Александр Козлов
Избранное. Рассказы, основанные на реальных событиях

Интервью с человеком из прошлого

– Здоров будь, Фанасий! Тут вот корреспондент из газеты, хочет интервью с тебя взять. Поговори с ним, – скороговоркой протараторил председатель колхоза, переступая порог. И на ухо шепнул, – Смотри не сболтай чего лишнего, сам знаешь, какие последствия могут быть.

Вслед за ним в облаке морозного тумана в избу вплыл хлюпкий парнишка, в светлым пальто из драпа и меховой шапке-ушанке с приспущенным козырьком и завязанными на затылке тесёмками наушников. Он усердно потирал замерзший нос и щёки, и, громко стуча валенком о валенок, тщетно пытался сбить прилипший снег, топчась у порога на сухой невыделанной овечьей шкуре – кожАнке.

– На крыльце голикОм надо было обмести валенки, а не в избу снег тащить, – недовольно буркнул Афанасий.

– Ну, не серчай, Фанасий, городской он, это я промашку дал, не объяснил, – попытался разрядить обстановку председатель.

Увидев образа с горящей возле них лампадой, корреспондент шепнул председателю:

– Он верующий что ли, сейчас и будет одно и то же твердить на все вопросы – "Слава Богу, хорошо!"

– Не паникуй! – шепнул в ответ председатель.

– Ну, чего под порогом топчитесь, проходте вперед! Если надолго, то раздевайтесь. Анисья, ставь самовар! – сделав вид, что не слышит шёпот вошедших, проворчал Афанасий. Пристально оглядев корреспондента с ног до головы, добавил: – Слава богу, живем хорошо! Правда, угощать шибко нечем, а картошкой с солеными огурцами накормить сможем, если не побрезгуете.

Председатель хитро подмигнул корреспонденту и вытащил из-за пазухи бутылку самогона.

– Я же говорил, у Фанасия закусь найдется! Ты Анисья не сердись, не каждый день к нам корреспонденты с району приезжают. Да и для сугреву немного надо, мороз-то вон как завернул! – обратился он к жене Афанасия.

Поставив бутылку на стол, председатель скинул с плеч тулуп и повесил его на гвоздь слева от двери. Отряхнув шапку от инея, попытался водрузить её на воротник тулупа, но подумав, положил на край лежанки русской печи, чем напугал лежащих там внуков Афанасия от средней дочери. Корреспондент последовал примеру председателя. Раздевшись, оба прошли в середину комнаты, ожидая предложения усесться за стол.

Корреспондент, словно ненароком, изучал обстановку избы, которую освещала подвешенная над столом керосиновая лампа с абажуром. В центре избы, челом к двери, стояла русская печь. Дощатая перегородка между печью и передней стеной разделяла избу на две половины. В левой половине в переднем углу под образами стояли две лавки, по передней стене – длинная, вдоль боковой – короткая, рядом с ними стол с несколькими табуретками. Справа вдоль перегородки весь промежуток от печки до окна занимала железная двуспальная кровать, покрытая покрывалом, поверх которого горкой лежали три подушки, накрытые кружевной накидкой. С торцов и сбоку кровать украшали подзоры с кружевами. Вдоль кровати и печки, от самого окна до двери на полу лежал разноцветный полосатый самотканый половик. Слева, недалеко от стола, стоял буфет с красивой резьбой по дереву, что говорило о былом достатке семьи. Рядом с буфетом, напротив печи, стояла небольшая печка – щит, соединенный с русской печью жестяной трубой, расположенной вверху под потолком. Обычно русскую печь топили утром, чтобы приготовить еду, а в зимнее время года ночью избу обогревали щитом, сжигая в нем вечером охапку дров. Вот и сейчас там потрескивали поленья.

Перед челом печи, в правом заднем углу избы, по-видимому, была кухня. Там Анисья наливала воду в самовар. Затем она зачерпнула совком красные угли в щите, всыпала их через конфорку в кувшин самовара, бросила туда щепу и несколько деревянных брусочков, сняла конфорку, нахлобучила на самовар трубу и вставила её в душник самоварника. Пламя щепы, подхваченное тягой печной трубы, загудело в самоварной трубе, быстро разжигая деревянные брусочки. В самоваре что-то треснуло, и он начал потихоньку шуметь.

Афанасий пригласил гостей к столу. Корреспондент достал блокнот и карандаш, присел на лавку к столу и приготовился записывать. Он внимательно поглядел в глаза Афанасию и  немного растерянно спросил:

– Извините, председатель все твердит – Фанасий, да Фанасий! А как правильно ваше имя и отчество?

– Дак, это у нас в деревне у всех имена перевирают, сокращают, чтобы проще обращаться друг к другу. Так сказать, чтобы время лишнее не терять! – первый раз за вечер улыбнулся Афанасий. – А имя моё – Афанасий, а отца моего звали Иван. А сами-то кто будете, для чего вам я потребовался?

– Я корреспондент газеты «Серп и Молот». Мне поручили взять интервью у передовиков в колхозах района. Вот председатель и порекомендовал мне вас. Мне известно, что вы были кузнецом. У вас была своя кузница. А когда создавался ваш колхоз, вы вступили в него, добровольно передав её колхозу. Это так? – спросил корреспондент, заглядывая в свой блокнот.

Афанасий сразу нахмурился, тяжело вздохнул, оглянулся в сторону кухни, и обратился к жене: «Анисья, ну где там ужин?»

Анисья тут же появилась из-за печи, неся в руках блюдо с горячей картошкой в мундире и тарелку с солеными огурцами. Она достала из комода три граненых стакана и три вилки, потом принесла хлеб, завернутый в салфетку. Развернув салфетку, взяла краюху в руки и, прижав её к груди, на себя, большим ножом отрезала несколько ломтей. Положила всё обратно на салфетку и ушла во вторую половину избы.

Афанасий кивнул председателю. Тот, взяв бутылку, зубами вытащил пробку и налил самогон в каждый стакан до половины. Затем первый поднял стакан и сказал: «Ну что, выпьем за знакомство!» Все взяли стаканы, чокнулись и выпили. Афанасий подвинул тарелку и миску к гостям поближе. Занюхали хлебом, закусили огурцом, дружно выбрали по горячей картофелине и стали чистить на ней кожуру, иногда дуя на обожженные пальцы. Закусили, чередуя хлеб, огурец и картошку.

– Афанасий, так что вы расскажите о своем решении вступить в колхоз? – первым нарушил молчание корреспондент.

– А что вы хотите услышать, что я не захотел, чтобы меня раскулачили и в Сибирь отправили? Вон в соседней деревне, отказался кузнец в колхоз вступать, и где он? Где его жена и дети? А у меня на то время их шесть было, и меньшей, Польке 10 лет, – резко ответил Афанасий, не реагируя на то, что председатель нервно несколько раз толкнул Афанасия ногой под столом.

Председатель  схватил бутылку и со словами: «Давай-ка повторим!» – плеснул понемногу в стаканы. Повторили. Съели ещё по одной картофелине. Корреспондент вновь потянулся за блокнотом.

– Так значит, вы теперь убедились, что десять лет назад сделали правильный выбор! – торжественно воскликнул он. – И вы целы, и семья в достатке!

Председатель с удовольствием покачал головой, вытирая пот со лба и толкая Афанасия ногой под столом. Но Афанасий, словно не замечая намеки председателя, уставился на корреспондента и спросил: "А вы видели, в каком состоянии кузница спустя десять лет? Где весь инструмент? Если требуется кузнечный ремонт, обращаемся в село! Уголь полгода назад закончился, и ни кому нет дела!"

Председатель прямо подскочил на табурете. Схватил бутылку и разлил оставшийся самогон по стаканам.

– Афанасий, выпей, да остуди свою башку. А то сейчас наговоришь, что у нас в колхозе вредители народа имеются. Заказали уже уголь, месяц назад заказали! На следующей неделе отправим подводу в район и привезём! А тебя я сколько раз просил найти толкового парня да обучить кузнечному делу. А ты: "Нет, по наряду работать буду. Старый уже!"

– А у тебя на ферме толковые есть? Говно из-под коров хорошо и вовремя убрать не могут. Коровы все по уши грязные. А молока они сколько в день дают, ведро! А домашние коровы – три ведра! Почему? – повышая и повышая голос, наступал Афанасий на председателя.

– А потому, что колхозники не добросовестно работают, абы как, время отбыли, трудодень заработали, и айда на домашнее хозяйство, на себя работать! А на себя можно и напрячься, силы то сэкономили! – вспылил председатель.

– А что для колхозника трудодень? Палочка в твоем талмуде! Что он получит в конце года на эту палочку! Шиш с маслом! Все давно уже ноги протянули, если бы не своё хозяйство! В прошлом году ни копейки на трудодень не выдали. Деньги крестьянин видит, когда своё что-нибудь продаст!– разогретый самогоном наезжал Афанасий на председателя.

– А ты будто и не знаешь, что государство нам трактор в прошлом году дало. За него мы должны рассчитаться?– словно козырную карту бросил на стол председатель.

– Трактор – это хорошо! А сколько дней в году работает твой трактор? Он больше в ремонте стоит и запчасти ждет! А народ как в прошлом веке, всё делает в ручную, да на лошадях выезжает. Косим – косой, гребем – граблями, рожь жнем – серпом, молотим – цепом. Воду коровам и ту тащим ведрами. Зять был в Москве в прошлом году на открытии какой-то сельскохозяйственной выставки, там разные машины показывали, и сеялки, и веялки, и косилки, и насосы. А где они, почему у нас их нет?

– Как рассчитаемся за трактор, так и мы чего-нибудь купим, – попытался оправдаться председатель.

– Говоришь: «Найди умного для обучения!» Да все умные ринулись в город, там деньгами за работу платят. Даже вон в селе, в стеклодувке, и то выгоднее работать, чем у тебя в колхозе! – окончательно вышел из себя Афанасий.

Председатель выплеснул в рот оставшийся в стакане самогон, соскочил с табурета, побежал к двери, схватив на ходу шапку с печи, и махнул рукой корреспонденту: «Айда отсюда, я думал, он по-человечески поговорит, а он в бочку полез!» Снял с гвоздя свой тулуп. Корреспондент тоже опустошил свой стакан и стал одеваться.

– Ну и показал ты мне передовика, он же человек из прошлого, он же частную собственность восхваляет, в бога верит!– с обидой шепнул он председателю.

– Кудай-то вы? Председатель, а чайку попить, самовар уже закипел! – обиженно спросила Анисья, выходя из-за печи.

– Спасибочки! Я уже сам закипел от твоего дурака! Теперь вот убеждать корреспондента придется, что он ничего не слыхал! – выругался председатель и, пропустив вперёд корреспондента, вышел из избы, громко хлопнув дверью.

 Белые клубы тумана, медленно оседая, доплыли до середины избы. Афанасий молча сидел на своём табурете. Приподняв голову на образа, он тяжело вздохнул и сказал: «Неужели ты это не видишь? Тогда почему ничего не делаешь?» Испуганные пацаны круглыми глазами смотрели с печи на деда, не понимая, что произошло. Анисья подошла к Афанасию, положила руки на плечи, прижалась к его спине.

– Всё он видит! Это испытание всем нам, за грехи людские …

– Человек из прошлого! – воскликнул Афанасий. – Посмотреть бы, какие вы будете в будущем… А самогон-то у него паршивый! – и с досадой он отодвинул стакан на середину стола…

Примечания:

ГолИк – веник из тонких березовых веток без листьев (голые ветки).

КожАнка – высушенная невыделанная шкура овцы, используемая в качестве коврика для вытирания ног на входе в избу.

Чудотворная икона

1. 1952 год

 Анисья уже несколько дней не вставала со своей кровати, стоящей в чулане. Через ткань полога она слышала приглушённые голоса двух своих дочерей. Анна с двумя сыновьями жила с ней, а младшая – Пелагея – пришла на выходной, навестить мать. Сейчас они на кухне пьют чай и обсуждают состояние её здоровья. Ждут её смерти, со дня на день. Анисья тяжело вздохнула, попыталась повернуться на другой бок, кровать скрипнула.

"Мам, может чего подать? Чайку, может, выпьешь?" – спросила Пелагея, появившись между раздвинутыми занавесками полога. Она с жалостью и состраданием смотрела на мать.

"Нет, ничего не хочу, – с трудом ответила Анисья, но тут же, словно вспомнив что-то, спохватилась. – Хотя, стой, сделай для меня одно дело! Присядь! Сейчас расскажу тебе одну историю, мать мне перед смертью рассказала, и я должна передать это именно тебе".

Пелагея покорно опустилась на табурет, стоящий рядом с изголовьем.

Мать, словно собираясь с мыслями, немного помолчала и продолжила: «Нашу Икону Казанской Божьей Матери знаешь! Икона не простая, икона чудотворная. Попала она в нашу семью давно, больше двухсот лет тому назад. Старец больной забрёл в деревню и попросился на ночлег. Все соседи отказали, мол, не ясно, какая хворь его разбирает, ещё и нас заразит. А тогда и чума на юге свирепствовала, и холера время от времени появлялась. Да и вшей на таких бродягах всегда полно было».

Мать замолчала, закрыла глаза, и, отдыхая, погрузилась мыслями в то далёкое прошлое. Пелагеи даже показалось, что мать заснула. Но как только она попыталась встать, та схватила её за руку, и продолжила рассказ:

«Наши предки пожалели старца и пустили. Он-то и оставил эту икону и поведал о её чудотворном свойстве. А случилось это так. Старцу к вечеру совсем худо стало. Подозвал он хозяйку и попросил стакан с водой и ещё один, пустой. Воду из одного стакана он перелил в другой по желобку на обратной стороне иконы. Выпив эту воду, он лег на скамью, положил икону на грудь и, развернув пожелтевший листок бумаги, начал читать написанную там молитву. Закончив чтение, он подозвал хозяйку и говорит: "Передал я свою судьбу в руки Господа, теперь Он либо излечит меня, либо заберёт к себе, всё в Его руках. Возьми икону и лист с молитвой. Икона может излечить тяжелобольного человека. Но если болезнь неизлечимая, больной умирает быстро и лёгкой смертью. Это моя плата за ваше гостеприимство и доставленные мной хлопоты. Как пользоваться, ты видела, если неграмотная, постарайся выучить наизусть молитву "Живые помощи". Если к утру умру, отвезите моё тело в сельскую церковь, а поправлюсь, тихо уйду, не буду больше надоедать вам. Священнику, да и злым вашим соседям об иконе ничего не говорите, она вашему роду неоднократно послужит, берегите её и передавайте по наследству каждый раз младшей дочери". Никто не слышал, как старец ночью ушёл. А в полдень поп на дрожках подъехал, и долго добивался, куда делся старец и была ли у него икона».

Анисья отдышалась и продолжила: «Вот эта и есть та самая икона, прятали её наши предки и от попа, и от соседей. А мне её пришлось прятать от коммунистов. Помогала она, не раз. Помнишь, в сороковом отец болел сильно, чуть не помер. Эта икона тогда на ноги его подняла. Боялась я тогда этот обряд делать, вдруг помрёт, ведь себя в его смерти винить бы стала. В сорок втором повторилась история, но, увы, Господь забрал его в этот раз. Одно успокаивало, врач сказал, что легкой та смерть была, а могла бы на годы растянуться, мучая и его и нас».

Мать помолчала и, жалобно взглянув на дочь, попросила: «Ступай, принеси два стакана, с водой и пустой. И икону, там же на иконостасе в белой тряпочке свернутый в трубочку листок с молитвой. Я сама всё сделаю, чтобы ты не винила себя. Помру, икону и листок с молитвой себе в наследство забери, а дом пусть Нюшке останется, куда ей одной с детьми деваться. Знаю, что у тебя жильё никудышное, да с мужем тебе повезло, хоть и инвалид войны, а руки на месте! Построитесь!»

2. 1962 год

Этот десятилетней давности разговор с матерью вспомнился Пелагее слово в слово, словно только что вышла из её чулана. Она стояла у кровати, на которой лежал привезённый из больницы муж. Опухший, бледно-синий, пальцы рук распухли, не сгибаются, ни пить, ни есть сам не может. Врач сказал: "Не жилец. Протянет ещё неделю – другую… Пусть хоть последние дни в уюте душа отдохнёт!" А ей каково! Как теперь жить, четверых детей растить? Двое в школе, двоих к свекрови отвела, чтобы в больницу съездить.

"Коля, Коля! Что мне с тобой делать, какому богу молиться… Да, богу молиться! Не зря же вспомнилась материнская легенда. Икона-то, вон, в красном углу. Пока детей нет, надо действовать".

Пелагея зажгла лампадку около иконостаса, перекрестилась, взяла икону, слила по ней воду в стакан, напоила мужа, положила икону ему на грудь. Он закрыл глаза, словно уснул, а на лице застыла гримаса от боли. Достав из узелка свернутый в трубочку листок с молитвой, вполголоса принялась читать: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. … Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него.»

Огонёк на лампадке затрещал и заколыхался, словно от дуновения ветра. Пелагея, взглянув на лампадку, перекрестилась и продолжила чтение. Где-то в её подсознании резко возникло понимание всего своёго бедственного положения, чувство безысходности и тоски сдавило душу. Слёзы непроизвольно потекли по щекам, падая крупными каплями на ее руки и на текст молитвы.

"…ибо Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих…"

Она верила каждой строчке, хотя иногда и не понимала смысл прочитанного. Страх потерять опору в жизни, лишиться любимого человека исчезал. Вера в чудо с каждым словом молитвы укрепляла в душе надежду об исцелении мужа.

"… и услышу eго: с ним есмь в скорби, изму eго и прославлю eго, долготою дний исполню eго и явлю eму спасение Мое".

Муж спал, тихо посапывая. Уголки его опухших губ слегка приподнялись, Пелагее даже показалось, что он улыбнулся.

Хлопнула входная дверь, дети пришли из школы. «Галя, дочка, сбегай к бабушке за младшими, сейчас щи из печи достану, будем обедать», – тихо сказала Пелагея, тяжело вздохнула и уголком платка вытерла слёзы.

3. 2012 год

Пелагея умирала. Ледяной могильный холод пронизывал всё её тело, сковывал мышцы и суставы, и даже мысли в голове текли медленнее, наслаиваясь одна на другую. А думала она последние дни много, вспоминала молодость, родителей, мужа, детей. Много воды утекло за девяносто два года. А что хорошего было в её жизни? Надежда на лучшее преследовала её все годы: "Вот-вот и будет легче, ещё чуть-чуть и избавимся от долгов…" Периоды надежды чередовались с моментами полного отчаянья.

Война, в село вошли немцы! Жених погиб на фронте!

Победа. Свадьба с Колькой, инвалид, без ноги, но работящий. Появились дети.

Сталин умер! Все в трауре.

Муж при смерти, а на руках четверо детей, мал мала меньше. Ей тогда показалось, что всё вокруг рушится, земля уходит из-под ног, впереди пропасть… Вспомнила она тогда и Боге, и о материнской легенде про икону. И ведь помогло, поправился тогда муж, да и ещё двадцать лет прожил, подняли вместе детей, выучили и в люди отправили.

«Давно это было, вот уже тридцать лет одна, мужа схоронила, потом старшую дочь. Остальные дети разъехались, у каждого свои семьи, своя жизнь. Заезжают периодически, да и в отпуск в родном доме поживут немного, иногда с внуками. Веселье, шум, гам!  Не радует уже это. Отпуска заканчиваются быстро, а когда все разъедутся, наступает могильная тишина и кажется, что время останавливается. Дни становятся длинными, ночи бесконечными, тоска злее. Заботятся дети, конечно, о матери, холодильник-то, вон, полон, чего только там нет, раньше-то и не мечтали о таких продуктах. Только зачем мне одной всё это! Лет пять назад хоть соседка заходила, чайку попьёт, новости деревенские расскажет, а сейчас один собеседник – телевизор, двадцать четыре часа в сутки работает. В углу стоит, как раз под иконой. Вот, то с ним поговоришь, то с иконой. Сейчас сын по телевизору смотрит какой-то фильм, узнал, что мать больная – приехал. Может ему про икону рассказать, да попросить воды принести? Да зачем это, устала я жить».

Пелагея с трудом оторвала голову от подушки, протянула руку в сторону иконы и прошептала: «Ты и так поможешь мне помереть». Она попыталась перекреститься, потянув правую руку ко лбу, и от этого её голова затряслась от напряжения. И вдруг, резко вздохнув полной грудью,  она обмякла. Голова упала на подушку, а рука повисла плетью, не удержавшись на краю постели. Сын, услыхав шорох, встал со стула, подошёл к матери и положил её повисшую руку на грудь. Её бледное лицо отражало спокойствие и смирение, а губы, провалившиеся в беззубый рот, выпустив несколько воздушных пузырей, застыли в улыбке…

А ты покажешь мне чаек?

В середине сентября на променаде Светлогорска появилась странная парочка. Это были пожилые, скромно одетые мужчина и женщина.  Каждый день после обеда они медленно, поддерживая друг друга, спускались по лестнице к солнечным часам, тихо проходили до ближайшей свободной лавочки и, присев на неё, молча смотрели на море. Волны с белыми барашками пены шумно накатывались на берег. Вдали, где-то на самом горизонте, иногда появлялись силуэты проплывающих мимо кораблей.

Отдохнув, женщина поднималась, подходила к ограждению и махала рукой, подзывая чаек. Те, словно ждали её сигнала, тут же начинали кружить над её головой, образуя кричащую птичью карусель. Женщина доставала из сумочки кусок хлеба, завернутый в салфетку. Отламывая от него небольшие кусочки, подбрасывала их вверх. Чайки в воздухе налету хватали этот кусочек и уходили на следующий круг, не нарушая порядка в хороводе.

В это время, обычно грустное выражение лица женщины, словно оживало и озарялось счастливой улыбкой. Иногда женщина клала кусочек хлеба на ладонь и вытягивала руку перед собой. Одна из чайка, пролетая рядом, хватала клювом кусочек прямо с ладони, что вызывало у женщины дополнительную радость. Затем женщина стряхивала хлебные крошки с салфетки под ноги, где уже с нетерпением, толкая друг друга, ворковали голуби. С радостной улыбкой она возвращалась на лавочку.  Мужчина с нескрываемой любовью наблюдал за женщиной, невооруженным глазом было видно, что это тоже доставляло ему огромное удовольствие.

Они ещё какое-то время смотрели на море, пребывая в радостном волнении, потом тихо уходили в город, поднимаясь по серпантину. Со стороны их можно было принять за  супружескую  пару, прожившую в любви и верности много лет, и никто не догадывался, что это брат и сестра.

История их семьи началась в 1938 году. Виктор, отслужив на флоте и вернувшись в село, сразу сделал Дарье предложение. Сыграли свадьбу, быстро обзавелись двумя сыновьями. Счастливую семейную жизнь прервала война. Виктор ушел на фронт, попал в свою стихию – на Балтику.  А уже в сорок третьем, вернулся домой инвалидом третьей группы, весь израненный и обожженный.  Победу праздновали впятером,  родился третий сын, Андрей.

Откладывая понемногу с пенсии по инвалидности, скопили необходимую сумму, купили корову. Виктор работал слесарем в колхозном гараже, Дарья в поле. На трудодни получали скудный набор производимых колхозом продуктов. Мальчишки росли, то обувку новую надо купить, то одежку. Жили бедно.  Кормила корова и огород.

Но Виктор мечтал о дочке, и в 1949 году Дарья опять забеременела. Все признаки указывали на то, что будет девочка – живот не выпячивался вперёд, а по всему телу  появились пигментные пятна. Виктор боготворил Дарью. Он чаще стал её обнимать и целовать. А ещё любил гладить ей живот и разговаривать с девочкой, он ей и имя уже дал – Танюшка. И Дарья отвечала Виктору взаимной любовью.

И мальчишек Виктор любил, игрушки им сам мастерил, несмотря на обожженные руки, чаще всего – парусники и пароходы. И о море часто рассказывал. Бывало, лягут спать, а мальчишки ему: "Тать, расскажи про море!" И до полуночи слушают истории про бури с ураганами, про огромные волны, про диковинных рыб, про горластых чаек.  Умел отец рассказывать.  Андрей, хоть и мал совсем был, но очень хорошо запомнил эти рассказы.

Неприятности в семье начались внезапно. Вначале околела корова. Затем авария трактора, который Виктор ремонтировал. Виктор не лег в больницу, пропустил очередное медосвидетельствование. Инвалидность сняли, пенсию отменили. Все это сильно подействовало на Виктора, он стал грустным, раздраженным.

Узнав, что роды прошли удачно, Виктор с друзьями зашли в чайную, выпили за здоровье дочери по рюмке водки. Виктор пил редко, а тут раззадорили друзья, пришлось повторить. Разговорились. Друзья посмеялись, что теперь Виктор ни какой не инвалид войны, а такой же, как и они – забулдыга.  Виктор вспылил, и в сердцах со словами: "Они дождутся второго Кронштадта!"– погрозил кулаком в сторону Москвы.

На другой день "черный воронок" увез Виктора, Его обвиняли в угрозе свержения власти.  Не дождавшись суда, он умер в застенках Лифортово, не выдержало сердце.

Дарья тяжело перенесла известие о смерти мужа. Она обвинила в произошедшим родившуюся дочь, мол, из-за неё Виктор пошел в чайную. Дарья за одну ночь постарела лет на десять. Она, словно потеряв рассудок, заявила, что хочет, чтобы Таня умерла, легла на кровать и не вставала несколько дней. Её неподвижная поза и неморгающий взгляд в никуда напугал детей. Два старших брата сбежали из дома и жили в шалаше, питаясь печённой в костре картошкой, вырытой на колхозном поле.

Андрей, всем сердцем полюбивший Танюшку еще до рождения, не оставил её одну с обезумевшей мамой. Он стал для Тани нянькой. Он кормил её молоком из бутылки, пока оно не кончилось. Когда Таня в очередной раз раскричалась, а мать, не обращая на неё внимания, лежала на кровати, Андрей вспомнил, как в селе часто подкармливают грудных детей, сунув в рот завернутый в марлю намоченный молоком хлеб. Не найдя дома хлеба, Андрей пошёл к соседке и попросил у неё кусочек. Дома он нашел пожелтевшую марлю, которой мать процеживала молоко. Затем откусил кусок хлеба, тщательно его разжевал, и выплюнул на марлю, кучка показалась маленькой. Он откусил еще кусочек и снова разжевал. Добавив вторую порцию в марлю, он свернул её в кулек и закрутил жеваный хлеб в шарик.

Таня во весь голос кричала в своей зыбке. Смочив своей слюной шарик, он сунул его ей в рот. Таня замолчала, смешно подвигала губами и подбородком и присосалась к марле, громко чмокая от удовольствия. Андрей с улыбкой смотрел на сестру, придерживая рукой марлю. Это маленькое хрупкое беззащитное создание вызывало в его сердце трепетную дрожь.

Вдруг Таня громко заплакала, марлевый шарик выпал изо рта, а из зыбки пошел неприятный запах. Андрей все понял. Он видел, как в таком случае поступала мама. Он достал чистую пеленку, расстелил ее на своей кроватке. Достал из зыбки кулек с Таней, положил рядом и развернул пеленку, она была мокрая и грязная. Отворачивая нос и стараясь не дышать, он вытер Таню чистой тряпочкой. Передвинул её на новую пеленку, и попытался свернуть, как это делала мама. Кулек получился не очень аккуратный, Андрей переложил его в зыбку и стал качать. Таня уснула.

Когда на другой день он опять попросил хлеб у соседки, та забила тревогу. Она пришла к Дарье, и они долго разговаривали. Обе поплакали. К Дарье вернулась жизнь, но не любовь к дочери, Таню она словно не замечала.

Все детство у Тани самым близким человеком был Андрей. Он кормил и поил её, одевал и обувал, выводил на прогулку, укладывал её спать. Когда она просила рассказать сказку, рассказывал о море, как это делал отец.  И она тоже полюбила море и чаек.

Он водил её к развалинам церкви, где они кормили голубей. Однажды там появился белый голубь.

"Чайка, чайка прилетела!" – радостно закричала Таня.

"Это не чайка, а голубь" – поправил он.

"А ты покажешь мне чаек?– жалобно спросила она.

Андрей кивнул.

"Обещаешь?" – ласково заглядывая ему в глаза, спросила Таня.

"Обещаю!"– ответил он.

 А в десятилетнем возрасте Таня переболела менингитом, что повлияло на её рассудок, она  замкнулась в себе, постоянно грустила, но с интересом слушала только морские рассказы.

"Ты покажешь мне чаек?"  – спрашивала она каждый раз, когда Андрей шел с ней гулять, сделав домашнее задание и необходимую работу по дому.

"Покажу"–  говорил он.

"Обещаешь! – недоверчиво спрашивала она.

"Обещаю!" – говорил он. И она, радостно улыбаясь, крепко обнимала его за шею.

Старшие братья после армии разъехались по стране. После школы Андрей окончил военное училище, служил офицером. Таня жила с мамой. Все деньги он отправлял им. После увольнения вернулся домой. И вот ему представилась возможность привезти Таню на море, по которому их отец ходил в боевые походы. Вот тут она и увидела настоящих чаек.

Примечания:

Зыбка – это детская подвесная кроватка, в которой выросли десятки поколений наших предков!

Чей обман круче

В конце пятидесятых прошлого века в нашей деревне приключилась эта история. Клавдия с Василием жили вместе, вели небольшое хозяйство – огород, куры и поросенок. Всё было бы хорошо, если бы не запои мужа, которые повторялись довольно часто. И когда Василий был сильно пьян, он начинал "воспитывать" Клавдию кулаками, и той ничего не оставалось делать, как с воплями бежать из дома и прятаться у соседей. А пил Василий до тех пор, пока были деньги. Чтобы сохранить сбережения семьи, Клавдия постоянно перепрятывала деньги в разные потайные места. А Василий, выгнав её из дома, начинал искать денежную заначку. Обычно он обыскивал все возможные места, где жена могла спрятать деньги. Он обследовал печку, сундук, комод, кровать, подпол, сельник, омшаник, и даже куриные гнёзда в хлеву.

И вот в начале ноября Василий стал входить в очередной запой, начал выпивать каждый день, и требовал водки все больше и больше. Уговоры Клавдии не помогали. В воскресенье с утра он начал требовать у жены денег на бутылку. «Не дам, ни копейки не дам!» – твердила Клавдия. «Не дашь, сам найду!» – заявил Василий и начал поиски.

Традиционно, поиски начались с печки. Василий проверил все печурки, выбросив из них сохнувшие там варежки, заглянул в подпечник, перевернув все пустые чугуны, влез на полати, высыпал лук из корзины и проверил все лежащие там валенки. Даже заглянул в душник самоварника.

Следующим объектом обыска стал сундук. Подняв крышку, Василий стал выбрасывать оттуда вальки новых половиков, постельные принадлежности, свернутые конвертом подзоры, платки и шаль Клавдии, всякую одежду. Причем все имеющиеся в одежке карманы он выворачивал.

Воспользовавшись моментом, когда Василий погрузился в сундук с головой, Клавдия подошла к печке, возле которой на табурете стоял самовар. Сделав вид, что она наводит порядок в подпечнике, она незаметно достала из кармана фартука завязанные узелком в носовой платок деньги и, приподняв колпачок на конфорке, сунула их в холодный кувшин самовара и положила колпачок на место.  Только отошла от самовара, Василий закончил поиски в сундуке и с суровым видом двинулся к Клавдии. У  Клавдии отлегло от сердца. «Успела», – подумала она и облегчённо вздохнула.

" А ну-ка, выворачивай карманы!" – потребовал Василий.  Убедившись, что там ничего нет, грубо ощупал грудь под лифчиком. "Не дашь на бутылку, найду, всё пропью" – замахнувшись рукой на жену, сквозь зубы процедил он. Клавдия знала, пока не пьян, бить не будет, но инстинктивно отскочила в сторону, выругалась на него, и со словами: "На водку не получишь ни копейки", – схватила ведро с помоями и пошла в хлев кормить поросенка.

В хлеву загон для поросенка был отгорожен заборником из досок. В него было встроено деревянное корыто, частично выходящее за пределы отгороженного места. Это сделано для удобства кормления, не надо заходить в загон, чтобы вылить помои в корыто.  Клавдия вылила поросенку вначале половину помоев, чтобы тот рылом не расплескал пойло. Сыпанула решето зерна курам, проверила гнёзда, яиц ещё не было. Вернулась к поросенку. Корыто было почти пустое, Клавдия вылила остатки помоев, это была в основном гуща. Поросёнок опять воткнулся рылом в корыто и смачно зачавкал.

"Жри, жри! Поправляйся, целый месяц тебе ещё жир наращивать! Пудика на два ещё поправишься! – сказала она поросёнку, и тяжело вздохнув, с сожалением добавила – На день Конституции под нож пойдешь". Поросенок, словно понял её слова, не стал доедать порезанную крупными кусками картошку. Он отошел в дальний угол загона, упал на соломенную подстилку и, прикрыв глаза, задремал, переваривая пищу.

Клавдия, взяв пустое ведро, пошла в избу. Когда она переступила порог, её чуть не хватила кондрашка! На самоваре была надета самоварная дымоотводная труба, колено которой было вставлено в душник, и в ней весело гудело пламя, а в окошечках шейки самовара сверкали блики горящей щепы. Её сердце остановилось, а душа ушла в пятки. До неё дошёл смысл выражения: «Деньги вылетели в трубу».  У Клавдии поперек горла встал ком и из глаз полились слезы. Ведь, ни разу за всю совместную жизнь Василий не разжигал самовар!

Ещё не видя её слёз, Василий примирительным тоном сказал: «Я самовар поставил, попьём чайку, может быть, подобреешь и дашь на чекушку». И тут он увидел мокрые глаза Клавдии и спросил: «А что случилось?» Клавдия обомлела, ну как она скажет о сожжённых сбережениях. На ум пришла хорошая мысль: «Да, что-то поросёнок заболел, плохо поел, лежит не поднимается. Как бы ни издох», – соврала она.

Васька пулей вылетел из избы. Пробегая в сенях мимо верстака, схватил торчащий в стене специальный кинжал, которым Василий прирезал в деревне не один десяток свиней. Вбежав в хлев, он сразу увидел картошку в колоде и поросенка, лежащего в углу без движений. Долго не раздумывая, Василий вскочил в загон и привычным движением всадил кинжал прямо в сердце поросенка. Тот громко завизжал, и попытался вскочить, но Василий уверенно схватил его за ухо, уперся коленом в его переднюю лопатку и прижал рыло в угол. Поросенок забился в конвульсиях, но через минуту затих.

Когда Василий зашел в избу с кинжалом, Клавдия уже не плакала, но увидев его окровавленные руки, без сил опустилась на скамейку. «Ну, ну! Не расстраивайся! – попытался успокоить её Василий, – Ничего страшного не произошло, я успел его прирезать, кровь сошла!  Он еще живой был, так дергался!  Ну, я пошел, мужиков собрать надо, вытащить поросенка на огород, опалить, отмыть да освежевать.  А ты не сиди, доставай свою заначку, беги за водкой, да закусь какую-нибудь сообрази. Мужиков угостить надо будет!»  Василий быстро обмыл руки под рукомойником и шагнул за дверь.

«Ну вот, обманула мужика – ни денег, ни поросенка», – горестно подумала Клавдия, и из её глаз ручейком потекли горькие слезы…  А Василий, шагая по деревне за мужиками, достал из кармана узелок, развязал его, выбросил носовой платок, а свернутые трубочкой денежные купюры засунул в дырочку под подкладку телогрейки. «Ну и чей обман круче?» – спросил он про себя как бы у Клавдии, и довольный собой, заулыбался.

Вода всегда очищает душу

Клавдия с Василием  прожили вместе 15 лет, но все эти годы она словно с ним и не жила и не была его женой. Его женой и подругой была бутылка. Ни дня трезвым Василия не видели. А всё война, она проклятая! Сколько горя и бед принесла, сколько народу погубила! Сколько хороших мужиков не вернулось, молодых, красивых, добрых, да и тех, кто вернулся – испортила, пристрастились они к водке. Вот и Василий, до войны каким парнем был! Как ухаживал! Какие подарки дарил! И Клавдия любила его, всю войну ждала. Комсомолка, в Бога не верила, а тут украдкой молиться стала, просить Его, чтобы спас и сохранил ей Василия. И любимый вернулся! Но стал каким-то другим, хмурым и злым,  как будто его подменили.

Отрезвев после затянувшегося праздника в честь возвращения с войны, Василий сделал предложение Клавдии. Свадьба была скромной, перед подругами было неудобно, у многих женихи с фронта не вернулись. Первое время сама водочку наливала, с войны мужик пришел,  каково ему там было, в окопах под пулями-то, и сколько рядом друзей погибло! Жалела его, думала, что со временем всё забудется, и мужик прежним станет,  успокоится и образумится. Но, вот и сын родился, а Василий ещё больше пить стал, и злость усилилась, а иногда и руку на неё поднимать стал, да так, что с сыном к соседям убегать приходилось. А бросить его – идти некуда, да ещё и с ребёнком. Так и терпела, надеялась и опять у Бога помощи просить потихоньку стала.

И вот однажды поздним зимним вечером Василий, проходя с очередной пьянки мимо колодца, почувствовал жажду. Он черпнул ведро воды, поставил его на сруб и попытался из него напиться, но поскользнулся и упал в колодец. Он даже не понял, как оказался в воде. Холодная вода, словно кипятком обожгла все тело. Хмель как рукой сняло. Василий стоял на твердом дне, воды было по грудь. Он резко рванулся вверх, упираясь руками и ногами в пазы между бревнами противоположных сторон колодезного сруба, но валенки скользили по мокрым брёвнам, и он свалился обратно. Он попытался покричать, но время было уже позднее, и он понял, что его никто не услышит. Надежды, что кто-то придет за водой в такой поздний час, тоже не было. Ощущение жара прошло, холодная вода проникла даже в валенки, зубы застучали. Кругом темно, лишь сверху виден квадрат звёздного неба, такой далекий и такой притягательный. Василий сразу вспомнил фронт, как он перед атакой сидел в углу окопа и смотрел на звезды, тогда тоже был квадрат неба.  Невольно вспомнилось то состояние отчаянья и безысходности.  Как тогда хотелось выжить, вернуться в деревню здоровым и невредимым, обнять мать, поцеловать любимую девушку.  Тоже было холодно и страшно, тоже стучали зубы. Тогда неосознанно рука сама потянулась ко лбу, и он перекрестился.  Атака прошла удачно, он выжил. Что его спасло, обращение к Богу или желание обнять любимую? Почему тогда жаждал встречи с любимой, а сейчас ему ближе пьяные друзья? Почему к родным равнодушие и злость? Что произошло, кто виноват, да ни кто, а что! Водка!  «Всё, брошу пить! – прошептал Василий. –  Господи, вот вылезу отсюда и брошу!»  Он ещё раз попытался карабкаться в валенках, и снова свалился вниз. «Валенки мешают» – сообразил он, и с трудом вытащил ноги из валенок, а также сбросил мокрую телогрейку. Новая попытка выбраться из колодца оказалась удачной, пальцы ног глубже входили в пазы между брёвнами и не соскальзывали.  Перевалившись через сруб, Василий упал в снег и несколько секунд смотрел в огромное звездное небо. Колодезная вода словно смыла с него хмельную пелену, очистила душу. Он выжил, как и после той атаки, и в душе также, как там, на фронте, светилась благодарность то ли Богу, то ли любимой.  И уже через мгновенье он бежал домой, не замечая ни холода, ни того, что босые ноги обжигает колючий снег. "Простит! Больше ни капли!" – шептал он на бегу…

Клюква сорок лет спустя

 Любимой учительнице, Вере

Александровне Махлиной, посвящается.

Вера Александровна с трудом стояла у окна. Вся красота осени терялась за сумрачной пеленой мелкого дождя, и без того плохое настроение стало скверным при виде мокрой безлюдной улицы с высоты второго этажа. Осторожно развернувшись, делая мелкие шажки и переставляя ходунки, она добралась до кресла и с большим трудом уселась в него.

Жила она одна, у сына своя семья в Санкт-Петербурге, но навещает он её часто. Предлагал переехать к ним – отказалась. Предлагал устроить в элитный дом престарелых – отказалась. Нанял сиделку, которая вот уже четыре дня не приходила, наверно заболела. А тут, как нарочно, что-то случилось с сотовым телефоном, а городской уже больше месяца не работал, поэтому никому она позвонить не может. Соседи по лестничной площадке с весны жили на даче. Одна она по лестнице не спускалась и уже года три в магазин не ходила. А продукты закончились, сиделка-то и должна была сделать закупку четыре дня назад. Попросить помощи не у кого, хоть открывай окно и кричи: "Караул!"

Серое, промозглое марево за окном давило на душу, обостряло в груди ощущение одиночества, наполняло сердце щемящей тоской. «Господи, хоть кто-нибудь зашёл бы», – подумала Вера Александровна, смахивая задержавшую на щеке слезу. – А кто зайдет? Заходят первого сентября бывшие ученики, её любимого 10А класса 1971 года выпуска. У них она была классным руководителем. Потом здоровье резко ухудшилось, проработав ещё несколько лет, ушла на пенсию. За прошедшие сорок лет много изменилось, школу перевели в другое здание, все преподаватели обновились, о ней уже и не вспоминали, даже на ежегодный вечер встречи перестали приглашать. Вот только ученики этого 10А класса и помнят. Если бы телефон работал, нашла бы кому из них позвонить».

С помощью пульта включила телевизор, единственный её собеседник за последние четыре дня. Телевизор не мешал ей задуматься, в памяти всплывали лица её бывших учеников.

«Оля Валина, староста класса, умничка, с золотой медалью окончила школу, поступила в МИФИ, вернулась в городок на ткацкую фабрику и очень быстро добралась до кресла директора.

Володя Копейкин, комсорг класса,  какие интересные стенгазеты оформлял. Сейчас главный художник на фабрике игрушек.

Рая Скворцова, бесшабашная девчонка, всё хотела казаться старше своих лет – прически, помада. Голос замечательный, на всех школьных вечерах выступала, но в артистки не попала. С работой тоже не везёт, всё ищет чего-то, а петь со сцены не бросила, постоянная участница городской самодеятельности.

У Валеры Астахова с Таней Серёгиной детская дружба переросла во взрослую любовь, поженились.

В девятый класс после восьмого пошли не все, но класс пополнился сельскими ребятами, из восьмилетней школы.

Наташа Капустина, боевая, напористая девочка, вышла замуж за еврея и уехала в Израиль.

Таня Петрова с Валей Савиной, скромные и тихие, учились средненько, остались работать у себя в совхозе.

Володя Краснов, прилежный и старательный мальчик, учился неплохо, но не повезло, в МАИ поступил лишь со второй попытки.

Валя Круглов и Саша Баранов, в классе неразлучные друзья, а такие разные. Валя в интернате стал жить, боксом увлекся, планировал в летное военное училище поступать. Саша в интернате жить не стал, каждый день двадцать километров ездил на автобусе в школу и обратно. Потянулся за Валентином в военное училище, но по зрению забраковали. Оба способные, но безалаберные, на уроке, то и дело, игру в морской бой устраивали. Даже на контрольных работах, бывало, увлекутся и спорить на весь класс начинают. – У Веры Александровны даже улыбка проскользнула. – Вызываешь к доске, а у них задание сделано правильно, материал усвоен. Пришлось третий вариант для них подбирать, посложнее, из курса вступительных экзаменов в ВУЗы. К ним в группу ещё несколько учеников посильнее включила, кто дальше планировал учиться. Были и обиды, ведь не всегда удавалось решить сложную задачу, а оценку – то ставила реальную, несмотря на сложность. За всю учительскую карьеру она старалась не выделять из класса «любимчиков». Но деревенские мальчишки вызывали у неё положительные эмоции, несмотря на это, им она делала замечания, чаще, чем другим. Иногда они даже возмущались этому вниманию. Сколько души было отдано чужим детям! Расставаясь, невозможно было скрыть слёзы. Господи, как это давно было! Как быстро пролетела жизнь!»

Не заметив как, она задремала. Но голод не давал покоя, выйдя из забытья, Вера Александровна, с трудом встала с кресла и, пользуясь ходунками, отправилась на кухню. Зажгла газ, поставила на плиту кастрюлю с водой и, порывшись в тумбочке, достала пакет с крупой. Выручает старая привычка, приобретённая в годы развитого социализма,  – запасать кое-какие продукты впрок. Ожидая, когда закипит вода, она присела на табурет. Снова мысли вернулись в 1971 год.

«Все жили небогато, но у каждого была надежда на светлое будущее. Для всех детей были равные возможности поступить в ВУЗ, лишь у медалистов были преимущества. А Оля шла на золотую медаль. И тут учительница химии Нина Петровна, жена директора школы, стала ставить Оле тройки, не понравилось ей, что та недовольна уровнем преподавания материала, мол, только то, что в учебнике. Медаль оказалась под вопросом. Видя несправедливость, 10А класс забастовал, все ученики перестали ходить на урок химии. Это было ЧП районного масштаба. У Веры Александровны, как и тогда в 1971 году по спине пробежал холодок. Приехали из РОНО, пригрозили ей, как классному руководителю, увольнением, если её класс не прекратит забастовку. Пришлось встать на защиту класса. Убедила представителей РОНО проверить знания учительницы химии. Оказалось, знаний круглый ноль, да и справка об окончании какого-то сомнительного заведения оказалась «липовой». Нину Петровну и директора уволили, а ей предложили временно исполнять обязанности директора школы. После этого случая её отношения с 10А стали ещё ближе».

Вода закипела, Вера Александровна всыпала в кастрюлю крупу и представила, как она будет есть эту пустую кашу, без масла и молока. Вспомнила, как в детстве было очень вкусно запивать кашу клюквенным киселём. Мама давила клюкву в блюде стаканом, вываливала полученную массу в марлю и закручивала в ком, выжимая сок. А маленькая Вера терла картофель в кастрюлю с водой и размешивала ложкой. Спустя некоторое время воду с крошками картофеля она сливала и ложкой соскабливала со дна кастрюли белую массу крахмала. Мама соединяла оба компонента, добавляла туда сахар и, быстро помешивая ложкой, вливала кипяток из самовара. Жидкая молокообразная розовая масса на глазах становилась красной, прозрачной и густой.  Пар от готовой каши пахнул ей в лицо, и она наяву услышала запах свежеприготовленного киселя. Внезапно она почувствовала себя маленькой девочкой, оставшейся одной без мамы, голодной и беззащитной. Волна досады и жалости к себе сжала горло, глаза вновь наполнились слезами.

Вдруг в прихожей раздался звонок. «Кто–то пришёл! Господи! Ты услышал мою просьбу!» – промелькнула мысль в её голове. Громко крикнув: «Иду! Иду!» она, погасив пламя под кастрюлей, вытерла слёзы и застучала ходунками в прихожую. Открыв дверь, она увидела улыбающегося мужчину с мешком в одной руке и корзиной в другой. Мига хватило ей, чтобы вспомнить эту простодушную лучистую улыбку.

"Саша! Конечно Саша! Я чувствовала, что сегодня случиться чудо! Ты даже не представляешь, как я рада видеть тебя!" – отставив в сторону ходунки, Вера Александровна обняла его за плечи и уткнулась в его грудь, пряча вновь навернувшие на глаза слёзы.

«Здравствуете, Вера Александровна! Как быстро вы меня узнали!» – немного смутился Саша, не ожидал такого приёма. Как смог, он обнял свою любимую учительницу, мешали вещи, которые он не успел поставить на пол.

«Вот, собрал урожай на даче, сходил на болото за клюквой, вспомнил про Вас» – волнуясь, скороговоркой проговорил он.

В мешке была картошка, а в корзине, поверх моркови, свеклы и кочана капусты, лежал пакет с красной клюквой.

Р.S. Рассказ основан на реальных событиях с художественной обработкой, Имена и фамилии изменены.

Урок русского языка

На уроке русского языка Ольга Петровна объявила, что сегодня проведёт проверочный диктант. Она открыла учебник, пролистала несколько страниц, быстро пробегая глазами по их содержанию. «Готовы? – спросила она, – Пишем!»

Лёха сидел за последней партой, на его коленях лежал смартфон, в котором симпатичная блогерша демонстрировала покупки. Начала она с носочков. Но не шмотки заинтересовали Лёху. Блогерша была одета в очень коротенькую юбочку, которая еле-еле прикрывала её попку. Когда она наклонялась или приподнимала колени, из-под юбочки то и дело выглядывали голубенькие трусики. Вот они-то и не давали покоя Лёхе. Он уже много раз видел девочек и в купальниках, и в трусиках. Ребята и он часто подглядывали в девчачью раздевалку на физкультуре, но там это не вызывало такого интереса, как сейчас.

Учительница начала диктовать текст: «В охоте мне нравился элемент игры, случайности, поэтому я не делал попытки завести собаку».

Лёха быстро записывал услышанные слова в тетради, одним глазом подсматривая в смартфон. В этот момент блогерша поставила одну ножку на пуфик и, наклонившись к ступне, показывала разные варианты подгиба резинки на носке: то повыше, то пониже, то совсем спущенной на пятку. И каждый раз её наклон сопровождался качанием юбочки и мельканием голубеньких трусиков.

Ольга Петровна монотонным голосом продолжала диктант.

Блогерша перешла к гольфам. Натянув их до колен, она вновь поставила правую ножку на пуфик. У Алёхи тепло из души стало переливаться ниже пупка, сердце замерло в ожидании соблазнительной картинки с трусиками.

Словно из вечернего сумрака доносились слова училки: «Уток мы варили охотничьим способом, в гречневой каше».

Пока Лёха разбирался с утками, место блогерши заняла её подружка, она бесцеремонно уселась на пуфик, обхватив руками поставленные перед собой согнутые в коленях совершенно голые ноги. Это получилось очень сексуально. Юбочка легла па пуфик и раскрылась веером, обнажая бёдра и боковые части обеих ягодиц. Причём казалось, что трусиков вообще нет. У Лёхи перехватило дыхание, а ниже пупка стало жарко и защекотало. Лёха уставился на щёлку между икроножными мышцами в надежде рассмотреть там трусики. «Ну, раздвинь ножки! Раздвинь ножки!» – мысленно повторял он.

Откуда-то, издалека, доносился голос Ольги Петровны: «Покос продолжался около недели».

Лёха писал не глядя в тетрадь и, не отрываясь от экрана, жаждал зрелища. Наконец-то девочка расцепила руки и стала опускать ноги на пол. В какой-то момент колени разошлись, и Лёха увидел, что трусов на девочке нет, она была в колготках телесного цвета. Разочарование тут же остудило жар между ног, а голос Ольги Петровны вернул его с облаков на землю: «Алексей, диктант, между прочим, закончился! Сдаём тетради!»

«Так красиво начиналось, и так банально закончилось», –  подумал Лёха и, не проверив ошибки в тексте, сдал тетрадь.

На следующий день Ольга Петровна, внимательно посмотрев на Алексея, начала урок словами: «А кто-то на уроке вместо того, чтобы писать про уток, видимо считал ворон!»

По классу пробежал смешок, все оглянулись на Лёху. Тот сидел, низко наклонив голову к парте. Все решили, что ему стыдно.

Учительница раскрыла тетрадь и прочитала: «Уток мы варили в охотничьем сапоге, в гречневой каше».

Класс засмеялся. Когда все утихли, Ольга  Петровна продолжила чтение: «Понос продолжался около недели». По классу снова пробежал смешок.

Она укоризненно посмотрела на Алексея, который так и не поднял головы, и добавила: «Конечно, если утку варить в охотничьем сапоге, диареи не избежать».

Класс взорвался хохотом.

Услышав истерический хохот, Лёха оторвал взгляд от смартфона и поднял голову. Он с удивлением осмотрел смеющихся одноклассников и остановился на пристальном взгляде учительницы.

Виталькин пруд

В каждой деревне есть участки территории, которым местные жители присвоили имена. Так на картах около деревни Гологузово вы не найдёте таких объектов как: «Жирятино», «Иванов мох», «Фёклина шейка», «Виталькин пруд». Сейчас уже мало кто знает, как появились эти названия. Вот только историю «Виталькина пруда» знают многие. А случилась она во время Великой Отечественной войны.

В те годы у мальчишек после игры «В войну» любимой была «Попы – гонялы».  Правила игры простые. Водящий отвечает за городок, который перед игрой ставится в «дом». Каждый игрок кидает свою палку – биту вначале игры от черты, а затем с того места, куда она падает после броска. Задача игрока – попасть в городок так, чтобы тот улетел как можно дальше. Водящий ставит городок «на попа» там, где тот упадёт. Бита, улетевшая за городок, считается «сгоревшей». Игроки двигаются вперёд до тех пор, пока последняя бита не пролетит мимо городка, и все биты будут «сгоревшими». Тогда водящий хватает городок и бежит к началу игры, а игроки, которым во время игры запрещено пересекать линию городка, бегут за своими битами и с ними догоняют водящего. Водящий ставит городок в «дом», а игрок, прибежавший последним, становится новым водящим.

Вот и в тот день около десятка мальчишек сыграли уже несколько конов. Как обычно, водящим был Виталик Крупенин. Шутник и хулиган по натуре, физически крепкий, но был немного неуклюжий, поэтому всегда отставал от игроков и прибегал к «дому» последним.

Начав игру в середине деревни у часовни, ватага гнала городок прямо по дороге в сторону деревни Игумново, обмениваясь между собой новостями и своими мыслями.

– Вот бы взорвать снаряд, положив его в костёр, – высказал свою мысль Витька Губанков, стыдливо почёсывая затылок после неудачного броска биты.

– Сапёры поля разминировали, много мин вдоль дороги наложили! – сообщил всем Витька Филатов после точного попадания в городок.

Пока ждали, когда Виталик поставит городок «на попа», Витька Губанков продолжил свою мысль:

– Игумновские ребята на прошлой неделе рванули снаряд в лесу, их теперь девчонки «партизанами» кличут.

– Вот бы и нам на Фёклиной шейке мины взорвать, здорово громыхнуло бы! – предложил Витька Сериков.

– Мины не взорвутся, даже если их в костре прижарить, у них детонаторы сапёры вывернули! – ответил Витька Филатов, он был здесь постарше всех.

– Вот если к минам снаряд подложить, вот тогда рванёт вся куча! – выдал свою мысль Ванька Французов, удачно кинув свою биту.

За разговорами игра продвигалась к концу деревни.

– От хорошего взрыва будет большая воронка, а когда она заполнится водой, там можно будет развести карасей, – вставил своё слово и Виталик.

Витька Филатов что-то шепнул Витьке Губанкову, тот достал из кармана коробок спичек и, явно хвастаясь, гордо потряс им в воздухе. Виталик краем уха услыхал, что говорят о снаряде, который можно взорвать, но, не дослушав, побежал ставить городок, далеко улетевший вперёд.

Игроки расслабились, и все очередные броски оказались неудачными. Расхватав свои сгоревшие биты, толпа ребят рванула к началу игры, только трое не побежали, а спрятав свои биты в куст сирени, направились в сторону леса. Виталик поняв, что снова будет последним в этой бегущей к «дому» ватаге, сунул в тот же куст городок и помчался догонять ребят, уходящих в лес.

– Кто много болтает, сидит дома, – сказал ему Витька Филатов, развернул в сторону деревни и дал пинка. – Не нужен он нам, проболтается ещё матери, она нам уши-то пообрывает! Знаю я её! Айда за мной! – сказал он товарищам, и уверенно повёл их в Маленький лесок, где недавно обнаружил неразорвавшийся снаряд. С тоской в глазах Виталик посмотрел им в след и, вспомнив о предложении Витьки Серикова насчёт мин на Феклиной шейке, побежал в деревню искать его.

Ребята по дороге собрали по охапке сухого хвороста. С восхищением осмотрев снаряд, решили, что он немецкий. Стали обсуждать, как лучше его подорвать.

– Игумновские говорили, что клали снаряд на костер, – сказал Ванька Французов.

– Ты предложил, вот и поднимай снаряд, а мы под него сучья подсунем, – скомандовал Витька Филатов.

– Боязно его трогать – возразил Ванька.

– Трусишь! – подзадорил Витька.

– Вовсе не трушу, просто взорваться же может! – начал оправдываться Ванька.

– Да что с ним будет, ведь не взорвался же при падении! – подстрекал Витька.

В итоге решили снаряд не трогать, а обложить его хворостом и поджечь. Когда костёр разгорелся, отбежали в сторону и залегли, укрывшись за стволами деревьев. Сучья горели потрескивая.

– Щас рванет! – пригнув голову к земле, восхищённо прошептал Ванька.

Но время шло, а взрыва не было, да и костёр вообще перестал трещать. С опаской ребята выглянули из-за деревьев. Костёр прогорел, от него осталась небольшая кучка углей, лишь по краям, то тут, то там вспыхивали и догорали остатки хвороста.

– Наверное, дров в костре маловато, снаряд не прогрелся, – сделал вывод Ванька, не вставая.

– А тебе слабо, подбросить ещё дровишек? – предложил ему Филатов.

– А если рванет? Сам-то боишься! – съязвил Ванька.

– Если бы снаряд на костер положили, уже рванул бы, а то ты нюни распустил: «Боязно!» – давил на него Витька Филатов.

Полежали ещё минут пять молча. Костёр почти потух.

– Может, по домам? А завтра повторим! – предложил Ванька.

– Так, каждый собирает охапку хвороста и подбрасывает в костёр, – скомандовал Витька Филатов, встал и пошёл собирать хворост.

Друзья полежали ещё немного и нехотя пошли за ним. Собрав хворост все гуськом, друг за другом приблизились к костру, от которого ещё шёл небольшой дымок. Порыв ветра, пролетев над костром, поднял небольшое облако пепла. Это напугало Ваньку, но боясь новых насмешек, тот пошёл вперёд. Витька Филатов тоже это увидел и остановился, не решаясь идти дальше. Последним шёл Витька Губанков, натолкнувшись на Витьку Филатова, он выглянул из-за его спины на костёр. Несколько голубых языков пламени зловеще всколыхнулись над кучкой заалевших углей, из которых торчал острый нос снаряда. И в этот момент Витьку ослепила яркая вспышка, над головой просвистели осколки, что-то острое резануло правый глаз, по ушам ударил резкий звук взрыва, и тут же удар в грудь отбросил его назад. Он упал на землю, в глазах потемнело. Сквозь гул в ушах Витька услышал стон. Приподняв от земли тяжёлую гудящую голову, он понял, что смотрит одним левым глазом. Поднеся ладонь к правому глазу, он ощутил что-то мокрое. Рука была в крови. Рядом с ним стонал Витька Филатов. Чуть ближе к образовавшейся воронке без движений лежал Ванька.

Виталик и Витька Сериков услышали взрыв, они в это время уже усердно перетаскивали мины с поля в кусты за Фёклиной шейкой. Они тут же хотели бежать к месту взрыва, но передумали и решили закончить начатое дело.

Весть о том, что от взрыва снаряда на месте погиб Ванька Французов, Витька Филатов умер по дороге в больницу, а Витька Губанков остался без глаза, быстро разлетелась по деревне. Виталькина мать не находила себе место. Зная характер сына, она была уверена, что он тоже был там. Когда под вечер Виталик пришёл домой в грязных ботинках, она ремнём добивалась от него признания, что он тоже был там. Плача не столько от боли, а сколько от обиды, Виталька клялся, что его там не было. Мать так и не поверила, что её шалопай остался в стороне от этого взрыва.

– Прибью, если узнаю, что ты ещё раз к минам близко подойдешь, – подвела мать итог своего допроса.

Потирая «мягкое место», пострадавшее от ремня, Виталька в уме всё же прикидывал, как осуществить свой план. Ведь они с Витькой Сериковым уже всё подготовили, не хватало только снаряда или миномётной мины, чтобы сдетонировать всю сложенную ими горку из мин.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.