнес в кровать. За все это время я не проронила ни слова. Его бормотания напоминали бесконечное гудение – что-то в этом звуке заставляло меня вести себя покорно. Он возлег на меня, после чего похотливо овладел мною. Я была в восторге, полностью захваченная необычайным действом. Волны приятной слабости проносились по моей коже, снова и снова. И это же чувство, казалось, и его не отпускало ни на миг. Он получал то, что хотел, вплоть до самого рассвета.

Я проспала весь день и пробудилась только ночью. Как только я проснулась, он снова исторг свое заклинание над моим телом, и я снова была охвачена желанием. Он удовлетворялся мной каждую ночь, покуда я не забеременела. К счастью, это, похоже, утолило наконец его вожделение. Теперь он с надеждой ждал рождения ребенка, и ждал терпеливо. Он был занят своими заклинаниями; и ныне, когда его внимание отвлеклось от меня, я смогла наконец обрести толику здравомыслия и осознать, что он не мой настоящий муж. Этот мужчина был воплощением угрозы и темной магии. Я осознала это, когда сравнила его с оставшимся в моих воспоминаниях отшельником из пещеры, кого я знала много жизней тому назад, с чистотой и светом, исходившим от него… Этот же мужчина был порабощен тьмой и непотребными желаниями.

Мои подозрения подтвердились в ту ночь, когда я в ужасе проснулась и обнаружила, что младенец был извлечен из моего чрева. Он отнес недоношенное дитя на свой алтарь, чтобы произвести над ним свои мерзкие ритуалы. Он собирался превратить мое дитя в своего прислужника. Он заметил панику в моих глазах; я пыталась воспрепятствовать ему, но он затянул свое заклинание, и я потеряла сознание.

Скоро стало ясно, что одного младенца ему явно недостаточно: ему требовалось больше. И когда мое тело немного оправилось, он взял меня силой. Я снова забеременела. Когда я не находилась под влиянием его чар, я была способна привести в порядок свои разрозненные мысли. Я вспомнила ночь лунного затмения, когда он явился мне в обличье моего мужчины и соблазнил своими заклинаниями. И как только я воссоздала произошедшее целиком, я замыслила план, как его уничтожить, но чтобы он сработал, я должна была воспротивиться его чарам.

На следующий день я проснулась в полдень и увидела, что он спит перед своим алтарем: когда я была беременна, он не спал со мной в одной кровати. Несмотря на обычное использование в черной магии йони – символа женского естества, – практикующие верят, что если поднять женский половой орган над головой, это повлечет за собой катастрофические последствия. И еще я слыхала, что все, даже самые мощные заклинания теряли свою силу, если их оскверняли женщины. И я подкралась к алтарю и воссела на его спящее тело. Я схватила йони с алтаря, взмахнув ею крест-накрест над его головой, и стала молиться, чтобы это возымело действие, чтобы это вытравило все зло, которые скопилось в нем за все его жизни, и сделало эти жизни бессильными.

Я глядела на него с тревогой. Неужели я и впрямь смогу? Я взяла с алтаря нож, но сжимала его нетвердо, неуверенно. И вдруг его глаза открылись. Он, казалось, совсем не удивился, увидев, что я преступила границу его святыни, а взглянул на меня с выражением полнейшего презрения:

– Ах ты, мерзкая тварь! – сказал он. – Ты что здесь делаешь?

Все еще лежа, он принялся лениво бубнить свои заклинания, уверенный в том, что они подействуют. Вот тогда-то я и поняла, что мой план сработал: его дыхание оказалось всего лишь зловонным дуновением. Он несколько раз выругался, тщетно пытаясь подняться, изрыгая при этом угрозы. Он все еще был поглощен своими бессильными заклинаниями, когда я сжала в руках нож и вогнала ему в грудь. Лезвие легко прошло между ребер и пронзило его сердце. Он дернулся раз, а потом рухнул на алтарь с широко раскрытыми глазами. Умер он мгновенно.

Духи, которых он пленил и сделал своими слугами, начали выть, и вой этот разлетелся по всему лесу, а потом превратился в восторженные возгласы, когда духи окончательно освободились от порабощения. Они стали разлетаться, а я отправилась прочь из леса Донг Пхая Фай.

Близнецы

Выйдя на нетвердых ногах из леса Донг Пхая Фай, я встретила мужчину, собиравшего травы. Он спросил, откуда я. Из леса Донг Пхая Фай, ответила я. Он поправил меня, сказав, что этот лес называется Донг Пхая Йен. Меня это оставило равнодушной: лес ведь не изменился, сколько бы ему ни дали новых имен.

Выбраться из леса – вот что на тот момент было для меня главной целью: оставаться там стало слишком опасно, ибо я больше не путешествовала одна: в моем чреве снова был ребенок. Я уже потеряла двух младенцев и не могла допустить, чтобы такое случилось вновь. У меня было такое чувство, будто я уже знала живое существо, зародившееся внутри моего тела, знала, как обеспечить ему безопасность, чего избегать и как наилучшим образом за ним ухаживать. По мере того, как рос мой живот, росли и мои чувства. Мне хотелось одного – заботиться о моем младенце, несмотря на то что я его зачала от темного шамана. Самое главное, что это был мой ребенок. Деревья дают плоды, опыленные спорами, которые разносятся ветром. Вы не можете ничего сделать, чтобы подчинить себе природу. И неважно, откуда прилетели эти споры: плоды вырастают на дереве, связанные друг с другом, покуда спелый плод не упадет на землю и его семена не развеются вокруг и не взойдут новым деревом, которое даст новые плоды.

Я не ушла из леса; напротив, я поселилась прямо на опушке, где он граничил с поселком – сегодня это место называют водопадом Муак Лек. Я выстроила себе скромную хижину, еда и вода были в избытке и в легком доступе. Эта беременность протекала совсем иначе, чем прежние две: мой живот вырос таким огромным, что я боялась, как бы он не лопнул. Предродовые схватки были ужасно болезненными. Я чувствовала, как ребенок яростно сучит ногами и толкается в моем чреве несколько недель, покуда наконец не родила. К моему удивлению, это была двойня – оба мальчики. Старший казался худышкой по сравнению с пухленьким младшим. Появление близнецов объяснило мне, почему, вынашивая их, я испытывала такую боль: они ссорились друг с дружкой с самого начала, задолго до появления на свет.

Я отерла слизь с их глаз, носиков и губ. Когда я перерезала пуповину, они заплакали, и их пронзительные вопли разнеслись по всему лесу. Их крошечные конечности содрогались. «Ну, хватит, хватит. Я же не отрезала вас от себя! Вот, берите, сосите мою грудь!» Я смотрела на двух младенцев, на двух живых существ, которых я родила, и думала: это мои дети.

Я растила их, не дав никаких имен, покуда им не исполнилось два или три года. Я называла старшего Дэнг, красный, а младшего Дам, черный, в соответствии с оттенками их кожи.

Как-то здесь появилась группа людей, которые хотели проинспектировать опушку леса. Они не были похожи на местных жителей, которые частенько бродили по лесу в поисках съедобных растений, а казались скорее взбудораженными, словно искали что-то определенное. Приблизившись к моей хижине, они довольно учтиво поприветствовали меня, но вести, принесенные ими, были совсем нерадостными. Они сказали, что я больше не могу здесь оставаться. А когда я поинтересовалась, почему, ответили, что эти места не предназначены для проживания и что мне придется переселиться в жилую зону и стать частью местной общины. Я сказала им, что никогда не была частью какой-либо общины и что всю жизнь прожила в лесу. Но они отказались меня слушать. Они настаивали, что это место граничит с национальным парком – густым лесом с дикорастущими растениями и дикими животными, которые нуждаются в защите от человеческой деятельности. Еще они сказали, что прямо на том месте, где стояла моя хижина, планируется разбить ботанический сад, и людям доступ сюда будет запрещен. Я принялась с ними спорить, заявив, что всю жизнь жила среди духов леса и гор, но они были непреклонны.

– Да кто вы такие, что указываете, как мне поступать? – возмутилась я. И они сказали, что государственные чиновники.

– И какого же государства?

– Тайского государства.

– Что еще за тайское государство? Мы же в Сиаме, разве нет? Эта земля принадлежит королю Сиама, нет?

На эти слова они только рассмеялись и ответили, что эта земля, быть может, еще принадлежит королю, но теперь государство имеет над ней власть. Они сообщили мне, что Сиам изменил название на Таиланд, и стали потешаться над моим невежеством, говоря, что я слишком долго прожила в лесу.

Ну, поначалу меня не слишком интересовало, изменил Сиам свое название или нет, поскольку здешняя земля осталась такой, какой была всегда. Впрочем, изменилось не только название страны, но и управление ею. Лесные угодья сменялись расширявшимися жилыми массивами, причем так стремительно, что уцелевшие лесные зоны требовали защиты и сохранения. Я считала себя частью джунглей, но имела человеческий облик, и у меня были два человеческих детеныша, так что я была вынуждена покинуть свой дом, чтобы влиться в человеческое общество. Мое тело не было связано никакими узами ни с чем, кроме как с моим близнецами.

Они не только изгнали, но и пометили нас, заставив зарегистрироваться как граждан тайского государства. Мне пришлось вписать имена моих сыновей в регистрационный бланк. Вот тогда-то я и дала старшему имя Сиам, а младшему – Тай. С двумя малышами на руках я спустилась с гор, из так называемого ботанического сада Муак Лек, в низину. Там я нашла поле, заросшее разнообразными видами лесных растений и деревьев. И мы втроем начали там жить. Беспокоиться мне было не о чем: Сиам и Тай росли крепкими и здоровыми мальчишками, они владели базовыми навыкам выживания и были неутолимо любознательны. Едва научившись ходить и бегать, эти двое часами где-то пропадали и возвращались домой перепачканные грязью, принося охапки съедобных кореньев и убитой дичи. Но для меня жизнь вдалеке от джунглей, среди людей, обернулась странными, разительными переменами. Я ощущала слабость. Моя кожа, некогда налитая и свежая, высохла и покрылась морщинами. Моя молодость и красота увяли; за какие-то десять лет я превратилась в старуху.

Мое тело постарело – чего нельзя было сказать о духе. Я знала, что мой дух прожил тысячи и тысячи лет. Мой древний дух пережил многое и многих, и он не ослабевал и не дряхлел, как многие мои физические тела.

Оказалось, что в обоих моих сыновьях помимо жажды знаний обитал и талант к рыбалке. Они любили играть у храма неподалеку, где проводили целые дни, помогая монахам, слушая и запоминая их проповеди. Монахи же, полюбив их, научили обоих читать и писать. При храме была маленькая школа, и настоятель записал туда моих сыновей, не взяв с меня за обучение ни бата. Каждый день они возвращались домой с коробкой, полной еды, которую им давал добрый настоятель, и рассказывали мне обо всем, что узнали за день в школе. Я гордилась их смекалистостью и любознательностью, и тем, что они помогали мне добывать пропитание.

Однажды, после многих лет жизни близ того поля в тени деревьев, к нашей хижине подошел мужчина. «Только бы не эти чертовы чиновники!» – подумала я тогда. Он сказал, что нам нужно уехать. Я возразила, сказав, что наша хижина выстроена на ничейной земле, которая является частью джунглей, а значит, никому не принадлежит. Но он назвался владельцем этой земли и сказал, что она вовсе не часть джунглей; более того, мы живем на территории его сада, где он выращивает различные фрукты и овощи. Ему было известно обо мне, продолжал он, но он не думал, что я останусь здесь так надолго. Мы жили, питаясь его урожаем, оставляя ему куда меньше, чем он рассчитывал получать с этой земли. Его это вовсе не радовало, и он хотел, чтобы мы отсюда уехали. Я спросила у него, куда нам уехать. Куда бы мы ни отправились, вся земля уже находилась в чьей-то собственности. А он сказал, что не знает и ему известно только, что он – законный собственник этой земли.

– У меня есть доказательство, – сказал он. – Это написано в купчей.

И если мы не уедем, пригрозил он, ему придется вызвать полицию, нас арестуют и посадят под замок.

– О, – воскликнула я. – А вы не перебарщиваете? Мир – дом для всех живых существ, и почему люди претендуют на единоличное владение землей, которая должна принадлежать всем? Я этого не понимаю.

Он сказал, что не желает слушать мои проповеди и что как землевладелец имеет полное право жить плодами этой земли, а я всего лишь пришлая. Уходите, повторил он, и добавил, что пока что просит по-доброму.

И так мы с моими сыновьями опять стали бродягами. Сыновья, вырастая, становятся более удачными версиями своих родителей – золотыми мальчиками. Узнав, что нам придется искать себе новое место для жилья, Сиам и Тай твердо решили мне помочь.

– Мама, – сказал мне Тай как-то вечером. – Настоятель сказал, что мы можем построить себе небольшую хижину на территории храма.

– Мама, настоятель мне первому это предложил! – снедаемый чувством соперничества, воскликнул Сиам. – А я уж потом сказал Таю. Ты должна была услышать об этом от меня!

– Да о чем ты говоришь? – возмутился Тай. – Настоятель предложил это нам обоим одновременно! И мы оба вправе сообщить об этом маме. Я просто первый ей рассказал. Ты проиграл! Умей проигрывать достойно!

– Ну, хватит, хватит! – успокоила я их. – Я же люблю вас обоих одинаково.

Я протянула к ним руки, но Тай первым бросился ко мне, оттолкнув Сиама в сторону.

Сиам, который с рождения был слабее брата, попытался прильнуть ко мне, но Тай наподдал ему ногой и отшвырнул прочь. В глубине души мне стало его жалко.

– Мам? – пробормотал Тай.

– Да, малыш? – отозвалась я.

– Однажды я найду для тебя дом, где ты будешь жить, и никто тебя оттуда не выгонит. Просто подожди.

Я до сего дня помню его слова и то, как он их произнес – серьезным тоном, не терпящим возражений, прямо как взрослый. Я была очень тронута, и мои глаза наполнились слезами.

– Однажды я куплю всю эту землю! – добавил он.

Я обняла младшего сына, но при этом наблюдала за старшим, который сидел, обиженно повернувшись спиной ко мне, и глядел на окрестные поля. Он, верно, считал, что я его люблю меньше, чем младшего брата. Вовсе нет, мой дорогой сын! Я вас обоих люблю одинаково; и говоря по правде, я беспокоюсь о тебе куда больше, чем о твоем младшем брате. Судьба Сиама заставляет его отдаляться от матери. Я чувствовала, как он смотрит на меня, надеясь, что я ценю и знаю все, что он пытается для меня делать. Он смотрел на меня невидящим взглядом, прикованным к горизонту за джунглями. Выражение лица отражало его тайные помыслы, словно он пытался приказать грому греметь, облакам двигаться, небу изменить цвет; как будто эти знаки смогли бы заставить меня понять, что он способен ради меня на великие дела, способен творить чудеса – и без единого на меня взгляда. Все – для его матери!

Спустя десять лет Сиам сказал мне:

– Ценность человека определяется не тем, что он говорит о себе, но тем, что говорят о нем другие!

Мой дорогой сын Сиам.

Мы трое поселились на территории храма, построили небольшую хижину у кладбища, неподалеку от леса. Утомленная своей старостью, я уже не могла быстро ходить или носить тяжести, как бывало. И все же – как всякий, кто привык всегда заботиться о себе сам – я терпеть не могла безделья. И поэтому я вызвалась добровольно принимать участие в делах храма, насколько это было мне по силам.

Сиам отличался умом, Тай – решительностью. И их разные способности направили их по разным дорогам в жизни. Настоятель был уверен, что Сиама ожидало блестящее будущее; и когда ему уже было нечему научить этого ребенка, дабы утолить его неистощимую жажду знаний, настоятель отправил Сиама в Бангкок, где тот мог получить высшее образование. Настоятель предложил отправить в Бангкок и Тая, но Тай отказался. Он был слишком привязан ко мне. Тай, по его словам, был рад за своего брата-близнеца, но он предпочел остаться дома, заботиться обо мне и делать мою жизнь еще счастливее, чем прежде: мол, наберись терпения – и ты увидишь! Он поступил на профессиональные курсы в местном колледже и каждый вечер возвращался ко мне после занятий. Он старался как мог заботиться обо мне и о настоятеле. Тай всегда был настойчивым: если его душа лежала к чему-нибудь, он неизменно добивался успехов на этой стезе. Когда ему представлялась возможность, Тай вцеплялся в нее мертвой хваткой, чтобы не упустить, с горящими глазами и орлиной решимостью.

Тай устроился работать на цементный завод. Он проработал там меньше двух лет, когда его повысили в должности до начальника отдела. На этой работе ему хорошо платили, и позднее, в начале следующего года, он смог купить небольшой участок земли около реки в тамбоне Баан Па. Выполняя данное обещание, он выстроил мне небольшой дом, окруженный садом. Мы вдвоем, мать и сын, поблагодарили настоятеля храма, прежде чем въехать в свой новый дом, выстроенный на нашей собственной земле исключительно благодаря усилиям и упорному труду Тая.

Я была вполне довольна, но меня все же мучили заботы. Чем старше я становилась, тем больше меня беспокоили мысли о том, что мне нечего делать. Я старалась занять себя хлопотами по дому.

– Ты теперь совсем взрослый, – говорила я Таю. – Тебе нужно выбрать себе занятия, которые сделают тебя счастливым. Тебе больше не надо заботиться обо мне. Я сама о себе прекрасно позабочусь. Ты построил мне дом. Давай же, начни жить своей жизнью!

Что же до Сиама, то он редко приезжал к нам после того, как покинул дом и уехал в Бангкок получать высшее образование. Он регулярно навещал настоятеля храма и несколько дней ночевал у меня в доме. И не успевала я оглянуться, как он опять уезжал. И потом, по прошествии почти года, снова возвращался. Время от времени он писал мне письма – сначала он рассказывал, что ему нужно еще долго учиться, чтобы стать преподавателем, а потом вдруг от него пришло письмо, в котором он говорил, что подумывает изучать политику. С таким своенравным умом, как у него, думала я, едва ли он когда-нибудь вообще завершит свои штудии. В этих редких письмах Сиам подробно описывал мне все, с чем он сталкивался в жизни, и новый опыт, который он постигал, и путешествия, в которые он пускался в поисках смысла жизни. Тай читал их мне вслух.

– Ты разве не видишь, мама? – насмешливо сказал Тай, читая мне одно из таких писем. – Я не был так уж неправ, когда говорил, что в конце концов он станет никчемным неудачником.

После этого письма от Сиама долго не было никаких вестей. И когда очередное письмо наконец пришло, он сообщил в нем, что участвовал вместе со студентами-однокурсниками в нескольких политических демонстрациях и что когда их решили разогнать силой, ему пришлось бежать в джунгли. Теперь уж ему не было суждено завершить свое обучение. Тем не менее, писал он, весь мир в его руках, и получить высшее образование, разумеется, можно не только в стенах университета.

– Что за чушь! – воскликнул Тай, язвительно расхохотавшись над письмом брата.

Сиам также написал, что он два года прожил за границей и недавно вернулся в Таиланд, когда политическая обстановка в стране стала более спокойной. Он собирался начать жизнь с чистого листа. Это был неоценимый жизненный опыт, позволивший ему понять истинную жизнь и дух трудящегося класса.

«Не беспокойся обо мне, мам, – писал Сиам. – У твоего сына много жизней, и когда настанет нужный момент, я вернусь домой и за все тебя поблагодарю».

У Тая не нашлось ни единого доброго слова для старшего брата. Он постоянно сетовал на то, что Сиам ненадежный и что он впустую тратит свою жизнь. Я попросила Тая не быть к брату таким строгим.

В глубине души я чувствовала, что нас с Сиамом роднит абсолютно одинаковый дух. Он всю жизнь путешествовал с места на место, так ведь и я жила так же. Он сказал, что у него много жизней, как и у меня. Я ничуть не возражала против того образа жизни, который выбрал для себя Сиам, но свое одобрительное отношение я держала в тайне от Тая, чтобы он не обвинял меня в фаворитизме. Тай не мог принять тот факт, что кто-то еще мог любить его мать, как и не мог разделить материнскую любовь с кем-то еще. Эту черту характера он унаследовал от отца.

Моя тревога за Сиама отчасти произрастала из необъяснимого дурного предчувствия о его будущей судьбе, которое меня всегда преследовало. Поскольку мы были очень похожи друг на друга, я будто могла сказать заранее, что с ним произойдет, словно моя собственная жизнь была чертежом его судьбы.

Позднее Тай купил еще один земельный участок недалеко от главного шоссе в округе Тхап Кванг, где начал собственный гаражный бизнес. Он нашел себе жену, которая была, как я слыхала, земельным брокером. На своей новой земле Тай построил для них дом. И с тех пор он перестал часто навещать меня. Я была счастлива за него, и, само собой, тому, что он последовал моему совету. Я была рада, что один из моих сыновей наконец-то обустроил свою жизнь.

Но у меня еще был старший сын, о ком я не могла не тревожиться, и он собирался вернуться домой.

Возвращение домой

Сиам вернулся поздним вечером. Я услышала, как он зовет меня: «Мам! Мам!» – не успев даже взойти на крыльцо. В его голосе мне послышалось опасение. А когда я ответила ему, он уже сидел передо мной и засыпал меня нескончаемыми тревожными вопросами.

– Как ты? У тебя все в порядке? Я рад, что у тебя все хорошо. Я так о тебе беспокоился!

Я была рада его видеть и внимательно осматривала его с головы до пят своими подслеповатыми старческими глазами. Вы бы его видели! Он покинул дом тщедушным подростком, а вернулся мужчиной средних лет. Его веснушчатая кожа обветрилась и загрубела с возрастом, но он все еще считал себя моим малышом. И я знала, что мой малыш рядом со мной, и он все такой же, и обитает в том же теле, которое, правда, изменилось по прошествии времени.

Я спросила, как у него дела. И он сказал мне, что по пути домой его все время тревожило одно чувство: внезапный страх потери любимых. Ему не хотелось представлять себе всякие ужасные вещи, сказал он, но его не покидала тревога меня потерять. Я рассмеялась и постаралась его успокоить, говоря, что когда придет мой час, это будет своевременно, потому как я жила слишком долго – достаточно долго, чтобы увидеть, как он стареет. А через десять лет он станет выглядеть в точности как я сейчас, и мне будет больно видеть, что он стал старше меня. И что уж было совсем невыносимо, так это наблюдать, как мой сын умирает на моих глазах. Я бы не смогла смириться с настолько противоестественным событием.

Сиам положил голову мне на колени, поднял на меня невинный взгляд, словно все еще был моим малюткой сыном.

– Я знаю, ты будешь жить вечно, мам, – сказал он. – Ты же бессмертная. Так ты мне сама говорила.

Эта его попытка мне польстить заставила меня рассмеяться. Он хорошо знал, от каких слов мне станет приятно.

– Да, – ответила я. – Я еще не скоро умру.

И тогда он задал мне вопрос:

– А Тай ведь не обладает бессмертным духом, правда? Ты ведь только мне его передала, да?

Я сказала ему, что Тай взял лучшее от их отца.

– Ваш отец хоть и практиковал черную магию, но коли его душа нацеливалась на что-то, то не успокаивался, пока этого не добивался. У Тая такая же сила воли, как и у вашего отца. Он преуспел в жизни. У него есть жена и дети, тебе об этом известно? А что ты? Что есть у тебя?

И он ответил, снова перейдя на свой родной диалект:

– У меня есть любовь к тебе, мам.

Я усмехнулась.

– Не надо лить мне мед в уши!

А потом я велела ему помыться и что-нибудь поесть.

На следующее утро мы узнали, что настоятель храма, который некогда позаботился о нашей семье, скончался. Мы с Сиамом вышли из моего дома в округе Сонг Кхон и направились к храму в округе Муак Лек, чтобы принять участие в похоронах. Тай с женой тоже приехали в храм из своего дома в округе Тхап Кванг. Похороны были грандиозные, гости съехались со всех концов страны. Внутри павильона, превращенного в святилище, была воздвигнута колоссальная статуя, и посетители могли воздать почести усопшему. Помощник покойного настоятеля, который после похорон должен был официально стать его преемником, оказался бывшим одноклассником и добрым приятелем Сиама.

Когда Сиам и Тай увидели друг друга в храме, Тай поинтересовался у брата, чем тот зарабатывает на жизнь, и почему он никогда мне не рассказывал, кем собирался стать. Тай аккуратно формулировал свои вопросы, словно знал что-то, чего не знала я, и как бы загоняя брата в угол, вынуждал его объясниться со мной. Сиам ответил, что занимался много чем и что у него все хорошо. У него было несколько разных бизнесов, и он много разъезжал по стране и за границей, где заключал сделки. По его словам, он был уважаемым человеком, знакомым с людьми из разных слоев общества – от занимавших низшие ступени социальной иерархии до тех, кто занимал высшие. Он говорил, что знает многих людей, которые его уважают. Он также заметил, что человек достигает определенного момента в жизни, когда ему недостаточно думать лишь о себе и своей семье, а хочется улучшить жизни своих сограждан. Он сказал, что мечтает заняться политикой, – и мне показалось, что это новая вершина, которую он вознамерился покорить. Сиам заявил брату, что хочет помогать другим, что вызвало у Тая усмешку: тот явно не поверил ни единому слову. У меня создалось впечатление, что оба мои сына даже теперь не могли спокойно взглянуть друг другу в глаза.

Оставшись наедине с Сиамом, я спросила, насколько серьезно его намерение помогать своим согражданам. Не станет ли он тем самым лишать короля его работы? Он засмеялся и ответил, что в наше время король выше политики. Он – столп нации и позволяет своему правительству заниматься повседневным управлением страной – правительству, которое отныне избирается народом. Сиам попытался мне объяснить, что Таиланд теперь являлся конституционной монархией.

– То, что говоришь, кажется мне чересчур сложным и далеким от жизни, – сказала я ему. – Раньше все было гораздо проще. Когда все стало таким запутанным?

– Мир не перестает меняться, – ответил он. – Ничто не вечно. Ты так не считаешь?

Хотя я с ним согласилась, но заметила, что вряд ли такие перемены приведут к чему-то хорошему. На что он ответил, что сомнение всегда приводит к хорошим результатам.

– Ладно, отлично, – сказала я. – Ты умело управляешься со словами.

Я помолчала перед тем, как задать ему следующий вопрос.

– А почему тебе хочется помогать людям, а не другим живым существам? С людьми не так просто иметь дело: они грызутся друг с другом, точно собаки. Слово «кхон», или «человек», означает полукровку, помесь разных пород: мы не знаем, откуда они все взялись. От них одни только неурядицы на Земле, потому что они считают себя лучше прочих живых существ. Они захватывают все, что могут, они проводят воображаемые границы, чтобы заявить свою власть над королевством или страной. Они придумали разные понятия вроде «государства» только для того, чтобы оправдывать вторжение в другие земли. И я видела, как с течением времени все становилось только сложнее. Видела, как люди жаждут все контролировать: страсти, любовь, бестолковое стремление к власти. Я все это видела. И по мере того, как продолжительность их жизни укорачивается, усиливается их стремление к бессмертию. Они готовы пойти на все, лишь бы почувствовать себя так, словно им уготована вечная жизнь. А что хорошего в вечной жизни? Никто никогда меня не спрашивал, каково это. А в ней нет ничего хорошего. Обладая бессмертным духом, ты вынужден бороться за выживание. Истина в том, что долгая жизнь – вовсе не счастливая жизнь, но лишь обретя счастье, ты хочешь жить как можно дольше. Познавшему счастье его становится всегда недостаточно: очень немногие научаются довольствоваться тем, что имеют. Я полагаю, что удовлетворение – вот что позволило моему отшельнику и Будде возвыситься над обычными людьми. Вот я и удивляюсь, почему ты хочешь помогать людям, а не другим живым существам.

– Потому что мы – смесь разных пород, мам. Более того, людям необходимо хорошенько перемешаться. Слово «кхон» происходит от глагола, который означает «смешивать»: чтобы стать по-настоящему людьми, мы должны смешаться с другими. Люди обладают способностью учиться, понимать, исправлять прошлые ошибки. Перемены людям даются нелегко. Это всегда вызов, но также и необходимость. – Он помолчал немного и добавил: – Разве ты не будешь гордиться, если однажды, в будущем, люди станут вспоминать меня? Говорить обо мне? Ценность человека определяется не тем, что он говорит о себе, но тем, что говорят о нем другие!

– У тебя чему угодно находится объяснение, – сказала я. – Но я все равно люблю тебя, несмотря ни на что. Ты же это знаешь, правда? Я родилась из земли, а мать ценна так же, как и страна, в которой ты родился. Надеюсь, ты осознаешь, что тебе не надо ничего делать, чтобы завоевать мою любовь, потому что я всегда тебя любила. – Я продолжала: – Но прошу тебя, не пользуйся моей любовью для оправдания своих поступков. Не утверждай, что ты действуешь из благодарности ко мне, потому что ты ничего не должен моей любви. Моя любовь сродни воде: она бесконечно течет из своего истока. Поэтому не поступай так, как будто моя любовь может в любой момент пересохнуть, как будто ты не можешь дать мне свою любовь в ответ.

И еще я сказала ему, мне нравится, что он живет такой насыщенной жизнью, путешествует по разным странам, видит разные города. Следы его ног отпечатались на этом теле – теле его матери; и я могла ощущать биение его сердца, как бы далеко от меня он ни находился.

Сиам пробыл со мной еще десять дней, а потом как-то утром сказал, что ему надо уезжать. Я сказала, чтобы он обо мне не беспокоился. Он попрощался и пустился в путь.

А вскоре после его отъезда наша земля подверглась сильнейшему наводнению. Вода хлынула со всех сторон: с гор, от разлившихся рек и из отдаленных уголков, куда не добирался ни один человек. Вся земля была затоплена. Поля и поселки были смыты водой и унесены бурными потоками. Местные жители были в смятении. Никогда прежде они не видели, чтобы Ганга[47] выражала свой гнев. К счастью, мы с Таем выстроили мой дом на сваях, вода поднялась до пола, но до меня не добиралась. Тай приехал в своей лодке проведать мать и стал убеждать меня бросить здесь все и переехать к нему в дом. Но я сказала, что никуда не уеду. Он настаивал, но я продолжала упорствовать. В конце концов он потерял терпение, призвал меня не быть такой упрямой и, оставив этот дом, поехать к нему. Я и сама была раздражена его уговорами.

– Я никуда не уеду, – твердо заявила я. – Это всего лишь наводнение. И не стоит поднимать из-за этого шум!

Моя отповедь его огорчила, и он, ни слова не говоря, уплыл прочь, сердито взмахивая веслом.

И почему все так пугаются наводнений? Всю свою жизнь я сталкивалась с вещами куда более опасными. Тай беспокоился, что я захлебнусь и умру.

– Твоя мать не может умереть. Я же тебе уже миллион раз это говорила, разве нет?

Но Тай недоверчиво покачал головой, уверенный, что я несу чушь. Мне, впрочем, было его жалко. Он вырос в нужде и лишениях: и последнее, чего ему хотелось, так это плыть по течению. Ему нужно было осесть, обеспечить себе и семье безопасность и изо всех сил стараться избежать прошлых битв. Его дух отличался от моего. Он проживает жизнь по правилам, установленным его общиной; он теперь окончательно сформировавшийся человек, который стремится к успеху и счастью, согласно всем иерархиям, существующим в человеческом обществе. Я не возражаю против его выбора, но я хочу, чтобы он понял и меня. Я не человек, даже при том, что я живу в человеческом теле. Мой дух связан с природой, а не с людьми. Наводнения, землетрясения, удары молний – все это мне так близко! А вот дома, с другой стороны, мне не так близки. Они – нечто, построенное на клочке земли, обнесенное забором, чтобы отметить рубежи владения, зафиксированное на каком-то клочке бумаги, чтобы никто не имел права свободно бродить по твоему участку земли. Но мы забыли, что земля сотворена не для того, чтобы ею кто-то владел. Это лишь временная граница, которую могут пересекать все существа, и это нормально, что границы могут пересекать разлившиеся воды. То же самое касается креветок, ракушек, крабов и рыб: все они вправе перемещаться по земле. А змеи? Вы считаете их угрозой. Люди стали последними обитателями земли, но по какой-то причине мыслят себя высшими существами. Они выправляют свидетельства о собственности, позволяющие заселять, покупать и продавать землю. И они проделывают все, что им заблагорассудится, с Матерью-Землей – с ее джунглями, горами и реками. И я никогда не видала, чтобы все происходило как-то иначе. Земля никогда не заявляла о правах собственности на людей, не говоря уж о том, что никогда не возмущалась: «Какое у вас право осквернять мое тело, обращаясь с ним, как с телом продажной женщины? Эти деревья растут на мне, а вы их срубаете и срываете их плоды, прежде чем ими смогут воспользоваться другие животные! Было время, когда птицы, или обезьяны, или всякий, кто проходил мимо, мог просто взять себе мой урожай, чтобы выжить, и у меня с этим не было никаких трудностей. Но когда вы, люди, заявляете права на мои плоды, вы утверждаете, только вы имеете право ими наслаждаться. Разве это честно?»

Мать-Земля никогда не заявляла права владения на что-либо. Вот основа ее любви. Она никогда не требовала возврата своей доброты. Она щедра ко всем существам, к наиболее и наименее благодарным из них. Ее не интересует язык долгов; экскременты, оставленные на ней одними существами, помогают кормиться и развиваться другим. Мать-Земля может быть расколота или разорвана, но в будущем реки и каналы заполнят зияющие на ее теле рубцы. Она одновременно нескончаемое циклическое повторение и вечное преображение, ибо одно влечет за собой рождение другого или способствует возможному появлению чего-то неведомого.

Вот она какая. И кто же любит разглагольствовать об ответной любви к земле, кто осуждает тех, кто обращается с ней с жестоким коварством? Разве не люди? Едва появившись на свет, люди нарушают жизненные циклы всех прочих существ, навязывая природе свои непререкаемые законы. Они подстраивают земли под придуманные ими идеи государства, наций или стран, позлащая камни и деревья, дабы пометить то или иное как свою собственность. Они уверяют, что любят ее, относятся к ней с теплом, но на самом деле они любят заборы, которыми они ее разгородили. Они любят территории, символизирующие их государства. И кто любит славить землю – землю, которая никогда ничего не просила взамен? Разве не люди? Неблагодарные и тщеславные. Я не знаю ни одного вида живых существ, кто был бы столь же коварным. С человеческой точки зрения природные катастрофы злые и угрожающие. Но если это так, то, возможно, Матери-Земле надоело, что люди бродят по поверхности ее кожи. Возможно, иногда она раздраженно отряхивается.

Наводнение продолжалось примерно месяц, после чего воды начали спадать. Как только вода ушла, половина земельного участка, который купил для меня Тай, исчезла, смытая разливом вод. Моя хижина, которая некогда находилась на приличном расстоянии от реки, внезапно оказалась на кромке берега. Увидев такое, я вспомнила, что в мире нет ничего постоянного. Мать-Земля устроила мне проверку, отобрав половину моей земли.

– Я вовсе этим не огорчена, – произнесла я. – Ты можешь забрать хоть всю землю, если хочешь, потому что эта земля мне не принадлежит. Мое пребывание здесь лишь временно, и если тут невозможно будет жить, я всегда смогу переехать в другое место.

Но Тай и его жена придерживались другого мнения. Они рассвирепели, узнав о потере земли, что далась им тяжким трудом, и обвинили в этой утрате жестокую природу. Они решили, что так проявилась дурная карма их прежних жизней. В конце концов, Тай арендовал небольшой экскаватор и забросал землей затопленный участок около хижины, что было далеко не легкой задачей. Он предложил мне оставить хижину, переехать к нему в дом и жить с ними. Здесь небезопасно, сказал он. Тай собирался продать землю, как только река вновь станет полноводной.

И я стала жить у него в доме, вместе с его женой и детьми. Вот он, этот дом. Он пристроил к нему гараж: там они целыми днями стучат молотками, красят машины из пульверизаторов, перебирают генераторы, в общем занимаются всякой всячиной. Каждый день, с рассвета до заката, я вынуждена была слушать этот грохот и вдыхать неприятные запахи краски и моторного масла, витающие над мастерской. Радости в этом мало. Вы, дети, можете сказать, что запах не такой уж неприятный. Ну, это сегодня запах не такой, потому что гараж давно закрыли. У взрослых теперь какие-то важные дела, вот почему они оставляют вас, дети, со мной, понятно? А если подумать, так вы, наверное, теперь просто привыкли к этим запахам. Но я никогда к ним не привыкну. Я просто не понимаю, как жена моего сына и его дети их выносят.

В иные дни я выходила из дома и отправлялась в сад к соседке поболтать. Я говорила ей, какой у нее роскошный сад и как там приятно, и спрашивала, можно ли мне там побродить; в конце концов она с радостью позволила мне проводить у нее в саду чуть не весь день. Когда об этом услыхал Тай, он сказал, что мое поведение ему не нравится. Он сказал, что я поступаю неправильно, разгуливая по чужой собственности, и вообще ему не нравилась хозяйка соседского сада, потому что некогда в прошлом у него с ней возник какой-то конфликт. И он попросил меня сидеть дома.

Я очень огорчилась, но не стала с ним пререкаться.

Отпущенное мне время подходит к концу, напоминая, что смерть неминуема. Я уже какое-то время отчетливо ощущала ее близость, и, вынужденная жить в чужом для себя месте, я чувствовала ее еще острее.

Примерно месяц назад мне приснился Сиам. Он блуждал в клубах тумана и кричал:

– Мам! Мам! Где ты?

Я ответила, услышав его зов:

– Я здесь, мой дорогой! – но он как будто был слеп и глух, проходя, спотыкаясь, мимо в густом тумане почти вплотную от меня. Я, вздрогнув, проснулась и попыталась встать, но нижняя половина моего тела окаменела, словно мне на колени сел призрак. Я крикнула Таю, что не чувствую ног, и он отвез меня к врачу. Врач сказал, что какой-то мой позвонок пережал нерв, вызвав паралич нижней части туловища. Вот, глядите, дети! Глядите, как человеческое тело постепенно и неизбежно ветшает со временем.

* * *

Жизнь все еще теплится в этом теле, древнем и окончательном. Некогда она была под землей и, выбравшись наружу, поселилась внутри гигантского дерева тхалок. Потом в наге, тигре, олене, в каменной статуе и, наконец, в человеческом теле. И вот настала пора очередного преображения. Сначала я подумывала покинуть сей мир навсегда, потому что мои дети выросли и живут своей жизнью. И я стану для них не более чем обузой, если продолжу жить: да и для вас тоже обузой, верно? Ваши родители попросили вас побыть здесь со мной, присмотреть за мной, потому что у них много своих дел, и они не хотят, чтобы вы, дети, в них влезали. А хотите узнать, что это за дела такие?

На прошлой неделе я молилась о том, чтобы заснуть навсегда и никогда больше не просыпаться. Но когда я уснула, то опять увидела Сиама, заблудившегося в тумане и зовущего меня. В тот же день Тай сообщил мне, что Сиам потерял сознание во время работы, и его отвезли в больницу. Сознание к нему еще не вернулось. Услыхав эту весть, я рассказала Таю о своем сне, который теперь мне кажется предвестником беды. Мой старший сын заблудился в другом мире, и его мать не может просто так сидеть и ничего не делать. Прямо сейчас ваши родители пытаются его спасти, но мне кажется, пока без особых успехов.

Когда я услыхала, как сын зовет меня с другого плана, то поняла: сейчас нельзя думать о своем желании покинуть этот мир. Мне надо отправиться к нему на помощь. Я многое пережила и многое из пережитого сумела отпустить – но не в этот раз. Мать должна действовать, когда ее дети нуждаются в ней. Так что сейчас мне самое время отправиться в очередное путешествие. Я должна вернуть своего сына в наш мир.

А вы, дети, хотите мне помочь? Если да, принесите мне лекарство. Пришла пора принять его. Принесите тот сверток с полки, где стоит Будда. Я сама не могу до него дотянуться, потому что полка очень высоко. Да, это он. Помните этот сверток? В нем лежат целебные травы, подаренные мне отшельником перед тем, как он покинул этот мир. А теперь, пожалуйста, налейте немного воды в эту серебряную чашу. Хорошо. Сначала я должна сконцентрироваться и направить свое сердце к моему сыну. Я найду его и верну в этот мир, а потом приму травы отшельника, чтобы покончить со своей жизнью. Я умру и возрожусь в своем истинном обличье.

А теперь, дети, идите отсюда, поиграйте на свежем воздухе. Дайте мне немного поспать, а потом можете вернуться, ладно?

Часть 2
Приключения д-ра Сиама в мире конспирологий

Пробуждение

Никогда прежде я не ощущал такого облегчения. О, боже! Когда я осознал, что это был всего лишь сон, то сначала мне стало хорошо, а потом – чересчур хорошо. Один хотел того, другой хотел этого… Я же не святой и не могу разорваться, чтобы доставить удовольствие всем поровну. Неужели трудно понять такую простую вещь?

Сначала я сидел возле камней, и рядом со мной низвергался водопад. Зеленая вода была прозрачная: я мог с легкостью разглядеть замшелые камни и небольших рыбок на глубине. Водная лавина каскадом падала вниз: вокруг эхом разносилась шумная какофония воды, разбивавшейся о россыпь камней, вздымая белую пену и волны на поверхности. Брызги превращались в сплошную водную пелену в воздухе, орошая мне лицо… Как прохладно и освежающе. Яркие солнечные лучи пробивались сквозь висевшую в воздухе водную пелену, создавая радугу. Я сидел на камнях и нежился на солнце, болтая ногами над прозрачной водой, обсыхая после прыжка с утеса и краткого заплыва. Сидел я, казалось, недолго, но мое тело быстро стало красно-коричневым и покрылось гусиной кожей – руки, грудь и ляжки. Я был совершенно нагой и слегка дрожал. Мой член съежился до размеров мизинца.

Когда я почти высох, а подгоревшую кожу на спине стянуло, я медленно встал, балансируя на скользком утесе, и приготовился к очередному прыжку в воду. В прошлый раз мне удалось три раза сделать в воздухе сальто, но сейчас захотелось прыгнуть ласточкой, как это делали парни в зарубежных фильмах. По опыту прошлых прыжков я знал, что здесь довольно глубоко, так что прыгнуть головой вперед было совсем неопасно. Я крикнул приятелям, плескавшимся внизу подо мной, привлекая их внимание:

– Я сейчас прыгну ласточкой!

Но кто-то из них крикнул в ответ, что он уже так прыгал и что я просто ему подражаю, а другой предложил мне придумать что-то более изобретательное. Эти ублюдки вечно старались меня превзойти. Я был оскорблен. Я считался вожаком нашей ватаги, несмотря на то что был среди них самым маленьким. Я попытался придумать более замысловатый прыжок, а другой мой приятель – придурок Сомчай, кто же еще! – стал подбивать меня плюхнуться в воду лицом, расставив руки в стороны, точно орлиные крылья.

– Ну, разве ты не мужчина? – подначивал он меня.

Сомчай, гнусный ты ублюдок! Конечно, я мужчина, еще какой. Но в чем смысл? Сомчай все продолжал меня подзадоривать, говоря, что если я такой трусишка, мне лучше осторожненько сползти по утесу к воде, а он сам прыгнет. Другие парни хохотали до упаду. Мой младший братишка тоже плавал с ними. Он глядел на меня, но я не понимал, то ли он пытался меня остановить, то ли подзуживал вместе со всеми.

Я потеряю лицо, если не пройду это испытание. Я точно знаю: мне будет больно, но зато я не стану жертвой их насмешек. Я очень даже мужчина. Выпрямившись стрункой, я приготовился к прыжку. Ребята внизу продолжали вопить. Я пошатнулся, краешком глаза увидев, что сзади ко мне подкрался кто-то из них. Я сразу понял, что он намеревался меня столкнуть, и увернулся, прежде чем тот успел до меня дотронуться.

– Ха! Ну ты и идиот! – торжествующе крикнул я, но моя нога поскользнулась на поросшем мхом камне, и я упал.

– Я так и знал, придурки! – кричал я им, летя вниз и изготовившись к удару о воду и к волне боли, которая пробежит по всему моему телу: боли, что взорвется сперва в животе, а затем спазмами разойдется по рукам и ногам.

Я летел так долго, что потерял счет времени. Скорость словно перестала существовать, и я хоть и медленно, но падал, словно погружался в липкий кипящий сироп. Воздух был плотный, вязкий. Меня как будто сжали, как будто завернули в вакуум, где я утратил способность дышать. Словно замерев посреди полета, отчаянно пытаясь дотронуться до поверхности воды, я не желал ничего другого, кроме как ощутить ту боль, что я предвкушал. Я лихорадочно сопротивлялся липкому мерзкому воздуху, крича что есть мочи. В последний раз я собрался с силами. И снова дернулся всем телом ввысь. И наконец, я пробудился от своего падения…

Никогда прежде я не ощущал такой легкости. Сев в кровати, я испытал невероятное облегчение: это был всего лишь сон. Я огляделся: обстановка незнакомая, свет медленно проникает внутрь, растворяя тьму. Я находился в комнате: это было миленькое бунгало в духе ковбойских фильмов. Напомните мне, как это называется? Бревенчатая хижина? Четыре стены, облицованные бревнами в стиле кантри, на всех трех окнах задернуты розовые занавески. Мне спокойно, когда я вижу Дао, безмятежно спящую рядом со мной. Надеюсь, я не толкал ее во время своего ночного кошмара, что мне только что привиделся. Я вдруг вспоминаю, что мы вместе проводим выходные. Я привез ее познакомиться с моей матерью. Привез в свой родной город.

Окончательно проснувшись, я встаю с кровати. Раздвинув розовые занавески, смотрю на вид, раскинувшийся за окнами. Утренний пейзаж заставляет меня выйти из дома, одного. Не хочу будить Дао. Я знаю, как она вымоталась и что ей нужен отдых. А меня влекут мои детские воспоминания. Они быстро, одно за другим, заявляют о себе, дразня меня, заставляя вспоминать, где я сейчас нахожусь, кому раньше принадлежала эта земля и что когда-то на месте этого бунгало находились поля и сады. Я с радостью шагаю по знакомым местам, прохожу мимо большого пруда с рыбами, где в детстве частенько часами рыбачил. Я медленно шагаю по грунтовой дороге, что бежит вдоль высокой насыпи, поднявшейся над рисовым полем и домами, которые как будто тонут в земле по обе ее стороны. Чувствую себя балдежно.

Я дохожу до ворот дома с двумя деревянными стульями, поставленными на изгибе дороги. На одном стуле уместилась медная миска с дымящимся рисом, а рядом с ней еда, разложенная по пакетам, свечи и палочки благовоний; другими словами, все, что требуется для подаяния путникам. Утренний туман не дает развеяться аромату свежесваренного риса. Рисовые поля испещрены обрезками стеблей, омытых утренней росой. И когда сквозь облака пробиваются солнечные лучи, они блестят, точно утренние звезды. О, Дао! Моя любимая Дао. Ты слышала эту сказку? Жила-была маленькая покорная девушка с короткой челкой и личиком, перемазанным слезами. По ночам она боялась темноты, опасаясь, что ее возлюбленный не вернется утром, как обещал. Она горько плакала и так засыпала, а поля вокруг были орошены ее слезами. Ее возлюбленный, заблудившись в глухих джунглях, пошел по следам ее слез и вернулся к ней, сдержав обещание. Моя милая Дао, я вернусь к тебе до того, как утреннее тепло высушит твои слезы, и ты не станешь обвинять своего дорогого Сиама в том, что он тебе лгал.

«Почему ты обо мне плачешь?» – спрошу я, хотя знаю, что ты вовсе не романтическая натура. И ты не сладкоречива – кому-то твоя манера разговаривать может показаться грубой, но меня она не коробит. По мне, ты говоришь красиво!

Я знаю, ты скажешь: «Эй, Сиам, давай без этого, ладно? Без безнадежно романтической чуши!» А я рассмеюсь в ответ на твою беззастенчивую прямоту, потому что знаю – в глубине души ты любишь меня, невзирая ни на что! «О, моя дорогая! – скажу я, – ты посылаешь мне свою любовь с утренним солнцем!»

И ты ответишь, повысив голос: «Не говори глупостей, Сиам!»

Но я и ухом не поведу. Я даже не стал бы возражать, если бы ты, захотев этого, ущипнула меня за сосок, потому что эта боль была мне так же приятна.

Я собираюсь продолжать свою прогулку, как вдруг слышу, что кто-то издалека зовет меня по имени. Из дома вышла старушка и что-то мне кричит. Она остановилась у дороги, рядом со стулом, на котором лежало подаяние для странствующих монахов, и машет рукой, словно зовет меня, но я не уверен, за кого она меня принимает. Я оборачиваюсь и вижу шагающего ко мне монаха. О, думаю я, эта старушка, должно быть, хочет привлечь внимание монаха, не мое. Я поворачиваюсь к ней с виноватой улыбкой и продолжаю идти своей дорогой.

Поравнявшись с монахом, я останавливаюсь и складываю ладони вместе, дабы выразить ему свое почтение. Прежде чем мне ответить, он смотрит на меня с некоторым удивлением.

– Куда путь держишь?

– Просто иду, отец.

– Без всякой цели?

– Ну, не совсем. Захотелось прогуляться этим утром.

– В таком случае, загляни после прогулки ко мне в храм.

– Зачем, отец?

– Там тебя ждут.

«Кто еще меня ждет? – думаю я. – И чего они ждут?»

Этот монах так странно себя ведет, говорит тревожным шепотом, стреляет по сторонам глазами. Услышав, что меня кто-то ждет, я невольно начинаю нервничать. Мгновение назад все было прекрасно. Сколь же кратким оказалось это мгновение! Теперь, благодаря ему, меня переполняет тревога. А я-то полагал, что монахи должны помогать нам избавляться от бремени тревог! И кто же, скажите мне на милость, может дожидаться меня в храме? НЕ-СМЫС-ЛИЦА! Ворчу я по-английски. Что им еще от меня нужно?

Только из вежливости я говорю монаху, что зайду, и спешу прочь. С высоты прожитых лет могу сказать, что я всегда частенько посещал храмы. Когда у меня было свободное время, я ездил по стране, чтобы воздать дань уважения Будде, сделать подношения и принять участие в разнообразных религиозных церемониях: Катхин[48], Пха Па[49], позлащении святых камней и медалей[50]. Не сомневаюсь, что я сделал достаточно и для нынешней жизни, и для следующей. Единственное, чего я не сделал, так это не выстроил гигантскую статую Будды. Может быть, монах, которого я только что встретил, хотел заиметь такую у себя в храме.

Я продолжаю идти. И вдруг вижу: на меня надвигается огромная шумная толпа. Ко мне нетерпеливо пробиваются несколько знакомых людей, они трясут мне руку и поздравляют. Но с чем? Они говорят, что поддерживают меня, что они за меня голосовали и помогли мне распространить весть о моих талантах, моей респектабельности и моей харизме. Они убеждены, что я смогу обеспечить общину всевозможными объектами инфраструктуры: дорогами, водными путями, системами канализации и пунктами сбора мусора, а также детскими площадками для их детей, и способствовать выпуску местной продукции и сохранению их традиционного образа жизни и культурного наследия. Они уверяют, что от меня исходит харизма, которая сияет сквозь мой незапятнанный облик, – а это несомненный знак того, что мне суждено добиться успеха. Они говорят мне о моем сильном положении, уверяя, что люди будут мечтать сделать ради меня все что угодно; и далее витийствуют о том, как меня будут приглашать председательствовать на различных важных мероприятиях, и как я буду пить вино из бутылок стоимостью в десятки и сотни батов, и как я буду ездить на семинары по всей стране, и как мне там будут подносить особые вознаграждения, дары и деньги за неразглашение. Ко мне на аудиенцию будут приходить бизнесмены и предлагать мне взятки, чтобы я поспособствовал их деловым проектам. Они будут совать мне в руки конверты, полные подарочных ваучеров, или спецпропуска в казино «Пойпет»[51] для меня и моей секретарши, или авиабилеты первого класса для меня и Дао. Мы будем летать на шопинг в Гонконг и останавливаться в люксовых отелях. Список продолжается… Но постойте! Что-то мне это не нравится. Все эти ухищрения бесчестны и попахивают коррупцией. Они не приведут нашу страну ни к чему хорошему!

– Но… Но, видите ли, я не могу принять ничего из этого. Братья и сестры, я понимаю, что вы мной восхищаетесь… Я это чувствую. Но это уж слишком. Кто-нибудь может мне объяснить, что тут происходит? Я весьма тронут вашим теплым приемом и вашим энтузиазмом, но прошу вас: скажите мне, что все это значит?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См. глоссарий в конце книги.

Вернуться

2

Старинная мера длины, эквивалентна двум метрам. Измерение в ва все еще используется в Таиланде. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

3

Наги – змееподобные мифические существа в индуизме и буддизме. Изображаются в виде змей с человеческими торсом и головой, обитают в пещерах и водоемах, на земле или под землей. (Прим. пер.)

Вернуться

4

В буддийской космологии Джамбудвипа – один из четырех больших континентов, окружающих гору Сумеру. В буддийских текстах говорится, что Джамбудвипа – это место, где живут люди и где Будда появляется для проповеди. Отождествляется с Индийским полуостровом. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

5

Древний город на территории современной провинции Сарабури.

Вернуться

6

Имена братьев дословно переводятся как «много заслуг» и «мало заслуг». (Прим. науч. ред.)

Вернуться

7

Саватхи (санскр. Шравасти) – древний город в Индии, значимый в буддизме, где Будда Шакьямуни часто проповедовал и провел 24 сезона дождей, находясь в монастырях Джетавана и Пуббарма. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

8

Ват Четтвана (санскр. Джетавана) – буддийский монастырь, где Будда Шакьямуни часто проповедовал и провел 19 сезонов дождей (васса). Известен своими археологическими находками и значимостью для буддистов. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

9

В оригинале восклицание Uwa! См. глоссарий. (Прим. пер.)

Вернуться

10

Архат – это человек, который достиг высшего состояния освобождения от цикла перерождений (сансары) при жизни, путем полного устранения всех ментальных загрязнений и достижения частичной нирваны. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

11

Мондоп – постройка на территории храма, которая может использоваться для размещения реликвий, проведения ритуалов или медитаций. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

12

Также Суваннапхум (санскр. Золотая земля) – древнее название для континентальной части Юго-Восточной Азии. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

13

Пять обетов для буддистов-мирян включают: воздержание от убийства, воровства, недолжного сексуального поведения, лжи и употребления дурманящих веществ. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

14

Сок – тайская мера длины, примерно 50 см. (Прим. пер.)

Вернуться

15

Колесо Дхармы (Дхаммачакра, Тхамматякон) – символ буддизма в виде колеса с восемью спицами, представляющий учение Будды и Благородный Восьмеричный путь к просветлению. Этот священный символ часто встречается в буддийских храмах и артефактах. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

16

Приток реки Чаупхрая. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

17

Пещера Пхра Нгам в провинции Сарабури, сейчас более известна под названием Пещера Пхотхисат, т. е. Пещера Бодхисатвы. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

18

Моны – народ, живущий на юге Мьянмы и на юго-западе Таиланда. Проживали на территории современного Индокитая и имели свои государства еще до миграции тайцев и бирманцев. (Прим. пер. и науч. ред.)

Вернуться

19

Государство Лаво образовалось в VII веке на территории современной провинции Лопбури и считается преимущественно монским, к XIV веку вошло в состав тайского государства Аютия. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

20

Шива – один из главных богов индуизма, отвечающий за разрушение и трансформацию. Символизирует духовное знание. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

21

Королевство Аютия (Аюттхая) – тайское государство, существовало в XIV–XVIII веках на территории современного центрального Таиланда, было важным культурным и торговым центром. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

22

Административно Таиланд делится на 76 тянгватов (провинций) и столичный округ Бангкока. Каждая провинция разделяется на несколько ампхё (округов). Ампхё, в свою очередь, поделены на тамбоны (районы). Нонг Сано – ампхё в тянгвате Бурирам, в северо-восточном регионе Таиланда. (Прим. науч. ред. и ред.)

Вернуться

23

Харипунчай (Харипхунчай) – монское государство VII–XIII веков с центром в современной провинции Лампхун (северный регион). Тамбралинга (Тампхонлинг) – государство, существовавшее на Малаккском полуострове примерно в VIII–XIII веках. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

24

Сукхотхай (Сукхотаи) – тайское государство XIII–XV веков с центром на территории современного тянгвата Сукхотхай (северный регион). Ланна (Ланна Тхай) – в XIII–XVI веках независимое северотайское государство с центром в современном тянгвате Чиангмай. В XVI веке большинство территорий попало под власть бирманцев, а еще через два века – Сиама. Пхриппхри (Пхетбури) – тайское государство, существовавшее в период с XIV по XVIII век на территории современного тянгвата Пхетбури. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

25

Династия Утхонга – правящая тайская династия XIV–XV веков. Первым представителем был правитель Пхетбури Утхонг (он же Раматхибоди I), основатель Аютии. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

26

Существует множество версий происхождения обоих правителей. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

27

Варанаси (или Бенарес) – город в Индии на берегах реки Ганга. Здесь Будда прочитал свою первую проповедь после того, как достиг просветления. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

28

Вторая варна, кшатрии, составляют воинский и правящий класс и отвечают за защиту общества и управление государством. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

29

Хантавади (или Хантавади Пегу, тайск. Хонгсавади) – монское государство, существовавшее на территории современной южной Мьянмы (Бирмы) с XIV по XVI век. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

30

Изумрудный Будда (пхра кэо Маракот) – широко почитаемая статуя Будды из цельного нефрита. Была привезена в Бангкок генералом Чакри (будущий король Рама I) и с 1784 года располагается в храме Изумрудного Будды в Бангкоке. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

31

Маха Тхаммарача (1569–1590) – первый король Аютии из династии Сукхотхай. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

32

Наресуан, также известен как Черный принц (пхра тяо Дам), сын Маха Тхаммарачи. Король Аютии (1590–1605). Известен прежде всего своей борьбой за независимость Аютии от бирманского господства, почитается как национальный герой. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

33

В настоящее время считается, что этот район называли Баан Лао из-за наплыва лаосских беженцев, которые прибыли туда во время войны в городе Вьентьяне после вторжения, по приказу короля Тхонбури, принца Маха Касатсуека с его армией. Тогда же Изумрудного Будду призвали вернуться из города вместе с армией принца. Во время правления Рамы V район сменил свое название и снова стал Тхап-Квангом, как он назывался до эпохи Тхонбури. Смена названия произошла по приказу принца Дамронга Раджанубхаба, министра обороны в то время, дабы погасить межэтнический конфликт между местными лаосцами и тайцами. (Прим. авт.)

Вернуться

34

Сонгтхам – король Аютии с 1610 по 1628 год, сын короля Экотхотсарота. В значительной мере продолжал политику отца по восстановлению страны, развивал торговлю с европейцами. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

35

Королевство Раттанакосин, или Королевство Сиам, – период в истории Таиланда с 1782 по 1932 год.

Вернуться

36

Прасат Тхонг – король Аютии с 1629 по 1656 год, основатель династии Прасат Тхонг. Известен строительством храмов и укреплением торговых связей с Голландией, Португалией и Персией. Его правление включало военные кампании и административные реформы для укрепления централизованной власти. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

37

Константин Фалькон – сиамский политик XVII века греческого происхождения. Став главным советником короля Нарая, он укрепил международные связи Сиама с европейскими державами. После смерти Нарая в 1688 году Фалькон был арестован и казнен. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

38

Петрача (Пхетрача) – король Аютии с 1688 по 1703 год. Пришел к власти после свержения короля Нарая. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

39

На самом деле это был не сам принц Пхра Кхван, а Тхамтхиен, бывший наместник принца Пхра Кхвана, который переоделся в платье принца и поднял восстание. (Прим. авт.)

Вернуться

40

Пхра Банг – священная статуя Будды в Лаосе, созданная в XIV веке из золота, серебра и бронзы. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

41

Таксин – король Сиама с 1767 по 1782 год. Он объединил страну после разрушения Аютии бирманцами и основал новую столицу в Тхонбури. Его правление характеризовалось военными кампаниями, направленными на восстановление территориальной целостности, и реформами для укрепления государства. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

42

Принц Чуй, также известный как принц Интхрапхитхак, был старшим сыном короля Таксина Тхонбури. Версия рассказа выше основана на событиях, произошедших после казни короля Тхонбури и многих его наследников по мужской линии, которую осуществили Сомдет Чао Прая Маха Касатсык и Чао Прая Сураси. Оба вернулись в Сарабури после своей победы, дабы захватить власть, причем Сомдет Чао Прайа короновался первым королем в династии Чакри. После того как Чао Прайа Сураси узнал, что принц Чуй скрывался в Кхао Ной, он приказал своей армии пленить принца и его сторонников, дабы вернуть их в столицу и казнить. (Прим. авт.)

Вернуться

43

Лак мыанг – столб, символизирующий центр города, это место проживания духа-хранителя. Как правило, его возводят при основании нового города, часто он находится в отдельном павильоне-мондопе. Городскому столбу делают подношения цветов, благовоний и прочего. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

44

Пхи поп – зловещий дух-людоед из тайского фольклора. Пхи поп вселяется в людей, заставляя их вести себя ненормально и проявлять агрессию, а также поедать сырое мясо и внутренности. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

45

В буддизме мемориальное культовое сооружение над гробницей или в честь почитаемого человека. (Прим. пер.)

Вернуться

46

Король Пинклао (Сомдет Пхра Пинклао Чао Юхуа) был вторым королем Сиама и младшим братом короля Рамы IV (Монгкута). Правил вместе с братом с 1851 по 1866 год. Пинклао также известен своей приверженностью к модернизации Сиама, поддержкой западных технологий и реформ. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

47

Индуистская речная богиня, воплощение реки Ганг. (Прим. пер.)

Вернуться

48

Церемония Катхин проводится в конце сезона дождей. Верующие подносят монахам новые одежды и другие необходимые предметы, проявляя щедрость и поддержку. Церемония укрепляет связь между мирянами и монашеской общиной, способствуя духовному обновлению. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

49

Во время церемонии Пха Па монахам также подносят робы и другие необходимые вещи, но эта церемония может проводиться в разные времена года. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

50

Церемония Пит Тхонг Лук Нимит в Таиланде включает нанесение золотых листков на девять священных камней (Лук Нимит), которые затем закапываются по периметру храма. Этот ритуал проводится при освящении новых храмов и символизирует их священные границы. (Прим. науч. ред.)

Вернуться

51

Отель-казино «Пойпет» расположен на границе между Камбоджей и Таиландом, поскольку в обеих странах действуют значительные ограничения на азартные игры. (Прим. пер. и науч. ред.)

Вернуться