Эдуард Хруцкий
Истина

© Э.Хруцкий (наследники)

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

W W W. S O Y U Z. RU

* * *

Пролог

1943 г. Варшава, Новый Свят, дом 5

– Продолжайте, продолжайте. Сидите. – Полковник Смысловский махнул рукой: мол, что вы, полноте, мы же не на строевом смотре. – Я слушаю с большим интересом, Рискевич. Кстати, я так и не собрался вас спросить: почему вы были капитаном Королевской югославской армии?

– Вы позволите курить, господин полковник?

– Конечно.

Начальник белорусского отдела «Зондерштаба-Р» капитан Рискевич достал пачку сигарет, на которой теснились башни минаретов, щелкнул зажигалкой.

– Турецкие. – Полковник взял пачку, раскрыл, понюхал. – Чудный табак. Какой запах!

– Прошу, господин полковник.

– Нет, воздержусь. Стараюсь курить как можно меньше. Поэтому не достаю хорошего табака. Курю немецкие. Так что с югославской армией?

– Мне было пять лет, когда мы попали в Югославию.

– Ваш отец служил у Врангеля?

– Да. Знаете, дети эмигрантов любят таинственно говорить, что их отцы камергеры и тайные советники. Мой отец был штабс-капитаном. Но тем не менее он был специалист, личный механик генерала Ткачева. Лучшего летчика России. Ткачев перешел на службу к югославам и взял моего отца. Я окончил кадетский корпус, потом училище.

– Потом вас завербовали мы?

– Да. Когда началась война, я начал работать в абвере.

– Ну что ж. Мы уклонились от главной темы. Но меня всегда интересовали такие люди, как вы. Странное время, странные человеческие судьбы.

Полковник Смысловский покривил душой. Он знал все о капитане Рискевиче. Как, впрочем, и о других сотрудниках всех четырех отделов, входящих в структуру «Зондер штаба-Р», или иначе Особого штаба «Россия», который он возглавлял с сорок первого года. Начальник второго отдела контрразведки по личному составу обер-лейтенант Бондаревский не зря ел свой хлеб.

И капитан Рискевич прекрасно знал это. Но начальство предложило ему сегодня такую форму отношений, и он принял ее.

– Господин полковник, давайте пройдем в аппаратную, там вы сможете услышать запись разговора.

– Пожалуй.

Рискевич встал. Высокий, стройный, черные волосы разделял аккуратный пробор.

«А он красив, – подумал полковник. – Красив, обаятелен, умен. Таких любят женщины, да и мужчину он вполне может расположить».

В приемной навстречу им вскочил из-за стола адъютант шефа лейтенант Хмельневский.

– Я в аппаратной, – бросил полковник.

Шли они по слабо освещенному коридору, да и зачем яркий свет в «Восточной строительной фирме Гильген». Именно эта вывеска была привинчена к дверям дома.

– Как вам удалось записать разговор? – спросил полковник.

– Он влюбился в женщину, нашего агента. Она пригласила его к себе, мы и установили эту громоздкую технику. Наш разговор записан на пластинки, ну а потом перевели уже на пленку.

– Я послушаю первоисточник.

Сначала раздалось шипение, потом звук, похожий на хлопанье двери, потом усиленный техникой голос Рискевича:

«– Вы, наверное, удивились, увидев меня здесь?

Опять шипение и длинная пауза.

– Ну, что же вы молчите?

– Кто вы? – спросил человек после длинной паузы. Голос его был встревоженным и ломким.

– Не доставайте пистолет. Он все равно не стреляет. Неужели вы думаете, что я настолько глуп, что не предусмотрел этого? И не бледнейте, я не из команды безопасности. Иначе вас бы взяли у дома, отвезли на Жолнежскую, 5. А там… Впрочем, что я вам рассказываю, вы же сами прекрасно понимаете – что там.

– Кто вы?

– Не нервничайте. Хотите сигарету? А выпить? У меня с собой есть неплохой коньяк.

Опять длинная пауза. Потом вновь голос Рискевича:

– У вас есть право выбора. Или мне придется отдать вас людям из службы безопасности, и они выкачают из вас все. Или вы соглашаетесь сотрудничать с военной разведкой, то есть со мной, и отдаете мне людей, которых должны встретить завтра.

– Я не сделаю этого.

– Не торопитесь. Вам всего двадцать лет. Я знаю, вы любите женщин и жизнь красивую любите. Как вы жили? Вспомните. Я не намного старше вас, а уже увидел, что такое подлинная жизнь. Жизнь, когда ты живешь не ради догматических химер, а ради себя. Человек должен иметь деньги, это независимость и удовольствия. Понимаете? Вы умрете, и никто не узнает об этом. А те, кто послал вас сюда, будут хорошо есть, сладко спать и любить своих баб. А вы умрете не просто, вы погибнете как предатель, об этом позаботимся мы. Вас проклянут ваши родные, для которых надымские лагеря станут недоступной мечтой.

– Ну а если я скажу?

– Свобода, полная свобода. Хотите – оставайтесь у нас, уезжайте в Европу, живите там. Хотите – в лес, к своим…»

– Стоп, – сказал Смысловский.

Оператор поднял звукосниматель проигрывателя.

– Вы взяли его на страхе.

– Да. Но он очень хотел жить, этот молодой человек.

– А что же дальше?

– Дальше, – Рискевич усмехнулся, – дальше он сдал нам опергруппу, «пианиста». И мы отпустили его в лес.

– Не понял? – Полковник встал.

– Я прострелил ему мягкие ткани руки и поцарапал бок.

– Что дальше?

– Дальше, к сожалению, он погиб, партизанская база была уничтожена с воздуха и окружена, не ушел ни один человек. Часть убиты, остальные погибли в болоте.

– Жаль, он нам мог бы пригодиться. Пойдемте. – Смысловский направился к двери.

В кабинете полковник сел на диван, расстегнул воротник, приспустил галстук.

– Этот человек знал о задании группы?

– Нет, – Рискевич покачал головой, – он был обыкновенным связным.

– Но ведь кто-то давал ему задания?

– Был резидент, но он ушел в отряд. Резидентом должен был стать один из пришедших.

– Жаль, что вам не удалось взять их живыми.

– Это было безумно сложно, господин полковник, четверо прекрасно подготовленных профессионалов. Наш человек постучал и отошел, один открыл дверь, и сразу же ударил пулемет. Они установили его на столе. Мы потеряли двадцать человек, они взорвали себя гранатами.

– Их надо было брать при высадке.

– Места высадки никто не знал. Кроме того, мы не могли блокировать улицу и дом. Иначе бы они вообще ушли.

– Дело сделано. Сидите, сидите. – Смысловский встал, прошелся по кабинету. – Мы знали лишь, что они должны были связаться с поляками. Совместная акция. Весьма серьезная. Но сути ее не знал и наш польский источник.

Полковник подошел к окну. Чуть отодвинул маскировочную штору. За темным стеклом угадывались очертания улиц, шпиль костела, кусок отеля «Палас». В Варшаве была ночь. Над городом висела плотная темнота. Окончился еще один день войны.

Часть первая

– Московское время пять часов. «Маяк» продолжает свою работу. Слушайте песни в исполнении Анне Вески.

«Возьмите меня с собой», – запела артистка.

Он выключил приемник и остановил машину.

Тишина сначала испугала его. Было так тихо, что казалось, в мире нет ни города, ни машин, ни самолетов. Солнце высвечивало березы, и они стояли необыкновенно белые и яркие.

Он огляделся. Эта часть леса была пустынна. Не зря он целую неделю, по утрам, изучая местность, приезжал сюда.

Он вчера нашел узкий тупичок в густом кустарнике и загнал туда машину. Теперь заметить ее можно было, только подойдя вплотную.

Пора. Он открыл кейс, проверил полиэтиленовые мешки, достал пистолет, навинтил глушитель и снова спрятал. Пора.

Роса. Березы. Солнце. Тишина.

Дети спали, но Лиза не выключала приемник. Она слушала песню. Она слушала Анне Вески, ее прерывающийся, как после сильного бега, голос и пыталась вспомнить фильм, в котором впервые прозвучала эта песня. Лиза шла по двору к сараю, пританцовывая в такт песни.

Утро было солнечным и радостным.

Ее ждал привычный день. Добрые заботы и радость человека, нашедшего свое счастье в семье. Она открыла дверь сарая, и корова, увидев ее, замычала, словно здороваясь.

Лиза поставила приемник на пол и начала доить корову.

Первые струи молока звонко ударились о дно ведра.

* * *

Генерал-полковник в отставке Архипов просыпался всегда в шесть. Зимой и летом. Много лет подряд.

Комната его была на втором этаже дачи. В ней не было ничего лишнего.

Одну стену занимал книжный шкаф с мемуарами и военной справочной литературой, все остальные были завешаны картами, на которые генерал наносил топографические обозначения сражений минувшей войны.

Он уже выпустил одну книжку воспоминаний, а сейчас работал над новым трудом, который не только охватывал ту локальную ситуацию, в которой ему приходилось участвовать лично, но и отражал его масштабные раздумья по поводу войны в целом, на всех театрах боевых действий.

Кроме полок, в комнате стояли заправленный с казарменной строгостью топчан и грубо сколоченный стол. В маленьком коридорчике приткнулся шкаф с кителями и шинелью генерала. Он никогда не носил штатского костюма.

Много лет назад, после войны, по настоянию жены, он пошил дорогой бостоновый костюм. Прошел в нем ровно двадцать минут, вернулся домой и переоделся в форму. С тех пор он никогда не снимал ее.

Вот и сегодня на стуле висели форменная рубашка, отутюженные брюки, рядом стояли матово начищенные туфли.

В одних трусах и тапочках Архипов спустился по винтовой лестнице вниз. На первом этаже также царила военная строгая чистота.

Сын Архипова в Москву приезжал редко, а внук-суворовец лето проводил на юге у родителей матери. На даче вместе с генералом жил его постоянный шофер Семен Михеевич. Он тоже вышел на пенсию, был одинок и коротал свою жизнь рядом с генералом.

– Здорово, Михеич, – сказал генерал, выйдя на крыльцо. Михеич довольно оглядел своего бывшего командира.

Плотного, мускулистого, в длинных сатиновых трусах.

– Начали, товарищ генерал?

– Начали.

Михеич поднял тяжелое ведро с колодезной водой и окатил Архипова.

– Ух! – крякнул генерал. – Хорошо-то как. Ух! – И, отряхивая воду, побежал по дорожке, специально проложенной вдоль забора. Потом он делал зарядку, легко подбрасывая вверх тяжеленные гири.

Так ежедневно начинал свой день генерал Архипов. Поэтому врачи на диспансеризации сбегались смотреть на семидесятитрехлетнего мужчину, никогда ничем не болевшего. Военные ранения в счет не шли.

Михеич глядел на генерала с нескрываемой нежностью. Любовь и уважение к этому человеку он пронес через всю жизнь. И был счастлив, что свою старость он коротает рядом с Архиповым. А что может быть лучше для одинокого старика? Пустая квартира в Тушине, телевизор да домино?

Архипов поднялся на террасу, сел к столу. На сковородке шипела глазунья на сале.

– Лиза молоко не приносила? – спросил генерал.

– Пока нет.

– Вчерашнего по стакану не осталось? – спросил Архипов для порядка, зная, что молоко есть.

У Михеича и раньше всегда, даже в лихие военные годы, находилась банка консервов, сухари и стопка. Михеич налил два стакана молока.

– Сосед не вставал? – Генерал отхлебнул глоток.

– Пока не видно.

За забором снимал дачу писатель Бурмин. Сегодня он особенно был нужен Архипову. Генерал закончил первую часть своего труда и хотел показать ее Бурмину.

– Значит, спит, – недовольно пробурчал генерал и пошел к себе на второй этаж.

А Игорь Бурмин не спал. Он уже два часа сидел на разобранной постели и курил. Курил натощак, чего не делал со времен службы в армии. Он вообще просыпался рано. Друзьям говорил, что в его доме поселился маленький трубач, который, что бы ни случилось, подносит летом к губам серебристый альт около шести. Ежедневно в половине седьмого Игорь садился работать.

Сегодня трубач перепутал время, и Игорь проснулся в пятом часу.

Нет, не трубач его разбудил, а тоска.

Вчера в ЦДРИ показывали новый фильм Виктора Горелова, вернее, это была творческая встреча с ним, и, вполне естественно, они с Борей Новиковым оделись во все дорогое и красивое, как любил говорить Витька, поехали туда для моральной поддержки.

Зал был полон. И как ни странно, пришло очень много писателей, что уже сам по себе факт примечательный. Так как их любимые коллеги стараются ходить только на те мероприятия, где кого-то критикуют.

Конечно, пришли актеры, работники кино, журналисты и много было просто читателей Виктора Горелова, людей добрых и восторженных.

Но ввиду того, что билеты на вечер были весьма лимитированы, а Горелов – писатель модный, конечно, были «все». «Все» составляли особую категорию зрителей. Они не имели никакого отношения к искусству. Книг они практически не читали, фильмы смотрели только на просмотрах по видео, но тем не менее они всегда появлялись на премьерах, кинофестивалях, престижных вечерах и концертах.

Они нагло втыкали свои новенькие «мерседесы» и «вольво» среди потертых «жигулей» работников искусств. Их дамы были в туалетах от престижных европейских портных, в ресторанах именно они занимали лучшие столы, и официанты в первую очередь обслуживали их, а не тех, кто считался хозяевами творческих домов.

Присутствие «всех» придавало любому творческому мероприятию особую значимость.

Вечер удался. Витька говорил интересно и остро, люди слушали хорошо и вопросы посылали толковые. В перерыве, перед фильмом, они с Борисом решили выпить кофе.

– Пошли в «Кукушку», – предложил Новиков.

Ох уж эта «Кукушка»! Дивное место для своих. Только для актеров.

Только для тех, кто подлинный хозяин этого дома. Стена сделана из аквариумов. Светятся они зеленоватым светом, поэтому интимно здесь, уютно и тихо.

Аллу он увидел сразу, она поднималась из бара, глядя перед собой никого не видящими глазами. Но тем не менее она увидела его, освободила плечи от руки спутника и подошла.

– Здравствуй, Игорь.

– Здравствуй, Алла.

Так вот какой ее новый «ами»! Кажется, его зовут Сергей. Среднего роста, коренастый, светлые волосы делит точный пробор, лицо крупное. И одет хорошо. Крепкий, знающий себе цену мужик.

– Что ты решил с квартирой? – спросила Алла.

– У твоих родителей прекрасная квартира, зачем тебе моя?

– Ты мужчина, ты сам хотел, чтобы мы расстались…

– После того, как ты везде стала появляться с этим человеком.

– Это мое дело, а не твое. Никаких вещей я тебе не отдам.

– Так не делают, Алла, – вмешался Борис. – Так не поступают.

– Не тебе меня учить.

– Алла, – Игорь старался говорить спокойно, – ты бы могла до развода…

– Ах, до развода! Ты считаешь, что до развода я должна запереть себя в четырех стенах. Хватит. Я и так два года мучилась с тобой. Поехать на юг – проблема.

– А теперь? – зло спросил Игорь.

– Ты так не смотри. Мой новый муж умеет жить. А ты… Да даже если он пойдет тебе навстречу, ты его все равно не догонишь.

– Я вам не помешаю? – подошел к ним Сергей.

– Нет, не помешаешь, – повернулась к нему Алла, – я давно хотела сказать Игорю все, что о нем думаю.

– Может быть, для этого мы найдем другое место? – У Игоря перехватило дыхание.

– Зачем? Пусть все знают.

Игорь видел ее торжество. Она спокойна, элегантна, с ней преуспевающий мужчина.

А он, Игорь, стоит и волнуется, и рядом бородатый Борька.

Уж слишком разителен контраст! Она и ее Сергей спокойные, респектабельные, беззаботные – и они с Новиковым. Словно из разных миров пришли они сюда.

– Я думаю, что нам все же нужно поговорить не здесь.

– А о чем, собственно? – лениво процедил Сергей.

– Вам-то я об этом докладывать не собираюсь. Голос у Игоря стал твердым, одна фраза этого наглого деляги вновь вернула ему уверенность и злость.

– Слушай меня внимательно… – Сергей угрожающе надвинулся.

– Вы, может быть, предложите мне выйти с вами? – усмехнулся Игорь.

– Я тебя, козел, иначе достану. Пошли. – Сергей рванул Аллу за руку.

На них уже стали оборачиваться. Много знакомых, слишком много.

Значит, вечером начнутся телефонные звонки с пересказом.

И вот, сидя утром на постели, Игорь Бурмин все время вспоминал этот нелепый, злой разговор. И лицо Аллы, и глаза Сергея этого.

Ах, память, ты как болото засасываешь в себя все: и горькое, и прекрасное! А потом воспоминания, как пузыри, поднимаются и лопаются, а иногда горят зыбким, мерцающим огнем, словно болотный газ. Как было бы хорошо нажать кнопку и стереть из памяти все неприятное и стыдное! Ах, как к месту вспомнил в своей повести покойный Юрий Трифонов слова Достоевского, что человеку для счастья нужно столько же счастья, сколько и несчастья!

Конечно, если абстрагироваться от всего и вспомнить слова Горелова, что главное счастье – работа, то все произошедшее за последние два года пустое и ненужное. Не стоящее ни жалости, ни душевных затрат. Но Горелов – счастливый человек, а он – нет. Душевный комфорт для Бурмина был очень важным, без этого работа не шла. И хотя все хвалили, он сам чувствовал, что она не идет, а значит, не получается так, как хочет он.

Игорь Бурмин работал трудно и тяжело. Он не писал романов, его твердой привязанностью стал документ.

Документ для Бурмина был не ограничительными рамками, а возможностью проникновения во время, о котором пишешь. Он так и шел в своей работе от документа к документу, разворачивая перед читателем не выдуманную, а подлинную жизнь.

И сейчас он работал над повестью, он еще не знал, какой по объему она будет, видимо, небольшой, но работа захватила его, как и судьбы людей, живших в далеком сорок третьем… Но горел, горел болотный газ воспоминаний. И снова он видел Албену, чудное курортное место на Черноморском побережье Болгарии. Игорь заканчивал книгу о замечательном болгарском разведчике-коммунисте Цвятко Райдонове, и его пригласили в Софию делать о нем телефильм. Он писал сценарий в номере на последнем этаже гостиницы «Елица». Прямо за окнами лежало море. Блестящее под солнцем, беспечное, курортное море. Игорь, глядя на него, думал, что море, как и люди, бывает разным. Он вспоминал то же море, которое он видел с борта рыболовецкого сейнера. Оно не было веселым, оно было морем-тружеником и пахло солью и потом. А здесь оно было веселым. И звало к себе так же, как звал курортный городок, по улицам которого ездил мототрамвай и цокали копыта извозчиков. Трудно было работать в этом скоплении баров, пиццерий, ресторанов и варьете.

Но он работал. До обеда, не больше, а потом с головой окунался в радостную, почти карнавальную жизнь Албены.

Аллу он увидел в ночном ресторане «Пикник Орехате». Сначала увидел знакомую актрису Лену Скурихину, а потом уж ее.

И он сел к ним за стол, и ему были рады. Еще бы – на съемках в Болгарии встретили земляка, и не просто земляка, а коллегу.

Это был чудесный вечер, а потом все вообще стало прекрасным. Они с Аллой уехали в Софию. Съемки закончились, и у нее было свободное время.

Потом была Москва, три месяца счастья и горькое похмелье. Наступившее немедленно.

Игорь отказался от предложенной на телевидении большой работы. Он был занят поиском погибших десантников, жил в сорок третьем, думал об этом времени, писал о нем, и Алла устроила скандал.

Игорь пытался объяснить ей о долге каждого перед историей, говорил, как сложно и трудно ему работать.

– Ты сам строишь мельницы, а потом воюешь с ними, – жестко ответила Алла, – сначала сделай этот фильм, получи деньги и обеспечь нас.

– Тебе не хватает денег?

– Да, не хватает денег. Я купила песцовый жакет, а дубленку уже не могу себе позволить. А какая у нас мебель, стыдно людей позвать. У всех есть видео, а у нас? Если тебе не стыдно ездить на этой машине…

– Меня она устраивает.

– «Москвич» тебя устраивает, только у приличных людей или «вольво», или «мерседес».

– Значит, я неприличный.

Игорь вышел из квартиры и хлопнул дверью.

Через несколько дней ему позвонила какая-то дама и сказала, что он должен отдать ей тысячу шестьсот рублей. Алла купила-таки дубленку. Он отдал ей, но предупредил жену, что делает это в последний раз.

– Тогда найди себе другую. Таких женщин, как я, надо содержать соответственно, – ответила зло Алла и уехала демонстрировать покупки в Букуриани.

То же самое сказала ему по телефону ее мать, добавив, что каждый выбирает женщину по средствам.

Потом начались скандалы, ее неприходы домой. А потом он съехал на дачу. Вот и все. А дальше – Сергей, у которого, видимо, есть средства.

Игорь встал, побрился, быстро сварил кофе. Все равно надо работать.

Тем более что он, видимо, нашел разгадку гибели разведгруппы.

Игорь посмотрел на часы: 6:56. Пора. Он вышел на террасу.

Ему мешали кусты орешника. Осторожно, очень осторожно он надломил ветку. Теперь терраса была видна.

Дверь открылась, и на террасу вышел Бурмин. Он хорошо видел его. Очень хорошо.

Бурмин сел, закурил, вставил в каретку машинки чистый лист бумаги. Задумался.

«Думай, думай», – внутренне усмехнулся он и положил ствол пистолета на рогулинку.

Он вел им, совмещая прорезь с мушкой, и наконец ее беспощадная точка воткнулась в висок Бурмина.

И тогда он нажал на спуск…

«Возьми меня с собой…»

Музыка жила в ней сама по себе. И Лиза шла по дорожке вдоль заборов, пританцовывая в такт мелодии.

Утро-то какое! Счастье, а не утро. И ее ждут. Обрадуются ей писатель Бурмин и генерал Архипов, обрадуются и будут пробовать молоко и хвалить Лизу. Хорошо все-таки, что они завели корову. И деньги, и людям радость.

Вот она, дача, где живет Бурмин. Калитка отворена. Лиза посмотрела на часы – восемь без семи. Только вот машинка не стучит. Видать, думает.

– Игорь Александрович! – крикнула Лиза. – Молочко пришло.

Она перехватила бидон и зашагала к даче. Поднялась по ступенькам…

Сначала она подумала, что Бурмин спит лежа на полу, но потом увидела чернеющую лужу и поняла, что это кровь.

– Ты чего, Лизавета? – крикнул Архипов.

– Там… – Лиза говорила спокойно, только руки у нее тряслись и побледнела она так, что загар казался наклеенной на лицо прозрачной бумагой.

– Что? – спросил Архипов.

– Убили. – Лиза села.

– Кого? – подошел Михеич.

– Бурмина.

– Стой здесь, – скомандовал Михеичу Архипов, – никого не впускай.

– Слушаюсь, товарищ генерал.

Они вновь были на службе, вновь перед лицом смерти, а значит, опять стали солдатами.

Архипов пошел к даче, и Михеич видел его прямую спину и вспомнил, что генерал никогда не наклонялся, когда шел в атаку.

Архипов вернулся сразу.

– Что, товарищ генерал?

– Застрелили. Никого не пускай. Я пошел звонить. Михеич посмотрел на часы: 8.19. Он закурил и встал, закрыв спиной калитку.

Через двадцать минут у калитки остановился милицейский газик.

Он гнал машину по шоссе, потом свернул на узкую проселочную дорогу.

Вот так, все просто. Нажал на спуск, и точка. Он забрал на даче все, что было нужно. Все. А главное, взял список людей, с которыми говорил Бурмин. Три человека. Значит, еще три раза сделать то же самое. Ничего, он сделает. Война многому учит. А милиция пускай ищет.

Машину затрясло на ухабах. Деньги берут, а дорогу сделать не могут.

Вот они, дачные домики, разбросаны в лесу.

Он подъехал к воротам, вылез из машины, открыл калитку. Огляделся, соседние домики пустые. Они были такими, как и его, – летними.

Пистолет он спрятал в гараже, в тайнике. Потом переоделся. Снял с себя все. Растопил печку, опять пошел в гараж, облил бензином брюки, носки, белье, пиджак, туфли и, завернув их в полиэтиленовые мешки, сунул в печь.

В ее глубине что-то ухнуло, и пламя взялось жарко и яростно. В комнате противно запахло палеными тряпками и резиной.

Он подождал, когда прогорит печка, выгреб пепел и выбросил его на участок.

Всё. Теперь очередь за машиной.

По дороге в город он утопил в пруду свой кейс, а из первого же телефона-автомата позвонил в автокомиссионный магазин. Тем более на работе он сказал, что продает машину и будет позже.

Фокина вчера они взяли в Серпухове.

Лихой вор-домушник Женька Фокин с нежной кличкой Миленький вышел из подъезда обыкновенного панельного дома, где на пятом этаже он снимал двухкомнатную квартиру, и направился в гастроном. Но не судьба была Миленькому побаловаться поутру любимым шампанским. Не судьба. Олег взял его под руку, а с другой стороны пристроился Гриша Крылов.

– Тихо, Женя, – улыбаясь, сказал Олег. – Тихо. Иди к машине.

В РУВД Миленький грохнул об пол сумкой и сказал раздумчиво:

– Начальник, ты хоть и не старый, но должен же иметь снисхождение к моему порочному образу жизни, пошли мента за шипучкой.

– Не положено, Фокин. Теперь тебе лет десять по утрам холодную воду пить.

С утра Олег Наумов писал план мероприятий по ликвидации группы Фокина. Олег знал Фокина. Первый раз, совсем еще зеленым оперативником, он брал его на станции Тайнинская. В тот раз Фокин залез на дачу зубного врача Альтмана.

Тогда ему пришлось побегать за ним. Женька был молод и здоров. Догнал его Олег в чахлом лесочке у станции.

А на допросе Женька лениво процедил сквозь зубы:

– Тебе, начальник, не блатных, а бабочек ловить… Телефон молчал. Документ писался легко. И Наумов почти покончил с ним, но через две минуты открывался буфет, и Олег решил первым прорваться к стойке.

Но сегодня день был поистине удивительным. Обычно перед открытием у дверей буфета толпились девицы из различных отделов и машбюро. Казалось, что они приходят на работу только затем, чтобы выпить как можно больше кофе. Сегодня же никого. Олег подошел к стойке, поздоровался с буфетчицей Зиной, молодой, яркой блондинкой.

– Кофе, салат мясной и два бутерброда с колбасой.

– Что, жена уехала? – посмотрев на него, спросила Зина.

– А ты откуда знаешь?

– Глаз у вас, мужиков, другой становится. Шалый. Она усмехнулась, одернула халат и затрещала на счетах.

– Тебе бы, Зина, с твоей интуицией в следственное управление. А жены у меня пока нет.

– Мне и здесь неплохо. – Буфетчица поставила на стойку блюдечко с салатом. – Ешь. Кофеварка пока не нагрелась.

Он уже заканчивал салат, когда к его столику подошел дежурный по угрозыску Коля Туманов.

– Хороший салат? – спросил он голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

Олег внимательно посмотрел на него.

– Срочно. Машина внизу.

– Что? – тихо спросил Наумов.

– Убийство, – так же тихо ответил Коля. Наумов взял бутерброды, завернул в салфетку.

Все, теперь он действовал как автомат. Коридор. Дверь в кабинет. Открыл сейф, вынул оружие. Закрыл сейф. Теперь к лестнице и вниз, к машине.

«Волга» выскочила на осевую, распугивая машины, коротко огрызаясь сиреной. Все молчали. Шофер сосредоточенно глядел на дорогу, эксперт-криминалист копался в чемоданчике, оперуполномоченный Леня Сытин, входивший в группу, курирующую район, глядел в окно, дымя сигаретой.

– Леня, – спросил Наумов, – ты знаешь подробности?

– В 8:25 позвонил владелец дачи генерал-полковник в отставке Архипов и сообщил, что Митрофанова Елизавета Степановна из лесничества принесла молоко на дачу номер двадцать семь и увидела труп Бурмина Игоря Александровича, прибежала к нему, Архипову, и они сообщили в милицию. На место выехали работники районного отдела и следователь прокуратуры.

– Не много. Что-то фамилия Бурмина мне знакома.

– Красивая фамилия, барская, – сказал эксперт Александр Петрович, – я бы сказал, чеховская фамилия.

Машина выскочила на Минское шоссе. Москва кончилась.

Водитель вывел машину на осевую и прибавил скорости.

Олегу казалось, что «Волга» стоит на месте, а мимо нее с шумом проносятся деревья, столбы, дома, машины, люди.

Когда-то он любил это состояние. Скорость возбуждала его. Но постепенно Наумов начал замечать, что быстрота движения вызывает в нем неосознанную тревогу. Он пытался разобраться в этом странном ощущении, мысленно упрекал себя в трусости. Однажды он понял. Слишком много по роду службы приходилось ему видеть разбитых машин, и в натуре, и на фотографиях.

Видимо, это развило в нем неосознанное чувство осторожности. Вот и сегодня в этой быстро летящей машине он ощущал себя зависимым от шофера.

Случись авария, и его умение, ум, смелость оказались бы бессильными.

Машина, не сбавляя скорости, вписалась в крутой поворот, только покрышки завизжали, и нырнула в зеленую арку деревьев, сросшихся над дорогой.

– Ох, – вздохнул за спиной Олега эксперт, – так он нас и не довезет, пожалуй.

– Довезу, – твердо сказал шофер и сбросил скорость.

У въезда в дачный поселок стоял сержант. Он поднял руку, и машина остановилась.

– Здравия желаю, товарищ майор, а я вас жду.

– Где дача? – высунул голову в окно Олег.

– Пять минут езды.

– Садись.

Машина медленно ехала вдоль заборов. По ним можно было определить характеры дачевладельцев. За тонким штакетником, видимо, жили люди веселые и открытые. И дачи у них были маленькие, одноэтажные. За высокими дощатыми заборами не было видно ничего. Только у калиток, рядом со звонком, висели предупреждения о злых собаках.

Женщина везла вдоль заборов коляску, промчались мальчишки на велосипеде, из окон дачи пел Челентано – обычная жизнь. Люди не знали о том, что случилось. Да и не надо им знать об этом. Пусть живут, возят детей в колясках, слушают певцов.

Машина свернула за угол. В самом конце просеки стоял милицейский микроавтобус.

– Пошли, – сказал Олег.

У калитки его встретил начальник уголовного розыска района Середин.

– Плохие дела, Олег. Убит некто Бурмин Игорь Александрович, писатель.

– Писатель? – переспросил Олег и тут же понял, откуда ему знакома эта фамилия. Он читал книгу Бурмина о поисках неизвестных героев войны.

– Его застрелили, – продолжал Середин.

– А где медицина?

– Я попросил их машину в роще оставить, чтобы внимание соседей не привлекать.

– Понятно. Пошли.

От калитки к даче вела извилистая дорожка с одинокой скамейкой, прижавшейся к развесистой липе. Она чем-то напоминала театральный рисованный задник.

Участок был большой, заросший, без традиционных клумб и грядок.

Видимо, хозяев устраивал именно дом в настоящем лесу.

Дача была маленькая, с веселой, открытой террасой. На крыльце сидел инспектор-кинолог, рядом лежала овчарка. Она подняла голову и внимательно посмотрела на Наумова.

– След не взяла, – сказал за спиной Середин. – Вообще ярко выраженных следов нет. Вмятины какие-то.

– Видимо, ноги чем-то обмотали.

– Наверное.

На террасе в углу сидели понятые. Женщина лет пятидесяти и пожилой мужчина в зеленой военной рубашке.

Следователь прокуратуры, в форменном кителе, писал протокол.

– Мы до твоего приезда не стали трогать…

Олег сразу увидел убитого. Он лежал на полу, рядом – опрокинутый стул, одна рука была неестественно вытянута, в нее прочно врезался браслет с красивыми часами. Красная секундная стрелка бежала по черному циферблату, отсчитывая ненужное своему хозяину время.

– Стреляли из сада, – сказал эксперт из райотдела. – Расстояние небольшое, но, видимо, оружие сильное. Убитого отбросило на пол.

– Кто-нибудь слышал выстрел?

– Пока не установили, – ответил Середин.

– Гильзу нашли?

– Ищем.

Наумов подошел к столу, взял табуретку у стены, сел за машинку.

Медленно повернул голову в сторону кустов. На секунду на виске забилась жилка, всего на одну секунду.

Громко вздохнула понятая.

Теперь Наумов глядел на кусты орешника, плотные, сросшиеся, словно надеясь увидеть безжалостную черноту ствола.

Стреляли из этих кустов. Видимо, ждали, когда Бурмин выйдет на террасу, значит, знали его распорядок. Убивал человек опытный, привыкший к оружию, иначе так точно не положишь пулю в висок.

Олег встал, стараясь не глядеть на убитого, вышел на улицу.

За долгую свою службу он так и не смог привыкнуть к покойникам. Нет, он не испытывал страха, просто не привык, и все. Да и не верил, когда говорили или писали, что у профессионала вырабатывается иммунитет.

Возможно, у мясника на бойне и вырабатывается, а нормальный человек не может примириться с горем. А убийство – это всегда горе.

Наумов обогнул террасу. Жаль, что траву на лужайке затоптала оперативная группа. А трава стояла высокая, некошеная, видимо, хозяев совсем не интересовала дача.

Олег медленно шел к кустам, мысленно наметив прямую линию, соединившую висок убитого и заросли орешника.

Вот они, толстые старые кусты. Вот и крошечный пятачок в центре, совсем крошечный, но, видимо, здесь и стоял убийца. Не видимо, а точно.

Трава примята, ветка обломана совсем недавно, дерево еще сырое.

Наумов встал на площадку, достал пистолет, положил его на рогулину сломанной ветки. Точно. Стреляли отсюда.

– Есть! – крикнул кто-то, словно выстрелил за его спиной.

Олег вздрогнул от неожиданности.

– Вот она, товарищ майор! Вот! – кричал совсем молодой оперативник из райуправления.

– Кто?

– Гильза.

Медный, подернутый копотью бочонок упал между двумя сросшимися стволами и лежал словно гриб под листом. Олег даже подивился умению оперативника.

– Молодец, – сказал он, – зови эксперта. Вспыхнула лампа, щелкнул аппарат.

Наумов наклонился и поднял гильзу. Она лежала на ладони, бесполезная, уже никому не нужная. Разве что свистеть в нее, как в детстве. Приложил к губам и свистнул.

– Так. – Эксперт покрутил гильзу перед глазами. – Ну-с, Олег Сергеевич, что вы можете сказать, посмотрев на нее?

– Калибр восемь, выбрасыватель зацепной, боек полусферический, бой центральный, гильза удлиненная, бутылочной формы. Судя по маркировке, или арабская, или азиатская модель.

– Неплохо, совсем неплохо, – усмехнулся Александр Петрович. – Медики вынут пулю, тогда посмотрим.

– Я думаю, – сказал Олег, – убийца ждал здесь. Видите, как трава вытоптана. Потом выстрелил, пошел к даче. Убедился, что Бурмин мертв… А что же дальше?

– А вот дальше ничего понять нельзя, – сказал подошедший Середин, – дальше темнота. В пиджаке убитого найдено семьсот рублей, часы дорогие на руке, магнитофон японский цел, машинка пишущая.

– Надеюсь, что у убитого не было ни бриллиантов, ни иностранной валюты. – Олег пошел к даче.

– Кто знает, – сказал ему в спину Середин, – может, у него картина была или, к примеру, иконка. Помнишь, в прошлом году в Зарайске…

Как же не помнить! Прекрасно помнил Наумов, как двое приехавших из Молдавии рецидивистов ворвались в квартиру, связали старика хозяина и унесли иконку размером чуть больше ладони. Когда он пришел в милицию, такие дела были редкостью. Он о них только в сводках читал. А сейчас многое изменилось. Появился рынок сбыта. Уходят за рубеж иконы, картины, ювелирные изделия.

И жулье другое стало. Модные, образованные, спортивные. Бокс – архаика.

Тело Бурмина увезли. За столом на террасе следователь прокуратуры перелистывал листы протокола.

– Что у вас? – повернулся он к Наумову.

– Гильзу нашли.

– Это уже кое-что.

Следователь говорил значительно и веско. Показывал всем, что главный здесь он.

– Я тут начал набрасывать план оперативно-разыскных действий…

– Позвольте, я сделаю это сам, – перебил его Олег.

– Только не тяните.

– Ни в коем случае. Я осмотрю дачу.

– Конечно.

Бурмин занимал половину дачи. Две комнаты, кухня, терраса.

Олег прямо с террасы попал в комнату метров пятнадцати, у окон почти вплотную росли деревья, и здесь постоянно был прохладный полумрак. Но, несмотря на это, комната казалась нарядной и светлой. Ощущение это создавали яркий палас на полу, светло-желтая неполированная мебель, картинки на стенах.

Круглый стол, на нем керамическая ваза с цветами, шесть стульев, застекленный сервант. В нем стояли разноцветные бокалы и рюмки, сделанные из стекла.

Ни бриллиантово блестевшего хрусталя, ни тяжелого богемского стекла – ничего, что нынче стало определенным показателем общественного положения.

Олег вышел на кухню. Совсем маленькую и чистую. Только плита была покрыта коричневой пленкой убежавшего кофе. Видимо, Бурмин поставил кофейник, но снять его не успел. Во второй комнате что-то искали. Со стеллажей выкинуты книги и бумаги, вывернуты на пол ящики письменного стола, выброшены вещи из стенного шкафа.

– Отпечатков пальцев много, – сказал эксперт, – но думаю, преступник работал в перчатках.

Осторожно, стараясь не наступить на разбросанные по полу вещи, Олег подошел к стенному шкафу.

На полу лежали два костюма, раскинув рукава, словно руки, кожаный пиджак, рубашки, свитер.

– Интересно, что здесь искали?

Действительно, что можно было искать в этой маленькой чистой комнате.

Деньги? Нет, у таких людей, как Бурмин, больших денег не бывает.

– При осмотре деньги нашли, – словно читая его мысли, сказал следователь. – Семьсот рублей и сберегательную книжку. Вклад – шесть тысяч двести. Ценности?

Олег посмотрел на рассыпанные по полу бумаги, на вскрытые папки.

Так что же все-таки искал убийца?

– Когда закончите, – сказал он эксперту, – позовите меня, я сам еще раз посмотрю.

– Хорошо.

Наумов вышел на террасу, спустился в сад. Недалеко от калитки в зарослях орешника покосилась скамейка. Он подошел к ней, сел. Достал сигареты.

Он любил один работать на месте происшествия. Подолгу изучать комнаты, находя в хаосе и разгроме одному ему понятный порядок.

Над поселком плыл летний день. Казалось, что время остановилось, как солнце, в одной точке повисло над этими местами. Очень хотелось снять рубашку, подставить тело под тугую струю из колонки, прижавшейся около забора.

Он посмотрел на дом. Хорошо бы купить такую дачу и жить здесь постоянно. А на работу ездить на электричке. Но не по карману майору милиции дача, поживем в Москве.

Так что же все-таки случилось? Пришел человек, выстрелил из пистолета, убил Бурмина. За что? Ревность? Возможно. Но уж слишком высоким профессионалом должен быть этот человек. Потом, зачем ему искать какие-то бумаги. Бумаги или документы… Это уже теплее… Кто-то убил, обыскал дачу, взял нечто и скрылся. Какие же бумаги мог хранить Бурмин? Очень часто он писал в газетах интересные, острые статьи на правовые темы.

Именно на правовые. Если так, то возможна месть. Но и нельзя отбрасывать версию, что Бурмин хранил какие-то документы, наброски для будущей работы.

Значит, кто-то пришел, убил и взял их. Значит, кто-то боялся Бурмина.

Тогда убийцу надо искать среди тех, о ком собирался писать Бурмин. Нужно узнать, чем он занимался в последнее время.

А если это просто сведение счетов? Да, мы знаем Бурмина, читаем его статьи и книги. Это одна его жизнь, но, возможно, есть и вторая, неизвестная окружающим.

Он мог связаться практически с любым темным делом. Валюта, антиквариат, ростовщичество, организация преступлений, наконец…

Что ты знаешь о нем? Да ничего. А Наумов знал людей, живущих несколькими жизнями. На работе, в компаниях они считались преуспевающими.

Только на следствии выяснялась цена их респектабельности. Откуда они брались – эти дорогие иномарки, на какие деньги были построены квартиры и дачи?

Их развратила вседозволенность, своеобразная социальная апатия, смещение нравственных критериев. Раньше о жулике прямо говорили – жулик.

Общение с таким человеком было постыдным. Потом появилось новое определение – деловой человек. Тот же жулик, но прекрасно одетый, разъезжающий на дорогой машине, умеющий хорошо принять гостей, угостить нужных людей в ресторане.

И эти люди, достигшие вершин московского дна, стали «законодателями общественного мнения». Они отдыхают три раза в год: летом – Прибалтика, осенью – юг, зимой – высокогорные курорты. Они на всех премьерах в Доме кино и театрах. Они знают всех, и их знают все. У этих людей самые разные профессии, но одно занятие – делать деньги. Нет! Олег не хотел верить, что Бурмин из этих… Слишком не вязалось все, что увидел Наумов, с тем, в чем он пытался обвинить убитого. А впрочем…

– Товарищ майор, – подошел молоденький розовощекий сержант, – хозяйка дачи приехала.

– Проводи ее сюда.

Вот и появился первый человек, который расскажет о Бурмине.

От дома шла хозяйка дачи. Дама лет шестидесяти пяти, в строгом сером костюме, гладко причесанная. Только глаза, огромные синие глаза были молоды и жили на ее лице словно отдельно.

– Здравствуйте. – Олег протянул руку, представился. Рукопожатие ее было мужским, коротким и сильным.

– Моя фамилия Котова, зовут Елена Георгиевна.

– Давайте присядем, Елена Георгиевна.

– Давайте.

– Мы будем говорить неофициально, без протоколов. Я занимаюсь расследованием убийства вашего постояльца…

– Он не постоялец, – перебила его Котова, – мне он как сын. Я даже хотела написать дарственную на имя Игоря, но он отказался. И мы договорились, что я продам ему полдома за шесть тысяч.

– Почему именно за шесть?

– Согласно оценке.

– Елена Георгиевна, вы хорошо знали Бурмина?

– С детства. Мы с его покойной матерью были ближайшие подруги, я тоже считала его сыном.

Наумов взглянул на Котову и подумал, что, видимо, не очень счастливую жизнь прожила эта женщина.

– Да, – продолжала она, – Игорь был мне как сын.

– Он постоянно жил на даче?

– Последний год. У него нелады с женой.

– А кто его жена?

Котова достала сигарету, вставила ее в наборный плексигласовый мундштук. Такие мундштуки делали во время войны на фронте. Точно такой же был у отца Олега. Белая полоска, красная, желтая…

Олег щелкнул зажигалкой.

– Спасибо. – Женщина глубоко затянулась, усмехнулась грустно. – Мне советуют бросить, говорят, вредно. Так ведь и жить вредно, от этого умирают.

– Я сам пытался несколько раз… – Наумов махнул рукой.

– Жизнь наша – сплошное насилие над собой, – сказала Котова.

Она пыталась говорить спокойно, даже несколько иронично. И лицо ее было спокойным, и голос. Только глаза, нестерпимо грустные, полные горя, показывали, что переживает она на самом деле.

– Так кто же его жена?

– Алла Панова.

– Это ничего мне не говорит.

– Они жили два года. Жили плохо. Она красивая, несостоявшаяся, но весьма твердая дама.

– То есть?

– То есть хищная. Игорь не из тех, кто любит рассказывать о семейных неурядицах. Но я знала кое-что.

– Вот это «кое-что» меня и интересует. Вы, Елена Георгиевна, сказали «несостоявшаяся». Как это понимать?

– Очень просто. Единственная дочь весьма обеспеченных родителей. Немного рисовала с детства. Закончила текстильный институт, получила диплом художника. Дальше… Она пробовала писать стихи, рисовать, даже в кино снималась. Кстати, Игорь с ней познакомился в Болгарии. Алла снималась в фильме «Песни моря».

– К сожалению, не помню, – сказал Наумов.

– А этого фильма никто не помнит, – Елена Георгиевна вставила в мундштук новую сигарету, – обычная музыкальная поделка с красивыми видами.

– Так что же произошло у Бурмина с женой?

– У нее появилась новая компания, новые увлечения.

– У нее появился новый мужчина?

– Возможно. Я же говорила: Игорь не любил рассказывать об этом. Он приехал ко мне и попросил разрешения пожить на даче. Я согласилась с радостью.

Котова замолчала. Закурила новую сигарету. Олег видел, как тяжело ей рассказывать об этом. Женщина была на той грани, когда оставляют силы и слезы могут появиться в любую минуту.

– Спасибо. – Наумов встал. – Я провожу вас к следователю, он запишет все, что вы рассказали мне.

– А вы разве не следователь?

– Я оперуполномоченный. Я ищу. По дороге к дому Олег спросил:

– С кем дружил Бурмин?

– К нему тянулись люди. Но дружил он с писателем Виктором Гореловым и художником Борисом Новиковым. Вы знаете их?

Новикова Наумов не знал, но имя Горелова ему было хорошо известно.

Телерепортажами из Никарагуа, Мозамбика, Анголы. Прекрасные, острые политические романы, интересные статьи. Олег любил читать Горелова. Очень любил.

У входа в дом Наумова ждал эксперт.

– Мы закончили.

– Есть что-нибудь?

– Ничего. Преступник работал в перчатках, по-видимому, в кожаных.

– Я пойду погляжу.

Наумов вошел в комнату Бурмина и закрыл дверь.

Здесь было все так же, как и два часа назад, когда он впервые переступил порог.

Наумов сел на стул, закурил и внимательно оглядел комнату.

Письменный стол. Ящики вывернуты на пол.

Олег положил сигарету, сел прямо на ковер.

Бумаги. Видимо, Бурмин был аккуратным человеком.

Папка договоров. Папка переписки с издательствами и киностудиями.

Письма читателей. Счета за квартиру, телефон, автомобиль, корешки квитанций переводов.

Целая стопа ледериновых обложек. Понятно. Лауреатские дипломы и почетные грамоты. Прилично, штук двадцать.

Так, поехали дальше. Коробочка, разобранная зажигалка… Кремни…

Сломанные трубки… Это что? Медали… «За трудовую доблесть», «За отвагу на пожаре», «За спасение утопающих», две каких-то иностранных.

Так, дальше. Ершики для чистки трубок… Сломанный стартовый пистолет… Ножички… Какие-то монеты и значки…

Господи, как много ненужных мелочей храним мы! Они кажутся нам значительными и необходимыми. Чаще всего это память о чем-то. Очень личном, никому не ведомом.

Из этих мелочей и состоит мир человека. И ничто так крепко не привязывает его к жизни, как эти мелочи.

А что в этой коробке? Почетные знаки. ЦК ВЛКСМ, МВД, Погранвойск, спортивные.

Как аккуратно берег Игорь Бурмин все эти вещи! А единственная наследница – его жена, приедет, сгребет все в кучу как ненужный хлам, все, что дорого было ему, и выкинет.

Надо изъять их и медали. Составить акт и изъять. И отдать на память чудной женщине Елене Георгиевне. Неудобно, когда на помойке валяются почетные грамоты и дипломы. Совсем неудобно.

Бумаги, письма, блокноты. А он аккуратный был. Каждая командировка отмечена, и год стоит, и месяц, и люди, с которыми говорил.

Все это внимательно посмотрю в управлении. А это что? Надпись «Место встречи Гродно». Документальная повесть, 1985 год. Название перечеркнуто и красным фломастером написано новое – «Падение».

Видимо, это и есть его последняя работа. Листы по полу разбросаны. На одном след ботинка. Это наши. Словно слоны в посудной лавке. Горе-оперы.

Олег поднял одну из страниц.

Первый отрывок из повести Бурмина

«Я живу в Родопах. По утрам над горами висит туман. Плотный и мягкий. Сквозь него с трудом пробивается солнце. Оно похоже на занавешенную лампу. Потом ветер разгоняет туман и солнце, нестерпимо яркое, повисает над миром, в котором есть только две краски: зеленая – поросшие соснами горы и голубая – небо. Озеро тоже голубое, потому что в нем отражается небо.

Я живу здесь в немыслимой тишине. Среди простых и забытых звуков: смеха детей, глухого стуканья коровьих колокольчиков и шелеста ветра. И здесь, среди невероятной красоты Родоп и тишины, я острее воспринимаю все то, о чем хочу написать.

Именно в состоянии невероятного покоя приходят ко мне ассоциации из того жестокого времени. И становятся более выпуклыми понятия «мужество», «трагизм», «предательство»…

– …Вот этот дом, – говорит Сергей Петрович Брозуль.

Основная улица. Зеленая, горбатенькая. Домики маленькие, с арочными воротами, с заросшими кустами дворами. Она, извиваясь, бежит к реке. Маленькая улица с нежным названием Буковая в белорусском городе Гродно.

Дом закрывают кусты, видны только окна второго этажа и островерхая крыша. Мы входим в ворота и идем по дорожке, уложенной гладкими, лопнувшими каменными плитами.

– Вот этот дом, – повторяет мой спутник. – Только в сорок третьем он не был таким нарядным.

Сорок два года назад в этом доме сотрудники абвера арестовали разведгруппу. Их не взяли. Был короткий и яростный бой. Уйти удалось одному молодому связному – Борису Луневу. Раненный, истекающий кровью, он приполз в дом к Брозулю, руководителю нашей разведки в этом районе».

Олег отложил страницу. Нет, это не о том. Это о войне. Значит, он работал над книгой о тех годах. А искать надо в сегодняшнем.

Наумов аккуратно собрал страницы, вложил их в папку. Он прочтет все это потом, в управлении.

Шкаф раскрыт, но, видимо, ничего не взято. Количество вещей соответствует количеству вешалок.

Стеллажи. Книги выкинуты. И здесь что-то искали.

Но что?

Вот валяются раскрытые папки с надписью «Архив». Книги, которые написал Бурмин. Журналы с его статьями, газетные вырезки.

Если бы узнать, что искали в этом доме, то можно было бы найти того, кто искал. Не можно, а легче. Потому что он должен найти убийцу. Для этого он, Олег Наумов, и надел милицейскую форму.

В дверь заглянул следователь:

– Ну, что у вас?

– Даже не знаю. Вы оформили показания Котовой?

– Конечно. Давайте потолкуем.

Они уселись в гостиной у стола. Следователь, Наумов, Середин, Леня Сытин и эксперт.

– Ну, чем нас порадует наука? – начал следователь. Он был главным на этом совещании.

– Что сказать? К сожалению, у нас почти ничего нет. Ярко выраженных следов не обнаружено. Как мы и предполагали, преступник обмотал ноги полиэтиленом, отпечатков тоже нет. Мы сняли несколько, которые показывают, что он надевал на руки кожаные перчатки. Теперь об оружии. Я звонил только что. Пулю извлекли. Я смело могу сказать, что стреляли из редкого для наших мест оружия – японского пистолета «намбу» восемь миллиметров с глушителем. Поэтому никто и не слышал выстрела.

– Что у вас, майор? – повернулся следователь к Середину.

– Отработали следы-вмятины, они вели к забору, потом к роще, дальше теряются. Судя по вмятинам, следы принадлежат человеку высокому, метр восемьдесят пять и больше, размер ноги предположительно сорок два – сорок три.

– Леонид Павлович, – Наумов записал в блокноте цифры, – представь себе утро, по лесу идет человек в полиэтиленовых мешках на ногах. Ты бы его запомнил?

– Твоя правда, Олег Сергеевич, будем искать.

– Ты должен бросить людей для опроса всех жителей окрестных поселков.

– Тебе легко говорить. Ты что, думаешь, у меня на территории только это убийство? Сам же на «земле» работал…

– Работал я в районе, это точно. Только я тебя прошу, пусть твои ребята поговорят.

– Они постараются, – мрачно сказал Середин.

– А вы чем нас порадуете, товарищ Сытин? – Следователь достал сигарету, но прикуривать не стал, только понюхал.

– Я говорил с соседями. О Бурмине говорят только хорошее… Гости к нему приезжали. Видели, например, актера Самсонова и писателя Виктора Горелова…

– Вот она, слава-то, – мрачно сказал Середин, – нас никто в лицо не знает.

– Ну, ты не скромничай. Тебя вся шпана в районе издали узнает, – засмеялся Олег. – Так что кесарю кесарево, а слесарю слесарево. Продолжай, Сытин.

– Но позавчера приезжал некто на автомобиле «вольво»-универсал, синего цвета. Высокий блондин, спортивного вида, в летней светло-синей куртке, в голубой рубашке и голубых итальянских брюках.

– Может, в финских? Или шведских? Или фабрики «Большевичка»? – прищурился Наумов.

– Сосед, некто Владимир Грушин, товаровед из «Березки»…

– Понял. Ирония неуместна. Источник надежный…

– Человек этот, – продолжал Сытин, – прошел на дачу. Потом послышался шум, вроде как драка. Грушин подбежал к забору и увидел, что приезжий поднимается с земли. Лицо его было в крови, куртка разорвана. Он быстро пошел к калитке, а у забора крикнул: «Помни, падла, тебе не жить!» Бурмин ответил: «Ты свое жулье в «Континентале» пугай. Увидишь меня, на другую сторону переходи».

– Приметы есть? – Наумов даже встал от возбуждения.

– Рост около ста восьмидесяти восьми, хорошо сложенный, коротко стриженный блондин лет тридцати восьми – сорока.

– Номер машины Грушин запомнил?

– Номер старый, черный ММЗ 00–09.

– Так не бывает, – засмеялся Олег, – Грушин твой – гений. Ему не в «Березке» тряпки перекладывать, а в сыске работать.

– Пригласите его, – сказал следователь, – я хочу закрепить показания.

– Номер установлен? – спросил Наумов.

– Конечно. Ладоньщиков Вячеслав Иванович. Новодевичий проезд, дом 6, квартира 36.

– Это понятно, – усмехнулся Александр Петрович, – куртка, рубашка, брюки итальянские. Только откуда у этого Ладоньщикова «намбу» с глушителем?

– Откуда? – Сытин торжествующе посмотрел на эксперта. – А откуда Серега Золотой взял автомат «стен»?

Этим оружием в Западной Белоруссии были вооружены подразделения националистов.

– Мало у нас стволов по рукам ходит? Вы, Александр Петрович, неисправимый скептик.

– Я практик и реалист. А глушитель?

– Сейчас и не такое за полсотни сделают. Я бы на вашем месте не так увлекался. Как вы считаете, Олег Сергеевич?

Наумов молчал. Он не слышал, что говорят. Одна мысль неотступно билась в голове: неужели это все так просто?

– Сытин! Созвонись с отделением, – сказал Олег, – пусть пришлют людей к Ладоньщикову. Оружие?

– Со мной. – Сытин хлопнул себя по боку.

– Едем.

– Ну, – сказал он шоферу, – жми.

Яростно взревела сирена, и машина, рванув с места, понеслась по узким улочкам дачного поселка.

Теперь Олег не думал о скорости. Он восстанавливал в памяти дома Новодевичьего проезда, прикидывая, в каком из них живет Ладоньщиков. Если повернуть с Саввинской набережной, то они окажутся слева. Справа парк, пруды, монастырь. Слева маленькое кафе, булочная, магазин «Молоко». Один из домов ремонтируют. Часть улицы перегородили вагончики-бытовки.

– Олег Сергеевич, – спросил шофер, – никак нашли?

– Не знаю.

– Хорошо бы найти, – он чуть тронул руль, и машина перестроилась в свободный ряд, – такого никогда не было. Утром убили, к вечеру нашли.

– Всякое было.

Олег смотрел в окно, видел, как надвигается на него Москва. Дома неслись навстречу стремительно и неотвратимо. Начался проспект Маршала Гречко, потом на лобовое стекло легла тень Триумфальной арки.

На Саввинской набережной Олег сказал шоферу:

– Выключи сирену.

Шофер недовольно вздохнул и выключил спецсигнал.

– Слава богу, – усмехнулся Наумов, – будто примус выключили.

Шофер недовольно молчал. Он, как и все водители милиции, обожал сирены, мигалки, усилители.

На тротуаре у дома шесть стояли капитан милиции лет сорока и молодой парнишка в штатском.

Увидев подъехавшую машину, они подошли.

– Майор Наумов, – представился Олег.

– Капитан Борохов, участковый инспектор, а это оперуполномоченный Сизухин. Что это, товарищ майор, кляузами Ладоньщикова уже областное управление занимается?

– Какими кляузами?

– Так он, товарищ майор, – вмешался в разговор Сизухин, – во все инстанции на отца пишет.

– Отец его, – степенно продолжал Борохов, – известный полярный летчик. Заслуженный человек.

– А при чем тут Ладоньщиков? – спросил Наумов.

– Да вот какое дело, – усмехнулся Борохов, – Ладоньщиков – майор в отставке, в КБ работал, но пьет сильно, его и попросили. Так ему денег не хватает, он у отца требует долю наследства. Часть дачи, часть машины.

– У живого?

– Конечно.

– А сколько у него пенсия?

– Девятнадцать бутылок коньяка.

– То есть?

– Такой он отсчет ведет. Совсем человеческое достоинство потерял. Так зачем он вам-то?

– В убийстве он замешан.

– Нет. Конечно, всякое бывает, особенно с пьяницами, но нет. Не тот человек. Для того чтобы убить, нужно хоть какой-то характер иметь, а у него вместо души – пар.

Наумов удивленно посмотрел на участкового. До чего точно сказал.

Вместо души – пар.

– Знаете, капитан, иногда пар разрывает котел на части.

– Не знаю.

– У него машина есть?

– Никогда не видел, да и не слышал даже.

– Ну что ж, пошли к Ладоньщикову.

Вячеслав Иванович Ладоньщиков жил на четвертом этаже. Из-за дверей светлого дерева доносилась музыка. Наумов позвонил.

– Сейчас, сейчас, – донеслось из глубины квартиры. Дверь распахнулась. Музыка заполнила прихожую. На пороге стоял невысокий человек… Круглолицый, нездорово красный. Редкие светлые волосы делил аккуратный пробор. Кругленький живот выпирал из-под пояса тренировочного костюма.

Он смотрел на Наумова светлыми прозрачно-выцветшими глазами.

– Вам кого?

– Вы гражданин Ладоньщиков?

– Да.

– Вячеслав Иванович?

– Да.

– Я из ГАИ.

– Ну и что?

– Машина «вольво» госномер ММЗ 00–09 принадлежит вам?

– Какая еще машина? – мучительно вспоминал Ладоньщиков.

Олег и участковый вошли в прихожую.

– Вы бы хоть закусывали, гражданин Ладоньщиков, – вздохнул участковый.

– Не сметь оскорблять передового члена общества, я орденоносец, инженер, военный пенсионер.

– Мы вас не оскорбляем, – жестко сказал Олег, – мы спрашиваем. Машина госномер ММЗ 00–09 ваша?

– А вам какое дело?

– На вашей машине совершено дорожно-транспортное происшествие…

– Этой машиной пользуется мой друг.

– Фамилия?

– Слава его зовут.

– Вы что же, фамилии друга не знаете?

– А вам какое дело?

Ладоньщиков повернулся и пошел в ванную.

Раздался шум воды. Через несколько минут он вышел, отряхивая кисти рук.

Наумов с недоумением посмотрел на него. Зачем этот человек пошел мыть руки? Немотивированность слов и поступков Ладоньщикова говорила, что он не просто пьяница, а давно и тяжело душевно болен, и причина его болезни, конечно, алкоголь.

– Может, вы нас в комнату пригласите? – спросил участковый.

– Заходите. – Хозяин повернулся и быстро засеменил к дверям.

Неплохая была комната у гражданина Ладоньщикова. Большая, солнечная, с балконом. И вид из окна открывался прекрасный – на Новодевичий монастырь.

– Так что же, гражданин Ладоньщиков, как фамилия вашего друга?

– Славой его зовут. – Лицо Ладоньщикова напряглось. Он пытался в глубине своего пропитого мозга выискать фамилию друга Славы. Пытался и не мог.

Он снова выскочил из комнаты, и снова полилась вода. И снова он вышел, бережно неся перед собой вымытые руки.

Наумов понял, что говорить с ним бесполезно. Глупо и бессмысленно оперировать нравственными категориями перед человеком, долго и беспощадно разрушавшим себя алкоголем.

– А где живет Слава, вы знаете?

– Конечно, – ответил Ладоньщиков.

– Где же?

– В кооперативном доме Союза журналистов на Бутырском Валу.

Наумову был знаком этот дом. У магазина «Овощи – фрукты» надо въехать под арку, и там дом с прекрасной стоянкой для машин.

– Спасибо и на этом, – сказал он.

– А кто вы такие? – напористо спросил Ладоньщиков. – Зачем приходили? Я буду жаловаться!

– Вы лучше руки пойдите помойте. – Олег вышел из комнаты.

На лестнице он сказал участковому:

– Его лечить надо. Причем срочно, явное психическое расстройство.

– Да как же его в больницу отправишь! – вздохнул участковый. – Пьет дома. Жалоб никаких, пенсия двести рублей…

– А я бы таким не платил, – мрачно сказал Леня Сытин. – Исключение из правила надо делать. Ишь, здоровый, краснорожий, трескает водку.

– Он только коньяк пьет, – заметил участковый.

– Тем более. У него пенсия больше, чем у меня оклад.

– Ну, это не нам решать. – Наумов закурил. – Едем искать Славу.

Когда они вышли на улицу, мимо проскочил Ладоньщиков с двумя сетками, полными пустых бутылок. Он двигался своей быстрой, семенящей походкой, глядя перед собой, не замечая никого вокруг.

– Вот, – вздохнул участковый, – подался в магазин.

* * *

Наумов хорошо знал этот дом на Бутырском Валу. Там жил его давнишний товарищ Сеня Шорохов. Восемь лет назад Сеня писал очерк о милиции и заметное место в нем отвел Олегу Наумову. С тех пор они подружились. Олег частенько после работы заезжал к Сене. Ему нравилась холостяцкая безалаберность веселых сборищ. Нравились Сенины друзья. К сожалению, два года назад Сеня уехал работать корреспондентом в одну из африканских стран, и теперь они встречались только во время его отпуска.

Машина повернула под арку, проехала мимо дома и остановилась у магазина «Хозтовары», приткнувшегося в глубине двора.

Олег вышел из машины и увидел щенка. Маленький, грязно-белый, с рыжими повисшими, как лопушки, ушами, он сидел в двух шагах от него и смотрел на Наумова темными, почти черными глазами.

– Ты чего, дружище? – спросил Олег.

И щенок, услыша, встал и доверчиво заковылял к нему.

Наумов присел и погладил собаку, щенок лизнул руку и прижался к ноге.

– Маленький совсем, – вздохнул за спиной шофер. – Пропадет. А он к вам прибился, товарищ майор.

– А что, – с той легкостью, когда должен делать не ты, а другой, сказал Леня Сытин, – вы его возьмите себе. Вам веселей будет.

Щенок свернулся клубком у ноги и блаженно прищурил глаза.

– Голодный небось, – шофер полез в машину, – у меня бутерброд есть.

Олег положил руку за спину щенка, почувствовав шелковистое тепло его маленького тела. Ах, как он хотел иметь в детстве собаку, да покойная мать не любила животных!

И вот у его ног доверчиво лежит теплый комочек жизни. Лежит успокоившийся, понявший, что после мытарств обрел друзей и защиту.

– Леша, ты покорми его и возьми в машину, а потом ко мне домой завезем.

– Сделаем! – радостно крикнул шофер.

– Пошли, Сытин.

Стоянка была перед самым домом. Аккуратная, зарешеченная, чистая. Но «вольво» на ней не оказалось. Олег внимательно осмотрел размеченные белой краской квадраты.

– Вот они, – усмехнулся он.

На одном сияли свежие цифры – 00–09. Рядом с решеткой играли пацаны. Олег подошел к ним и спросил:

– Ребята, а где «мерседес»?

– Не «мерседес», а «вольво», – солидно ответил паренек лет тринадцати, – «вольво»-универсал.

– Ну да, правильно, ее хозяин живет в первом подъезде.

– Не в первом, а в третьем, в сто шестьдесят пятой квартире.

Сто шестьдесят пятая квартира была на шестом этаже.

Дверь Славиной квартиры напоминала парадный мундир, она сверкала полированным деревом, сияла бронзой ручек, переливалась яркими, как пуговицы, головками замков. Олег осмотрел дверь и стал, прислонившись к косяку. Шло время, а Сытина не было. И Олег начал думать о том, как щенок проснется ночью, и придет к его кровати, и заскулит тонко-тонко, и в квартире сразу станет совсем обжито.

Наконец с шумом распахнулась дверь, и из лифта выскочил Леня.

– Олег Сергеевич…

– Тише.

– Значит, так, Коробков Вячеслав Иванович, шофер. Раньше работал на международных перевозках, сейчас переведен на внутренние рейсы.

– За что переведен?

– За драку.

– Понятно. С кем говорил?

– С их кадровиком. Вообще характеризуется положительно, но скрытен. На работе друзей не имеет, бывший мастер спорта по боксу.

– Людей вызвал?

– Да.

– Пошли, приготовь оружие. А то мастер спорта…

– Но ведь вы тоже…

– Когда это было! – Олег надавил на звонок.

За этой дверью тоже слышалась музыка, и Олег на секунду позавидовал всем, кто может днем сидеть дома и слушать музыку. На одну секунду, не больше, потому что дверь отворилась.

– Вы к кому? – спросило очаровательное существо лет девятнадцати. Оно было скорее раздето, нежели одето. Тонкая кофта, завязанная узлом на животе, и плавки. Все.

– Мне нужен Коробков Вячеслав Иванович.

– А вы кто?

– Я-то из милиции, – Олег достал удостоверение, – а вы кто?

– Странно это, – заносчиво сказала девушка, – странно. Слава рассердится, и у вас неприятности будут. Я его невеста.

– Я это постараюсь пережить. – Олег шагнул в квартиру. – Где Коробков?

– В командировке, в Вене.

Название города было произнесено значительно, с придыханием.

– А где он работает? – спросил Сытин из-за спины Наумова.

– В Министерстве внешней торговли, – гордо ответила девушка.

– Кем? – усмехнулся Наумов.

– Ответственным работником.

– Интересная должность. А кстати, невеста, вы-то здесь прописаны?

– Какое это имеет значение?

– Для нас очень большое.

Они вошли в прихожую и закрыли дверь. Веселенькая прихожая была у «ответственного работника» Внешторга Коробкова. Стены сплошь обклеены обнаженными девицами, призывно глядевшими на вошедших с глянцевых листов календарей.

– Значит, так, уважаемая невеста, вы оденьтесь и паспорт принесите.

Девушка возмущенно пожала плечами и скрылась в комнате. Она появилась через несколько минут, надев на себя брюки, более напоминающие нижнюю половину десантного костюма.

– Вот. – Она протянула паспорт.

– Лякина Евгения Степановна, год рождения 1965-й, место рождения – город Минск, прописана в Москве, улица Бутлерова, 16, квартира 35. Незамужняя, – прочел Леня Сытин.

– А вы где работаете, Евгения Степановна? – поинтересовался Наумов.

– Пока в парикмахерской на улице Правды.

– Кем?

– Мастером.

– Почему пока?

– Потому что мы расписываемся и уезжаем за бугор.

– Куда, куда? – улыбнулся Наумов.

– Ну, за границу.

– А почему за бугор?

– Так Слава говорит.

– Занятно, куда же именно собрались вы со Славой? В какую страну?

– За границу, – гордо ответила Лякина.

И Олег понял, что для нее нет географических понятий. Есть вожделенная «заграница», там продаются дубленки и брюки-бананы, часы «Сейко», видеосистемы.

– Хорошо, к этому мы вернемся позже. Вы давно знаете Коробкова?

– Давно, – ответила Лякина.

– Год, два?

Она наморщила лобик, что-то мучительно просчитывая в уме:

– Двадцать дней.

– Ну что ж, в наш стремительный век – это срок. Что вы можете рассказать о нем?

– Ничего.

– Почему?

– Не имею права.

– То есть?

– Он ведь на секретной работе. Когда мы вместе жить стали, он у меня расписку взял.

– Какую? – изумился Наумов. С таким в своей практике он сталкивался впервые.

– Ну, мол, что никому о нем ничего говорить не буду, иначе по статье отвечу, как за разглашение государственной тайны.

Наумов расхохотался, конечно, он не ко времени был, этот смех, но он представил, как эта глупенькая девушка, морща лобик, пишет расписку о неразглашении тайны.

– Вы что? – с недоумением спросила Лякина. – Чего смешного-то, сами знаете, как у нас охраняются секретные работники.

– Такие, как ваш Коробков, – зло сказал Леня Сытин, – конвоем охраняются.

Олег посмотрел на него, Леня замолчал и отвернулся.

– Вы, лейтенант, лучше квартиру осмотрите.

– Есть, товарищ майор!

– Дорогая Евгения Степановна, – продолжал Наумов, – вам придется рассказать нам о вашем женихе, придется. Он подозревается в совершении тяжкого преступления, поэтому вам не следует уклоняться от разговора с нами.

– Это как?

– Будете привлечены к уголовной ответственности.

– Значит, за границу Слава не поедет?

– Я думаю, что в обозримом будущем этого не случится.

Лякина задумалась.

Олег оглядел комнату. «Ответственный работник» Внешторга, видимо, был чужд накопительству. Диван, шкаф, стол, два кресла. Стены обклеены рекламами сигарет и спиртных напитков. Правда, японский магнитофон был: стоял на журнальном столике. Вот и все. Нет, не все, в углу комнаты лежали два автомобильных крыла и стояла дверца, сияя никелем ручки.

– Так как же? – Олег посмотрел на Лякину.

– Значит, он ко мне стричься пришел. Я смотрю – интеллигентный человек, солидный…

– Как вы это определили?

– Одет во все фирменное. Машина иномарки. После смены поехали в ресторан «Союз», оттуда к нему домой, решили пожениться.

– Вы его друзей знаете?

– Его в ресторане «Союз» очень люди уважают.

– А дома никто из них не бывал?

– Нет.

– Оружие у него было?

– Это как?

– Пистолет, например.

– Нет, не видала. Да и зачем оно ему, он же боксер, мастер спорта.

– Когда уехал Коробков?

– Три дня назад.

– Когда обещал вернуться?

– Ничего не сказал, приеду, и все.

– Раньше он так уезжал?

– Да, на два дня, в Финляндию.

– Но вы же понимаете, что человек, уехавший за рубеж, всегда привозит любимым девушкам подарки.

– Слава чеки привез.

– Много?

– Много, сказал, что видеомагнитофон купит.

– Расскажите о его распорядке дня.

– Утром на работу, вечером домой.

В дверь позвонили. Один короткий, два длинных.

– Это Слава, – сказала Лякина.

– Нет, это ко мне. – Наумов поднялся и, провожаемый недоуменным взглядом хозяйки, вышел в прихожую.

Приехали двое оперативников.

– Значит, так, Евгения Степановна, вы позвоните на работу и скажете, что больны.

– Зачем?

– Так надо. С вами останутся два наших сотрудника, они не дадут вам скучать, ожидая Славу. К телефону подходите. Если позвонит Коробков, попросите его приехать.

Наумов вышел со старшим наряда Петей Груниным на кухню.

– Петя, есть предположение, что Коробков очень опасен. Подозревается в убийстве, возможно, вооружен, кроме того, он боксер, мастер спорта.

Петя Грунин – чемпион «Динамо» по дзюдо, – плотный, немного флегматичный, спокойно смотрел на Наумова.

– Ты что молчишь?

– Товарищ майор, так и мы же не из балетного училища.

Наумов посмотрел на второго оперативника, плечи которого не умещались в узеньком коридорчике, и понял, что они действительно не из балетного училища. Но вместе с тем и гражданин Коробков, судя по рассказам, тоже парень не промах. Имея за спиной некоторый опыт работы, который складывался не только из одних побед, Наумов весьма тщательно относился к заключительной стадии операции.

Задержание всегда риск. Невозможно предугадать, как в такую минуту поведет себя человек. Реакция профессионала просчитывается, а тот, кто совершил преступление впервые или по неосторожности…

Олег прекрасно помнил случай, когда он совсем еще молодым оперативником поехал задерживать человека, совершившего наезд и скрывшегося.

Кажется, каких неожиданностей можно было ожидать? Лаврушин Алексей Сергеевич, тридцати пяти лет, инженер, ранее не только не судимый, но даже не знавший, где находится милиция, сбил около поселка Купавна человека и скрылся.

Вот начало истории. Окончание ее он не только наблюдал, но и участвовал в нем, и разворачивалось оно весьма трагически.

Они поехали на машине. Он и два милиционера. Лаврушин жил в собственном доме. Ухоженном, с хорошим палисадником.

Едва Наумов открыл калитку, как из окна ударило охотничье ружье.

Картечь с визгом пропела над головой.

Впоследствии выяснилось, что Лаврушин все эти дни пил. И из спокойного, тихого человека превратился в одурманенного алкоголем зверя.

Пришлось вызывать подкрепление и штурмовать дом по всем правилам. Так что Наумов никогда не обольщался видимой легкостью задержания.

То, что за эти два часа он узнал о Коробкове, характеризовало того не с лучшей стороны. А возможность применения им оружия была вполне реальной.

Поэтому Олег еще раз осмотрел квартиру. Не очень-то удобно была она спланирована. В маленькой прихожей у Коробкова явно возникало преимущество, потому что здесь его мог бы брать всего один оперативник.

– Петя, – сказал Олег Грунину, – я, конечно, понимаю, что вы профессионалы, но Коробков вооружен.

– Мы не дадим ему возможности достать оружие.

– Дай-то бог.

– А вы, Олег Сергеевич, поутру в религию ударились?

– Да я бы куда хочешь ударился, лишь бы этого «ответственного работника» взять чисто.

– Возьмем.

– Олег Сергеевич, – вышел в прихожую Леня Сытин, – может быть, и мне остаться?

– Ты уж езжай, Леня, – засмеялся Петя Грунин, – мы с вашим гангстером сдюжим.

– Добро, – сказал Наумов, – поехали.

Он пожал оперативникам руки, мысленно пожелав им удачи еще раз.

«Ничего, ребята опытные, крепкие», – успокоил он себя. Вместе с Сытиным они вышли на площадку. За их спиной тихо закрылась дверь.

Щенок спал на заднем сиденье. Он лежал, разметав в разные стороны лапки.

– Спит. Олег Сергеевич, – улыбнулся шофер, – всю колбасу слопал и спит. Смотрите, какой у него животик круглый стал.

Наумов посмотрел и усмехнулся, слишком уж смешным был этот маленький белый комочек.

Машина тронулась, щенок упал на бок, проснулся и недовольно тявкнул.

– Молчи, дурачок, – Леня Сытин погладил его, – теперь у тебя все в порядке.

– Леня, я тебя высажу у конторы, срочно объявляй машину Коробкова в розыск, а я нового квартиранта на постой устрою.

Они высадили Леню у управления на улице Белинского, а сами поехали в Козихинский к Наумову.

– Я за молоком схожу и потом поднимусь, – сказал шофер.

Щенок постоял на пороге, принюхался и вошел в коридор, он повернул мордочку и посмотрел на Наумова, словно говоря: что стоишь, заходи. Потом, смешно переваливаясь, зашагал в глубь квартиры.

Наумов зашел в ванную, снял пиджак и рубашку, обтерся по пояс холодной водой, потом, неся пиджак и кобуру в руках, пошел в комнату.

В этой квартире он жил всю жизнь. Отец Наумова после фронта пошел служить в милицию и погиб в пятидесятом, за два дня до рождения Олега.

Мать, учительница, после смерти мужа сильно болела и умерла, когда Олегу было уже за тридцать. Он так и не женился. Слишком много времени отнимала служба и болезни матери.

В коридоре звякнул звонок. Вошел шофер с двумя пакетами молока. Он критически оглядел квартиру, словно попал сюда впервые, а не пил здесь чай, два дня назад вернувшись из Мытищ. И так же, как всегда, повторил знакомую фразу:

– Жениться вам надо, с такой квартирой, да в таком районе, знаете какую жену найти можно.

– Какую, Леша? – поинтересовался Наумов, переодевая рубашку.

– Самостоятельную.

Это была у Леши высшая оценка для женщины. Он не делил их по внешности и уму, а во главу угла ставил трудолюбие и домовитость.

– Так самостоятельная за меня не пойдет.

– Вы скажете тоже, образование, звание, оклад, квартира…

– Все, поехали. – Наумов надел пиджак. – А ты сторожи, – сказал он судорожно хлебавшему молоко щенку.

Старшина при входе в управление привычно козырнул и сказал:

– Товарищ майор, вас просит зайти полковник Никитин.

Значит, началось. Видимо, начальнику уголовного розыска области уже позвонили сверху, иначе он бы не стал вызывать.

В приемной начальника сидел Коля Гусев, начальник розыска одного из районов, он что-то рассказывал секретарше Ниночке, и она тихо смеялась.

– Привет, – сказал Олег. Коля смутился и кивнул.

– Нина, не верь ему, у него в районе девушки плачут денно и нощно, проклиная коварство подполковника Гусева.

– Вас Владимир Петрович ждет, Олег Сергеевич, – холодно ответила Нина.

А Гусев в спину ехидно добавил:

– Смотри, переведут ко мне замом, проклянешь все. Начальник подписывал какие-то бумаги, выглядел он плохо, лицо отдавало желтизной, видимо, опять разыгралась язва.

– Ну, чего стоишь, садись. Олег сел, достал сигарету.

– Докладывай.

– Да пока особенно не о чем.

– Ты веришь, что убийца этот, как его, – начальник заглянул в бумаги, – Коробков?

– Конечно, это было бы большой удачей, – устало сказал Наумов, – но такие истории бывают только в кино.

– Ишь хватил, в кино. Там, наоборот, до конца не знаешь, кто убил. А Коробков тебе как с куста свалился.

– То-то и настораживает.

– Это дело поручили тебе. В группе Сытин и Прохоров.

– А нельзя мне взять Колчина?

– Нет, он в Талдоме в командировке. План опермероприятий жду к вечеру. Очень на тебя надеюсь, Олег.

– Надежды юношей питают…

– Я уже старец, Олег, старец. Мне они подают.

– Конечно, – ворчливо заметил Наумов, – полковнику жить легче.

– Это точно. У тебя еще нет язвы?

– Бог миловал.

– Тогда запомни слова Шопенгауэра: здоровый нищий счастливее больного короля. Замечательно мы с тобой размялись. А теперь к делу.

– Бурмин убит из японского пистолета «намбу» с глушителем. Это первое. Второе, что смущает меня, – поведение преступника. Он не наследил, не взял ценности, но что-то искал в бумагах Бурмина.

– Что именно, есть предположения?

– Пока нет, – честно ответил Олег.

– Давай вместе подумаем. Бурмин – писатель. Кроме того, выступает в газете с острыми разоблачительными статьями против всякой сволочи. Вот, – полковник пододвинул папку, – пока ты собак на улице подбираешь, я попросил его публикации за последние десять лет.

– Спасибо, а кто настучал о собаке?

– Тайна. Я думаю, что у Бурмина были враги.

– Кроме того, его жена ушла к другому.

– Это слишком не похоже на убийство из ревности.

– Не исключено, товарищ начальник, что сам Бурмин был в чем-то замешан.

– Не верю. Я читал все книги Бурмина, был на нескольких встречах с ним, а однажды помогал ему в сборе материала для статьи о подпольных цеховиках. Да. Не смотри на меня так. Там дело было связано с убийством, поэтому его вели мы вместе с БХСС.

– Это одинцовское дело?

– Именно.

– Я тогда в Балашихе работал.

– А я с Бурминым говорил много и долго. Такой человек не может жить двойной жизнью.

– Я очень рад этому, Владимир Петрович. У меня такое же мнение.

– Так зачем же ты этот разговор затевал?

– Вы же сказали, все версии.

– Я имел в виду все реальные.

– Товарищ полковник, меня этот пистолет японский с глушителем добил.

– Знаешь, Олег, у оружия бывают странные судьбы. Я часто думал написать об этом. Возможно, где-то, пусть во Владивостоке, кто-то с фронта привез этот «намбу». Потом его путь непредсказуем.

– А глушитель?

– Вспомни ростовское дело. Там не только пистолеты, самодельные автоматы с глушителем были. Это пусть не смущает тебя. Но тем не менее отработай линию оружия.

На столе загудел телефон.

– Иди, Наумов, докладывай мне ежедневно.

– Как с машиной?

– Круглосуточно в распоряжении твоей группы. В кабинете Наумова ждал эксперт.

– Вот, дорогой Олег Сергеевич, заключение баллистов. Судя по следам на пуле, пистолет новый, модель с такими нарезами начали производить семь лет назад. Пулю проверяем, по картотеке результаты поступят завтра.

В кабинет вошел Борис Прохоров.

– Прибыл в ваше распоряжение, – шутливо поднес он к голове руку.

– Ты с делом знаком? – спросил Олег.

– Вообще да.

– Тогда ты занимаешься поисками пистолета. Пиши запросы. Нам нужны все дела, связанные с незаконным ввозом оружия и хищением иностранных пистолетов.

– За какой период? – спокойно спросил Прохоров.

– Последние десять лет.

– Хорошо.

Прохоров вышел. Он, как всегда, был абсолютно спокоен. Поэтому Наумов и не любил работать с ним. Его раздражало хладнокровие Бориса, подчас граничащее с равнодушием.

– Сытин, как с машиной?

– Пять минут назад докладывали, пока не объявлялась.

– Где бумаги Бурмина?

– У меня в комнате.

– Принеси.

Олег снял пиджак, расстегнул наплечный ремень, положил пистолет с кобурой в сейф. Он прилично намял бок сегодня. Хуже нет, когда в жару таскаешь эту штуку. Детское увлечение оружием прошло у него в армии.

Вошел Леня Сытин и положил на стол два бумажных опечатанных мешка, с содержимым которых ему поручил ознакомиться следователь.

– Олег Сергеевич, следователь прокуратуры просил все это ему вернуть. А это – постановление на арест Коробкова, – протянул Леня тоненькую папку.

– А он думает, я бумаги Бурмина на аукционе в Лондоне продам?

– Да нет, говорит, хочет их систематизировать.

– Делать ему нечего. Пусть лучше протоколы да поручения пишет.

– Это вы ему скажите. Зазвонил телефон.

– Наумов… Да… Да, – Олег закрыл трубку рукой, – легок на помине.

– Следователь? – удивился Леня.

Олег кивнул, продолжая слушать и односложно отвечать. Потом он попрощался и положил трубку.

– Занудный мужик. Но все излагает по делу.

– Я у ребят о нем спрашивал, – Леня сел к столу, – говорят, толковый мужик. Можно я помогу вам бумаги разбирать?

– Ты не обидишься, Леня, если я это сделаю один?

– Конечно нет.

– Тогда иди торопи гаишников.

Леня вышел, а Наумов остался один с двумя под горловину набитыми крафтовскими мешками. Ну что ж, начнем.

Олег сорвал пломбу с первого и начал аккуратно раскладывать на столе перевязанные пачки. Здесь были уже знакомые папки с надписью «Архив», аккуратно сложенные блокноты, целые кипы бумаг с текстом, отпечатанным на машинке.

Видимо, следователь и впрямь человек въедливый. Все сложено, даже пронумеровано в том же порядке, как лежало на полу в комнате убитого. С чего же начать? Может, зря он отослал Леню Сытина? Нет, не зря. Олег любил долго в одиночестве копаться в вещественных доказательствах. Потому что с каждым днем розыска они могли сказать все больше и больше. Вот она, знакомая папка с новой повестью Бурмина.

На чем же он остановился в прошлый раз?

Второй отрывок из повести Бурмина

«…Я гляжу на Сергея Петровича. Он абсолютно спокоен. Стоит, покусывая сорванный стебелек. Но спокойствие его чисто внешнее. Глаза выдают то, о чем он думает. Глаза у него сейчас колючие, холодные. Он снова, но заново осматривает место боя. И, глядя на него, мне кажется, что живет сейчас он не прошлым, а настоящим. Что через несколько минут в комнату ворвутся автоматчики в серо-мышиной форме.

И молоденький связной Боря Лунев, превозмогая ужас и страх смерти, выстрелит дважды из пистолета, выстрелит и упадет, подкошенный автоматной очередью. А потом из дома ударит пулемет. Длинная строчка покалечит деревья, расколет каменную кладку забора…»

Ему хотелось читать дальше, но все же дело есть дело, и Наумов отложил папку с повестью. Он не вернет ее следователю, пока не дочитает.

Интересно, сколько же бумаг у пишущего человека? Неужели они все одинаково нужны ему?

Наумов перелистывал блокноты. Хорошо, что покойный Бурмин был человеком аккуратным. На обложке каждого блокнота стоял год, а иногда даже месяц. Постепенно он отобрал семь толстых книжек, видимо, они-то и были последними. Олег листал страницы, читал записи, и у него было такое ощущение, словно он подглядывает в окно. Перед ним раскрывалась чужая жизнь. Постепенно найдя в беспорядочных на первый взгляд записях некую систему, он начал из фрагментов составлять некое подобие целого. Но все-таки это было подобие. Целиком идею записей, ее главную мысль мог знать только Бурмин. Что он хотел сказать короткой строчкой «конек на крыше»? Возможно, именно это должно было впоследствии вызвать ассоциативный ряд. Или вот: «Человек дела не может быть флюгером. Он компас». А вот запись большая:

«…из круглого иллюминатора мир тоже кажется круглым. Пока он ограничен свинцовой водой Балтики. Второй день нет солнца. Облака висят так низко, что, кажется, волны слизывают их и несут к берегу, выбрасывая на песок лопающейся пеной.

Настроение у меня под стать погоде. Собираю материал, собираю, а главного нет. Какие-то обрывки, фрагменты, рассказы. Каждый по-своему интересный, трагический и прекрасный. Но главного нет. Завтра буду в Ростоке, оттуда в Берлин. Вилли обещал помочь. Но я уже чувствую, как трудно будет найти документы по этому проклятому «Зондерштабу-Р». Надо пойти в салон, а то совсем закисну в каюте».

Дальше еще одна запись. «Всю ночь проговорил с прекрасным человеком, буровиком из Тюмени. Он едет по туристской путевке в ГДР. Как обидно, что я ограничил свое творчество войной и правовыми вопросами. Надо ехать в Тюмень, почувствовать запах сегодняшнего…»

Наумов впервые столкнулся с изнанкой писательской работы. Увидел, как сложно и долго готовится каждая публикация. И это захватило его. Поиски Бурмина чем-то напоминали ему его работу. Точно так же, чтобы найти истину, приходится перекопать горы ненужных фактов. Он так увлекся, что не заметил, как опустились сумерки.

Олег зажег лампу, посмотрел на часы: 21:40. Архив архивом, а Коробков где-то гуляет.

Распахнулась дверь, появился Леня Сытин.

– Есть.

– Коробков?

– Машина его стоит у ВТО.

– Люди сориентированы?

– Да. У машины дежурят инспектор ГАИ и двое оперативников.

– Где Прохоров?

– Ждет.

– Едем.

Леша остановился, чуть проехав Елисеевский магазин. Улица Горького была пестра и нарядна.

– Леня, – повернулся к Сытину Олег, – план такой. Коробков подходит к машине, его останавливает инспектор ГАИ, приглашает в 108-е отделение якобы за нарушение. За какое, пусть сам придумает.

К машине подошел один из оперативников.

– Товарищ майор. Коробков с двумя девицами в ресторане.

– Тем проще, есть повод проверить его на реакцию Раппопорта. Действуйте.

Олег поднял трубку телефона, надо было предупредить коллег из сто восьмого.

Коробков появился через час. Он вышел из ресторана, обнимая за плечи двух молоденьких девушек. Они чем-то неуловимо напоминали Лякину. Видимо, Коробков был верен одному типу женщин.

Неплохо выглядел «ответственный работник» Коробков в натуральную величину. В объеме и цвете. И куртка, и рубашка, и брюки были подобраны так, чтобы подчеркнуть его мужество и обаяние.

– Видать, в Вене прибарахлился, – зло сказал за спиной Наумова Леня Сытин.

– Зависть не доводит до добра, Леня, – усмехнулся Олег.

А глаза его провожали Коробкова. Вот он сошел со ступенек, оперативники преградили ему возможность уйти, вот подошел к машине, поцеловал одну девушку в щеку, полез в карман, вынул ключи, открыл заднюю дверь, усадил девушек. Обошел машину. К машине медленно шел инспектор ГАИ.

Коробков сел в машину, завел. Инспектор подошел, бросил руку к козырьку.

– Леня, останешься здесь, мы в отделение.

Леша рванул с места, и, разрезав Пушкинскую улицу по диагонали, машина влетела на Бронную.

В дежурной части Наумова ждал начальник отделения. Они хорошо знали друг друга еще во время учебы в ВЮЗИ.

Он стоял в дежурке в полном сиянии подполковничьего мундира, показывая гостю, что он хозяин этой прекрасно оборудованной служебной комнаты, заново перестроенного здания отделения, да и участок у него в самом центре столицы.

– Привет сельским труженикам! Чего это вас, ребята, из дачных мест на асфальт потянуло?

– Так вы своих куликов заловить не можете, приходится нам помогать, – засмеялся Олег.

Он искренне был рад видеть Толю. Вот же жизнь какая нелепая. Служат рядом, да и живут неподалеку, а встречаться приходится в основном по делу. А так все больше по телефону. С праздником или просто потрепаться.

– Я вам, ребята, комнату приготовил, сам пока побуду в отделении. Если какие трудности, поможем.

Наумов подумал, что ему сегодня повезло вдвойне. Он Коробкова просто благодарить должен, что решил «ответственный работник» погулять с барышнями на территории этого отделения. Конечно, коллеги из любого другого оказали бы помощь, но Толя все-таки добрый товарищ.

За дверями дежурки послышался шум, и появился Коробков с девицами.

Он атаковал сразу.

– Начальник, дорогой, – обратился он к дежурному капитану, – хочешь – зови медицину, хочешь – нет. Не пил. Девушки пузырек шампанского оглушили, а я только боржом. Ты мои права посмотри, начальник, я же не лох с «жигулей», я профессионал.

Инспектор ГАИ положил перед дежурным права.

– Разберемся, гражданин. А какие еще документы имеются?

– Вот паспорт.

– Пройдемте-ка со мной. – Дежурный встал, поправил повязку, направился в соседнюю комнату.

Коробков вошел, увидел Наумова, Сытина и Прохорова, и улыбка сползла с его лица.

– К стене, – скомандовал Леня. – Руки на стену! Он быстро ощупал Коробкова. Оружия не было.

– Гражданин Коробков, – сказал Олег, – нам… придется вас задержать.

– А вы, собственно, кто?

– Мы из уголовного розыска областного управления.

– То-то я смотрю, такой карнавал.

– Где оружие?

– У меня его отродясь не было.

– Ну что ж, гражданин Коробков, присаживайтесь, разговор у нас будет длинным, – сказал Наумов.

– Вы думаете?

– Уверен.

– Знаете, анекдот есть. Из пункта А в пункт Б по одной колее вышли два поезда. Почему они не встретились?

– Не знаю, – усмехнулся Олег.

– Да не судьба. Поняли, для чего я вам это рассказал?

– Догадался. Только анекдот и жизнь – вещи разные.

– Начальник, на мне ничего нет. А то, что есть, ты век не узнаешь.

– Вы знаете Бурмина?

– Нет, – подумав, ответил Коробков.

– Вы два дня назад были в дачном поселке у него.

– В каком поселке?

– Сорок второй километр.

– Был.

– Заходили к Бурмину?

– Нет.

– У нас есть свидетель, который показывает, что вы были на даче Бурмина, подрались с ним и угрожали ему.

– Значит, так. Видимо, должна быть статья, на основании которой вы меня вяжете?

– Естественно.

– Я могу узнать?

– Конечно, сто вторая, если вам это о чем-то говорит.

– Да уж фраеров нынче нет. Заглядываем в кодекс. Умышленное убийство, так, кажется?

– Рад, что вы прекрасно знаете Уголовный кодекс.

– Тогда другой разговор. Но хочу узнать, кто свидетель?

– Некто Грушин.

– Это который из «Березки»? Ах, ладно, тварь поганая. Гражданин начальник, показания буду давать в присутствии этого Грушина.

Наумов посмотрел на Леню.

– Сейчас привезут, – ответил Сытин. Действительно, через несколько минут в дверь заглянул Прохоров.

– Ну? – Олег встал.

– В соседней комнате.

Грушин сидел в соседней комнате. Был он бледным, руки тряслись, глаза бегали по сторонам.

– Гражданин Грушин. – Олег с беспокойством посмотрел на свидетеля. Не нравился ему Грушин, ох не нравился.

– Вы должны сейчас подтвердить ваши показания.

– Это какие?

– О конфликте на даче Бурмина.

– А зачем?

– Вы же видели драку Бурмина и Коробкова, слышали, как Коробков грозил убитому.

– Я никакого Коробкова не знаю.

– Хорошо, тогда вы видели человека в итальянских брюках, какой-то там куртке, приехавшего на машине госномер ММЗ 00–09?

– Видел.

– Он дрался и угрожал Бурмину? Слушайте, Грушин, вы знаете, что бывает за дачу ложных показаний?

– А я что, я как лучше хотел. – Голос Грушина был пронизан ужасом.

Олег вышел и вернулся с Коробковым.

– Какая встреча, – засмеялся Коробков, – это же Пончик. Значит, он и есть главный свидетель?

– Гражданин Грушин, повторите ваши показания.

– Пусть он уйдет! – истерично закричал Грушин и отскочил к стене.

– Зачем же мне уходить? Ты, Пончик, на меня не тачку, а самосвал накатишь. Ты уже говорил, зачем я к тебе приезжал?

– Вы приезжали к нему? – удивился Олег.

– Именно.

– Зачем?

– Ну, Пончик, – засмеялся Коробков, – говори.

– Он приезжал ко мне.

– Да, что там, майор, я долг с него получал. Ну и помял этого гада немного.

– Это правда? Грушин кивнул.

– Выйдите, Коробков, – сказал Олег, – я с вами потом договорю. Ну, – повернулся он к Грушину, – как было дело?

– Бандит он, товарищ начальник, сволочь и бандит, – завизжал Грушин, – он меня бил, японскую систему расколотил!

– А вы долги вовремя отдавайте, – зло сказал Олег. Он уже понял суть конфликта и роль Коробкова в нем. – А вот за дачу заведомо ложных показаний вам придется ответить. Я уж постараюсь.

Олег вышел в коридор и закурил. Гадина этот Грушин, решил так свести счеты. Из-за его доноса в засаде сидят двое ребят, целый день напряженно работали службы ГАИ, выехала на задержание оперативная группа. Почему у нас так редко применяют статью 181? Почему любой трус, доносчик, клеветник может заставлять работать огромный аппарат, отвлекая людей от важных и сложных дел?

– Прохоров, – сказал он Борису, – у меня к тебе личная просьба.

– Ты о чем, Олег?

– Сними с Грушина новые показания, возьми старые, передай следователю и оформляйте ему сто восемьдесят первую.

– Хорошо, – спокойно ответил Борис.

– Только очень прошу, помоги довести это дело до суда.

– Сделаю.

Прохоров никогда не выражал своего отношения ни к чему происшедшему. Но работник тем не менее был толковый и аккуратный.

– Что, майор, – спросил Коробков вошедшего в комнату Олега, – я могу уходить?

– Подождите. Значит, вы получали долг?

– Точно.

– Большой?

– А это как смотреть.

– Грушин был должен вам?

– Другу.

– Можно узнать его фамилию?

– Нельзя. – Коробков улыбнулся весело и открыто.

И Олег понял, чем занимается в свободное время «ответственный работник» Коробков. Лет пятнадцать назад, когда расплодились дельцы и жулье всякое, им понадобились такие Коробковы для охраны и выколачивания долгов. И если хозяев Коробкова можно было прихватить, то с их подручными было сложнее. Знал таких «мальчиков» Олег Наумов. Спортивных, праздных. Называли их «бомбардиры».

– Вы долги получаете для всех?

– Кто хорошо попросит, – усмехнулся Коробков. Он сидел веселый и безмятежный, отлично понимая, что сделать ему ничего не могут. – Вы, майор, под меня не копайте. Я не тунеядец, не фарцовщик, не вор. Между прочим, работаю. Гоняю на фурах по стране. Работа не мед, но четыреста своих в месяц имею. Так что у меня все чисто.

– Слушайте, Коробков, на соседней даче убили человека. Вы когда ехали к Грушину?

– Утром. Рано совсем, чтобы его тепленьким взять. Со сна человек сговорчивее.

– А вы психолог.

Коробков снисходительно улыбнулся.

– Вы ничего не заметили необычного?

– А что? Поселок как поселок.

– Хорошо, идите. Коробков встал.

– А теперь не для протокола, почему вы выбивали долг?

– Такие, как Пончик, два падежа знают – дательный и брательный. А я два действия арифметики – отнимать и делить. Такая нынче жизнь, майор.

Коробков вышел. Олег достал сигарету, закурил, не чувствуя вкуса. В комнату вошел Толя.

– Ну как?

– Пустой номер.

– Я уже слышал, ты этого делягу из «Березки» привлеки.

– Постараюсь.

– Может, ко мне зайдем, я рядом живу. Чаю попьем, поговорим.

– А Зоя?

– Она привыкла, а тебе просто рада будет. И тут Олег вспомнил о щенке и улыбнулся.

– Ты чего? – удивился Толя.

– У меня дома собака негуляная.

– Жениться тебе пора.

Олег вышел к машине. Прохоров и Сытин стояли молча и курили.

– Ну что, особая группа?

– Да ничего, – ответил Сытин.

– Тогда поехали.

Он только до ручки машины дотронулся, как во двор влетела синяя «вольво». Коробков резко затормозил, вылез из машины.

– Явление второе, те же и Коробков, – сказал Прохоров.

– Майор, – не обращая внимания на реплику Прохорова, сказал Коробков, – а где эта дача?

– Какая?

– На которой этого Барядина замочили?

– Бурмина.

– Какая разница. Где его дача?

– В поселке.

– Где находится, если от дачи Грушина смотреть?

– Чуть наискось.

– Вспомнил я. Ехал утром рано. На просеках никого. Повернул к даче, а рядом с домом Грушина мужик стоит.

– Какой мужик?

– Ну, модный такой, высокий, в пиджаке светлом.

– Ну и что?

– Так он не то ту дачу фотографировал, не то в бинокль рассматривал.

– Пойдемте-ка в отделение, Коробков, вы там мне все подробно расскажете.

И началось все сначала.

Леня Сытин сгонял в управление за планом поселка. Коробков точно нарисовал маршрут.

– Теперь о мужике. Где вы его увидели? Укажите на плане.

– Вот здесь. – Коробков поставил точку.

– Что он делал?

– Я ехал быстро. И в поворот вписался тоже на скорости. Он не то фотографировал, не то в бинокль дачу Бурмина рассматривал.

Олег посмотрел на точку. Она была чуть наискосок от дачи Бурмина, напротив дома Архипова. Утром надо будет съездить туда, благо генерал встает рано.

– Коробков, опишите этого человека.

– Я на скорости шел. Высокий, пиджак светлый и штука какая-то в руках. А потом уж из окна брюки бежевые увидел и ботинки «Хэрорртс».

– Какие ботинки?

– Ну фирма такая, английская, дорогая.

– А вы не перепутали?

Коробков посмотрел на Наумова, как смотрят обычно на несмышленых детей.

Второй раз за этот день Олег столкнулся с энциклопедическим знанием западных изделий легкой промышленности.

– Ну, что было дальше?

– Я пошел к Грушину.

– Понятно. Слушайте, Коробков, если что-нибудь вспомните, то позвоните мне по этому телефону.

На улице Прохоров спросил Олега:

– Что завтра делать будем?

– Ты, как и прежде, ищешь оружие, ты, Сытин, внимательно просмотришь все газетные статьи Бурмина, запросишь дела, на основании которых он писал. Проверь всех героев его выступлений. Кто где находится.

– Что вы имеете в виду?

– Кое-кто из них сидит, кое-кто освободился, а кое-кто и открутился от ответственности. Я поеду к генералу Архипову. Может быть, он что-нибудь, кроме ботинок, видел.

Олег вышел из машины. Постоял у подъезда. Переулок был тих и безлюден. Почти все окна в домах погасли, только в темноте на лавочке во дворе напротив горели огоньки сигарет. Когда-то и он сидел там и курил одну сигарету за другой.

Это место было своеобразным ночным клубом не одного поколения местных мальчишек. Вот сидят и курят. Зимой пойдут в подъезды, а по телевизору модные корреспондентки молодежных программ опять будут рассуждать о проблемах свободного времени молодежи. И профессора будут рассуждать, и комсомольские работники, а мальчишки по-прежнему будут сидеть в подъезде, так и не зная, сколько умных людей пекутся об их досуге.

Когда Олегу приходилось видеть эти передачи, он почему-то испытывал острое чувство неудобства за этих людей. Ну о чем говорить-то? Вон актер известный как красиво говорил о помощи молодежным любительским студиям. А ты не говори. Приезжай хотя бы на Патрики и организуй такую студию. Но как же. У него времени нет. Театр, съемки, институт. Все эти говоруны, теоретики порассуждали красиво и пошли, а ребята опять без дела.

Олег вошел в подъезд, открыл дверцы лифта и, только нажав кнопку четвертого этажа, понял, как устал. День сегодня выдался на редкость суетливый и пустой. Пока розыск не продвинулся ни на шаг. Нет, все-таки продвинулся. Отпала хотя бы версия в отношении Коробкова. Да и наметки кое-какие «ответственный работник» дал.

Олег открыл дверь и в свете, падающем с лестничной площадки, увидел щенка. Он сидел у дверей и ждал. Господи! Как он обрадовался. Затявкал смешно, запрыгал, пытаясь передними лапками стать на брючину.

– Ну что, дурачок, соскучился?

Олег зажег свет и увидел две лужицы в коридоре. Щенок сразу же замолчал, вопросительно глядя на хозяина темными пуговицами глаз.

– Ничего, брат, ты еще маленький, правда?

Щенок согласно и радостно закрутил хвостом. Да, он еще очень маленький, но очень любит своего хозяина и вести себя будет хорошо.

Олег вытер тряпкой лужи, вымыл руки, накормил щенка. И пока ел этот живой белый комочек, он бездумно сидел и смотрел в окно.

– Все, брат, хватит. Пошли гулять.

Наумов взял щенка на руки и вышел из квартиры.

На улице тот сел и долго принюхивался к запахам ночи. Наумов медленно пошел к прудам, а собачонка ковыляла за ним, иногда ворча недовольно.

Олег опять взял его на руки, переходя через улицу, и выпустил только на аллее сквера.

Олег сел, откинулся на лавке и закурил. Сквер был пуст и тих. Только невдалеке чуть шумело Садовое кольцо да лебеди плескались в воде пруда.

Олег прислушался к этим таким обычным звукам, и ему становилось спокойно и хорошо. Давно он уже не сидел так вечером на Патриарших прудах.

Правда, они нынче называются Пионерскими, но все жители окрестных улиц да, пожалуй, и все истинные москвичи называют пруды по-старому – Патриаршими.

Олег Наумов родился здесь, в самом центре Москвы. Он как истинный патриот своего района считал его самым центральным. Что и говорить, красивый район. Только жалко Спиридоньевку, ныне Алексея Толстого, разрушили, застроили новыми однообразными домами. Жаль. Красивая была улица. Олег очень любил Москву. Он искренне переживал, когда ломали Арбат, не принял как истинный москвич нового, сверкающего стеклами однообразных домов проспекта. Такой проспект мог быть где угодно. В Черемушках, Свиблове, Мытищах, Ангарске. А Арбат был один-единственный. Чисто московский был этот район. Таких нет нигде. По сей день Олег любил гулять по Москве. Город напоминал ему любимую книгу, к которой можно возвращаться бесконечно. Но главное, сколько ни читай ее, всегда найдешь место, которое переосмысливаешь заново. Москва была не просто городом, в котором жил и работал Олег Наумов, она стала его судьбой и счастьем.

Щенок тявкнул. Он вернулся из увлекательного путешествия в высокой траве газона, из мира новых запахов и звуков.

– Сейчас докурю и пойдем, – сказал ему Наумов.

Уходить не хотелось, уж очень ночь хороша была.

Затрещал под ногами гравий дорожки, кто-то шел к Наумову. Он повернулся. К лавочке приближался человек в светлых брюках и куртке. Щенок заворчал, выкарабкался и стал перед Наумовым. Он защищал хозяина.

– О, какой у вас защитник, – улыбнулся незнакомец, – вы позволите прикурить?

– Конечно. – Олег протянул зажигалку.

– Спасибо. У вас тоже бессонница?

– Нет, – улыбнулся Олег. Слово «бессонница» он воспринимал пока как термин чисто литературный.

– Счастливый человек.

– А вы лекарства попробуйте попить.

– Нет, я уж лучше помучаюсь, чем химией баловаться. А как зовут вашего сторожа?

– В том-то и дело, что он только сегодня стал моим, я и не знаю пока, как назвать его.

Незнакомец присел на лавку, внимательно поглядел на щенка.

– А я знаю, как его зовут.

– Как? – спросил Наумов.

– Кузя. То есть полностью Кузьма.

Олег задумался, словно на язык пробуя это простое имя.

– А вы, пожалуй, правы. Он действительно чистопородный Кузя. Спасибо вам, мы пойдем.

– Жаль, – искренне сказал незнакомец, – а я думал, скоротаю время. Будет с кем поговорить.

Олегу стало пронзительно жаль этого немолодого, видимо, одинокого человека.

– Завтра рано на работу.

– Я понимаю, спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

По дороге домой Олег думал о том, как много все же в этом большом городе душевно неустроенных людей.

– Ты, Кузя, будешь спать здесь.

Олег постелил у дверей половичок, положил на него щенка. Кузя молчал, сраженный коварством хозяина.

Олег пошел в комнату, разделся и сразу же заснул. Он не слышал, как Кузя подошел к дивану, несколько раз безуспешно пытался влезть, потом, тяжело вздохнув, улегся на полу.

Когда Леша позвонил в дверь, они с Кузьмой уже завтракали.

– Смотри, прижился. Доброе утро, Олег Сергеевич, – сказал шофер.

– Кофе пить будешь?

– Я от стола только что.

– Тогда по коням, – Олег положил в раковину чашку и тарелку, – пошли.

Улицы были по-утреннему пустые, и Леша показал класс. Он мчался по пустому Кутузовскому, потом по проспекту Гречко, потом по Минскому шоссе.

Подъезжая к поселку, Леша все-таки сбросил скорость. У дачи Архипова машина затормозила.

– Олег Сергеевич, вы надолго? – спросил шофер.

– Час минимум.

– Можно я на рынок сгоняю?

– Далеко?

– Да нет, рядом здесь у станции. Хочу клубнику пацанам купить.

– Езжай.

Олег постоял у калитки. Дача генерала Архипова была за высоким зеленым забором. Ровным, как солдатский строй. Рядом с воротами под жестяным козырьком белела кнопка звонка.

Наумов на всякий случай толкнул калитку, и она подалась. Он шел по дорожке к даче, боясь, что разбудит пожилого человека, и вдруг увидел Архипова в длинных сатиновых трусах, бегущего по периметру забора. Генерал был больше похож на боксера, ушедшего на покой. Олег с завистью посмотрел на крутые шары мускулов, перекатывающихся под загорелой кожей.

– Вы ко мне? – на бегу спросил Архипов.

– Так точно, товарищ генерал.

– Заходите, ждите. Он побежал дальше.

На крыльце Наумова встретил Михеич.

– Проходите в дом, товарищ майор, сейчас завтракать будем.

– Да я… – начал было Наумов.

Но Михеич поставил третью тарелку на стол, всем своим видом показывая неуместность спора.

Через некоторое время на террасу спустился Архипов. В рубашке с погонами, в форменных брюках.

– Давайте завтракать, – командно предложил он. Ели быстро и молча. Потом выпили по стакану молока.

– Так, – Архипов встал, – теперь к делу. Майор Наумов. Так?

– Так точно, товарищ генерал.

– Убийца найден?

– Пока нет.

– Почему?

– Сложный случай.

– Вас учили искать убийц?

– Так точно.

– Значит, плохо учили.

Олег молчал. Обидно ему было, конечно, слушать подобное, но он молчал.

– Вам нужна моя помощь, майор?

– Да.

– Слушаю.

– Товарищ генерал, вы всегда встаете в одно и то же время?

– Да.

– А конкретно?

– Вы служили в армии, майор?

– Так точно.

– Когда у вас играли подъем?

– В шесть.

Генерал замолчал, предполагая неуместность дальнейших объяснений.

– Три дня назад вы утром ничего не заметили на просеке?

– Три дня назад… в понедельник… – Генерал задумался. – По-моему, нет. Машина синяя проехала, иномарка… Стоп… Человека видел.

– Какого?

– Высокого, в светлом во всем, разглядывал что-то в бинокль.

– Точно в бинокль?

– Да, в специальный бинокль. Есть такие маленькие, плоские бинокли, на губную гармошку перевернутую похожи. Они применяются при скрытом осмотре объекта.

– Долго этот человек рассматривал дачу?

– Я подошел к окну, когда услышал шум мотора. Думал, может, кто ко мне, и увидел этого с биноклем. Он сразу же ушел.

– Товарищ генерал, может быть, все-таки что-нибудь запомнили?

– Спину его.

– То есть…

– Человек, видимо, немолодой, шел, чуть сутулясь.

– Но ведь и молодые могут сутулиться?

– А вы приглядитесь, молодой человек хоть и сутулится, но идет упруго, пружинисто. А пожилой чем быстрее идет, тем больше сутулится.

– Товарищ генерал, больше ничего не заметили?

– Нет. Вы с Лизой поговорите, она рано молоко разносит, потом, знает всех в лицо.

У машины стоял Середин.

– Здорово, Наумов.

– Привет, Леонид. Ты чего?

– Есть кое-что. Поехали.

Они шли от дачи Бурмина. Лиза, Середин и Наумов.

– Вот здесь, – сказала Лиза, – здесь я его и встретила. Он мне навстречу шел быстро, почти бежал. Высокий, в куртке зеленой, кепка на голове маленькая, такая вроде серая. В руках чемоданчик черный плоский. Кейс, кажется, называется. Я еще удивилась: торопится, а идет в другую сторону от станции и автобуса. Правда, за день до ужаса этого я в кустах «жигули» видела.

– Где?

– Недалеко от шоссе.

Они подошли к кустам, и Олег сразу увидел поломанные ветки.

Он нагнулся, потрогал их руками. Некоторые из них были еще совсем сырые и клейкие.

– Что же вы нам раньше не сказали?

– Так я не подумала как-то, – огорченно ответила Лиза. – А сегодня утром товарищ приехал, ну и мы начали вспоминать…

Кусты образовывали естественный шалаш, спрятанную машину здесь увидеть было практически невозможно.

– А какого цвета была машина?

– Светлая, я мельком посмотрела, думаю, зачем «жигули» в кустах стоят, солнце в глаза било.

– Понятно.

– А может быть, влюбленные приезжали. Квартирный вопрос пока не решен. А в кустах им благодать…

– Все может быть, Леня, все может быть.

Олег опустился на корточки, влез в этот своеобразный шалаш. На мшистой траве не было никаких следов, колесная колея имелась, но ярко выраженных следов не было. Олег осмотрел землю сантиметр за сантиметром. Ничего. Даже окурков нет. Он вылез, огляделся. На земле тоже никаких следов.

– Значит, он заехал с шоссе, спрятал машину. Как же он шел к даче?

– Я думаю, через эту посадку, – сказал Середин, – видишь, она, словно живая изгородь, ведет прямо к забору Бурмина.

И они пошли через эту посадку, видя следы человека, прошедшего до них. Дошли почти до забора дачи.

– Все точно, – сказал Наумов, – вызывай людей, Середин, пусть осмотрят его маршрут.

– Да зачем, у меня здесь оперативник да твой шофер. Сами и осмотрим.

Три часа они ползали по земле, искололи руки, Леша даже лицо оцарапал. И все впустую.

– Ну как дальше жить будем? – спросил Середин Олега.

– Ты попробуй отработать версию Сутулого, а я – в Москву.

– Может, поменяемся?

– Я бы с удовольствием.

– Мне Сытин про Коробкова рассказал. Здорово мы влипли.

– Да, как точно выразился гражданин Коробков, карнавал был устроен неслабый.

– Вот же сволочь какая этот Грушин!

От упоминания одной фамилии Пончика у Наумова свело скулы.

– Ты мне, Леня, о нем лучше не говори. Иногда так жалеешь, что служишь в милиции.

– А ты не жалей, ты накажи его.

– Прохоров занимается.

– Вот и ладно. Ну езжай, а я здесь еще покружусь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.