Екатерина Какурина
Маркетолог от Бога

Моему мужу

© Е. В. Какурина, 2024

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Глава 1

Вообще, я не собиралась менять работу. Мне нравилось работать дома, вставать без пяти десять. Включать компьютер, причесываться одной рукой, а другой застегивать пуговицы на белой рубашке и так садиться за стол: сверху выглаженная рубашка, внизу – розовые пижамные шорты в белый горошек. Выходить в скайп на связь с директором обсуждать задачи на день. Мне нравилось, сидя на кухне в носках и трусах, оформлять по телефону сделки на двести тысяч. И завтракать с одиннадцати до двенадцати мне тоже нравилось. Красить глаза по часу каждый, а потом наспех одеваться и бежать на склад. Движением руки направлять в зону отгрузки огромные фуры, набитые мебелью, и командовать рабочими. Тогда мне казалось, что жизнь удалась. В компании меня любили, потому что я ни разу не назвала клиента лохом и не послала в пень. Учитывая уровень сервиса наших конкурентов – других интернет-магазинов, – этого было достаточно. И все было хорошо. Но.

– Знаешь, что я думаю? – спросила Соня.

Я не знала.

– Мне кажется, тебе могли бы платить больше. – И посмотрела на меня, прищурившись. Да, это правда. Могли бы. Могли бы как миленькие. Я молодой, безотказный, дико талантливый специалист, которого еще поискать. В конце концов, именно я подняла на ноги московский филиал питерской мебельной фирмы, и мой интернет-магазин сейчас в топ-пять по оборотам – ну разве я не заслужила аплодисментов или хотя бы удвоения оклада? Заслужила, но, кажется, моему любезному директору все равно. Скорее всего, он ответит мне: «Шиш». Я ведь уже спрашивала пару раз. Ладно, семь.

– Пожалуй, ты права. Кину резюме на «Хэд Хантер», – ответила я.

Итак, я – величайший интернет-маркетолог нашей с вами современности – выхожу на тропу в поисках работы мечты.

– Круто! – сказала Соня и от радости привстала с дивана. – Я напишу тебе резюме!

Соню недавно отчислили из Российской экономической школы, и она судорожно искала себе занятие. В тот день она ходила по комнате взад-вперед, загибала пальцы и быстро говорила: «Так. Это круто. Теперь я могу заняться чем хочу. Могу прочитать Джойса в оригинале, могу ходить на семинары по Витгенштейну, так, могу записаться в тренажерный зал, могу начать писать дневник каждый день… Боже мой! Я даже могу пить!» В итоге мы плотно занялись только последним. Ну и в зал она записалась. Это да.

– Желаемая зарплата, – читаю вслух, сидя над резюме. – Сколько?

Соня ответила: «Пиши сто писят миллионов. Мы же в Москве, е-е-ехоу!» В тот вечер мы уже нормально накидались черно-белым ликером, который ее брат привез из Испании. Брата с нами не было, он живет в Питере. И в квартире не было никого, кроме серого кота по имени Эрик, который драл наши обои, и мы его за это прозвали Педрилой. Но мы любя. Он нас тоже любил, это выражалось в том, что он никогда не гадил в комнате, строго только в коридоре.

Короче, написала я резюме, а там, глядишь, и четыре утра, мы с Соней легли в кровать, начали строить планы на будущее, вспоминать прошлое, смеялись, растрогались, заснули.

Я проснулась от звонка.

– Алло, – бодренько отвечаю, как будто и не засыпала.

– Надежда? Меня зовут Мария.

Мария? Правда? Просто голос мужской.

– Та-ак… – говорю.

– По поводу вашего резюме. Удобно подъехать на собеседование?

И мы с мужиком по имени Мария договорились на завтра, в девять часов утра. Метро «Третьяковская». Это центр, совсем рядом со мной. Сто писят миллионов! Ехоу-у!

Ну вот, насчет собеседования договорилась, теперь можно посмотреть в окно. Час смотрела в окно. На улице пурга. Столько снега…

Я думаю, это конец света, хотя календарный конец света обещали два месяца назад, в конце две тысячи двенадцатого, но это же Россия, здесь всегда так. Лето в прошлом году тоже на два месяца задержалось.

Я смотрю в окно на небоскребы бизнес-центра «Белая площадь». Через полчаса становится не видно… вообще ничего. «Белая площадь» такая белая.

Соня проснулась. У нас хорошее настроение, мы долго ленимся. Полчаса играем с котом по очереди. Соня не пошла в универ за обходным листком, хотя вчера собиралась. День быстро пролетел – за окном было и так темно, а потому толком и не стемнело. Пришло время стряпать ужин. Получилось вкусно, я старалась. Я вообще научилась готовить все известные супы, мясо, рыбу, гарниры, пока работала дома. Раньше моим фирменным блюдом была лажанья. Не путать с лазаньей. Лажанью можно сделать из любых продуктов, которые вы залажали. Например, из подгоревшего борща с полусырой капустой или из курицы, зажаренной в кастрюле до углей. Но сейчас все съедобно. Сегодня русский стиль: молодая картошка со сливочным маслом и зеленью, селедочка и салат из свеклы с черносливом и орехами.

Соня пускала слюни и вилась рядом, а я била ее по рукам: «Погоди, петрушку добавлю».

Готово. Мне казалось, что не хватает соленых огурцов.

Соня вышла из душа и сказала, что не хватает водки. Я переспросила:

– Водки?

– Водки.

Не-е. Ну мы же приличные вроде девушки. Водки? Не-е-ет. Мы же не алкоголики. Забавно. Водку мы еще вместе не пили.

Соня говорит:

– Если хочешь, я схожу.

– Да ладно, не смеши меня… А у тебя голова мокрая?

Соня пошла в магазин и вернулась с бутылкой «Столичной». Со стороны это выглядело так, как будто мы начали спиваться, потому что ее отчислили из университета, а мне слишком мало платят. Грустно, что я не могу сказать «на самом деле все иначе». Но нам весело в этой снежной крепости под названием Москва, мы есть друг у друга, и впереди что-то новое.

Начали. Мой тост: «Чтобы те времена, которые мы сейчас переживаем, в будущем стали нашими самыми приятными воспоминаниями». «Одними из самых приятных, – поправила Соня, – я хочу еще более приятных».

Я согласилась. Мы выпили. Водка теплая и очень мерзкая. Покашляли. Соня отнесла бутылку в морозилку. Сидим и разговариваем. Я смотрю то на ее толстые коленки, то в ее карие глаза. Она похожа на мою подругу детства: такие же тонкие темные волосы, которые никак не растут ниже плеч, секутся и срезаются – терпения не хватает. Еще у Сони очень бледная кожа. Однажды в Питере я спала у нее в гостях, проснулась ночью и увидела ее лицо в свете луны. Это могло быть поэтично и красиво, но я до смерти испугалась. Мне показалось, что это гипс, что, пока я спала, Соня подложила мне в кровать гипсовую куклу, а сама сидит в углу и хихикает в кулачок. Но нет, это Соня такая бледная. Кажется, я сейчас описала какого-то уродца: бледная брюнетка с секущимися волосами и толстыми коленками. Нет, Соня довольно милая.

Мы навернули еще водки, но уже холодной и с апельсиновым соком. Соня предложила пойти гулять и валяться в снегу. Я задумалась.

В итоге – какой-то пустой парк. Под снегом спят цветочные клумбы, кованые лавочки. Очень красиво, только не видно ничего. Памятник? Кому? Идем к нему и проваливаемся. По колено в снегу, по пояс в снегу, снежинки за шиворот, хохочем, она все снимает на телефон (зачем?), валимся в снег, задыхаемся от смеха. Забрасываем друг друга снежными волнами, мы уже совсем охрипли, поднимаемся, я отряхиваю ее пальто. Она говорит: «Не надо, все нормально», но на самом деле у нее сзади все белое – от воротника до пяток. Идем дальше. Голова кружится. Вокруг очень красиво…

Не думала, что в центре Москвы есть место, где можно поваляться в снегу, но этот парк идеально подходит. Хотя, наверное, после бутылки «Столичной» найдешь такое место везде.

Проходим мимо снежных горок. Черные дороги с желтыми фонарями и эти сине-белые троллейбусы. Пустые улицы в снегу, и мы тоже все в снегу. Заходим в бар «Дорогая, я перезвоню». Мало людей, все какие-то некрасивые. С «Дорогой» все понятно, уходим. Садимся в такси, которое Соня ловит криком «Извозчик!» и щелчком пальцев.

Мы дома, и Соня говорит:

– А давай позовем Никиту?

– Давай. Я не против. Никита милый.

– Да, Никита милый… – повторяет Соня.

– Он на щеночка похож.

– Почему? Потому что глаза карие?

– Точнее, он похож на молодую овчарку, знаешь, у которой тело выросло, а глаза еще щенячьи.

– Да. Он юный… у него даже кожа другая, не такая, как у тебя. И он такой непосредственный.

Так и сказала «не такая, как у тебя», слышали? Кожа ей моя не нравится, видите ли. Стерва. Ладно. Ей повезло, что я отходчивая.

– Прямо наш с тобой любимый типаж, – говорю. – Непосредственный. И кожа. Как у щенка. На животике.

– Ох уж эти щенки с мягкими животиками.

Мы смеемся и переглядываемся горящими глазами. Никита – ее новый знакомый, который учится на втором курсе «собаки». Я недавно узнала это слово, и мне нравится им щеголять. «Собака» – значит «совместный бакалавриат Российской экономической школы и Высшей школы экономики». То есть он учится в двух лучших вузах одновременно. Это очень круто, Соня так сказала. Никита, кстати, тоже из Питера, но встретились они с Соней в Москве, в лифте РЭШки. Она спросила, есть ли у него зарядка для айфона. У него не было ни зарядки, ни айфона. Потом они познакомились, потом он пришел к нам в гости, сейчас второй раз придет.

Вот что удивительно: мы втроем жили в Питере на соседних улицах. Я и Соня ходили в бассейн напротив дома Никиты. Никита ездил на «Владимирскую» играть на гитаре с одноклассником, а я работала в офисе в этом же здании. Наверняка мы проходили близко. Возможно, черными глазами на нас смотрел Достоевский в камне на площади, мы были рядом, но не были знакомы. Встретились мы в Москве.

Собственно, в первый раз мы только тем и занимались, что перечисляли места, где могли встретиться, но не встретились. А еще краснели. Первое, что мы сделали, когда познакомились с Никитой, покраснели. А потом он залез под стол. Ну, не сразу. Я сказала, что стол шатается и раз уж ты, парень, пришел к нам в комнату, то глянь, чего там. И он мигом залез под стол. Это было удивительно и мило. Он сказал из-под стола, что нужна крестообразная отвертка. Я дала ему такую. Нет, эта отвертка не поможет. Что, недостаточно крестообразная? Нет, дело в том, что у вас полы кривые, на этом мои полномочия все. К тому моменту мы уже раскраснелись до неприличия.

Забыла сказать: Никита отлично вписывается в нашу компанию неудачников – его недавно бросила девушка.

Хватит про Никиту. Он уже пришел. Сидим втроем под высоким потолком и пьем вино. Приключения петербуржцев в Москве. Каждый привез с собой кусочек меланхолии, интеллигентности, серого дождя. Меня и Соню уже немного отпустило от водки. Говорим про литературу. От Бунина к Толстому, от Толстого к Достоевскому. И был такой спор, который я запомнила, потому что… поймете почему.

Интересный получился разговор. Мы начали с категории свободы. Что для вас значит «свобода»? Соня говорит: «Ну смотри. Свобода – это когда тебя ничего не сковывает: ни снаружи, ни внутри. Ты родился на необитаемом острове, и у тебя нет барьеров в голове. Ты никому ничего не должен, все разрешено, никакой морали. Вот это свобода».

– Нет, – говорит Никита, – это не так. Свобода – значит любовь.

Соня такая – «обоснуй». А Никита ей: «Сейчас объясню, что я имею в виду». И объясняет:

– Всем нужна любовь. Все же любят лайки, так? Лайк мы воспринимаем положительно, дизлайк отрицательно. При этом мы не можем думать лишь о любви к себе самим, потому что мы рождены с сочувствием, сопереживанием. Понимаешь?

– Ага…

– Человек рожден, чтобы любить и получать любовь. Это то, что делает его спокойным и счастливым. Любовь – это путь, по которому нужно идти. Следуя этому пути, ты будешь счастлив. И не только ты, все сразу! И, действуя в этой парадигме, ты абсолютно свободен. Злость, леность, грехи, искушения, какие-то неверно понятые жизненные ситуации сковывают тебя и мешают следовать истинному пути. Но если ты избавишься от них, то почувствуешь настоящую свободу.

Никита закончил. А потом добавил:

– Это то, как я воспринимаю христианскую теорию.

Неплохо. Соня не согласна.

Тут наступает моя очередь говорить. Вообще, у меня нет своего мнения по большинству вопросов. Я не думаю впрок. Зачем делать домашнюю работу, которую не задавали? «Надя, что такое свобода?» – о’кей, сейчас придумаем. А Соня и Никита еще так пристально смотрят, как будто я должна их рассудить. Я говорю: «Мне ближе точка зрения Никиты».

Отлично. Что дальше? Почему я так считаю? «Ну я согласна с Соней в том, что грех – это искусственная категория. Но в то же время мне кажется, человек изначально добр. Зло как защитная реакция. Я за мир во всем мире».

Короче, аргументы Никиты мне ближе. К тому же у него очаровательная улыбка. Никита рад. Соня злится: «Ты? Говоришь про мир? Да что ты вообще делаешь для мира?! Продаешь мебель?»

А вот это уже обидно. Я знаю, почему она злится. Не за победу истины она так переживает. Она думает, я клею Никиту: соглашаюсь с ним во всем, говорю про «мир во всем мире», как на конкурсе красоты, в которых я участвовала столько, что впору считать меня глупышкой – сладкой конфеткой. Но Соне не о чем волноваться, она ошибается. Никита мне не нужен. Как она не понимает? Он же ботаник. Зачем мне Никита? Он не подсадит меня ночью на ограду закрытого парка. Он не станет кататься со мной наперегонки на велосипеде зимой по замерзшей Неве на рассвете. Он не поможет мне закинуть на концерте лифчик в солиста группы Yogo-yogo. Он вообще не пойдет со мной на Yogo-yogo. Он же все время учится! Зачем он нужен?

Но Соня не умеет читать мысли. Она все негодует: «Как вы можете говорить про такую вот свободу? Это же надстройка! Это то, чему ты подчинен!» Никита спорит: «Да нет же. Это свободный выбор. Это то, что выше надстроек». Он поворачивается ко мне и говорит: «Именно об этом писал Достоевский в „Братьях Карамазовых“. В главе „Великий Инквизитор“».

Он милый, этот парень. Из школьной программы я помню только, что там был Иисус, был Инквизитор и они разговаривали. Все. Прошу объяснить. Никита все-таки к школе ближе по временной шкале – ему девятнадцать.

– Не помнишь? Правда? Ладно. Суть в том, что, вот, времена инквизиции. И тут появляется Иисус. Не второе пришествие, а просто пришел. Он идет, под его ногами распускаются цветы, слепые прозревают, мертвые оживают. Что делает Великий Инквизитор? Он приказывает посадить в тюрьму его. И тут случается диалог, один из самых крутых в мировой литературе. Вернее, монолог. Инквизитор спрашивает: «Зачем ты пришел нам мешать?»

Никита делает паузу, чтобы прибавить значимости.

– Инквизитор говорит: «Зачем ты пришел? Мы в тебе больше не нуждаемся. Мы сделали людей счастливыми. У нас есть Чудо, Тайна и…» еще что-то. Что же там было… Ладно, не важно… Авторитет! Да, Чудо, Тайна и Авторитет. «Ты отверг их, когда Злой Дух искушал тебя в пустыне, но мы не побрезговали». Помните момент, когда Дух говорит Иисусу: «Ты идешь к людям с обещанием какой-то свободы, которую они не поймут. Возьми лучше камни и преврати их в хлеба, тогда за тобой пойдут люди». Помните?

Я киваю.

– «Или спрыгни с вершины храма. Люди увидят, что ты остался живым, поверят, что ты сын Божий, и пойдут за тобой». Но Иисус не хотел подкупать людей чудом, он оставил им свободу выбора. Тогда Дух, такой, предложил ему взять меч Кесаря и стать царем, но Иисус отверг и его, потому что хотел равенства, а не преклонения, вот. И потом Инквизитор признается, что все эти дары церковь взяла себе. Они заставили людей поверить в чудо, они признали свою власть и не спрашивают с голодного человека добродетелей.

Так Никита минут пять вольно пересказывает Достоевского. В пылу беседы он снимает свитер и случайно стягивает футболку, показав симпатичный пресс. Никита застрял в свитере, и мы не спешим ему помогать, смотрим на него, потом друг на друга и улыбаемся, как непойманные извращенки. Как девушки, у которых полгода была лишь безрезультатная учеба и низкооплачиваемая работа. Когда Никита выпутывается и спрашивает, в чем дело, мы обе хихикаем и отводим глаза.

Вернемся к разговору про церковь. Мне мысли Никиты нравятся, я говорю:

– Мне нравятся твои мысли. Что ты скажешь про нашу церковь? Она ведь… совсем не про то.

– РПЦ? Я думаю, это не та церковь, которая нужна людям.

– Почему?

– Зарабатывают на всякой ерунде, занимаются не пойми чем, власть поддерживают, «Пусси Райот» сажают. Это если вкратце.

– Понятно. Знаешь, в детстве я читала Библию с картинками, такая голубая… у вас, наверное, тоже такая была…

– Ага.

– Я любила ее читать, там много классных сюжетов. Ну так вот, для меня это была книга про волшебного Бога и волшебного парня, который творит чудеса и неясно выражается на устаревшем языке. Чуть позже я прочла «Евангелие для детей» Льва Толстого и поняла, какие крутые идеи излагал Иисус. И еще кое-что поняла. Что с нулевого года ничего не изменилось. Все те же фарисеи совершают свои ритуалы, но уже под крестом Иисуса – великого мыслителя и философа. Такой селебрити-маркетинг. Нельзя было просто так взять и… взять Иисуса себе на вооружение. Как мишку для Олимпиады. Я всегда думала, что лучше бы считать Иисуса человеком, чтобы каждый мог требовать от себя того же. Но нет – никто от себя многого не требует, всем нужно чудо и успех. И люди идут в храм за чудом, за огнем с неба. А каждая церковная лавка – это лавка чудес.

Мы с Никитой посмотрели друг на друга, и между нами проскользнуло что-то: может, взаимопонимание, может, Соня. Две бутылки вина, шутка ли. Свобода, Любовь, Достоевский, Церковь, Иисус – угу. Потом мы с Никитой полчаса спорим, оба раскраснелись. Если вы меня спросите о чем – я не помню. Хорошо, что в конце спора мы понимаем, что мнения-то у нас одинаковые. И такое бывает. Пять часов утра, о чем я думаю?

Потом меняем тему, выходим курить в подъезд и смеемся, уже над чем-то совершенно другим. Спать ложимся все втроем. Руки поверх одеяла. Я не смотрю на часы, чтобы не расстраиваться, что так мало времени осталось поспать. Всегда так делаю.

В итоге на собеседование в восемь утра я встаю с похмелья, но в целом бодро и свежо. В метро пытаюсь вспомнить, чем вообще занимается та фирма, в которую еду. Кажется, подарки. Может, ювелирка? Ювелирные подарки. Посмотрим.

В девять ровно я была только у метро «Новокузнецкая», а навигатор говорил, что пешком еще пятнадцать минут. Я позвонила Марии, сказала, что опоздаю. Она все тем же мужским голосом ответила, что все хорошо, я могу не торопиться, а то придется ее ждать – она сама еще не на работе. Я обрадовалась, свернула не туда, потерялась, запаниковала, два раза обошла какой-то отель, успокоилась. На набережную вышла через полчаса. Там было шумно от машин и Кремль виден как на ладони, через реку и мост. Я стала под указателем навигатора, позвонила Марии. Она спросила: «Что вы видите?» Я видела золотые купола, они везде. «Вы видите колокольню?» Я видела только строительные леса. «Это и есть колокольня! Проходите внутрь». Я прошла под арку мимо строителей, которые при ближайшем рассмотрении оказались непривычно русскими. За аркой был двор, сторожевая будка со шлагбаумом, несколько дорогих автомобилей и… церковь? Да, это церковь. Перед ней ледяные фигуры: женский силуэт (высотой с меня), младенец в люльке, несколько зверей и ангелы – рождественский сюжет. Ладно. Мне, видимо, идти дальше. Вдруг я слышу со всех сторон: «Господипомилуй-господипомилуй-господипомилуй» – это еще что такое? Мария снова звонит: «Я через десять минут освобожусь. Вы можете пока зайти в храм погреться, там сейчас служба». Теперь я поняла, откуда звук – под крышей храма, снаружи, такие маленькие колонки, которые транслируют службу. Вот оно как.

Предложение зайти в храм меня смутило. Последний раз я была в Исаакиевском на экскурсии, но это не в счет. Я не надевала платок. Получается, по-хорошему, последний раз я была в церкви, когда меня крестили. Мне было где-то восемь лет, я ничего не понимала и, ясное дело, не могла сказать «нет, спасибо». Я жила себе дальше со своим крещением – ничего не поделаешь – как ветрянкой переболеть – приятного мало, обратно не вернуть, а в жизни может пригодиться…

Не так уж холодно. Всего минус одиннадцать. Пожалуй, здесь постою.

Я стала ждать у доски объявлений. «Приглашаем молодежь на чаепитие с батюшкой, каждый четверг в 19:00» и сверху картинка с чайником и чашкой, скачанная из интернета. «Пфф», – думаю. Это смешно. Кому придет в голову пить чай с батюшкой? Еще эта рамка от демотиватора. Как-то неловко мне стоять в этом месте. Ладно, успокойся – смотри вокруг. Повертела головой, оценила взглядом машины на парковке, недешевые такие машины. Одна с буквой «Д» на капоте. «Д», думаю я, «Д – значит „Духовность“».

Пока я стояла и слушала бесконечное «господипомилуй», один странный вопрос начал меня мучить. Заходя в церковь, нужно креститься. Зачем не знаю, но, говорят, надо. А входя в церковную лавку? Там ведь тоже есть иконы, так? В Питере я видела бабушек, которые крестятся перед входом в метро. Зачем они это делают?

Мария снова позвонила. «Зайдите во внутренний двор. Сейчас спущусь». Я стояла и вертела головой, искала Марию. В дверях была только миловидная девушка, а я ждала плечистую особу с толстой шеей и короткой стрижкой – вот что может идти в комплекте с мужским голосом.

«Надежда», – обратилась ко мне девушка. Меня передернуло. Это была Мария – моей комплекции, средний рост, узкие плечи. Она повела меня в свой кабинет по металлической лестнице наверх. Я ей сразу понравилась, это было видно. Во-первых, потому, что мы похожи друг на друга, как двойняшки. У меня большие карие глаза и у нее тоже. Светлая кожа. Яркие губы. У нее длинные русые волосы – и у меня. Даже оттенок похож. А, нет, у меня рыжее. Мы зашли в маленький кабинет, узкий, похожий на келью, с компьютерным столом и книжной полкой. Я сняла платок, очки и пальто, заметила, что она тоже отметила наше сходство.

Она села за компьютер, а я рядом. Рассказала про компанию: организована десять лет назад, производство, крупная мастерская за МКАДом, коллектив двести человек, ювелирка качественная – не какой-нибудь там Китай, маржа высокая – предметы религиозного культа не облагаются налогом. А потом добавила: «Только не подумайте, что мы тут круглые сутки молимся. Это не так». Я ответила: «Угу».

Я думала в этот момент: «Не пахнет ли от меня водкой? Или джином? Джин тоже вчера имел место быть».

– Вроде все рассказала, – проконтролировала она себя вслух, судорожно и лениво одновременно. Мне показалось, она тоже не выспалась.

Мария взяла лист А4 с моим распечатанным резюме и начала читать вслух, неинтересные моменты заменяя на «бла-бла-бла». Она удивилась, что я писала диплом по теме «продвижение бренда в интернете». Оно и ясно – таких дипломов в те времена было не много – слишком новаторская тема. Ей понравилось.

Мы немного поговорили о перспективах и о том, чем мне нужно будет заниматься. Я ничего не поняла, а переспрашивать не хотела, так как тоже не прочь была поспать и все силы уходили на то, чтобы делать бодрый вид.

В итоге она сказала, что завтра у меня второе собеседование – с коммерческим директором. Нужно будет ехать в Мытищи к двенадцати. Прибавила, что она взяла бы меня прямо сейчас, но должность в компании новая, и директор должен одобрить.

«Ладно. Поеду. Посмотрю», – подумала я и почувствовала смесь подъема настроения, интереса к жизни и восторга.

Мария проводила меня к выходу и начала рассказывать, как пройти к метро, чтобы я снова не запетляла.

– Так, мы здесь, – она нарисовала палкой на снегу точку, – сначала нужно повернуть направо, потом еще раз направо…

Она рисовала палкой по снегу, а когда снег закончился, перешла на дерево, на воздух, на язык жестов. Это очень развеселило ее, и я тоже стала улыбаться, чтобы не показаться грубиянкой.

Глава 2

– Бизнес при церкви? – раздельно переспросила Соня.

– Да, – подтвердила я. – Странно, что они вообще затеяли какой-то бизнес, ведь у них уже был самый выгодный из возможных.

Соня вслух подумала:

– Они и так гребут немерено.

– Знаю. Может, у них цель собрать алтарь из пачек денег, как в «Брейкинг Бэд»?

Мы сделали теплоактивную маску для волос, которую Соня украла в салоне красоты, за то что ее плохо постригли и обсчитали. Обмотали волосы пакетами и полотенцами и лежим головой к батарее.

– Короче, такой бизнес-план, – начала я. Такими словами мы частенько начинаем разговоры, с тех пор как обломались наши прежние планы. – Под Пасху строим бюджетный храм из веток. Туда набивается народ. Нанимаем актеров на роль священника. Собираем с людей деньги: крестим, венчаем, отпускаем грехи – профит.

Соня кивает:

– На Пасху точно окупится.

– Нет, правда. Почему я не могу так сделать, а кто-то может?

Она пожала плечами, я поняла это по звуку шуршащего пакета.

– Поеду завтра на второе собеседование, – говорю. – А прикинь, меня возьмут? Буду продвигать в интернете эту контору. Покупать рекламу у всяких пабликов типа «Родина. Царь. Православие».

– Такие существуют? – удивилась Соня.

– Да, я уже видела несколько. И за рекламу они просят немало, как будто сам царь будет ее публиковать.

– А что, если… – потянула Соня, – нам сделать паблик? Заработаем денег.

– Про царя?

– Нет. Ты ведь будешь лазить в этой своей конторе, а она, между прочим, одна из самых крупных, я посмотрела. Наверняка там полно говна всплывет. Интересный контент. Мы будем выгодно отличаться от других пабликов.

– То есть ты мне предлагаешь на работе продвигать бренд, а после работы его задвигать?

– Черный пиар – тоже пиар, – попыталась оправдаться Соня.

– Ладно, – говорю, – меня еще никуда не взяли. Но мне больше нравится идея с храмом.

На следующее утро я снова проснулась с похмелья – «Столичной» осталось полбутылки, нужно было что-то с этим сделать. Поэтому мы снова «дали рок». Снова с Никитой. Никита уехал в универ чуть ли не в семь утра. Я встала позже, меня немного штормило и мутило. Приготовила завтрак для Сони и поехала в Мытищи на электричке. Зачем я делаю завтраки для Сони, если она и сама может? Тут просто так не расскажешь – нужно лирическое отступление. Два года назад в Питере, когда мне было двадцать два, мы с друзьями поехали на Ладожское озеро, и там была Соня. Обычная девушка, похожая в профиль на Ахматову. Она мне сразу понравилась. Если бы мне тогда было что отдать, я бы отдала все, чтобы дружить с ней. Но все, что у меня было, – это съемная квартира, кеды-конверсы, стоптанные под плоскостопие, пачка сигарет и мои вечные панические атаки. Она плавала и играла в пляжный волейбол, такая красивая в черном купальнике, а я нырнула прямо в шортах, футболке и вернулась на берег. Зачем я на нее смотрю? Я стою на берегу, слежу за ней, думаю «какая же ты красивая» и боюсь о чем-то заговорить. Мокрая одежда аплодирует мне на ветру. Аплодирует моей смелости и браваде.

Соня дружила с ребятами из коммуны на Лиговском, где стены расписаны стихами и лозунгами. Акционисты, медиахудожники, активисты, социологи, философы. Поэты, которых вы никогда не узнаете, пока ваши внуки не станут учить их стихи на уроках литературы. Вот увидите, станут. А вы им будете помогать, потому что это, так скажем, не самые легкие для заучивания стихи. Ребята из коммуны участвовали во всех этих околополитических штуках: митинги, акции, хепенинги, перформансы, монстрации. Эти люди, о которых вы, может быть, слышали, но, скорее всего, они имеют полное право поприветствовать вас главным лозунгом оппозиции, фразой, которую придумал один из них: «ВЫ НАС ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ».

В общем, Соня была из мира, который настолько же мне интересен, насколько незнаком. За два года я хорошо узнала ее, мы вместе ходили на открытые лекции, в бассейн и на концерты. Я никогда так близко ни с кем не дружила. Мы гуляли все белые ночи: наведывались в клубы на Думской и Лиговском, где разливают дешевый коктейль «Куба либре» и на входе вешают на руку бумажный браслет, знакомились с иностранцами, играли в кикер, давали рок. Утром мы, по локоть в этих бумажных браслетах, засыпали у нее на Маяковского, где сладко пахло корицей.

Когда Соня сказала: «Знаешь, я переезжаю в Москву учиться», я ответила: «Да? Мне тоже туда нужно» – и судорожно стала придумывать зачем. «А в Москве такая же валюта, как по всей России?» – «Да, – ответила она, – только курс четыре к одному». Я предложила: «Давай будем жить вместе, и тебе не нужно будет много платить за съемную квартиру. А я наконец-то буду учиться в Литературном институте. Давно хотела». Я очень люблю Соню. Так и случилось.

И вот я в Москве, еду на электричке в Мытищи.

Я на проходной советского завода. Охранник взял мой пропуск:

– Вы куда? На четвертый? Наверное, заказали себе новый крестик?

– Нет, я устраиваюсь.

– А вы молитвы знаете? Они там по три раза в день молятся. А еще перед праздниками вообще всегда. Как намолятся…

Он говорил так, будто вместо «молятся» он имеет в виду «пьют». Такая злая ирония была в его голосе. Вообще, мне этот тип не понравился, слишком советский, как и место, где он сидит.

Мария встретила меня, провела в планово-экономический отдел и предложила сесть на широкий кожаный диван. Сказала, что коммерческий директор скоро освободится. О’кей, говорю. Диван был удобным, и я совсем не против подождать. Сижу, смотрю по сторонам. Обычный офис: светлые фальшпанели (назовем это так) и панорамный плакат с Москвой-рекой, стеллажи с толстыми папками и учебниками по 1С. Три иконы на полке и один православный календарь. Девушки за компьютерами одеты как обычные офисные чики: джинсы, блузка, поверх нее вязаная жилетка. На одной из девушек была юбка в пол, шерстяная, довольно-таки православная юбка. Но в принципе, такую можно увидеть в любом другом месте – обычная офисная мышка, довольно милая.

Икон мало. Удивительно мало. На этом все. Я просидела там сорок минут. Потом Мария пришла за мной и отвела в кабинет коммерческого директора. Там я просидела еще сорок минут. Что за свинство? Уйти, нет?

Кабинет открыт, и мимо ходит красивая блондинка в фиолетовой кофте и черной узкой юбке до колен. Она смотрит на меня с сочувствием, когда проходит мимо в пятнадцатый раз. Я хочу пожаловаться ей: «Ваш коммерческий директор – вонючка». «Москва – златые купола…» у кого-то на рингтоне. Москва – звонят колокола. Москва. Верчу шариковую ручку. От нечего делать я стала изучать листы на столе. Если это секретные бумаги – сами виноваты, нечего так долго где-то гулять. На самом деле это письмо на английском от итальянцев, которые просят прайс-лист, и стопка анкет. Маркетинговые анкеты для продавцов из розничных магазинов, там были такие фразы, как: «Девочки, для управления ассортиментом икон, напишите, пожалуйста, какие святые пользуются наибольшим спросом?» и другие перлы православного маркетинга. На популярных святых можно сделать наценку побольше, ну вы поняли.

Какое-то время я подглядываю в анкеты, но когда кто-то проходит у двери – сижу прямо, как девочка с персиками. Зашел мужчина, сказал: «Еще пять минут» – и убежал.

Было уже четыре часа дня, я не ела со вчера, а всю прошлую ночь я пила водку на морозе и бегала по сугробам. Какие разговоры о святых? О чем вы? Еще полчаса, и я сама умру смертью мученицы. Он думает: Иисус терпел, и вы потерпите? Нет уж… Я уже думала уйти, сослаться на то, что у меня еще одно собеседование сегодня, но тут он наконец пришел.

Коммерческий директор оказался красивым худым мужчиной с седыми волосами и невероятными голубыми глазами, легкий загар, печать доброты и спокойствия на лице – он походил на святого с иконы, которая стояла рядом на полке. На хорошо одетого святого.

Он сказал «простите за ожидание» с улыбкой, и это было так честно, что я сразу все простила. Мы поговорили немного и, когда он понял, что я адекватная, перешли в соседний кабинет, где сидела женщина – генеральный директор, похожая на Рину Зеленую. Такая же пожилая и непосредственная. Мы сидели втроем, беседовали. Я чувствовала, что сейчас будут вопросы вроде «ты веришь в Бога?» Но я еще не знала точно, сколько за это будут платить. Мария сказала, что должность новая. У меня было два ответа: «Православие или смерть», если зарплата будет ожидаемой, и «Бог умер», если меньше раза в два.

Но гендиректор задала вопрос, ответ на который я не приготовила:

– Ты ходишь в церковь вообще?

– Нет.

– А че так? Некрещеная?

Я опешила, но потом собралась:

– Крещеная, но с возрастом я поняла, что не хочу привязываться к конфессии.

– Это кто тебя научил?

– Никто не научил, – говорю я и добродушно улыбаюсь. – Сама пришла к этому. Я просто понимаю, что религия – это личный выбор каждого, но тот, кто уважает чужой выбор, и сам достоин уважения.

Это были заготовленные слова. Я видела их в блоге про путешествия. Шикарная фраза, да?

– Красиво, но неправильно, – сказал коммерческий директор, и они рассмеялись. И смеялись долго, я уже подумала, не перестанут.

– А почему, вы считаете, неправильно? – спросила я аккуратно. Мне хотелось вывести их на кровавый религиозный спор.

– Это расхожее мнение, – сказал он.

– И оно совсем неоригинальное, – добавила она.

«Не оригинальности ради я выбираю себе жизненную позицию», – подумала я, но решила помолчать.

– Многие так говорят, – продолжала она, – я тоже так думала, но на самом деле… на самом деле все приходит с опытом. К тому же ты крещена в православной вере, так почему бы не изучить этот вопрос.

– Мне это интересно, да, есть такое.

Тут вмешался он:

– И если говорить откровенно, при работе с нашими изделиями не получится быть отстраненным – либо в одну сторону качнет, либо в другую.

– Да, это точно, – подтвердила она. – Во-первых: наше предприятие неотделимо от епархии – все мы являемся детьми Церкви и каждое воскресенье ходим в храм, причащаемся, исповедуемся. Все в порядке в этом отношении.

«Опа, ничего себе, – думаю, – я попала в самую настоящую живую коммерческо-религиозную структуру. Интересно».

– Поэтому не получится работать, не пропуская через себя содержание. Тебе сколько лет?

– Двадцать четыре.

Она махнула рукой: «А, ну ясно все с тобой».

– Думаете, все еще впереди? – улыбнулась я.

– Ага.

Потом были вопросы, обычные для любого собеседования: «Почему ушла с прошлой работы?», «Что там делала?», «Ничего себе», «И по рекламе можешь? Хорошо», «И статьи пишешь?».

После всех моих ответов она сказала ему: «Эта девочка нам нужна. Запиши ее телефон. Обязательно». Это «обязательно» она сказала так, как будто это их кодовое слово и значить оно может все, вплоть до полного отрицания. Меня смутило.

Они обещали позвонить.

Я ехала обратно в электричке, глубоко задумавшись. Сдается мне, что меня не возьмут в эту православную фирму. Какая жалость, послушаю «Кровосток».

Короче, меня взяли. Тем же вечером позвонила Мария и сказала: «Что вы там им наговорили?» Я присела. Неужели все так плохо. «Они в восторге»…

Деньги, которые они предложили, мне понравились.

Прощай, родная мебель! Теперь я буду работать на православие!

Глава 3

Первый день на работе потрачен. Я прошлась по сайту компании, написала три текста на тысячу знаков каждый, поела постной еды. Потом меня еще отпустили на час раньше, потому что стажировка. Я довольна. День был классный. Мне понравилось с самого начала. Утром я спросила Марию, во сколько приходить завтра. Она ответила: «А завтра приходить не надо. Завтра Сретение».

Ах да. Сретение. Не знаю, что это, но мне уже нравится. Оказалось, Сретение – это праздник. Организация настолько православная, что живет по православному календарю и каждый Великий праздник – выходной.

С детства я хорошо помню только один православный праздник – Сороки (с ударением на первую «О»). В этот день мама пекла булочки в виде птичек с глазами из изюма. Помню, я всегда первым делом отковыривала изюм. Еще в моем детстве была Пасха, когда все приезжали на кладбище и напивались в дрова. Ну и Рождество, хотя это последнее, что приходит на ум. Больше я праздников не знаю.

И вот их, оказывается, целых двенадцать. Пасха и Сороки туда, кстати, не входят. Девять из них «непереходящие», три – с плавающей датой, но все равно я буду отдыхать еще дополнительно 12 дней в году. Это успех. Придется запомнить разные Преображение, Успение. Чувствую себя гимназисткой в дореволюционной России.

Прочитала море статей о житиях святых. Каждая вторая заканчивалась словами «все вокруг уверовали, происходили многие чудеса и четыре ближайшие деревни крестились».

Этим всем я занималась до обеда, пока не отведала постной еды.

Постная еда – отдельная тема. На первом этаже есть небольшая теплая комнатка (к слову, в этой постройке напротив храма, где я работаю, все помещения небольшие и скромные). Узкая, с длинным обеденным столом, в одном конце – «красный угол» с иконами, в другом – окошко, через которое две милые женщины подают еду. Там можно хорошо пообедать почти бесплатно, за пятьдесят рублей. Теперь про саму еду. Представьте безвкусные вареные овощи в пресном бульоне без масла. Представили? Хорошо. Так вот, это совсем другое. Я не понимаю почему, но это очень вкусно. Хотя всего-то простая картошка с морковкой, каша и овощная нарезка.

В трапезной я впервые и прокололась. Дело было так.

Я вошла, пожелала всем приятного аппетита, взяла еду, приборы и села за стол. Пока все нормально. За мной вошла женщина, перекрестилась, пошептала тихо и села есть. За ней другая – тоже перекрестилась.

Когда зашел четвертый человек и перекрестился, я поняла, что у них тут такой порядок. В какой-то момент мне захотелось перекреститься, но сразу расхотелось. Это зеркальный нейрон работает, тут все ясно. Я не понимаю, зачем они это делают, и если я вдруг начну креститься перед обедом, то буду чувствовать себя заводной обезьянкой. Это не нужно ни мне, ни кому-то еще.

Я смотрела в свою тарелку, когда кто-то строго сказал мне:

– Так, девушка!

Ну вот, сейчас начнется: поняли, что я не православная, будут коситься, претензии предъявлять. Да не умею я в православие! Ну давайте, кто первый?

Внутри готовлюсь к перепалке, поднимаю глаза, вижу недовольного седого мужчину, похожего на Санта-Клауса, который сердито спрашивает: «А почему вы наши ложки взяли?» Я говорю: «Позвольте?» – таким тоном, которого я от себя не ожидала – максимально вежливым.

И через секунду я вижу, как он расплывается в улыбке, вижу добродушного дедушку, который сильно постарался, чтобы сыграть строгость.

– Да вот же! Здесь тоже стоит корзинка с ложками и вилками, а вы весь стол обошли.

Он начинает задорно смеяться. И он такой добрячок, что вся моя оборона рассыпается, как щит из подсохшего песка.

– Мне ваши ложки больше понравились, – улыбаюсь я. – На самом деле я просто не заметила.

– Вы первый раз здесь, да?

– Да, я пока на стажировке.

– На стажировке? Ну, Божией помощи вам.

Не знаю, что принято отвечать на такую фразу и что она вообще значит. Вряд ли он так пожелал мне смерти, поэтому я ответила «спасибо». Хотела добавить «и вам», но постеснялась. Я вообще частенько стесняюсь, когда трезвая.

Ем дальше и слушаю разговор Санта-Клауса и другого бородатого мужчины, похожего в своем шерстяном свитере на лесоруба. Они сидят прямо напротив, все отлично слышно.

Санта-Клаус:

– Сколько у батюшки Сергия детей? Четверо?

Лесоруб:

– Теперь пятеро.

– Уже пятеро? Вот умница!

«Пятеро детей – ничего себе», – думаю я, смотрю на стол и понимаю, о чем они. В тарелках лежит зефир, печенье курабье и прочие сладости, а рядом «записочки»: «Во здравие Сергия, Маргариты и млад. Алексея». Это, видимо, угощение от Сергия и его супруги Маргариты в честь рождения у них младенца, которого назвали Алексеем. Элементарно.

Пока думаю, насколько я крутая, немного упускаю диалог и возвращаюсь, когда Лесоруб говорит:

– Это уже седьмая пара венчается. Все после этого началось – после чаепитий с батюшкой.

Так, это я помню. «Приглашаем молодежь на чаепитие с батюшкой» – надпись на доске возле храма.

– Их там человек восемьдесят всего. Седьмая свадьба за год. А сейчас февраль. Седьмое венчание!

– Так, может, ему медаль сообразить за заслуги?

– Да его вообще, это, качать надо! – говорит Санта и хохочет.

Теперь мне становится ясно: вот кто ходит пить чай с батюшкой – это клуб православных знакомств. Наверное, забавное зрелище.

В разговор вступает женщина справа от меня:

– Скажу своей старшенькой; может, тоже захочет сходить. Все жду, жду, когда ее выдам. Хорошая она, да только никто ей не нравится.

– Знаете, – говорит Лесоруб, – как старец Тихон сказал: «Ад полон гордых девственников». По всем правилам живут, все соблюдают, но гордость их губит.

Ну и разговоры за бизнес-ланчем. Женщина справа придвигает ко мне большую миску:

– Девушка, попробуйте винегрет.

– Нет-нет, спасибо.

– Ну смотрите, я из дома взяла побольше, думала, поделюсь.

Что-то необычное есть в ее интонации. Она говорит с теплотой, которую разве что от родной бабушки услышишь, и то когда у нее хорошее настроение. Сложно отклонить такую атаку. Сижу, ем винегрет. Вкусно. Лесоруб наклоняется ко мне и тихо говорит:

– Ангел за трапезой.

Я киваю ему, улыбаюсь, делаю вид, что жую винегрет и поэтому не могу ответить, а сама думаю: «???» А это что такое было? Таких комплиментов мне еще не отвешивали. Да он просто пикап-мастер, старый негодник.

Тут заходит девушка, крестится и говорит всем машинально: «Ангел за трапезой». Ах вот оно что. Это значит «приятного аппетита» на их языке. Понятненько. Кто-то отвечает: «Невидимо предстоит». Вот это и скажу в следующий раз.

Вообще все, с кем я сегодня познакомилась, мне понравились. Первым был парень Рома, похожий на молодого Олега Табакова в фильме «Шумный день». Такой же веселый, звонкий – разве что не черно-белый. Он отыскал меня и спросил:

– Это тебе можно сказать, если нашел ошибку на сайте?

– Да, мне.

– Ты знаешь, что у нас там образок «Иверская» бракованный?

– Знаю, – говорю гордо. – Мало того – я уже все исправила.

Там и правда была царапина на фото. Я подумала: «Так не пойдет» – и быстренько все потерла в фотошопе, залила на сайт и осталась довольна собой.

– А ты знаешь, что он раньше был нормальный, а теперь бракованный?

Черт. Оказалось, по легенде, в девятом веке один из иконоборцев ударил копьем по образу – и потекла кровь. Воин пал ниц, все вокруг уверовали, происходили многие чудеса и четыре ближайшие деревни крестились. С тех пор Иверскую изображают с небольшой раной на щеке, которую я, по доброте душевной, удалила.

– Ладно, – говорю, – сейчас нарисую обратно.

Рома смеется. Сложно не отметить, что он симпатичный.

– Ты, значит, тут недавно? И как тебе?

– Круто, – говорю, – двенадцать лишних выходных, кому не понравится?

Он стал серьезней:

– Ты, значит, еще не знаешь главный здешний секрет?

– Какой?

– Да так, – он помотал головой, – в другой раз, – и заторопился.

Познакомилась с Ксенией, оптовым менеджером, она сидит слева от меня в кабинете. Все ее разговоры по телефону звучат примерно так: «Здравствуйте! У вас долг двести тысяч, нужно до первого числа оплатить. Храни вас Бог!» Ксения угостила меня коврижкой.

Познакомилась с Мариной, оператором интернет-магазина, которая ничем меня не угостила, кроме холодного взгляда. Марина сидит справа от меня, и она какая-то надутая. А когда я подошла к принтеру сзади нее, вообще недружелюбно спросила, долго ли я собираюсь там стоять. Ну и пошла бы она в принципе.

В остальном приятные люди. С утра они заинтриговали меня словом «чернь». Утром кто-то обронил, и все чаще они так кого-то обзывали. Я не могла разгадать кого. Кого они так называют? Конкурентов? Гомосексуалистов? Конкурентов-гомосексуалистов?

– Кто звонил?

– Да, чернь.

Или:

– На выставке в Питере слева и справа от нас была чернь, окружили.

Чернь должна была приехать к двум, я ждала. И чернь приехала. Это были два молодых человека. Я искала в них признаки гомосексуальности, но не нашла. Потом случайно увидела их фирменную печать ООО «Северная чернь». Они оказались питерским производителем изделий из серебра с чернением.

Короче, знакомилась, общалась, неплохо проводила время, пока не выкинула икону. Кто же мог подумать, что нельзя? Я не родилась со знанием семьдесят третьего правила шестого Вселенского собора. Напечатала для дела страницы сайта на принтере, а потом выкинула и была спокойна. Пока Ксюша не сказала мне:

– Ты клади такое в коробочку на сжигание. Там, где иконы напечатаны, – это можно только сжигать, чтобы в мусор не попало.

Коробка на сжигание, оказывается, есть во всех кабинетах. Довольно странно, но мне это понятно. Я лично до сих пор не могу выкинуть пыльные желтые семейные фотографии, хотя электронный архив сделан еще пять лет назад. Мне как-то некомфортно думать, что фотографии лучших моментов моей семьи будут валяться где-то на помойке. Моментов этих было так мало, что в будущем мне нужны будут реальные доказательства, чтобы их помнить. Поэтому нежелание кидать рядом с банановой кожурой то, что дорого, – это не диагноз, как мне кажется.

В кабинете уютно. Здание старое, никакого тебе бетона и пластика, свежо, как в музее. Красивый плакат на вон той стене с молитвой… «Живый в помощи Вышняго…» И эта табличка с цитатой возле меня. Из чего она? Из дерева? Мне нравится. «Выше Закона может быть только Любовь. Выше Права – лишь Милость, и выше Справедливости – лишь Прощение». Это сказал Алексий Второй, прошлый патриарх. С ним здесь, видимо, знались – на сайте я прочитала, что это он дал благословение на создание ювелирной мастерской.

В кабинет часто заходят священники, кто-то в простой черной рясе, а кто-то в полностью прокачанном облачении. Вот заглянул лысоватый мужчина с черной бородой и блестящими глазами. На нем что-то вроде голубого плаща с белыми узорами и нечто похожее на серебристый шарф, двумя концами вперед. Сегодня я прочитала, что этот шарф называется «епитрахиль» (ударение на последний слог, а не на букву «а», как я сначала подумала). Мужчина сказал «здравствуйте», осмотрелся вокруг и убежал. Это напоминает мне артистов за кулисами: священники, кто-то ходит взволнованный, кто-то сидит расслабленный, совсем не такие серьезные, какими должны быть в храме. А я смотрю в окно на тающий снег и думаю, что когда девочек из «Пусси Райот» поймали, тоже был конец зимы, как сейчас. Помню, мы тогда с Соней сидели на Пушкинской 10, в ГЭЗе, и ждали перформанс каких-то питерских художников. Сначала выступали панки, потом пришел Рома и сказал, что девчонок из «Войны» задержали. И хотя всем было пофиг, он сказал, что не будет сдаваться и споет в знак солидарности новую песню «Иисус спасает, Патриарх карает». Выступал он в одних семейных трусах и носках (он всегда так поет). Забавная песня, но все-таки мне было немного грустно. Мне всегда грустно, когда кого-нибудь сажают. Плюс я думала, что если бы я занялась акционизмом, а не прозой пару лет назад, то вполне могла бы стать какой-нибудь пятой Пусси Райот. Но нет! Я продала душу дьяволу за литературный дар и, как вы уже успели догадаться, проиграла.

Но сейчас не об этом. Все эти разбирательства, плевки и ругань в сторону не православных как будто отнесли меня на десять световых лет от православия, на противоположную сторону, к тем, кто тоже не прочь поставить церковь на место. И вот у меня даже есть шансы. Этим и займусь. Но не прямо сейчас, конечно, сейчас мне пора домой – рабочий день закончился.

В коридоре я наткнулась на двух попов. Один повыше, другой потолще, и тот, что потолще, был совсем как из детской книжки «Сказка о попе и работнике его Балде». Рыжий, в черной рясе, с массивной золотой цепью и крестом. Я сказала им «здрасте». Они не отреагировали. Никак. Просто молча посмотрели на меня. Странно. Ну ладно.

Это все, что смутило меня за первый день. Еще микроволновка с надписью, назвавшей меня сестрой. «Братья и сестры! По окончании рабочего дня, пожалуйста, отключайте печь от электросети, т. е. вынимайте вилку питающего электрошнура из розетки». Я посмотрела на это и подумала: «О’кей». Сфоткала, выключила и пошла домой.

Суть этого дня пока в том, что я так и не поняла, почему постная еда такая вкусная. Но я чувствую, скоро будет интереснее. Вот вам мой прогноз: начинается что-то новое и заканчивается что-то старое. Еще вспомните мои слова.

Метро. Три остановки. Что бы вам рассказать, пока еду в метро? Начнем с того, что я неудачница.

Сейчас я вам поведаю историю. Однажды в Питере, на Восьмой линии Васильевского острова, ко мне подошла старая цыганка. Она посмотрела на меня и сказала: «Я знаю твою судьбу». А я ей: «Пф, да я и сама знаю». Она чуть не присела от удивления, а я такая: «Моя судьба – тусить». Был бы у меня кассетный мафон, я бы включила The Bee Gees – Staying Alive и станцевала у нее перед носом победный танец. Но у меня не было мафона. Цыганка ничего не ответила, а только стрельнула мелочь на метро и ушла. История закончилась. Но эта встреча не была случайной. Ведь тогда я поняла, что считаю своей судьбой.

И было так. Сейчас мне моя жизнь в Питере кажется одной большой тусовкой. Питер, где каждая вторая дверь – это вход в бар, просто создан для веселья. Как я тусила! Какие это были тусовки, полный трэш. Не то чтобы просыпаешься в курятнике и первого встречного человека спрашиваешь: «Какая это страна?» – но вроде того.

Теперь я в Москве, и последние полгода у меня был трудный день. Я приходила домой со склада после вечерних отгрузок и падала на кровать лицом вниз, вытянув руки вдоль туловища не для того, чтобы сделать фото в стиле планкинг, а потому… потому что… тише, я сплю.

Более ста тысяч москвичей за два года переехало в Питер, какого черта я забыла в Москве? Так я думала, когда шла пешком мимо пятикилометровых пробок.

Все должно было быть круто. Но я слишком серьезно относилась к работе, а Соня поступила в магистратуру РЭШ, в этот шаолиньский монастырь для экономистов. Последние полгода я прожила как в школе пифагорейцев. Подъем, зарядка, работа, бобы, вечерний моцион, сублимация. Разве что от имущества не отказалась, но это потому, что у меня никогда, кроме зубной щетки, ничего не было своего.

Сейчас я вам расскажу, что такое магистратура РЭШ. Туда поступают только умные, а выпускаются самые упертые. Из ста человек после второй сессии остается шестьдесят. Не успеешь с кем-то познакомиться, а он уже отчислен. А ты только вчера запомнил его имя. А он уже собирает вещи и едет обратно в республику Коми, например.

РЭШ – это когда ты приносишь домашнюю работу, препод говорит «спасибо», смотрит на часы, кладет ее в урну с мусором и добавляет: «Это – ноль баллов». Потому, что ты опоздал на две минуты. А ты эту домашку делал пятнадцать часов, ты не спал, не ел, на тебя смотрит вся аудитория…

Нужно вычеркнуть два года своей жизни, чтобы закончить РЭШ. И кто-то зачеркивает. Ведь так ты сможешь устроиться в крутейшую консалтинговую фирму и, работая по двадцать часов в сутки, через десяток-другой лет такой вот своей-не-своей жизни заработать денег столько, что хватит переехать на виллу в Калифорнию и до конца дней покупать кокаин и женщин, курить сигары. Кто-то сразу понимает, что это не для него. Как друг Сони, который однажды на вопрос «Ты сделал вторую задачу?» ответил: «Я хочу ездить на велосипеде по полям и лугам» – и забрал документы.

В общем, тут нужно очень захотеть, как, впрочем, в любом деле. Когда Соня уставала ботать, она садилась на диван и просила меня замотивировать ее. Она укладывала голову мне на колени, и я начинала рассказывать:

– Ты закончишь РЭШку, тебя пригласят в Голдман Сакс…

– Не хочу в Голдман Сакс, хочу в Блумберг.

– Хорошо. Ты уедешь Лондон, будешь огребать там бешеные деньги. Снимешь квартиру-студию в центре, и у тебя появится парень рок-музыкант, который будет таскать тебя по андеграундным тусовкам.

– О да, продолжай!

– Хах. А дальше я не знаю.

Вот так мы полгода просидели дома. Я расстроена, что Соня вылетела из РЭШ? Очень, да. Но как бы… нет. Потому что моя судьба – тусить, а делать это вдвоем всегда веселее. И теперь не держите меня. Я буду гулять и бить стаканы.

«Белорусская». Наша остановка, выходим.

Глава 4

Свет в окнах не горит. Похоже, Сони нет дома. Недавно мы шли с ней, она остановилась у светофора и посмотрела наверх, как я сейчас, и в шутку начала рассуждать, как будто меня нет рядом: «Темно. Видимо, Наденька еще не вернулась с работы». И было очень мило узнать, что она, довольно сдержанная в общении со мной, в мыслях называет меня Наденькой. У меня чуть слезы не навернулись.

Хитрый соседский кот. Валяется прямо у лифта, кверху пузом – западня, холодный расчет, думает, я увижу его и буду гладить. А я ведь буду.

Дома пусто. Звоню Соне. Она на Чистых прудах и просит меня посидеть с ней в «Кризисе жанра», это кафе-клуб. Хорошо, я еду на Чистые. Позже к нам присоединится Никита. Хорошо. Я еду. Что происходит? Помню, когда они только познакомились, она часами переписывалась с ним и хихикала. Но после их первой встречи Соня почему-то сразу решила подружить нас, привела его к нам в гости, из которых он теперь не вылезает. А зачем? Что она хочет этим сказать? Не знаю, какие планы у Сони на Никиту и почему мы так много времени проводим втроем. Все идет по какому-то странному сценарию к какому-то странному финалу. Не страшно. Даже если вдруг начнется противоестественный свистопляс. Это было бы весело, а все, что невесело, мне неинтересно.

Сейчас мы с Соней в «Кризисе». Это кафе, где всегда темно, много деревянной мебели и играет инди-рок. По вечерам тут зажигают маленькие свечи на столах, становится шумно и начинаются танцы. Еще тут вкусно. Я заказала гамбургер с огромной котлетой, Соня – суп-пюре. Она бы тоже хотела гамбургер, но пару месяцев назад поставила брекеты на все зубы, а с ними особо не поешь. Так что она размешивает суп ложкой и жалуется. Я молча нарезаю гамбургер на крохотные кусочки и кормлю ее с вилки. Ее это умиляет.

Пришел Никита, болтаем и много смеемся. Нам как-то по-особому классно вместе. Я не одна это чувствую, Соня и Никита тоже, мы это обсуждали. Не могу описать как. Могу сказать банальные слова «как будто знаем друг друга всю жизнь». И пожалуй, я так и сделаю. Не собираюсь разгадывать эту магию, хочу только, чтобы она продолжалась.

Расплачиваемся, гуляем по Чистым прудам. Едем на «Маяковскую», где нас ждет друг Никиты, Толик. «Очень крутой парень, вы должны с ним познакомиться», – серьезно говорит Никита. О’кей.

Толик, студент Физико-технического, похож на тринадцатилетнюю девочку с каре и бородой. Невысокого роста, черная куртка на размер больше. Зрелище не очень. Мы называем свои имена и идем. Я только и думаю: «Бо-ро-да». Это даже не борода, а какие-то жидкие усяшки и темный пух на подбородке. Меня бесит и эта борода, и весь парень целиком.

Мы выходим из метро «Маяковская» и движемся к Патриаршим прудам, чтобы сделать запасной ключ от дома в мастерской «Минутка» и купить бумагу для табака. В итоге мы проходим пешком по морозу черт знает сколько и оказываемся в кафе «Маяк». Это такое место возле театра. За столиками полно немолодой творческой интеллигенции, а у стен стоят старые буфеты с белыми тарелками. Скучно, холодно. А больше всего меня вымораживает этот парень, Толик, который мне по плечо, его длинные волосы и глухой бас, как будто с помощью этого баса он старается казаться круче. И он постоянно пытается приблизиться ко мне. Задает какие-то общие вопросы, я отвечаю всякую загадочную ерунду, которая заставляет разговор деградировать. На мое счастье, он сливается искать банкомат (в кафе не принимают карты), и какое-то время я провожу в спокойствии с Соней и Никитой. Хочу, чтобы этот четвертый вернулся как можно позже. Лучше никогда.

Втроем хорошо. Я изучаю меню и, когда Соня куда-то уходит, немного болтаю с Никитой. Никита прелесть, а еще он фавни – у меня своя система ранжирования парней, потом расскажу. Я ему что-то вру, он верит, как маленький, и удивляется, потом я признаюсь, что соврала, и он снова смешно удивляется. Мне нравится. Не могу до конца понять, в чем дело, но этот парень – очаровашка. К тому же внешне он похож на всех моих бывших, но Никита не такой раздолбай. И у Никиты неплохое тело, да и вкус тоже (за исключением разве что привычки пихать все подряд в передние карманы джинсов). Почему-то я долго смотрю на него. Слишком долго, пора завязывать. Он симпатичный. У нас похожие свитера: вязаные с горизонтальными полосками – орнамент в скандинавском стиле. Я свой купила в H&M, интересно, где он свой? Я бы поцеловала его прямо сейчас, пока никто не видит. Не знаю, умеет ли он хранить секреты.

Соня возвращается, за ней Толик. Я выбираю суп из грибов, и парни хором заказывают то же самое. Они берут пиво, так как до двадцати одного года здесь не наливают крепкий алкоголь, а этим ребятам по девятнадцать. Соня пошла по хард-кору – взяла ром с колой. Я потягиваю мохито.

Много говорим об учебе и обсуждаем, кто, как и с кем познакомился. Я вкратце пересказываю, откуда узнала Соню. Что-то про наших общих друзей и то, как мы ходили в бассейн. Толик меня спрашивает, каково было первое впечатление. Я отвечаю, что оно было хорошим, но потом были моменты, когда мне хотелось ее убить, а труп сбросить в сточную канаву и поджечь. Сразу добавляю, что это шутка. Хотя это правда. Я про такие моменты, когда она меня троллит, а Соня постоянно меня троллит. Помню как сейчас: солнечный день на Невском, она взяла мою руку в свою теплую ладонь и предложила бросить парней и пойти гулять вместе. Как только я согласилась, она сразу сказала: «А я пошутила». Тогда я добавила, что тоже пошутила. Мы посмеялись. Странно, с тех пор прошло почти два года, и мы живем вместе, спим в одной кровати и у нас типа дружба, но она до сих пор позволяет себе такие двусмысленные шутки.

Помню, недавно я спросила ее, удобно ли целоваться с брекетами. Соня ответила скромно: «Не знаю, я еще не пробовала» – и покраснела. Я тоже покраснела. Мне хотелось предложить ей попробовать прямо сейчас. Мы сидели на кровати рядом. Если бы она согласилась, я бы ответила: «А Я ПОШУТИЛА», и это было бы Самое Крутое Отмщение в моей жизни. Но я сказала «давай загуглим», и мы загуглили. Оказалось, не очень влияет, если вам интересно. Моя симпатия к ней стала принимать новый облик: мне надоели взаимные насмешки, теперь мне нравится заботиться о ней. Еще мне нравится ее запах. Иногда, заглядывая в шкаф, я чувствую, как пахнут ее футболки, и борюсь с желанием зарыться в них лицом. Но это никому знать не обязательно.

Вернемся за стол. Мы беседуем о кино и кинотеатрах. Никита говорит, что любит во время фильма незаметно наблюдать за реакцией того, с кем он пришел, ему интересно попытаться чувствовать, как другой человек. Считаю, это хорошо. Почему-то представляю нас в кино вдвоем, как мы сидим рядом в похожих свитерах. И в зале больше никого.

Никита жалуется, что хочет текилы. Соня предлагает купить. Типа ему же нет двадцати одного года, поэтому она закажет, а он выпьет незаметно от официанта. Но Никита не сразу понимает схему, думает, что это она ему предлагает самому себе заказать текилы, и серьезно говорит:

– Мне нельзя.

– Почему? – не понимает Соня.

– Потому что мне еще нет двадцати одного.

Мы с Соней переглядываемся и начинаем смеяться в голос, а фраза «мне нельзя!» становится мемом вечера.

Ребята выпивают по текиле, а потом еще по одной. Я уже доцедила свой мохито. Толик предлагает забуриться к нему в общагу Физтеха. Я не хочу, потому что мне не улыбается ехать на электричке в заМКАДье, чтобы сидеть с кислой миной и наблюдать с одной стороны щенячьи лица Никиты и Сони, форсирующих каждую шутку, а с другой – статичное забрало Толика. Мне страшно смотреть на человека, у которого выражение лица не меняется. Я всегда думаю, что с таким вот лицом этот человек может делать все, что угодно, например закапывать труп. Даже не знаю. Никита обещает, что будет весело, он сыграет на гитаре. Это меня подкупает. К тому же завтра никуда не нужно, впереди у меня три выходных, так что – почему нет.

В холодной полупустой электричке мы пьем вино и веселимся, передаем бутылку по кругу. Никита хочет отобрать у меня вино, хотя я еще не сделала глоток, я говорю «не-не-не, тебе нельзя!» и грожу пальцем. Толик пародирует меня и потом улыбается. Это первая его эмоция за весь вечер. А значит, у него все-таки есть мышцы на лице, ну надо же. Мне спокойнее.

На станции «Оченьдалекоотмосквы» темно и опасно на первый взгляд. Мы идем мимо гопарей и общаг разного вида, Толик подбрасывает комментарии: «С этого здания постоянно падают», «А здесь живут бакалавры факультета аэрофизики и космических исследований – ФАКИ. Мы называем их просто и изящно: „ФАКИ-мудаки“». В таком роде. Наверное, это смешно.

Толик отдает блок сигарет охраннику, и мы проходим без пропусков. В лифте он говорит: «Люблю коррупцию». Смеемся. Мы пьяные и веселые.

В комнате на последнем этаже с номером, кажется, 532 две двухэтажные кровати и три письменных стола. Галстуки на спинках стульев, флаконы с мужским парфюмом. Легкий бардак – обычная комната парней. Мы открываем вино и наполняем кружки.

Никита начинает играть на гитаре, и у него выходит очень даже неплохо. Он талантливый и симпатяжка. Толик подтягивает откуда-то электрогитару, настраивает ее, начинает играть и петь, и за полминуты становится понятно, кто здесь царь. Он играет невероятно круто и поет, как настоящий блюзмен. При этом он выглядит уверенно и красиво; впервые за все часы нашего знакомства он безоговорочно прекрасен. Итак, возьмем некрасивого человека и заставим его делать то, в чем он мастер, – поздравляю, вы синтезировали красивого человека. Толик пел все рок-хиты, ни разу не налажав. Соня сказала: «Чувак, ты классно поешь!» – и обняла его. Он ответил: «Спасибо. А обнимашки от Нади?» – и посмотрел на меня. Неплохая попытка, парень. Я похлопала его по плечу.

Мы спели много, очень много песен: Knockin on Heavens door, Rape me, Help, Californication, Rock’n’Roll Queen, еще была «Стена» Pink Floyd и два вида Иисуса: черный и персональный. Я удивляюсь, глядя на Толика, как можно запомнить такое количество песен. Меня вообще восхищают люди, которые могут петь и играть на гитаре одновременно. Мне это не дано.

В перерыве мы спускаемся в курилку. Не сказать, что это прям курилка, просто лестничный пролет. Но в общаге все курилка – любое место, где стоит пепельница. Сейчас доп. сессия, здесь только самые веселые студенты. Мы познакомились с парочкой. Они были в заношенных спортивных шортах, полуспальных футболках вроде тех, что раздавали на благотворительном забеге РЭШ, с бардаком на голове – короче, выглядят по-домашнему. Все такие же красивые, как Толик. Один из них, толстенький, с высоким голосом, – вылитый чувак из комедии «Суперперцы». Я шепнула это на ухо Никите, он засмеялся и сказал «да-да-да». А потом улыбнулся мне так очаровательно, что я на минуту выпала из реальности и вернулась, только когда Соня сказала «пойдем».

Поднимаемся наверх. Парни учат меня вступлению из песни: 0-3-5-0-3-6-5-0-3-5-3-0. Это, кажется, Pink Floyd. Заходят два чела, которых мы встретили в курилке, и они (тут мы с Соней просто рухнули от смеха!) – причесались и приоделись! Теперь на одном красная футболка с круглым гербом, на втором – серый кардиган на пуговицах, – видимо, девушки в этой общаге не частые гости. В комнату подтягивается народ, тащат выпивку, знакомимся, кто-то приносит еще одну электрогитару, становится громче. В комнате полно людей. Я мучаю струны. Соня уже довольно пьяная, трогает и гладит мои волосы, говорит, что они классные. Я не хочу на этом концентрироваться, пытаюсь перевести внимание на гитару. Но чувствую ее прикосновения и, чтобы прервать это, встаю и наливаю еще вина.

Дальше ночь пошла отрывками. Вот я и Соня идем по длинному коридору. Стены с толстым слоем зеленой краски, я на ходу барабаню пальцами. Соня смеется, висит у меня на шее и говорит:

– Мы останемся с тобой вдвоем, нам никто не нужен. Давай будем только вдвоем. Будем вместе. Давай?

Она несерьезно, но эти слова меня смущают. Я отшучиваюсь, говорю: «Мне нельзя». Соня уже совсем некондишн. Я поняла это еще тогда, когда она в пустом женском туалете пела песню «Надюшка-Наденька, красивые глаза», и микрофоном ей служил вантуз.

Не знаю, стоит ли говорить ей, что мне нравится Никита. Я в дрова. Она тоже. Может быть, это не настоящее чувство? Любимые слова моего питерского друга-наркомана, его совет, который мне так и не пригодился. «Если решишь попробовать таблетки, будь осторожнее с экстази. Помни: это не настоящая любовь, утром она пройдет».

Сейчас я пьяная в такие щепки, что только это и вертится в голове. Осторожнее с алкоголем. Это не настоящая любовь. Утром она пройдет.

Позже, часам к трем ночи, Соня вдруг начала нервничать. Загоняется, пытается вызвать такси и уехать. Как будто кто-то переключил рычаг с «веселой Сони» на «злую». Ближе к утру она и Никита куда-то подевались. Пытаюсь не думать об этом, стою в курилке. Рядом со мной парень в белой футболке, на ней рисованная обезьяна в цилиндре. Студенты говорят о своем: кто из преподов нормальный, на какие пары можно не ходить, «а ты что не сдал?», «а кому сдавал?». Я спрашиваю у того парня в футболке: «Это у тебя обезьяна?» – «Да. Моя бабушка думает, что это бульдог». Мило. Парень симпатичный. Он поглядывает на меня. Познакомиться? Нет, слишком пьяная. Еле держу стакан. Кто-то наверху поет грустную песню. Иду искать пустую комнату, чтобы лечь спать.

Лежу в кровати на верхнем ярусе и понимаю, что я здесь не одна, слышу, как они перешептываются. Они сидят на одной кровати… фак… Никита и Соня… Соня и Никита. На соседней кровати. Пытаюсь подслушать, но ничего не получается, и это меня злит. Чувствую себя ужасно. Как будто в меня выстрелили из двустволки и я при этом осталась жива. Они через письменный стол от меня. Не понимаю, что происходит. И никогда не узнаю. Подождите. Почему меня это волнует? Поток мыслей резкий, как рвота, – она любит его, а он ее? Нет. А мне-то что? Кого к кому я ревную?

Кажется, начинаю слышать… разобрала вопрос Сони: «И что ты думаешь делать?» А он, как назло, начинает говорить тихо-тихо, так, что ну ничего не понятно. Я хочу свеситься через перила кровати и крикнуть на него: «ГОВОРИ ГРОМЧЕ!» Ненавижу это дерьмо. Ненавижу.

Сейчас они сидят в позе лотоса, и с ними лысый мужчина, похожий на Мистера Пропера. Ох, нет, мне все это снится. Сейчас вырвет от злости. Больше не могу. Полный трэш, сердце сейчас разорвется. Пить и курить одновременно? Знаю, практикую.

Утром стало яснее, хотя злоба никуда не делась, она просто упала на дно, как распухшая чайная заварка. Горькая и ненужная. Я проснулась, оттого что Толик громко возился с кружками. Села за стол и уткнулась взглядом в стену, на которой висела бумажка со стихами. Вернее, две бумажки: на одной стихотворение Тютчева, а на другой – то же самое стихотворение, только на английском. Видимо, кто-то таким образом учит стихи.

SILENTIUM

Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои —
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне…

После слова «оне» мне стало дурно (без обид, Федор Иванович, это не оценка стихотворения, а мое состояние). Не знаю зачем, но я сфотографировала этот листик. Наверное, чтобы не разговаривать с Толиком, типа делом занимаюсь. Будни интроверта. Мы пьем кофе. Говорить с ним все-таки придется – у меня разрядился плеер. Нужно зарядить его раньше, чем я сяду в электричку.

– Да, – говорит Толик, – без проблем.

Я протягиваю ему плеер, но в последний момент понимаю, что не хочу отдавать свое сокровище. И получилась такая вроде игра, знаете, когда даешь человеку вещь, он за нее хватается, а ты, вместо того чтобы отпустить, сжимаешь сильнее, и такой «а-ха-ха, обломись». Это очень смешно, да. Но я не специально.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.