Ульяна Черкасова
Золотые земли. Вампирский роман Клары Остерман

© Черкасова У., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Caper the caper, sing me the song.

Death will come soon to hush us along.

Sweeter than honey and bitter as gall,

love is the pastime, it never will pall.

«What Is a Youth». Eugene Walter

Смейся, забава, и песню мне пой.

Смерть разлучит очень скоро с тобой.

Слаще, чем мёд, и горше полыни,

Игры в любовь никогда не остынут [1].

«Что юность» Юджин Волтер

ДЕЛО № ХХХ

ДЕСЯТОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

Делопроизводство № 3

О преступлении против Ратиславской империи

Начато 21 лютня 1227 г.

Закончено …

РАПОРТ

Арсению Антоновичу Кошко,

Начальнику Десятого сыскного отделения Ратиславской империи

От Дмитрия Фёдоровича Волкова,

Начальника Первого сыскного отдела г. Новый Белград

Я, Д. Ф. Волков, являясь коллегой уже бывшего сыскаря второго ранга Первого отделения Демида Ивановича Давыдова, считаю его опаснейшим преступником и предателем Отечества.

Занимаясь расследованием преступлений графа Александра Ферзена и доктора Густава Остермана, Демид Давыдов вступил в сговор с подозреваемой Кларой Остерман и воспользовался служебным положением для получения взятки от лойтурской разведки. Он подозревается также в краже государственного имущества, покрытии преступлений и организации побега Клары Остерман и бомбёжке Нового Белграда.

В настоящее время все дела, касающиеся К. Остерман, Д. И. Давыдова и В. Н. Кельха, переданы в Десятое отделение.

К папке прилагается дневник Клары Остерман вместе с записями Демида Давыдова.

Для удобства и упрощения понимания ситуации документы и дневниковые записи расположены в хронологическом порядке.

Клара Остерман, Демид Давыдов и В. Н. Кельх по-прежнему находятся в розыске.

Их местоположение уточняется.

Д. Ф. Волков.

29 лютня 1227 г.

Примечание: в связи с неразборчивым почерком Д. Давыдова некоторые детали остаются неясными. Возможно, это шифр.

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

25 трескуна

Всё, что я пыталась отрицать, всё, во что отказывалась верить, оказалось правдой.

Папа сделал меня чудовищем.

Мой родной отец…

Он что-то сотворил со мной. Сегодня ночью. Я плохо помню. Был лес. Меня снова нашли у домовины. Ещё не начало светать, падал снег, я слышала, как он хрустел под ногами. И волки. Выли волки. До сих пор в ушах стоит гул то ли от ветра, то ли от их пронзительного плача.

Меня тащили на руках. Кто – не помню. У него глаза горели золотым и алым. Дыхание тяжёлое, громкое. Он рычал. Или это тоже волки? Вой, рык… но были ли там волки на самом деле? Хоть что-нибудь из того, что мне запомнилось, случилось на самом деле или только привиделось в кошмаре?

А после… приснился мой самый страшный сон. Наша горничная Нюрочка и её муж Гриша оказались передо мной на коленях. Они плакали, даже Гриша, хотя он всегда сдержанный, а во сне рыдал, как ребёнок, очень просил отпустить Нюрочку. И я тоже просила, тоже плакала. Когда проснулась, у меня вся подушка оказалась мокрой от слёз.

Во сне, как это часто бывает, я оказалась совсем без сил, даже пошевелиться не могла. Только сидела и наблюдала. И Тень вышла из-за моей спины. Да-да, именно так: Тень с заглавной буквы. Сначала она перерезала горло Грише. Он, огромный мужик, всегда казавшийся немного жутким, прежде, чем умереть, вдруг оробел, поднял на Тень глаза и задрожал всем телом, запричитал слова из «Святая Лаодика, прости грешных нас, развей ты ночи тьму». А потом упал, и по полу разлилась лужа… в темноте было плохо видно, но даже во сне я зажмурилась и завизжала, чтобы не видеть этого всего…

Меня вырвало. Кровью…

Неужели чахотка? Я прорыдала всю ночь, папенька успокоил, что так случается от отравления, но сколько ни перебираю в памяти, такого симптома вспомнить не могу. Впрочем, у чахотки тоже, но что иначе это может быть? Папа просто успокаивает меня, да?

И этот сон, ужасный сон.

Так и не смогла дописать. Мне стало настолько плохо, что я упала на кровать и заснула. Заходил папенька. Он заметил раскрытый дневник, но со всей свойственной ему деликатностью, кажется, всё же не стал читать. Вместо этого он присел у изголовья постели и долго держал меня за руку, просил не переживать и не забивать голову всякими глупостями и дурными мыслями. Он сказал, скоро мы уедем из Курганово. Но как я могу уехать, если до сих пор не нашла Мишеля?

Профессор Афанасьев обещал отыскать его, а на деле быстро сдался, уехал, только след его и простыл. Я никому не могу доверять. У меня никого, никого нет, кроме папы. Но насколько он со мной честен? Словами не передать, какой потерянной и запутанной я себя ощущаю.

БЕЛГРАДСКАЯ ПРАВДА

20 трескуна 1227 № 24

ГРАФ ФЕРЗЕН ПРОВОДИЛ ОПЫТЫ НАД ЛЮДЬМИ

Чудовищные вести приходят из Великолесья.

В Первое отделение г. Нового Белграда поступило заявление на бывшего министра государственных имуществ графа Александра Ферзена. Его обвиняют в проведении научных опытов над своими крепостными, жестоком обращении с людьми и убийствах.

Как всё началось?

Студент-фольклорист Императорского университета, потомок знатного рдзенского рода Михаил Белорецкий этой осенью уехал на фольклорную практику в Великолесье и остановился в усадьбе Курганово графа Ферзена, о чём неоднократно писал своим друзьям.

Всё шло хорошо, и студент, как ему и полагалось, собирал былички и сказки, пока неожиданно не сообщил своим друзьям о жутких таинственных делах, что творит на своей земле граф Ферзен.

Оказывается, в принадлежащих ему деревнях уже несколько лет массово страдают полоумием люди. Граф забирает больных якобы к себе на лечение. Для этого в его владениях оборудована специальная подземная лечебница. Но никто из якобы пациентов графа, а точнее его подчинённого доктора Густава Остермана, никогда не выходил из лечебницы живым. Лишь несколько пациентов (или, скорее, пленников) сбегали из подземной лаборатории, но, если верить свидетельствам очевидцев, менялись до неузнаваемости и теряли все человеческие черты.

Михаил Белорецкий рискнул своей жизнью, чтобы выяснить правду и спасти несчастных. В сообщении, которое он успел отправить друзьям в столицу, он рассказал о чудовищных условиях и нечеловеческих опытах, которые проводит над крепостными доктор Остерман.

Кто такой доктор Остерман?

Ещё двадцать лет молодой доктор Густав Остерман был восходящей звездой лойтурского научного сообщества. О его прогрессивном взгляде на медицину писали многие газеты того времени не только в Лойтурском королевстве, но даже у нас в Ратиславской Империи. Ожидалось, что Остерман произведёт невероятный скачок в изучении человеческих возможностей.

В 1204 году Густава Остермана неожиданно обвинили в попытке создать мутанта – человека, чьи возможности усилены искусственным способом. Точно не известно, чем именно занимался доктор, но его лишили всех должностей, наград и имущества и объявили в розыск в Лойтурском королевстве.

О дальнейшей судьбе доктора ничего не было известно, пока неожиданно спустя двадцать с лишним лет о нём не сообщает молодой студент Михаил Белорецкий.

Итак, Густав Остерман оказался в Курганово, владениях графа Ферзена и, судя по всему, продолжает свои исследования и опыты над людьми.

Где Михаил Белорецкий?

После последнего письма, полученного в конце прошлого года, друзья больше ничего не знают о студенте Михаиле Белорецком. Как и многие несчастные, что оказались во владениях графа Ферзена, он просто пропал без вести. В Первое отделение г. Нового Белграда поступило уже несколько заявлений с просьбой начать его поиски, но они до сих пор остались без ответа.

Что происходит в Курганово?

За последний месяц в усадьбе графа Ферзена произошёл целый ряд печальных событий: нанятые им для повала леса лесорубы оказались жестоко растерзаны волками, в усадьбе произошёл пожар, уничтоживший большую оранжерею, под которой, если верить письмам Белорецкого, и находилась лаборатория доктора Остермана, а сам граф потерял зрение при невыясненных обстоятельствах.

Всё это выглядит как череда совпадений. Или же графу Ферзену действительно есть что скрывать?

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Снова заснула прямо за письменным столом. Даже перо в руках тяжело держать.

Соня принесла горячий сладкий чай. Она очень понурая, говорит, в усадьбе все встревожены и расстроены. Впрочем, я тоже. Ничего удивительного, учитывая недавние события.

Она тайком передала мне свежую газету. Поверить не могу, что о нас написали в «Белградской правде»! Но, может, хотя бы это заставит сыскарей наконец-то заняться поисками Мишеля. Кажется, что до него никому нет дела.

С одной стороны, статья очень меня воодушевила, ведь я уже потеряла надежду. Отец запрещает даже говорить о том, что случилось в оранжерее. Все упорно делают вид, будто ничего не произошло, и от этого кажется, что я схожу с ума. Будто я действительно всё придумала.

С другой стороны, мне стало ещё беспокойнее, чем прежде. Что, если папу арестуют? Если сыскари докажут его вину, то отправят на каторгу или вовсе казнят. Не могу даже в самом страшно сне представить это. Нет, не хочу, отказываюсь думать об этом.

От волнения разболелась голова.

Спросила Соню, не нашли ли Мишеля. Не знаю, зачем я об этом постоянно спрашиваю. Его никто, кроме меня, больше и не ищет. Осталась надежда только на Первое отделение. Даже если бы чудо случилось, думаю, весть о его возвращении мигом облетела бы Курганово. Но пока тишина. А зима всё суровее, морозы крепчают, и солнца не видно уже почти седмицу. Теперь, когда я оказалась пленницей в собственной спальне, то день и вовсе кажется всего мгновением, что вспыхивает за окном и тут же гаснет в зимнем сумраке.

Напилась чаю, стало чуть получше. Хочу расписать весь свой кошмарный сон, чтобы он, наконец, перестал меня мучить.

Знобит. Уже стемнело. Сижу на подоконнике, хотя от окна дует, но холод держит меня на краю сознания, не позволяет окончательно потерять связь с настоящим и погрузиться в ужасные видения. Спальня кажется ненастоящей, свитой из лоскутов шёпота и мрака. За границей портьеры, за пределами огонька свечи́, которая горит рядом на подоконнике, мир создан из теней, а тени те живые, густые. Мир этот точно вырвался из кошмаров. Он полон тихих голосов и шорохов… ох, неужели я и правда схожу с ума??

Нужно сосредоточиться. Страшный сон. Может, если расписать его во всех подробностях на бумаге, он перестанет преследовать меня наяву.

Всё происходило в пустой незнакомой избе. Было темно, только керосиновая лампа горела за моей спиной. Я сидела в кресле. В углу – сейчас, когда начала писать, вдруг вспомнила это – стоял длинный стол, на каком обычно делает операции отец. Наверное, поэтому мне кажется, что он был где-то рядом в том сне, хотя это не так.

В избе находились я, Нюрочка и Гриша.

Там, во сне, Гриша лежал на полу и истекал кровью. Нюрочка рвалась к нему, пыталась доползти, но руки у неё оказались связаны за спиной. А я вовсе не могла пошевелиться, плакала беззвучно, тело оцепенело. А за моей спиной стояла Тень. У неё не было плоти, лица, даже голос звучал так, точно не принадлежал ни мужчине, ни женщине, а неведомой чёрной сущности. Тень силком подтащила меня к Грише, посадила на пол рядом с ним.

– Пей, – велела Тень.

Во сне я стала совсем безвольной, тело меня не слушалось, поэтому не противилась, но и не подчинялась приказу. И тогда Тень схватила меня за шею, ткнула прямо к горлу Гриши, и губ коснулась кровь.

До сих пор точно ощущаю горячую кровь на своих губах. Я зарыдала. А после, когда капли попали на язык, ощутила такую дурноту, что меня вырвало.

Но Тень это не остановило. Она заставила пить дальше. И там, во сне, полном жутких неясных образов, кровь обратилась в золото. Оно ощущалось слаще всего на свете, точно я пила уже не кровь, а золото, чистое золото, и какое это было наслаждение.

Грешно и грязно даже писать об этом.

Что-то скрежещет за стеной, прямо у изголовья моей постели. Мыши, наверное, опять завелись. Попросила переставить кровать, но на новом месте опять слышу скрежет. Не могу заснуть.

27 трескуна. Наверное. Забыла спросить Соню, какое сегодня число.

Всю ночь снова держалась горячка. Голова раскалывается. Мне показалось, я видела Марусю, хотя знаю, что она мертва. Все мертвы. Всё Курганово мертво. Эта усадьба – могила, и меня закопают в ней живой. Я умру совсем молодой. Нет, не так. Я давно мертва. Ещё с рождения. Собственный отец сделал меня чудовищем. Родной отец превратил меня в существо настолько мерзкое, противоестественное, уродливое, что от одной мысли о моей истинной сути мне становится отвратительно собственное тело.

Почему я это написала? Будто и почерк вовсе не мой. Клянусь, совершенно не помню, чтобы писала это, ведь я только недавно проснулась. Приходила Сонечка, принесла обед. Я поела, а после взялась за дневник, открыла его и увидела эти ужасные слова. Кто и зачем так зло подшутил надо мной?

Попробовала выйти из спальни. В доме совсем тихо и безлюдно. В гостиной Сонечка снимала игрушки с ёлки. Граф сидел в кресле. Он повернулся, заслышав шаги. Теперь, когда он ослеп, у него на глазах всегда чёрная повязка. А нрав, кажется, сделался ещё дурнее. К счастью, граф или посчитал, что ослышался, или предпочёл сделать вид, что не услышал моего приближения.

Я приложила палец к губам, когда Соня меня заметила.

Ещё немного постояла, полюбовалась издалека остатками роскошеств на ёлке и поспешила вернуться к себе.

После Долгой ночи усадьба точно погрузилась в летаргический сон. Ничего не меняется. Тянутся серые хмурые будни, все как один похожие друг на друга.

Святые дни, обычно полные сытой зимней лености, наступили, но на этот раз оказались лишены воодушевлённой радости. Всё стало походить на унылый затянувший сон. Целый месяц безуспешных поисков. Неудивительно, что я заболела. Отчаяние выматывает и опустошает.

Вот Сонечка уже снимает игрушки с ёлки, а я так и не ощутила атмосферу праздника. Даже подарки, оставленные отцом, не распаковала. На Святые дни принято наряжать дома огоньками, молиться, ходить на пышные службы, дарить подарки, петь песни и читать сказки, но, надо признать, графу всё это никогда не нравилось. Он разрешал Настасье Васильевне и мне ставить ёлку, чтобы создать праздничное настроение, и даже порой ездил в храм, как мне кажется, лишь потому, что так положено, а не потому, что он действительно верит в Создателя. Думаю, граф не верит ни в кого, кроме себя.

Теперь, когда Мишель пропал, Настасья Васильевна погибла, а граф стал калекой, о традициях сразу же все забыли. Меня охватывает тоска. Зима наполнилась тревогой, стало невыносимо тяжело переживать это в одиночестве. Взяла томик детских лойтурских сказок, начала читать, но оказалась слишком слаба и не смогла продвинуться дальше второго абзаца.

Так я и закрыла книгу – в библиотеке графа хранится чудеснейшее богатое издание с волшебными картинками настолько красочными, что даже я, выросшая вдали от больших городов и никогда не выезжавшая дальше Орехово, могу представить себе украшенный к Святым дням Уршпрунг со всеми его кирпичными, точно пряничными, домиками, черепичными крышами и печными трубами, из которых тянется дымок и запахи праздничного ужина. Представляю заснеженные дороги и весёлых горожан, нарядившихся в свои лучшие одежды ради Святой службы.

И свечи, да-да, там Долгую ночь, которая предшествует Святым дням, празднуют, пронося по городу свечи и воспевая Создателя, Константина-каменолома и Святую Лаодику. Книга так и начинается с картинки, на которой горят десятки свечей. Как жаль, что художник не передал, как это должно быть по-настоящему: сотни, тысячи свечей, наводнивших прекрасный древний Уршпрунг. Сколько папенька ни рассказывал мне о своём родном городе, мне всегда мало. Как же я мечтаю хоть раз, хоть одним глазком увидеть город наших предков. Однажды, когда я была совсем малюткой, нам пришла открытка от моей тёти Клары, в честь которой я и названа. Открытка эта всё время висела у меня над постелью. Вложу её в дневник, раз навсегда покидаю Курганово. Её оставить никак не могу.

Ниже приведён перевод с лойтурского:

Кому: Густав Остерман

Куда: Ратиславская империя, Златоборская губерния, поместье Курганово

От кого: Клара Штальбаум

Откуда: Лойтурия, г. Уршпрунг

Мои дорогие Густав и Клара!

Пишу в первую седмицу зимы в надежде, что мои поздравления успеют найти вас до наступления Святых дней. Купила эту открытку в прошлом году, как раз чтобы отправить вам в подарок. На ней изображена зимняя ярмарка в самом центре нашего прекрасного нарядного Уршпрунга. Надо признать, я не очень люблю это время: в городе становится слишком людно и шумно, а уж сколько трат приходится сделать на подарки, но, с другой стороны, мы преступно редко собираемся всей семьёй, а в праздники проводим несколько дней вместе, наслаждаясь компанией друг друга.

И потому особенно печально понимать, что ты, дорогой брат, и ты, моя любимая, ни разу не виденная племянница, так далеко от дома. Мы все очень скучаем по вам и передаём привет. Только что заходила матушка, увидела, как я пишу это письмо, и попросила передать привет и горячие поцелуи.

Густав, будь осторожен и не забывай носить шарф, ты так легко простужаешься.

Клара, моя маленькая мышка, надеюсь, однажды ты собственными глазами увидишь, как прекрасен зимний Уршпрунг, твоя далёкая родина, а пока пусть у тебя будет эта открытка. Не забывай о доме, где тебя всегда ждут.

С любовью и тысячью поцелуев,

Твоя сестра, Густав,

и твоя любящая тётя, Клара,

Штальбаум Клара.

Открытка эта пришла ещё лет десять назад, я тогда была совсем малышкой. Она выцвела и потрепалась по краям – так часто я её рассматривала. Забавно, но она настолько долго провисела над кроватью, что теперь будет напоминать не только о ни разу не виденной родине, но и о ставшем мне родным Курганово. Всю свою жизнь я провела здесь, в Великолесье, и остальной мир знаком мне только по книгам, картинам и рассказам других. Не передать словами, насколько смешанные чувства мной овладели. С одной стороны, так волнительно побывать в новых местах, а с другой – страшно. Несмотря ни на что, я буду скучать по дому, ведь другого у меня никогда не было.

Папа не сказал, надолго ли мы уедем, но предупредил, чтобы я не собирала много вещей.

Боюсь, это был не сон. Нюрочки не видно какой день.

Я должна что-то сделать, пока окончательно не потеряла разум.

Приходила Соня, принесла бульон. Я боялась задать этот вопрос, но всё же спросила, почему приходит всегда одна Соня и где, например, Нюрочка. После гибели Маруси домашними делами в основном занималась она. Соня пыталась уйти от ответа, начала нести какую-то чепуху про метель, заметённую дорогу, про то, что дров некому нанести, и скоро будет нечем топить печи, и даже воды уже нельзя вскипятить. Это только сильнее меня смутило. Я уже дня три, если не больше, не выхожу из спальни и вижу только папеньку и Соню. Но у графа же столько крепостных. Куда они могли все подеваться?

Видения из моего кошмарного сна теперь кажутся пугающе настоящими. Но это же не могло случиться на самом деле?

Пишу, а пальцы едва держат перо. Папа просил не вставать, но я просто устала лежать целыми днями в постели и перебирать одно и то же в мыслях, а поделиться ни с кем не могу.

Усадьба выглядит обезлюдевшей, совсем пустой, безжизненной. Она и вправду теперь отражает своё жуткое роковое название «Курганово». Это могила, могила всем моим мечтам, надеждам, чаяниям, всем светлым наивным убеждениям.

Крепостные куда-то пропали.

Приезжал Николя. Я слышала его голос на лестнице и видела лошадь у крыльца, но папенька не пустил его ко мне. Я пыталась кричать, чтобы он разрешил Николя зайти. Так радостно было бы теперь увидеть друга. Но, верно, папенька считает, лишние волнения сделают мне только хуже.

Помахала Николя из окна. Он долго стоял во дворе, мы смотрели друг на друга. Надеюсь, скоро болезнь отступит, и я смогу обнять его. Мой дорогой друг всегда знает, как утешить и развеять волнения. Как было бы здорово поговорить теперь с ним, поделиться своими переживаниями за Мишеля, тревогой из-за кошмарного сна.

Но даже ему я не смогла бы рассказать свою постыдную тайну.

И то, о чём писал Мишель в своём дневнике, – тоже.

Он считал, отец сделал меня вештицей, то есть злой тёмной ведьмой, которая заключила сделку с нечистой силой. Никогда не замечала за собой ничего ведьмовского. Я это всего лишь я.

Долго стояла перед зеркалом, разглядывала себя, но не нашла признаков того, о чём писал Мишель. Может, он и вправду бредил после всего случившегося? Как мог он посчитать меня чудовищем? Как мог он подумать, что родной отец поставит на мне какой-то ужасный эксперимент? Это, безусловно, полная чепуха, не стоит забивать подобными мыслями голову. Настасья Васильевна всегда называла меня излишне впечатлительной. Стараюсь больше читать, чтобы не думать ни о болезни, ни о вештицах, ни о Мишеле.

Если бы я могла, сделала бы всё, чтобы он вернулся. Просто видеть его – уже такая радость.

Какая же я дурочка. Маленькая глупая дурочка. Настасья Васильевна правильно так меня называла. Она во всём оказалась права. Я глупая, наивная, мечтательная и слишком впечатлительная. Так мне и надо.

А вот если – что куда более вероятно, потому что рационально, – у меня и вправду чахотка, то стоит держаться подальше от Николя ради его же блага. Как-то раз видела статью в научном журнале о том, что болезнь передаётся при общении с лицами из маргинальных слоёв населения. Но разве я общалась с такими людьми? Если только лесорубы, которые приезжали недавно в Курганово, могли оказаться больны, но так я и не разговаривала с ними совсем. Впрочем, они могли заразить кого-нибудь другого, и болезнь распространилась. Создатель! Но в таком случае эпидемия грозит всей усадьбе, а то и всей губернии! Сколько времени ей понадобится, чтобы уничтожить всех?

Или же я заразилась, когда полезла в домовину в лесу? Неизвестно, кто или что там пряталось перед этим… там было столько крови…

От одной мысли про кровь становится…

Невольно в голову лезут воспоминания о том романе про вампиров. Там нечистая сила умело притворялась людьми, а на деле пила человеческую кровь. Эти дурные сны никак не оставят меня.

Кто-то приехал. Неужели профессор Афанасьев вернулся? Он так и не нашёл Мишеля, хотя обещал, что не оставит его…

Из окна видела, как папенька вышел на крыльцо и разговаривал с мужчиной в чёрном. Идёт сильный снег, я ничего толком не разглядела. После того как папенька вернулся домой, мужчина некоторое время стоял на крыльце, заглядывая в окна. Меня он тоже заметил, долго смотрел пристально, но лицо его не получилось различить издалека. Он только что уехал. Снег усиливается.

Темнеет. Приходил папенька.

Что-то случилось, но он отказывается объяснить, в чём дело, только сказал собирать вещи. Мы уезжаем из Курганово прямо сейчас, посреди ночи. В конюшне горят огни. Папенька разрешил взять с собой лишь небольшой саквояж. Я положила несколько книг, запасное платье, а сама оделась в шерстяное, которое мне подарили на прошлые Святые дни. Сони не докричаться. Пришлось собираться самой.

Сижу, жду папеньку. И куда мы поедем в такую погоду?

Граф ругается. Они с папенькой громко спорят. Никогда не слышала, чтобы отец поднимал голос на графа. Сижу, трясусь, боюсь даже выглянуть из спальни. Пусть граф слеп, но нрав его столь жесток.

Как они кричат!

Клара, милая, надеюсь, ты в порядке?

Я пытался навестить тебя, но доктор Остерман не пустил, сказал, ты очень дурно себя чувствуешь. Пришли хоть маленькую весточку.

Анна Николаевна и Арина Терентьевна тоже беспокоятся за тебя. Завтра обещали напечь пирожков, чтобы ты хорошо кушала и скорее поправлялась.

P. S. Не могу не пожурить тебя за неосмотрительность. А я просил не бегать по зимнему лесу. Ужасно злорадствую. Не послушала меня, вот и расплачиваешься.

P. S. Выздоравливай скорее, милая Клара. Обнимаю.

Твой Николя.

Кажется, скандалы не перестают сотрясать наш некогда мирный край.

Стоило утихнуть пожарам и смертям в усадьбе Курганово графа Ферзена, как таинственные исчезновения начались в соседних деревнях.

Жители Стрельцово и Дубравки жалуются на пропажу людей. Уже трое взрослых, среди которых двое мужчин, ушли из дома и не вернулись. Тела их не найдены, а единственная женщина, Аглая Кузнецова из Дубравки, чьё тело обнаружили совершенно обескровленным, в ночь после своих похорон вернулась домой!

По крайней мере, так заявляет её муж, который лично заколол свою мёртвую благоверную, лишив её жизни во второй раз.

Сотрудники ореховского сыска отказывают мужу погибшей кмету Ивану Кузнецову в возбуждении дела о воскрешении и занимаются только расследованием непосредственно её убийства. На мои вопросы они заявили, что воскрешением мёртвых сыск не занимается.

Итак, что же произошло в Дубравке?

Две седмицы назад, если верить И. Кузнецову, его жена Аглая ушла за водой и не вернулась. Только, что удивительно, Кузнецов даже не может назвать точную дату пропажи своей жены. Её поисками он вовсе не занимался и находился, если верить соседям, в продолжительном запое. И лишь мать несчастной, тёща Кузнецова, зайдя в гости к дочери, обнаружила её исчезновение.

Аглаю Кузнецову искали всей Дубравкой, но следов женщины не нашли. Новые вести о ней пришли… из соседней деревни Стрельцово, где несчастная лежала убиенной в коровнике. Женщина умерла за несколько дней до своего обнаружения, тело её оказалось совершенно обескровлено, а на шее остались следы укусов.

Помимо Аглаи Кузнецовой из Стрельцово пропало ещё несколько человек, но их ни живыми ни мёртвыми так и не нашли.

А дальше всё самое интересное и страшное только начинается!

Тело Аглаи вернули в Дубравку, отпели и похоронили согласно порядку. И уже ночью погибшая вернулась домой на своих двоих. Напившийся то ли от горя, то ли по привычке Кузнецов мгновенно протрезвел, как он утверждает, и заколол супругу то ли кочергой, то ли ножом, повторно лишив жизни, а после для уверенности отрубил голову топором.

Аглая Кузнецова была с почестями похоронена всей деревней во второй раз. Если верить слухам – голову её закопали отдельно в другом месте, а жители Дубравки и Стрельцово уже бьют тревогу и предупреждают об упырях или, как принято их теперь называть в модной современной литературе, вампирах!

Кузнецову пришлось печальнее, и несчастного забрали в лечебницу. Впрочем, это может оказаться для него лучшей участью, ведь изначально охотника на вампиров собирались арестовать за осквернение могил, хулиганство и богохульство.

Я посетил Кузнецова в Златоборской лечебнице душевнобольных Святой Лаодики и добился с ним встречи. Кузнецов и вправду выглядит как человек, который давно и часто прикладывается к бутылке, но в нашу встречу оказался трезв, хотя выглядел вялым и апатичным. Лечащие врачи объяснили это сильными успокоительными. Я получил комментарий от психиатра Ильи Совушкина.

И.С.: Кузнецов – обычный пьяница и гуляка, что не редкость в нищих деревнях. Многие кметы уходят зимой на заработок в города, Кузнецов же является калекой, плохо ходит, поэтому остаётся дома. Нет ничего удивительного, что он ушёл в такой сильный запой и начал страдать галлюцинациями.

«Ореховские вести»: Как считаете, мог ли Кузнецов в пьяном угаре убить жену, а после, протрезвев, попытаться спрятать тело?

И.С.: Звучит очень правдоподобно. К сожалению, статистика показывает высокую смертность среди женщин именно от рук мужей-алкоголиков. У нас проходят лечение от кликушества пять пациенток, все пострадали от жестоких мужей. Пусть они потеряли здравый разум, но сохранили жизнь. Супруге Кузнецова повезло меньше. Это, конечно, всего лишь мои предположения, доказательств у нас нет.

ОВ: Но почему Кузнецов оттащил тело жены в соседнюю деревню и каким образом мог лишить крови?

И.С.: Думаю, не стоит искать этому рациональное объяснение. Алкоголики стремительно деградируют, а такие необразованные люди, как Кузнецов, вовсе дичают. Нормальному здоровому человеку тяжело понять ход его мыслей.

ОВ: В таком случае, если Кузнецов убил жену, то зачем после выкопал?

И.С.: Алкоголизм на разных его стадиях порой отличается эмоциональными срывами, больные в том числе испытывают неожиданные уколы совести. Очень может быть, что в какой-то момент Кузнецов раскаялся. А дальше его воспалённый, затуманенный алкогольными парами разум мог заставить его выкопать жену из могилы и принести домой. Приступ раскаяния быстро сменился страхом и ужасом перед расплатой, и далее уже разыгралась сцена с «убийством воскресшей жены».

ОВ: Какой ужас. Как часто подобное случается с людьми, страдающими алкоголизмом?

И.С.: Это еще не самое страшное, что случается с ними, к сожалению.

После разговора с психиатром я, конечно же, попросил о встрече с самим Кузнецовым, но он не отличался болтливостью, такое сильное действие оказывают на него успокоительные. Вот, что мне удалось у него узнать:

ОВ: Когда вы видели свою жену в последний раз?

Иван Кузнецов: После похорон.

ОВ: А когда вы видели свою жену в последний раз живой?

И.К.: Не помню.

ОВ: Не помните, когда видели собственную жену?

И.К.: Живой её не помню. Я пил.

ОВ: А она с вами не пила?

И.К.: Нет, она горилку не любила. Ей сладкое нравилось.

ОВ: А вы пили горькую?

И.К.: Да.

ОВ: Долго?

И.К: Долго.

ОВ: Сколько?

И.К: Долго.

ОВ: Ладно, а когда она пропала, вы не заметили, что вашей жены нет рядом?

И.К.: Нет.

ОВ: Вы ссорились с ней в последнее время?

И.К.: Да.

ОВ: Почему?

И.К.: Ей не нравилось, что я пил.

ОВ: Зачем вы её убили?

На это, надо сказать, Кузнецов возмутился, моя провокация не сработала. Он начал кричать, хватать себя за шею, и пациента пришлось усмирять санитарам, а меня попросили покинуть палату. Но прежде чем меня выдворили из лечебницы, я успел задать один вопрос:

ОВ: Почему вы решили, что ваша жена – вампир?

И.К.: Она выпила кровь нашей Нютки. Моей дочки. До самой последней капельки.

Надо сказать, в Ореховском сыске об этих подробностях умалчивают, но это объясняет, почему алкоголика и убийцу, каких в деревнях много, не обвинили остальные жители Дубровки, а устроили охоту на вампиров.

Что же это? Всеобщее помешательство или серия убийств?

Стоит отметить, что Дубравка, как и Стрельцово, прежде были во владении рода Стрельцовых, которые уже находились под подозрением за массовое убийство с оккультными элементами. Что, если в Великолесье существует языческий культ, который убивает людей особо изощрёнными способами?

И не стоит забывать, что прошлогодние убийства в Курганово так и остались нераскрытыми, и граф Ферзен до сих пор не ответил перед следствием.

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

С. Кислый

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Не знаю какой сегодня день. Наверное, наступил месяц лютый.

Очнулась в своей постели. Сейчас уже светло, но, когда я открыла глаза, ещё стояла глубокая ночь. Моя дверь распахнулась…

Нет-нет, я неправильно рассказываю. Возможно, только этот дневник и сообщит правду о том, что со мной случилось, если они…

Послышалось, что они входят в мою спальню.

Нужно записать всё по-порядку, но свет уже совсем тусклый. Боюсь зажигать свечи. Пусть они решат, что я сплю. Неизвестно, что они сделают, если узнают, что я пришла в себя. Слышно тяжёлые шаги за дверью. У них такие рычащие голоса. Слов почти не разобрать. Они и не говорят почти. Только гр-р-р…

И скрежет за стенами. И шорохи. Чем темнее, тем громче слышно, как что-то шевелится прямо за стеной… или в стене? И десятки тонких голосов пищат. Пару лет назад в усадьбе завелись мыши, но папа их всех потравил, и с тех пор ни одной не замечали. Но даже тогда скрежет раздавался только из одного угла, а сейчас разом отовсюду.

Тороплюсь дописать, сидя на подоконнике, пока ещё есть свет, хотя очень дует, а зимой день слишком короткий.

Усадьба кажется совсем обезлюдевшей. Боюсь, я осталась совсем одна, наедине с ними.

Всё случилось… когда? Не помню уже, всё так смешалось и запуталось. Даже не знаю, какой сегодня точно день.

Была поздняя ночь, и на улице разыгралась снежная буря. Меня знобило, я лихорадочно металась по спальне, кидала вещи в саквояж и вынимала их обратно. Мне так хотелось забрать с собой всё, каждое свидетельство своей счастливой беззаботной жизни в Курганово. Папенька выразился предельно ясно: мы уезжаем навсегда, обратно не вернёмся или вернёмся очень не скоро. Нужно спешить.

Помню, что ужасно распереживалась из-за Мишеля, даже разрыдалась, не желая оставлять его одного. Кто ещё поможет ему, если все остальные покинули? Профессор Афанасьев приезжал, но в итоге быстро сдался и вернулся в столицу. У него осталась только я.

Но нужна ли я ему?

Помню, злилась на Соню. Было поздно, она уже отправилась в постель, но я никак не могла застегнуть все пуговицы на своём дорожном платье, воротник то и дело расстёгивался. И куда-то подевалась моя муфточка, не могу же я отправиться в дорогу зимой без муфточки.

А ещё саквояж. Мне казалось, я живу очень скромно, довольствуюсь малым. Все книги в основном брала из библиотеки графа, своих редко покупала. Украшений у меня почти нет, разве что унаследованные от матушки, и милая брошка, полученная в подарок на прошлые именины от Николя и его бабушки. Но тут, когда пришлось собираться в дорогу и уезжать надолго, а то и вовсе навсегда, выяснилось, что вещей у меня, наоборот, слишком много, и их никак нельзя унести в одном-единственном саквояже.

Внизу ругались. Я почти не видела графа с тех пор, как заболела. Он ослеп, и, как рассказала Соня, целыми днями сидел в библиотеке и ни с кем не хотел разговаривать.

Они с отцом ругались. Никогда прежде не слышала, чтобы они хотя бы просто спорили. Графу никто не смеет перечить, и мой осторожный деликатный отец тем более. Но тут они начали кричать друг на друга так яростно, что я оторопела, заперлась в своей спальне и даже не посмела выйти.

А потом раздался выстрел.

С криком я выбежала на лестницу. Но от болезни тело моё совсем ослабло. Ноги подкосились, и я упала, прокатилась по ступеням.

Помню только голоса отца и Сони. И кровь на своих губах. Это чахотка! Теперь я знаю наверняка, потому что зашлась страшным кашлем и никак не могла остановиться. Кровь, кашель, а в глазах черным-черно.

А потом я резко пришла в себя уже в постели. Дверь с грохотом распахнулась, на пороге возник мужчина с револьвером. Было очень темно, только из коридора лился слабый свет.

Незнакомец подскочил ко мне, я завизжала. Плохо помню, что произошло. Мне ужасно стыдно за своё поведение, но никак не получалось перестать кричать, и я визжала, как визжат маленькие избалованные дети, лупила руками, кажется, даже кусалась, пока меня не схватили и буквально пригвоздили к матрасу.

– Где доктор Остерман?! – гаркнул незнакомец.

От него повеяло морозом. И я обмерла, уставившись во все глаза, не в силах ничего сказать.

– Где доктор?! – повторил он.

– Внизу, с графом, – только и смогла пролепетать я и вдруг вспомнила про выстрел, про кровь.

– Где граф и доктор?!

– Я не знаю!

– Имя!

– Что? – пискнула я, едва не теряя сознание от страха.

– Как звать?!

– К-к-клара… Клара Остерман, – голос мой настолько ослаб, что я не уверена, можно ли было вообще расслышать ответ.

Но незнакомец так же резко отпустил меня, почти бросил на кровать, и я тут же вскочила с постели, совсем будто перестав бояться незнакомца с револьвером, отшатнулась от него, по стенке подбежала к двери и кинулась обратно к лестнице.

– Куда?! Стоять!

Он кричал что-то ещё, может, даже угрожал, но в голове моей творилась такая кутерьма, и разум полностью поглотили чувства. И все мысли, все переживания были только об отце, и больше ни о чём.

А там, на первом этаже у самых дверей в усадьбу стояло человек десять – все вооружённые мужчины в шинелях. Я плохо разбираюсь в военной форме и всяком таком, но сразу поняла, что это сыскари.

Громко топая сапогами – ох, эти тяжёлые шаги заставили меня вздрагивать от каждого звука, – незнакомец из моей спальни подбежал со спины, схватил за локоть, останавливая на самом краю верхней ступени.

– Не стрелять! – велел он остальным. – Это дочь доктора.

Мужчины внизу взирали на меня недоверчиво, с любопытством. А я, растерянно переводя взгляд с одного на другого, никак не могла понять, что случилось.

И тогда я перевела взгляд на того, кто удерживал меня. Он такой колючий, с тёмными злыми глазами, с коротким ёжиком волос, квадратным каким-то очень уродливым подбородком, который обычно рисуют великим полководцам, и крысиным носом, впился в меня взглядом.

А я точно девица из любовного романа настолько переволновалась (думаю, виной всему в первую очередь моя таинственная болезнь), что вдруг лишилась чувств.

Со мной что-то происходит.

Мне снова стало плохо и стошнило кровью прямо на дневник. Я потеряла сознание за письменным столом, где и сидела, а очнулась уже в постели. Не стала вырывать эту ужасную страницу. Пусть, пусть она сохранится как свидетельство последних дней моей жизни.

Кажется, я умираю.

Во сне мы танцевали. Вальсировали так легко, словно снежинки. Никогда не танцевала на балу. Но мой принц… он столь прекрасен, галантен и изящен. С ним я совсем не боялась оступиться или сделать неверное па – так ловко он вёл в танце.

Пели звёзды, и снег переливался бриллиантовой россыпью, пели хрустальные люстры на ветру, а мы кружили, кружили в танце.

И во сне почему-то была Соня. Она подпевала нам, хлопала, радуясь нашему танцу, а потом вдруг начала плакать. Это ужасно меня разозлило. Всё было так прекрасно, и вдруг её непонятные слёзы. Принц запретил ей плакать и расстраивать меня.

Как же хорошо. Никогда в жизни не ощущала себя настолько хорошо.

Не знаю, какой сегодня день.

Нужно собраться. Чтобы поддерживать разум ясным, продолжу вести дневник.

С момента моих обмороков (и первого, и второго) прошло уже много времени. Несколько раз заходил этот колючий солдафон. Он очень неприятный, что по манере общения, что внешне. Волосы короткие, точно у преступника, глаза такие же колючие, злые, тёмные. У Мишеля тоже глаза карие, но тёплые, как солнечный осенний день, а у этого почти чёрные, злые, очень противные. Брови вечно сведены на переносице, челюсть квадратная, огромная, как у простолюдина. Впрочем, может, в сыскари набирают уже из кметов. Чтобы были злее и не жалели благородных господ.

Он несколько раз пытался заговорить со мной, расспрашивал про отца и графа, но я или притворялась спящей, или так тихо и невнятно лепетала, стараясь казаться совсем слабой, что после нескольких попыток он оставил меня в покое.

Но сыскари никуда не делись, по-прежнему ходят по усадьбе, переворачивают вещи, передвигают мебель, всё делают очень шумно. Крепостных не слышно. Кажется, они все разбежались, даже Соня.

Поесть мне приносит этот с челюстью.

Клара, милая, что происходит?

Несколько дней пытаюсь попасть к тебе, но в усадьбе теперь одни сыскари, к тебе не пускают. Надеюсь, хоть эту записку получится передать через Соню.

Как с тобой обходятся? Я написал голове Орехово с требованием немедленно освободить тебя.

Анна Николаевна настаивает, чтобы ты остановилась у нас.

Ужасно, что доктор Остерман и граф Ферзен пропали, но, учитывая всё ими содеянное, может, это даже к лучшему?

Ни о чём не тревожься. Ты не одна. Мы всегда поддержим и поможем. Я помогу. Я твой самый верный друг, Клара, и во всём и всегда ты можешь на меня положиться.

Прошу, попробуй дать мне сигнал. Зажги свечу на подоконнике сегодня вечером в двенадцать, если ты в порядке. Сыскари должны будут спать к этому времени, и я проберусь поближе к дому.

Твой Николя.

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Днём я подкралась к окну и наблюдала, как несколько сыскарей ходили к сожжённой оранжерее, долго не возвращались. Если они и надеются что-то там найти, то зря. Пожар всё уничтожил – это точно. Я же пыталась сама пробраться внутрь, хотела найти что-нибудь, что поможет Фёдору Николаевичу доказать вину графа…

Получается, сыскари ради этого и заявились. Я добилась того, чего так страстно желала, но, если отец и граф сбежали, а я осталась здесь совсем одна и оказалась пленницей и одновременно… подозреваемой? Свидетельницей?

И предательницей собственного отца.

Папа бросил меня, спасаясь от правосудия. И я даже не знаю, что мне чувствовать и думать. И совершенно не представляю, что делать.

С одной стороны, граф чудовище, преступник. Он заслужил справедливое наказание, но почему тогда я чувствую себя предательницей и в то же время преданной? Почему отец и граф оставили меня?

Очевидно, они бежали, как только узнали про сыскарей. Долгое время я не придавала этому значения, а потом вдруг осознала, что граф теперь – калека. Он ослеп и не способен передвигаться самостоятельно. Получается, без помощи моего отца он не смог бы покинуть Курганово. Неужели папа предпочёл графа – мне, собственной дочери?

С другой стороны… у меня нет и никогда не было никого, кроме папеньки и графа. Но они оба бросили меня в Курганово. Или я заслужила это? Как и все предатели, я поплатилась за свою низость. Ведь это именно я отправила дневник Мишеля Афанасьеву. Это я умоляла его прислать сыскарей.

Вот, пожалуйста, Клара, получи то, что желала. Чем ты теперь недовольна?

Надо признать, просто набраться смелости и признать: это всё моя вина. Целиком и полностью.

Нет… Я запуталась. Я ничего, ничего не понимаю и не знаю, только мечтаю, чтобы хоть кто-нибудь объяснил, что происходит.

Снова пищит и скребётся. Ужасно боюсь мышей. Где-то читала, они могут перегрызть спящему сонную артерию. Не уверена, что это правда, но теперь не могу перестать об этом думать. И заснуть тоже не могу, хотя глаза слипаются.

Не знаю, какой сегодня день.

Ночь выдалась бессонной.

Я засиделась с книгой у окна, читала про волков. Я теперь всё-всё читаю про волков. Если Мишель и вправду обратился зверем, если это возможно, стоит узнать, как спасти его и снова сделать человеком.

Стало очень темно, я задремала и проснулась от того, что выглянула луна, и свет упал прямо на лицо.

Я собиралась сразу пойти в постель, как вдруг заметила людей во дворе, прямо у крыльца. Их было трое. В длинных плащах и капюшонах. Они просто стояли и смотрели, но не приближались к крыльцу. Чёрные неподвижные тени. Даже не представляю, как долго они там находились, но это точно не сыскари, те одеваются совсем иначе.

Ещё не зная, кто это, я ощутила исходившую от незнакомцев опасность, хотела встать и зажечь лампу, может, позвать сыскарей, когда заметила мельтешащие тени на полу как раз у комода, и одну большую, размером с кресло, у двери. Она сидела в углу, слегка покачивалась, смотрела на меня горящими алыми глазами, а я осталась на подоконнике, прижав к груди книгу. От ужаса не смогла даже закричать. И это длилось, тянулось неведомо сколько времени.

Скрежет… скрежет…

То ли заснула, то ли провалилась в беспамятство, снова очнулась многим позже, в кромешной тьме. На ощупь, сдерживая рвущийся из груди крик, спотыкаясь, рванула к столу, нащупала лампу, и в спальне наконец-то загорелся свет.

Никого нет. Никого и быть не может. Нельзя не заметить, как кто-то огромный входит в спальню. Ладно мыши, но человек? Нет-нет, это просто бред. Болезнь моя прогрессирует и становится всё серьёзнее, да к тому же влияет на душевное состояние.

Это непохоже на чахотку, но, честное слово, на ум не приходит ничего больше. Нужно заглянуть в медицинский справочник.

Этот – с челюстью и колючим взглядом – зашёл очень поздно, когда я готовилась ко сну и уже переоделась в белую ночную рубашку. К счастью, очень плотную и закрытую, что не отменяет того факта, что показываться в подобном виде мужчине недопустимо, постыдно и скандально. Я до ужаса перепугалась, нырнула под одеяло. Но страх и стыд неожиданно пробудили во мне гнев и поразительную безрассудную смелость.

– Как вы смеете?! – воскликнула я, натягивая одеяло к самому к носу. – Врываться без стука в спальню к девице? В такой час?!

Он замешкался на пороге, так и остался у открытой двери.

– Вы… – а я всё не могла остановить своё возмущение. – Вы… да как вам не стыдно? Вы, господин…

– Господица Клара…

И в этот момент, когда он на удивление робко назвал меня по имени, я поняла, что мало того, что он вёл себя беспардонно, как настоящий разбойник, ворвавшийся в чужой дом, так ещё и до сих пор не назвал своего имени. И это при том, что не раз и не два имел наглость заявиться в мою спальню без приглашения.

– Вы, господин! – Я вытащила руку из-под одеяла, желая указать на него властно, с укором, так, чтобы устыдился, но рука моя позорно задрожала. – Вы даже не представились!

И пусть голос мой пищал, как у мышки, а голая рука казалась настолько тоненькой и слабой, что он смог бы за раз перекусить её своими челюстями, мои слова неожиданно возымели удивительнейший эффект. Он вдруг выпрямился, точно по стойке «смирно», одёрнул полы сюртука.

– Демид Иванович Давыдов, – неожиданно отрапортовал он, точно стоял перед начальством. – Сыскарь Первого отделения Нового Белграда.

– Нового Белграда, – повторила я, оторопев и тут же позабыв его имя. В первый раз, ошарашенная, я даже не расслышала его.

Нет, с самого начала было ясно, что это сыскари, которые разыскивают папу и графа из-за исчезновения Мишеля, но чтобы они прибыли из столицы…

Я мало понимаю в официальных вещах и всём таком прочем, касающемся закона, но всё же знаю, что центральные отделы названы по провинциям Империи. И Первое отделение – это центральное по всей Белградской губернии. Раз прислали людей из столицы, значит, делом заинтересовались на самых высоких уровнях. Слава Создателю, хотя бы не Десятое.

Об этом же писали в газете. Значит, профессор Афанасьев всё же добился возбуждения уголовного дела…

Ох, папа, во что ты нас втянул?! Нет, нельзя так рассуждать. Я переживаю за себя, хотя мне ничего не угрожает. Я в тепле, сыта, никто не выгоняет меня из Курганово, в то время как папа находится в бегах и скрывается от преследования. А ведь он уже немолод, здоровье его в последние годы ослабло. Стоит подуть ветру, и он тут же подхватывает простуду. Взял ли он с собой шарф и тёплые носки? Стоило бы проверить его вещи, чтобы не переживать. Если, конечно, эти люди из Первого отделения подпустят меня к вещам папы. Я слышала, как они рылись в его комнате, а после видела, что из комода перевернули все ящики, даже с нижним бельём! Немыслимо, возмутительно и постыдно. Не думали же они, что мой папа – уважаемый учёный, образованный человек с блестящими манерами – будет прятать секретные научные записи рядом с собственным исподним?

Или они надеялись найти в ящике Мишеля? Ну не по частям же его туда… Ох, ужасные вещи я пишу. Шутки пытаюсь шутить. Это всё от переживаний. Ведь папа и вправду… нет, не хочу об этом сейчас.

Стоило услышать про Первое отделение, как в голове всё смешалось. Я долго сидела с настолько потерянным видом, что Давыдов кашлянул, привлекая моё внимание:

– Кхм… господица Клара?

– А?!

– Раз уж мы теперь знакомы, позвольте задать несколько вопросов.

Он решительно, очень громко, точно нарочно топая каблуками своих сапог, прошёл к пуфику у туалетного столика, оглянулся на меня и с издевательским поклоном спросил:

– Разрешите?

Мне ничего не оставалось как принять участие в этом спектакле, приосаниться (и это по-прежнему прикрываясь одеялом) и произнести с достоинством и подражающей его тону издёвкой:

– Прошу. Будьте моим гостем, господин…

– Давыдов, – повторил он, стрельнув в меня тёмными, очень некрасивыми, какими-то бобриными глазами.

На самом деле, никогда не смотрела в глаза бобрам, вообще видела их только издалека на берегу Звени, но судя по тому, какие это шкодливые звери, способные перегородить всю реку, отчего пруд у Стрельцовых зарос илом и тиной и совсем зачах, у таких дурных вредителей точно должны быть похожие глаза: колючие, тёмные и какие-то в кучку.

Ух, Нюрочка, конечно, учила меня не говорить плохо о других, да и Пресветлые Братья часто рассуждают о том, как важно сохранять доброжелательное ко всем отношение, но этот человек… ох, нет, он не заслуживает ни одного хорошего слова. И сейчас я приведу доказательство, что это и вправду так.

– Давыдов Демид Иванович, – повторил этот пренеприятнейший тип с такой же пренеприятнейшей интонацией. – Клара Густавовна…

Очень не люблю, когда моё имя произносят на ратиславский манер с отчеством. Увы и ах, но моё изящное лойтурское имя не предназначено для того, чтобы так его перекладывать и уродовать.

– Клары достаточно, – поправила я и добавила не без ехидства: – Демид Иванович, будьте добры, зовите меня просто Клара. Господица Клара.

– Но вы же не господица…

От возмущения я задохнулась и только открыла рот (за что меня бы не преминул отругать папа, если бы увидел). А ведь он звал меня господицей ровно до этого момента, но нет же, нашёл момент ткнуть носом в моё неблагородное происхождение.

– Я…

– Вы не дворянка, – сказал он с каменным лицом (но клянусь, бобриные глаза сверкали язвительностью и надменностью).

– Это так, – кивнула я сдержанно и расправила шире плечи, пусть и стыдно было предстать перед мужчиной в одной ночной рубашке. – Но я воспитана как господица, и все в доме графа всегда обращались ко мне «господица».

– Это граф так велел?

– Нет. Графу на самом деле никогда не было до меня дела. Так повелось.

– Что ж…

Усмешка у него ещё более мерзкая и неприятная, чем глаза. Ух, как бы хотелось съездить по этой усмешке кочергой!

Ох! От злости так вдавила пером в бумагу, что проколола страницу и оставила большую кляксу. До чего же мерзкий, отвратительный человек этот Давыдов. Вроде бы и рядом уже не сидит, а всё равно из-за него испортила собственный дневник. Зла на него не хватает.

Но вернусь к повествованию.

– Господица Клара, – произнёс этот Давыдов премерзким, как и его взгляд, и улыбка, и вся его суть, голосом, – куда отправился ваш отец?

– Не знаю.

До этого у меня получалось избегать допросов. Я то сказывалась больной, то притворялась спящей. Но на этот раз Давыдов застал меня врасплох, и выбора не осталось.

На самом деле, когда я только написала профессору Афанасьеву с просьбой помочь Мишелю, то ощущала себя преисполненной гражданского долга посодействовать следствию наказать виновных, а виновными я считала своего отца и графа.

И вот, когда сыскари наконец-то явились на поиски преступников, я вдруг ощутила себя столь… растерянной? Беспомощной? Напуганной? Не знаю. Но осознаю, что это малодушно с моей стороны.

Как ни посмотри, а поступаю я низко. Если буду свидетельствовать против отца и помогать сыскарям его найти, то предам единственного родителя, воспитавшего меня. А если промолчу, стану выгораживать папу, то предам Мишеля, который столько настрадался из-за него. Я предам всех несчастных и погибших, которых замучили граф и отец.

Создатель, как правильно будет поступить?

Запутавшись, разрываемая изнутри противоречием, я долго молчала, и Давыдов не выдержал:

– Господица Клара, – кажется, он повторил это уже назло, – вы должны помочь своему отцу.

– Что?

– Чем быстрее его найдут, тем раньше спасут.

– От чего?

– От беззакония.

– Я вас не понимаю…

– Господица Клара…

Ох, он точно делал это назло мне и никак иначе! Подлый, злобный, бессовестный… у меня слов не хватит, чтобы описать всю его гнилую сущность, всю мелочную злобную душонку.

– Господица Клара, – повторил Давыдов, сидя на пуфике слишком хрупком и маленьком для этого здорового солдафона. – Чем быстрее найдут вашего отца, тем выше шанс, что он не натворит ещё больше бед. Буду с вами честен…

Он опёрся локтями о колени и наклонился вперёд, заглядывая мне в глаза.

– Это же вы написали профессору Афанасьеву о преступлениях своего отца и графа?

– Я…

– Вот, видите, вы честная девушка. Вы желаете торжества справедливости.

– Конечно желаю…

На губах его мелькнула гаденькая улыбочка.

– Тогда помогите её восстановить. Ваш друг погиб по вине графа и доктора…

– Мишель не погиб, – перебила я с жаром, не в силах даже слышать подобные бессердечные предположения.

– Разве?

– Он пропал без вести, – пискнула я совсем ослабшим голоском.

Стыдно признаться, но этот человек вселяет в меня страх, пусть до сих пор и не сделал ничего предосудительного. Если подумать, разве не я привела в Курганово сыскарей? Именно я сообщила профессору Афанасьеву о преступлениях графа, и это я умоляла его приехать и помочь найти Мишеля. Ничего удивительного, что Первое отделение заинтересовалось происходящим в поместье.

И пусть я до сих пор ужасаюсь тем отвратительным вещам, которые, по словам Мишеля, творил мой отец по приказу графа. Пусть я собственными глазами видела странных чудищ из лаборатории отца и прочитала его журнал, но всё же… всё же…

Это слишком сложно. Меня буквально разрывает надвое. Одна моя половина – хорошая Клара Остерман, дочь доктора, образованная правильная Клара, которую воспитали с моральными принципами, – желает, как сказал Давыдов, торжества справедливости. Эта часть меня горит праведным гневом и требует наказать всех подлецов, что издевались над несчастными кметами, что убивали жестокими бесчеловечными способами невинных девушек, что повинны в смерти исчезновении моего друга.

Но другая Клара… та, что любит своего отца… эта Клара эгоистична, я стыжусь её и осуждаю. Она… я просто хочу, чтобы всё стало по-прежнему. Чтобы отец вернулся домой, чтобы всё стало хорошо. И чтобы эти ужасные люди ушли из нашего дома.

– Господица Клара, – вздохнул Давыдов. – Давайте будем реалистами. Да, это звучит печально, трагично даже для вас, ведь вы потеряли друга. Но нужно оставаться рациональными. Михаил Белорецкий пропал без вести в лесу посреди зимы. О нём нет никаких вестей уже долгое время. Он не объявился дома в Новом Белграде, не сообщил о себе ни своим друзьям, ни преподавателям в Университете. В ближайших городах и сёлах нет никаких вестей о юноше, подходящем под описание Белорецкого. Всё говорит о том, что он погиб…

– Но…

– Мне жаль, правда, – голос его при этом мало что выражал. Точно уж не сожаление. Может, скуку или усталость. – Но, судя по всему, граф Ферзен и ваш отец стоят к тому же за убийством князя Белорецкого.

– Он стал волком.

– Что?

Кажется, у меня получилось удивить сыскаря. Или, что более вероятно, заставить усомниться в моём здравом рассудке.

– В дневнике Мишеля… вы же читали его? Я отправила всё профессору Афанасьеву.

– Да, читал.

– В дневнике Мишель написал, что превратился в волка.

Давыдов поджал губы, точно стараясь не засмеяться, и долго сверлил меня глазами. Я же не знала, что сказать.

– Вы издеваетесь?

– Но…

– Он не поверит, – вдруг раздался голос с порога.

От неожиданности я вздрогнула и оглянулась на открытую дверь. Давыдов, когда зашёл, забыл её закрыть, и теперь ещё один из сыскарей – худощавый, немолодой, с очень умными глазами и очаровательно-тёплой улыбкой – стоял, скрестив руки на груди, на входе в мою спальню.

– А вы?

Он повёл бровью, показывая, что ожидает продолжения.

– Вы мне верите?

– Конечно, – кивнул он, отчего пепельная прядь упала на лоб. У него широкий лоб и очень ясный располагающий взгляд.

Он мне сразу понравился. Очень. Никогда такого не случалось, чтобы с первого взгляда, с первого слова человек так располагал к себе, а тут я будто сразу поняла: ему можно доверять. И это несмотря на то, что он тоже сыскарь, как этот отвратительный Давыдов.

– С чего бы мне верить в сказки про волков? – хмыкнул Давыдов.

Не сдерживая раздражения, я посмотрела на него, точно так же поджав губы.

– А вот ваш коллега мне верит.

– Это кто же?

– Так вот, – я кивнула в сторону двери, но человек уже ушёл.

– Кто?

Я крутила головой, переводя взгляд с двери на Давыдова.

– Только что в дверях стоял…

– Вы издеваетесь?

– С чего бы это?! – возмутилась я.

– Думаете притвориться больной? Умалишённой?

– Как вы смеете так со мной разговаривать?

Бобриные глаза сузились и сделались ещё злее.

– Хватит, господица Клара, – он поднялся. – Вы несколько дней отказывались со мной говорить, и я вас жалел, проявил сочувствие к девушке, оказавшейся в столь незавидном положении. Но если продолжите в том же духе, то я перестану выгораживать вас перед начальством, и вас будут рассматривать как соучастницу.

– Меня? Соучастницу?!

Руки трясутся, даже пока пишу пишу это. Но надо, надо изложить в дневнике всё, что наговорил Давыдов, все его угрозы, всё-всё-всё. Потому что Создатель знает, я невиновна! Но… что, если это и есть моё наказание? Я предала родного отца, сдала его Первому отделению, и за это теперь буду не только мёрзнуть после смерти в Пустоши, но и остатки земных своих дней проведу на каторге, где-нибудь на золотых приисках или на Мёртвых болотах, в Великом лесу?

Но разве я не старалась совершить благое дело, когда отправляла профессору Афанасьеву дневник Мишеля? Не знаю, уже ничего не знаю. Всё стало слишком сложно.

– Господин Давыдов, – под его взглядом, когда этот здоровый, точно медведь, солдафон нависал над моей кроватью, я невольно сжалась и уже была не в силах держать лицо. – Я ни в чём не виновата.

– Тогда зачем притворяетесь умалишённой?

– Я?! Притворяюсь?

– А как это ещё понимать?

Он не кричал, напротив, говорил очень спокойно с таким пронзающим насквозь холодом, что меня затрясло от озноба.

– Но ваш коллега… такой… худой… он же только что…

– Ладно, господица Клара, – он резко, как на марше (я однажды видела, как маршировали солдаты в Мирной, когда приехал губернатор) развернулся и, чеканя шаг, прошёл к двери. – Отдыхайте сегодня. Восстанавливайте силы. Видимо, вы и вправду слишком сильно стукнулись головой.

Я уже было выдохнула от облегчения, что меня оставили в покое, но тут Давыдов добавил с торжествующим превосходством:

– Но завтра жду вас на допросе. Видит Создатель, я пытался говорить с вами по-хорошему, но вы не оценили моей доброты.

Как ни пыталась, не смогла заснуть. За стеной скребётся. Постучала по стене кулаком, думала, распугаю мышей, но мне в ответ в дверь яростно постучал Давыдов.

А оно теперь шуршит прямо под моей кроватью. Я перебралась на окно.

Наконец, увидела её – огромную жирную крысу. Она сидела прямо на тумбочке у изголовья кровати и крутила головой. Чёрные маленькие глазки сверкали алым.

Мы долго-долго смотрели друг на друга, а потом в лампе закончился керосин, огонёк зачадил, замигал и вовсе погас. Не знаю, может, крыса до сих пор там. По-прежнему слышно, как скребётся, шуршит. И я слышу их лапки – они подбираются всё ближе.

Когда на небе показались звёзды – невыносимо яркие, точно алмазы на чёрном бархате, – я заметила человека на аллее. Он стоял прямо посередине, ничуть не опасаясь быть замеченным, хотя я откуда-то знала совершенно точно и ясно (весьма иррациональное чувство, крепко засевшее в моей голове) что это не один из сыскарей. Более того, это не Николя, не Мишель и никто из соседей. Нечто в этом чёрном силуэте кричало о его инаковости, но, как ни странно, вовсе не пугало. Напротив, я уставилась на незнакомца во все глаза, буквально прилипла к окну, радуясь хоть кому-то из мира за пределами Курганово, в котором невольно стала пленницей.

А человек стоял на безлюдной аллее, смотрел прямо (мне, конечно же, хотелось думать, что так же на меня). Как вдруг снова появились крысы. Они забрались прямо на подоконник, поближе ко мне, и я, завизжав, кинула в них тапочками.

Мерзкий Давыдов прибежал, выслушал мои жалобы и предупредил, что заставит лечь вместе со всеми – с мужчинами то есть! – в гобеленной гостиной, если я не утихомирюсь.

Я потребовала позвать Соню или кого-нибудь из крепостных, но он отказал. Сказал, никто из них не придёт в усадьбу. Как будто ему сложно позвать крепостную графа! Это её обязанность – следить за домом.

– Вы что, маленькая, что ли, чтобы спать со служанкой? – воскликнул он, когда я в очередной раз потребовала позвать Соню.

– Здесь крысы!

– И что, они вас съедят, что ли? Во всех домах есть мыши и крысы.

– В нашем нет! – Я и сама не заметила, как вдруг завизжала.

Клянусь Создателем, я вообще никогда не кричу. Если кто-то начинёт спорить, то я предпочту вовсе уйти, лишь бы не скандалить. Да и в доме графа разве кто-либо смеет повысить голос, кроме него самого? Мы всегда ведём себя тихо, как… мыши.

Но этот Давыдов пробуждает худшее во мне. То, о чём я даже не подозревала.

Меня начало буквально трясти от ярости, и одна только мысль, что придётся остаться одной, что я снова окажусь в темноте в одиночестве, и…

– Мне холодно, – вдруг произнесла я ни с того ни с сего.

Меня и вправду пробрал такой сильный озноб, что я кинулась к печной трубе, коснулась её – она обожгла ладонь, но я всё равно прижалась спиной, пытаясь хоть как-то согреться.

Давыдов замолчал, мрачно за мной наблюдая. Некоторое время он просто стоял, смотрел, наконец, гаркнул:

– Ладно! Я посижу с вами, пока не заснёте. Устроит?

– Я ни за что не засну в одной комнате с мужчиной, – возразила я.

– Тогда пока не успокоитесь. – Он развёл руками, точно сдаваясь.

Как будто он сделал мне одолжение. Подумать только! Да я вовсе не желала его видеть.

Но всё же снова оставаться одной в спальне совсем не хотелось. Я попросила подлить керосина в лампу, чтобы оставить её на ночь. Засыпать в темноте было страшно.

Давыдов всё исполнил и к тому же принёс две чашки и чайник, пододвинул к туалетному столику кресло, а сам сел на пуфик, приглашая меня к чаепитию. Всё это время я не отходила от печной трубы и наблюдала за ним с лёгким недоверием.

– Вам нужно согреться, – разливая чай, произнёс Давыдов. На меня он не смотрел.

Укрывшись для тепла пледом, я села в кресло, поджимая ноги. Ледяными пальцами обхватив чашку, я вдохнула горячий пар, отпила.

Ужасно не хочется об этом думать. Я стараюсь отгонять мрачные мысли, но не получается. Мой озноб, как и обмороки, слабость, плаксивость и всё остальное вовсе не от нервов и переживаний. Я умираю. Давыдов точно прочитал мои мысли, потому что сказал:

– У вас губы совсем синие.

Ничего удивительного, учитывая, сколько крови я потеряла. При чахотке больные только отхаркивают кровь и уж точно не в тех количествах, что я.

Это всё очень странно и неправильно. И это кажется настолько неестественным, что невольно снова вспоминаю романы о вампирах.

Некоторое время мы с Давыдовым молча пили горячий чай, как говорила Маруся, «с таком», то есть без ничего. Принести баранки и шоколад или хотя бы сахар Давыдов не догадался. Удивительно, что он всё делает сам.

– Это потому, что я подозреваемая? – поинтересовалась я, не ожидая, что он ответит.

– Что вы имеете в виду?

– Вы сами приносите еду, вместо того чтобы позвать Соню. Наверное, чтобы она не передавала мне письма?

Он выгнул бровь и неожиданно улыбнулся уголком губ, кивая на книжную полку над кроватью. Там книг совсем мало, только те, что я смогла приобрести на карманные деньги.

– Это вы из своих романов взяли?

– Что? – тут уже я не поняла, к чему он клонит.

– Про передачу писем… наверное, ещё в ваших фантазиях служанка должна пронести напильник и револьвер, чтобы организовать побег. Или собираетесь совершить подкоп чайной ложечкой? – Он наклонился чуть вперёд, заглядывая мне в глаза. – А ну-ка, отдайте ложку.

Непонятно, зачем он её вообще положил, если забыл про сахар.

На самом деле, шутка показалась смешной, но я презрительно фыркнула чисто ради приличия, чтобы он не зазнавался и ни в коем случае не принял улыбку за знак симпатии.

– Ничего подобного я не подумала. Но вы не пускаете ко мне крепостных, это странно.

– Крепостных в усадьбе не осталось.

– Как так? Вы всех прогнали?

Он посмотрел на меня с некоторым то ли подозрением, то ли недоверием, я так и не разобрала, но не ответил и продолжил пить чай.

Стоит отметить, что пусть чай и пустой, а заварен хорошо. Давыдов явно порылся в запасах, ещё летом и осенью заготовленных Марусей, потому что положил в чайник шиповник. Помню, как мы собирали его вместе. День стоял тёплый, солнечный. Ещё ничего не случилось. Ещё всё было хорошо.

Наверное, эгоистично так рассуждать. Пусть я не знала ничего, но, пока мы с Марусей собирали шиповник и цветы, отец и граф в то же время убивали и мучили крепостных в своей лаборатории. Зло всегда находилось где-то поблизости, пусть я его и не замечала. Но теперь, когда зло вырвалось на свободу и разрушило наши жизни, мне вдруг отчаянно захотелось ослепнуть, лишь бы всё стало как прежде.

– Вы читаете только такие книжки? – спросил Давыдов.

– Какие?

– Про любовь и приключения.

Если судить по тому, что стоит на полке, можно и вправду принять меня за крайне несерьёзную девицу, у которой в голове сплошной розовый туман. Но дело в том, что в библиотеке графа можно найти литературу на любой вкус, кроме современной развлекательной. Её Ферзен как раз не уважает, называет глупой и вульгарной, а потому не покупает. Так что я трачу карманные деньги на, признаю, весьма… сомнительную литературу про девушек в беде, запертых, совсем как я, в замке, или про вампиров, оборотней и настоящую любовь. Но я же их только читаю, а не пишу! Это только для развлечения и ничего не говорит о моих умственных способностях. Вот к авторам, которые создают такие истории, даже у меня порой возникают вопросы.

– Я много чего читаю. Чаще научную литературу, которую советует папа.

– О, а вы читали популярный ныне трактат «Кровожадный лойтурец истязает крепостных и ставит на них опыты, пытаясь изобрести сверхчеловека»?

Я едва не пролила на себя кипяток.

Увы, но на этот раз выдержка моя сдала. С дребезгом поставив чашку и блюдечко на столик, я скрестила руки, прижимая к себе плед.

– Нет, – голос мой звенел от гнева совсем в тон чашечке и блюдцу. – Ничего такого не читала.

Не знаю, что заставило Давыдова перемениться. Может, он и сам понял, что перегнул палку, потому что голос его резко потеплел и зазвучал куда человечнее, а не так, словно он зачитывал приговор на суде.

– Я не понимаю вас, Клара, – произнёс он задумчиво, тоже отставив чашку на столик. – Вы же сами прислали дневник Михаила Белорецкого профессору Афанасьеву. Это вы просили его позвать сыскарей. Так почему теперь не желаете с нами говорить?

– Я…

Мне и себе-то это было тяжело объяснить, куда уж другому человеку.

– Я написала всё, что знаю в том письме. Что… что мой отец и граф, кажется, ставят опыты над людьми. И что Мишель пытался их разоблачить, после чего пропал. Все доказательства, что у меня были, я передала Афанасьеву. Я же сама… я…

– Вы всего лишь девушка, которую бросил собственный отец, – кивнул Давыдов. – И которая боится мышей.

Он снова взял чашку.

– Допивайте чай и ложитесь спать. Постарайтесь сегодня хорошенько отдохнуть. Завтра будет тяжёлый день.

– Станете меня пытать?

Он скосил на меня глаза и улыбнулся, покачивая головой.

– Допрашивать, господица Клара, я буду вас допрашивать, а не пытать. Честное слово, эти ваши романы. – Он фыркнул от смеха, опуская взгляд. – Точно не стал бы советовать их своим сёстрам.

– У вас есть сёстры? – не знаю, зачем спросила об этом. Мне на самом деле нет никакого дела до господина Бобра и его сестёр. Уверена, это чванливые высокомерные и крайне вредные девицы с ужасными манерами и маленькими злобными глазками.

– Да. Две. Младшая из них как раз вашего возраста.

– Вы с ними дружны? – пришлось поддержать беседу чисто из приличия.

– В детстве мы много играли вместе, хотя не с Лизой, это как раз младшая. Она была совсем крохой, когда я уехал в училище.

– Училище?

– Военное Императорское.

– Ну конечно, – кивнула я, поджимая губы.

– Что, «конечно»?

– Конечно же вы закончили военное училище. Это очевидно.

– Вы тоже своего рода сыскарь? – произнёс он с такой интонацией, что её можно было принять почти за шутливую. – Собираете информацию о других? По деталям одежды, привычкам, манере говорить и двигаться можете составить портрет человека?

И кто из нас перечитал приключенческих романов? Судя по всему, господин Бобёр большой поклонник детективов.

– Всё проще. Гадаю на кофейной гуще. Мы же в Великолесье. Тут люди дикие и суеверные.

– Ха, – неожиданно засмеялся он. – А это хорошо.

– Что? – От его реакции я растерялась, не понимая, как вообще общаться с этим странным человеком.

– Вы умеете язвить. Не ожидал такого от книжного червя. Видимо, что-то из ваших романов о разбойниках?

– О сумасшедших учёных, которые препарируют назойливых невоспитанных сыскарей и пришивают их головы собакам.

– В гробу я видел такие романы.

– Вот-вот, – только и сказала я, допивая чая. – Благодарю вас за беседу, господин Давыдов. Мне намного лучше.

Он ушёл почти на миролюбивой ноте, пожелав добрых снов. Как же хочется и вправду снова видеть мирные сновидения, в которых нет места крови и страху.

Как хочется верить, что всё снова станет хорошо. Уйдёт моя болезнь. Вернётся папа. Найдётся Мишель.

Прежде никогда не ощущала себя одинокой. У меня всегда были книги и мечты. Когда мне хотелось с кем-то поговорить, я шла к отцу или Марусе. Когда желала поиграть, то заходила в гости к Николя.

Но на самом деле я всегда ощущала себя свободной и счастливой, находясь сама с собой, ни в ком не нуждаясь. Люди же существа вольные. Мы не можем ни в ком нуждаться и никому принадлежать.

И только теперь, оставшись совсем одна, я ощущаю тянущую пустую необходимость в чужой близости.

Потому что я впервые узнала, что такое настоящее одиночество. И что такое – нуждаться в ком-то.

Мне так одиноко. Пусть он вернётся. Пусть он вернётся.

Пожалуйста, не оставляй меня, не оставляй. Я здесь совсем одна.

Всё на свете готова отдаться, душу бесам готова продать, лишь бы он вернулся.

Скрежещут. Пищат. Они повсюду. Их глаза горят огнём и кровью.

Я молилась всю ночь на коленях, а после тихо плакала, лёжа на полу, всё шептала свои молитвы то ли к Создателю, то ли к Аберу-Окиа. И он услышал меня.

– Я здесь, милая.

Этот голос столь нежный, столь полный любви и заботы. Он прозвучал из темноты, из глубины ночи, из сердца самой зимы, овеянный вьюгой и печалью, но вместо того чтобы испугаться мрака, я открыла ему свои объятия.

– Не бойся, любовь моя. Я рядом.

Клара,

Сколько дней уже от тебя нет вестей. Мы все места себе не находим от переживаний. Получила ли ты мою записку? Никак не могу найти Соню, чтобы расспросить о тебе. В вашем Заречье вообще теперь никого нет. Совсем. Люди исчезли. Наши деревенские шепчутся о чём-то, но даже мне, своему хозяину, отказываются рассказывать, что происходит, а то, что говорят, это какой-то суеверный бред. Даже после Лесной Княжны и всего, что случилось в Великом лесу, с трудом в это верится. Может, и вправду нужно просить о помощи Лесную Княжну? Только как её найти?

Надеюсь, ты в безопасности. Пусть Курганово полно теперь сыскарей, пусть тебя держат почти что в заложниках, но зато ты хотя бы остаёшься под их охраной.

Николай.

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Заснула только перед самым рассветом. Видимо, после моих требований привести Соню, она тут же и приснилась. Она пришла в мою спальню, была бледная, как луна, и много плакала, умоляла спасти её. Какой чудовищный кошмар. Мерзкий, липкий, словно паутина, что никак не сорвать с лица, как и всё, что происходит вокруг.

Спала очень мало, но проснулась на удивление бодрой. Ужасно хочу тосты и кофе. Меня больше не рвёт. Значит ли это, что я иду на поправку?

Кто-то приехал. Судя по всему, кто-то очень важный. Все вышли его встречать, выстроились в ряд.

ДОКЛАД

Дмитрию Фёдоровичу Волкову

Начальнику Первого сыскного отделения г. Новый Белград

От Демида Ивановича Давыдова

Сыскаря второго ранга Первого сыскного отдела г. Новый Белград

По вашему распоряжению прибыли в усадьбу графа Александра Ферзена Курганово в Златоборской губернии.

Граф Александр Ферзен и его поверенный и подчинённый доктор Густав Остерман, которые подозреваются в опытах над людьми, убийствах и похищениях, на момент нашего приезда бесследно исчезли. В усадьбе осталось только несколько крепостных и дочь доктора Остермана Клара, девица двадцати одного года, которая проходит по делу свидетельницей.

Клара Остерман утверждает, что не знает о настоящем местонахождении отца. Девица находится в плохом состоянии здоровья и у нас на глазах несколько раз теряла сознание.

Все личные документы, вещи и т. п. графа Ферзена и доктора Остермана, которые касаются дела и могут содержать доказательства их вины, или уничтожены, или вывезены из поместья, или ещё не обнаружены.

Лаборатория, которая, согласно доносам, находится в подвалах под оранжереей, недоступна. Сама оранжерея сгорела в пожаре, вход в подвалы завален.

Допрос крепостных невозможен. На третий день пребывания в Курганово в сопровождении писчего Е. Смирнова я отправился в ближайшую деревню Заречье, принадлежащую графу Ферзену, но все жители пропали без вести. Двадцать один крепостной, в числе которых женщины, старики и дети найдены мёртвыми в избе старосты. Все тела обескровлены. У всех присутствуют следы укусов, похожих на человеческие. Изба оборудована хирургическим столом и прочими медицинскими инструментами. Судя по всему, в последнее время она использовалась доктором Остерманом. Полная опись с места преступления прилагается к письму отдельным документом.

Тела захоронили. По округе поползли слухи, и начала нарастать паника, в связи с чем я запросил подмогу из Орехово для поддержания порядка и успокоения местного населения, но пока что получил отказ. Сотрудников стянули в соседние деревни, где также произошла серия преступлений.

Прошу прислать подкрепление из Златоборска для усиления безопасности. Допускаю, что граф Ферзен и его люди терроризируют население, пытаясь вернуть потерянное влияние или просто отомстить. В любом случае, если не навести порядок, убийства продолжатся и приобретут катастрофические масштабы.

Местонахождение пропавших крепостных до сих пор выясняется.

В соседних деревнях жители выглядят запуганными и отвечать на расспросы отказываются или же делают это очень размыто.

Хозяин ближайшей усадьбы Камушек, Николай Стрельцов (сын столичного чиновника Р. Стрельцова, ранее судимого за убийство крепостных с особой жестокостью. В деле присутствовало много оккультного подтекста. Возможные языческие жертвоприношения. Своей вины Р. Стрельцов так и не признал. Признан невиновным), отказывается давать показания. К сожалению, он принадлежит к дворянскому сословию, поэтому без Вашего разрешения я не могу провести допрос. Н. Стрельцов также неоднократно пытался попасть в Курганово и просил встречи с К. Остерман. Перехвачено несколько писем, которые он отправлял к ней с посыльным. На первый взгляд он выглядит просто ухажёром девицы Остерман, возможно, возлюбленным, но его отказ помогать следствию вызывает подозрения.

Мной сделано распоряжение перехватывать и проверять всю исходящую из усадьбы Камушек корреспонденцию.

Из ближайшего постоялого двора «Дом за ореховым кустом» поступила также жалоба об убитой девушке, чьё тело оказалось обескровлено. Связь с исчезновением Ферзена и Остермана не доказана.

Собран бухгалтерский учёт, личные письма и другие документы, но ничто из них не касается на первый взгляд дела. Бухгалтерские бумаги, как успел подметить Е.Смирнов, приведены не полностью. Многие страницы вырваны. Есть вероятность, что это касается расходов на оранжерею и лабораторию.

Среди последней почты оказалось подозрительное письмо без адресата и отправителя, оно приложено к делу. Личность или название организации отправителя уточняется. Есть приметная печать.

Клара Остерман чувствует себя несколько лучше и, на мой взгляд, может выдержать допрос.

Как вы и наказывали, дожидаюсь приезда Усладина для дальнейшего проведения расследования.

Д. И. Давыдов

Кому:

Куда: Ратиславская империя, Златоборская губерния, поместье Курганово

От кого:

Откуда:

Если желаете вернуть благословение, свет солнца должен загореться в проклятой земле. Поспешите.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

Изначально записан стенографией, расшифрован для дела КЛАРЫ ОСТЕРМАН, ДОЧЕРИ ДОКТОРА ГУСТАВА ОСТЕРМАНА

ПРОВЕДЁН ДЕМИДОМ ДАВЫДОВЫМ

ЗАПИСАН ЕВГЕНИЕМ СМИРНОВЫМ

3 лютня 1227 г.

Д – Давыдов

О – Остерман

Д: Добрый день, господица Остерман.

О: Добрый день.

Д: Как вы себя чувствуете? Можете говорить?

О: Чувствую я себя немного лучше, спасибо.

Д: Говорить можете?

О: Я с вами говорю.

Д: Ладно, давайте к делу. Проясним: вы Клара Остерман, дочь доктора Густава Остермана?

О: А что такое?

Д: Да или нет?

О: Вы же и так знаете, зачем спрашиваете?

Д: Ответьте для протокола.

О: Не кричите на меня.

Д: Я не кричу.

О: Кричите.

Д: Господица, ответьте, пожалуйста, на простой вопрос. Как вас зовут?

О: Меня зовут Клара Остерман.

Д: Вы дочь доктора Густава Остермана?

О: Так.

Д: Когда вы в последний раз видели своего отца?

О: Ночью.

Д: Когда именно?

О: Я не знаю точно. Это было ночью, несколько дней назад.

Д: Вы не знаете, какой был день?

О: Нет, не знаю. Я болею, умираю почти.

Д: Умираете?

О: Я заболела. Скорее всего чахоткой, хотя это и не очень на неё похоже.

Д: Как давно?

О: Вот уже некоторое время.

Д: Хотите сказать, что только недавно заразились?

О: Может, и давно, но у меня появились симптомы только на днях. Хотя… симптомы не совсем совпадают. Мне стоило бы свериться с медицинским справочником. Можно попросить принести мне его из библиотеки?

Д: То есть никто не поставил вам диагноз?

О: Нет.

Д: Вы сами решили, что у вас чахотка?

О: Я сделала выводы из симптомов.

Д: А что сказал ваш отец?

О: Мы не успели это обсудить. Я так испугалась, что ничего не спросила, а папа, верно, не хотел меня расстраивать.

Д: Что ж, это не имеет отношения к делу. Расскажите, как и когда в последний раз видели своего отца. Господица Остерман? Господица Остерман, вы меня слышите?

О: Да, я вас слышу.

Д: Так отвечайте на вопрос.

О: Но ваш коллега запрещает мне говорить.

Д: Что? Смирнов, ты что делаешь?

С (Смирнов): Я записываю протокол.

Д: Остерман, никто вам говорить не запрещает. Я, наоборот, спрашиваю вас, когда и при каких обстоятельствах вы в последний раз видели своего отца Густава Остермана?

О: Но… ваш коллега…

Д: Господица Остерман, отвечайте на мой вопрос: когда и при каких обстоятельствах вы в последний раз видели своего отца Густава Остермана? Умоляю, отвечайте уже. Чем быстрее мы всё обсудим, тем быстрее это закончится. Поверьте, ни я, ни господин Смирнов – никто вообще – не хочет, чтобы это дело затягивалось. Итак, когда и при каких…

О: Это было поздно вечером, может, уже даже ночью, я плохо помню. Папа пришёл ко мне в спальню, велел собирать вещи в дорогу.

Д: Он собирался уехать?

О: Да.

Д: Куда?

О: Он не сказал. Только предупредил, что мы не вернёмся в Курганово.

Д: Он объяснил, почему вы уезжаете? Что его заставило это сделать?

О: Думаю, дело в графе и в Мишеле.

Д: Что случилось с графом?

О: Разве вы не знаете? Он ослеп.

Д: Каким образом?

О: Я сама не видела, а отец с графом отказываются об этом говорить, но в дневнике Мишеля написано, что это сделала Лесная Княжна.

Д: Лесная Княжна?

О: Да.

Д: Это же героиня местных сказок.

О: Вы разве не читали дневник Мишеля? Вы же из сыскного отдела…

Д: Я хочу услышать это от вас, господица Остерман. Итак, давайте начнём с самого начала. Расскажите мне о приезде этого Мишеля. Кто он такой?

О: Но вы сами всё знаете. Вы же из-за него и приехали. Это я отправила дневники Мишеля профессору Афанасьеву.

Д: Господица Клара, прошу вас, умоляю, ради протокола расскажите всё, что знаете об этом Мишеле. Кто он такой, откуда, зачем приехал, что произошло?

О: Раз вы настаиваете, хотя…

Д: Что?

О: Ваш коллега…

Д: Что с ним?

О: Он так смотрит… и молчит.

Д: Это его работа – молчать и всё записывать. Смирнов, не смотри на неё.

С: А я и не смотрю. Я протоколирую допрос.

О: Да я вовсе не о господине Смирнове…

Д: А о ком?

О: Я… Так вот же…

Д: Вы о чём?

О: Я…

Д: Не отвлекайтесь. Расскажите с самого начала об этом Мишеле.

О: Ох, в общем… он приехал в прошлом месяце. Мишель, то есть Михаил Белорецкий, – студент-фольклорист из Нового Белграда. Он собирал сказки. И… Он пропал без вести. От него остался только дневник.

Д: Вы прочитали этот дневник?

О: Да, я спрятала дневник от графа, потому что он хотел его уничтожить.

Д: Что было в дневнике?

О: Но вы же читали его?

Д: Господица Остерман, что было в дневнике? Мне важно услышать это именно от вас.

О: Мишель написал там страшные вещи. Понимаете, у нас в округе давно погибали девушки. Крепостные. Мишель утверждал, будто за этим стояли мой отец с графом. И ещё… вы видели оранжерею? Знаю, что видели. Ваши люди ходили туда, я наблюдала за ними из окна. Под оранжереей раньше находилась лаборатория. Отец говорил, что там лечили душевнобольных, он искал лекарство, но Мишель нашёл его записи. Отец ставил над людьми какие-то немыслимые эксперименты, пытался создать из них…

Д: Что?

О: Чудищ. И у него это получилось. Я видела их. Это страшные существа, но совершенно точно не люди.

Д: Значит, лабораторию вы видели лично?

О: Да, я была там. Папа часто пропускал меня в ближние помещения, но вместе с Мишелем я пробралась и дальше, в закрытые лаборатории. Там проводили опыты над… наверное, над людьми. Папа пытался сделать их сильнее и ловчее… это тяжело объяснить.

Д: То есть вы подтверждаете существование этих чудищ?

О: Подтверждаю.

Д: Опишите их.

О: Ох, они все разные. Кто-то выглядит как зверь, кто-то как человек, но двигается и ведёт себя совсем иначе. В большинстве своём они похожи на человекоподобных животных. Они… я видела странные вещи, господин Давыдов, и, если честно, сама не очень верю в то, что это происходило по-настоящему. И всё, что вы прочитали в дневнике Мишеля, тоже похоже на выдумки и сказки. Но я знаю наверняка, что граф и мой отец… они оба причастны к его исчезновению. И я должна найти Мишеля. Я поклялась.

Д: Вы состояли в романтических отношениях с Михаилом Белорецким?

О: Что?! Как вы смеете?

Д: Что такого?

О: Неприлично задавать подобные вопросы.

Д: Это самый обычный вопрос. Так да или нет?

О: Вы не понимаете… он же… он с ума сошел из-за этой ведьмы. Всё из-за неё. Лесной Княжны.

Д: Лесной Княжны?

О: Да, но… почему вы мне опять шикаете?

Д: Никто вам не шикает, господица Остерман.

О: Господин Давыдов, зачем вы издеваетесь? Считаете, раз я рассказываю о лесных ведьмах, чудищах и экспериментах, значит, совсем из ума выжила? Чтобы вы знали: я и сама прекрасно понимаю неправдоподобность этой истории. Но между тем она действительно имела место быть. Не пытайтесь выставить меня сумасшедшей.

Д: Хватит этого спектакля, господица Остерман. Я не пытаюсь выставить вас сумасшедшей.

О: Но вы… да-да, вы, зачем вы шикаете мне?

Д: Никто вам не шикает, Остерман.

О: Как же не шикает: вот вы, господин, извините, не знаю вашего имени, зачем вы мне шикаете?

Д: Остерман? Остерман, вы о ком?

О: О вашем коллеге!

Д: Присядьте!

О: Зачем вы притворяетесь, что не видите его? Он же… сидит тут, приложив палец к губам. С вашей стороны, господин, очень нехорошо так издеваться над юной девушкой. Зачем вы так улыбаетесь?

Д: Я вообще не улыбаюсь.

О: По-вашему, это смешно?

Д: Мне вообще не до шуток. Сядьте!

О: Но я…

Д: Сядьте!

О: Села уже. Не поднимайте на меня голос.

Д: А вы не притворяйтесь полоумной. Думаете, это поможет вам избежать допроса?

О: Ничего такого я не думаю.

Д: Тогда сидите и отвечайте на мои вопросы.

О: Сижу и отвечаю.

С: Демид Иванович, может, позвать кого вместо вас?

Д: Не надо. Я сам. Итак… Господица Остерман, что вы знаете об убитых крепостных?

О: Что?

Д: Об убитых крепостных. Что вы о них знаете?

О: Ох, это очень печально.

Д: Так что вы знаете?

О: Они мертвы. Да, я видела тело одной из девушек. Мишель нашёл её при мне. Их было… не знаю, сколько всего. Много.

Д: Вы находились рядом с Белорецким, когда он обнаружил тело одной из погибших?

О: Да. В лесу.

Д: В лесу, значит. Когда это произошло?

О: Осенью. В начале зимы… не могу вспомнить точный день, но почти сразу после приезда Мишеля в Курганово. Могу посмотреть в своём дневнике день, если это необходимо.

Д: Вы ведёте дневник?

О: Да. Весьма подробный.

Д: Можете предоставить его мне? Для изучения деталей.

О: Ох… это было бы нежелательно.

Д: Почему? Вам есть что скрывать?

О: Да.

Д: Господица Остерман, дело касается убийства людей. Экспериментов над ними. Вы как дочь подозреваемого…

О: Вы не понимаете. Это… это личное.

Д: Личное? Насколько?

О: Я бы не хотела делиться подробностями с вами. Ни с кем.

Д: Что это за детали? Если они касаются событий в Курганово…

О: Они касаются только меня.

Д: В каком смысле?

С: Демид Иванович, думаю, господица Остерман намекает, что это записи любовного характера.

Д: Ой…

О: Ох…

С: Господица Остерман, я прав?

О: Пожалуйста, мне неловко говорить об этом. Я не хочу…

Д: Да-да, конечно… понимаю…

О: Спасибо.

Д: А всё же, это касается кого-то из участников событий? Белорецкого?

О: Как вам не стыдно подумать?!..

Д: Значит, вы в него влюблены?

О: Как вы можете?.. Я… Я… Не желаю отвечать на подобные вопросы.

Д: Значит, влюблены.

О: Это не касается вашего расследования.

Д: На самом деле, это многое объясняет. Юная девушка рискует жизнью ради молодого человека, идёт на обман родного отца и тайком отправляет письма в столицу, умоляя незнакомых людей найти сыскарей и отомстить графу за этого Белорецкого… редкий случай. Я всё ломал голову, почему незамужняя девица из провинции решилась на такое. Даже, признаю, восхищался вашей смелостью, пока читал письма. Теперь всё встало на свои места. Любовь многое объясняет.

О: Да как вы можете?! Как вам не стыдно насмехаться?!

Д: О, поверьте, я вовсе не насмехаюсь, Клара. Я искренне восхищён вашей отвагой, преданностью, любовью. Вы смелая честная и благородная девушка. Любой мужчина был бы счастлив быть любимым такой, как вы…

О: Но не Мишель…

Д: Что?

О: Не Мишель. Он… он влюблён в Лесную Княжну.

Д: И снова речь о ней. Расскажите… Ох, господица Остерман, только не плачьте… Клара, прошу вас. Вот, возьмите мой платок. Только без истерик, пожалуйста. Вы же взрослый человек. Ну как можно лить слёзы из-за любви? Ненавижу женские слезы. Ох… Смирнов, можешь принести воды?

Смирнов, зачем эти подробности?

Вычеркнуть из протокола!

Волков

Запись временно прервана. Продолжение:

Д: Ладно, а что насчёт тел в деревне?

О: В какой деревне?

Д: В Заречье. Что вы знаете о телах в деревне?

О: О чём вы таком говорите?

Д: О телах убитых крепостных в деревне. Хотите сказать, ничего об этом не знаете?

О: В деревне убили крепостных? В Заречье? В нашем Заречье? Что? Когда? Кого?

Д: Так, значит, вы ничего не знаете?

О: Нет. Ради Создателя, объясните! Что случилось? Прямо-таки убили кого-то? Когда?

Д: Подождите, господица Остерман, сначала ответьте ещё на другой вопрос. Что вы знаете об убитых на кухне?

О: Что?

Д: Об убитых на кухне.

О: Что вы такое говорите? Какой ещё кухне?

Д: Кухне на первом этаже этой усадьбы. Вы знаете, что случилось?

О: Я не понимаю вас. Вы… вы говорите страшные вещи. Что-то случилось с Соней? Поэтому она не приходит?

Д: То есть вы утверждаете, что не обладаете никакой информацией по данному вопросу?

О: Что случилось с Соней?!

Д: Вы что, опять плачете? Да откуда в вас столько воды? Создатель помоги мне. Не надо…

О: Ответьте мне по-человечески!

Д: Сидеть! Остерман, сидеть!

О: Я вам что, собака?! Пустите, пустите меня к ней. Соня!

Запись прервана. Продолжена спустя время.

Д: Смирнов, записывай. С данного момента на допросе присутствует старший сыскарь Первого отделения, прибывший в усадьбу Курганово сегодня утром Савва Терентьевич Усладин. Что ж, Савва Терентьевич, вы хотели вмешаться…

Усладин: Попрошу следить за выражениями, Демид Иванович. Не вмешаться, а проследить за ходом следствия. В дело вовлечены лица государственной важности.

Д: И как они мешают мне вести расследование?

Усладин: Никто не мешает вам вести расследование, Демид Иванович. Но в столице к делу проявляют особый интерес, поэтому меня и прислали. Я не отнимаю у вас работу, а работаю вместе с вами.

Д: Тогда вот, пожалуйста. Предоставлю вам такую возможность. Вот девица, Савва Терентьевич, говорите с ней сами!

Далее в допросе участвует Савва Терентьевич Усладин, старший сыскарь Первого отделения. Сокращение: У.

У: Добрый вечер, господица Клара.

О: Добрый.

У: Почему вы, господица, мешаете господину Давыдову вести ваш допрос?

О: Я не мешаю.

У: А господин Давыдов жалуется, будто вы капризничаете.

О: Мне дурно. У меня чахотка.

У: Чахотка? Так вы больны?

О: Да-да, очень сильно. Меня… стошнило кровью. В моей спальне… у постели. На ковре даже осталось пятно. Соня плохо отмыла. Где она? Господин Давыдов намекнул, что с ней случилось нечто ужасное. Это же не правда?

У: Мне очень жаль сообщать, Клара, но Соня мертва.

О: Что? Не может быть. Зачем вы так зло шутите? Господин Давыдов сказал, в Заречье погибли люди. Это правда?

У: Увы, но да. Много людей.

О: Я… не понимаю. Что произошло?

У: Их убили.

О: Что, но как?

У: Это мы и пытаемся выяснить, Клара. А вы можете нам помочь. Расскажите, как давно вы видели Соню?

О: Поверить не могу. Нет, этого просто не может быть. Что с ней случилось?

У: Клара, ответьте, пожалуйста, на мой вопрос. Когда вы в последний раз видели Соню?

О: Не помню. Она приходила, когда я болела. А как вы появились, все перестали ко мне приходить. Где мой отец?

У: Мы бы и сами хотели узнать, куда направился доктор Остерман. Вы должны нам помочь его найти. Господица Клара, вы догадываетесь, куда мог отправиться Густав Остерман?

О: Не имею ни малейшего представления. Вы же сюда прибежали… когда стреляли. Ох, Создатель! Я только сейчас поняла.

У: Что такое?

О: Прямо перед приездом ваших коллег, пока я собирала вещи, папа и граф очень громко ругались, а потом раздался выстрел. Я была уверена, что это стрелял граф. Он очень меткий… но теперь…

У: Что теперь?

О: Я поняла, что граф не мог выстрелить. Он же ослеп.

У: Как именно?

О: Ему выколола глаза Лесная Княжна.

У: Кто?

О: Лесная Княжна. Ведьма-оборотень, которая превращается в сову.

У: Господица Клара, я же серьёзно спрашиваю.

О: А я серьёзно отвечаю.

У: Господица Клара, не нужно приукрашивать. Граф повредил глаза на охоте, я верно понимаю?

О: Он охотился на Лесную Княжну, потому что хотел захватить источник колдовской силы.

У: Что ж… Ладно, господица Клара, расскажите всё по порядку. Всё что было. Как вы это видите.

К: Я уже рассказывала вашему коллеге, господину Давыдову.

Д: Ни хрена она мне не рассказала.

У: Давыдов!

Д: Что?

Смирнов, почему брань включена в протокол? Вырезать! Волков

У: Вон! И объяснительную мне на стол.

Д: За что?

У: За то, что за языком не следишь. Тысячу раз обсуждали.

Д: И я тысячу раз писал эти ваши грёбаные объяснительные.

У: Вот ещё раз напишешь. В тысячу первый. Может, наконец-то что-то уяснишь. Свободен.

О: Спасибо, господин Усладин.

У: Не за что, господица Клара. Демид Иванович хороший человек, но несдержанный. И с женщинами совершенно не умеет общаться. Приношу извинения за эту неподобающую сцену.

О: Что вы, господин Усладин, вы не в ответе за его поведение.

У: Он мой подчинённый, так что в ответе. Итак, не хочу вас задерживать. Вы, бедная девочка, и без того намучились. Я прибыл сегодня утром, но уже знаю о ваших злоключениях. Представляю, как вам хочется остаться уже в покое, без меня, Смирнова и всех этих солдафонов. Вы нас извините, мы люди служивые, редко сталкиваемся с такими чудесными девицами, как вы, чаще всё с преступниками, а они люди грубые, резкие. В общем, давайте как можно скорее разделаемся со всеми делами, и вы сможете отдохнуть. Тем более в вашем состоянии отдых очень нужен. Итак, расскажите, что случилось в Курганово.

О: Ох, с чего бы начать. Наверное, с осени, когда приехал Мишель. Михаил Белорецкий. В начале месяца студня. Он студент Императорского университета в Новом Белграде, фольклорист, собирает сказки и былички, и он… он очень хороший, честный благородный человек.

У: Он остановился в Курганово?

О: Да. Отец, мой папа, Густав Остерман, познакомился с ним в дороге и пригласил остановиться у нас. Граф Ферзен был не против, хотя они с самого начала не поладили с Мишелем.

У: Произошёл конфликт?

О: Не то чтобы конфликт. Граф очень тяжёлый человек. Он ни с кем не ладит. Понимаете, мы все его немного… опасаемся. Стараемся не раздражать. Но он хозяин Курганово, а мы здесь всего лишь гости.

У: Правильно понимаю, что вы всю свою жизнь жили здесь, в Курганово?

О: Да, с самого рождения. Папу пригласил для исследований природы Великолесья граф Ферзен ещё до моего рождения.

У: Насколько знаю, вы сирота.

О: Да. Увы, мама моя умерла при родах. Я тоже… говорят, я умерла при рождении, но мой папа гений, у него золотые руки. Он смог вернуть меня к жизни, а вот маму спасти даже ему не удалось…

У: Мне очень жаль. Прошу вас, не грустите. Давайте лучше поговорим о том, что происходило в Курганово. Итак, ваш отец, Густав Остерман, занимался исследованием природы Великолесья? Что именно входило в круг его исследований?

О: В основном кликуши.

У: Кликуши это такие… сумасшедшие?

О: Отец называл их так. Обычно это женщины. Замужние. С нелёгкой судьбой. Они теряют всё человеческое. Страшное, очень печальное зрелище. В Великолесье кликушество распространено, просто настоящая эпидемия. Отец объяснял это вредным климатом, болотистой местностью и тяжёлыми условиями жизни, но Мишель… наверное, мне стоит рассказать всё по порядку.

У: Да, прошу. Как с этим связан Михаил Белорецкий?

О: Понимаете, когда Мишель прибыл в Курганово и сообщил, что собирается заниматься собиранием сказок, я вызвалась ему помочь, ведь он совсем не знает местности, и больше некому его сопровождать. Мы ходили по деревням, общались с местными, Мишель всё записывал. И его очень заинтересовали наши домовины.

У: Домовины?

О: Большие каменные сооружения в Великом лесу. Они очень древние, никто не знает точно историю их происхождения или назначение. Просто каменные домики. Мишель решил заняться их изучением и случайно в одной из домовин обнаружил мёртвую девушку.

У: Она умерла по естественным причинам?

О: Ох, нет. Её расчленили…

У: Насколько знаю, это был не первый случай в округе?

О: Увы, нет. Все винили волков…

У: Волков?

О: Да.

У: То есть люди утверждали, что волки способны расчленить человека? Обычно, насколько мне известно, они их просто обгладывают.

О: Граф всем рассказывал, будто это волки нападают на девушек. Если честно, мне не приходилось сомневаться в его словах, ведь прежде я никогда не видела погибших, только слышала вести о случившемся, когда находили очередную убитую. Никто не видел их тел.

У: А кто всё-таки видел тела убиенных?

О: Мой отец.

У: А родственники?

О: Не уверена. Это были всё крепостные девушки. Родственникам, кажется, обычно не давали посмотреть на тела, хоронили в закрытых гробах, чтобы не тревожить. Мы все верили, что это волки.

У: То есть граф Ферзен, хозяин усадьбы Курганово, и ваш отец, доктор Остерман, были единственными, кто видел тела всех убитых девушек, а остальным они говорили, что это сделали волки?

О: Возможно, их видели ещё крепостные, которые работали в лаборатории. Да, точно. Они должны были видеть, что случилось, они же и привозили тела в лабораторию.

У: Что за лаборатория?

О: Она раньше находилась в оранжерее. Вы могли заметить её рядом с аллеей по дороге к усадьбе. К сожалению, оранжерея сгорела. Но раньше там росло много редких растений, отец с графом собирали их по всему миру, надеялись вылечить кликуш с помощью лекарства. А внизу в подвале находилась лаборатория. Я редко туда спускалась и только в самые ближние помещения. Пару раз ассистировала отцу. Но вглубь он меня сам не пускал. Там он изучал кликуш.

У: Итак, Михаил Белорецкий нашёл тело расчленённой девушки. Как это связано с кликушами и вашим отцом? И колдовством?

О: Понимаете, Мишель сразу заподозрил моего отца. Он пробрался в лабораторию и выкрал его записи.

У: Вы их читали?

О: Да.

У: Что там?

О: Я… мне… Мне не хочется в это верить, но всё говорит о том, что отец проводил эксперименты над людьми. Он… на самом деле он не лечил кликуш, а превращал их… в чудовищ. Монстров. Отец… мой папа и граф верили, будто в Великом лесу, который растет вокруг Курганово, существует некий источник… магии. Они называют это Золотой силой. И этот источник охраняет Лесная Княжна. Золотая сила помогает менять природу человека, делать его сильнее и здоровее.

У: Это какая-то местная легенда?

О: Не совсем. Она существует. Я сама видела ведьму Великого леса.

У: Лесную Княжну?

О: Да. Это настоящая живая девушка. Она… коварна. Она влюбила в себя Мишеля и заманила в лес. Вы читали его дневник? Он восхищается ей, но не понимает, насколько она опасна. Эта женщина попыталась убить Настасью Васильевну.

У: Настасья Васильевна это сожительница графа?

О: Его крепостная. Да. Она проживала в усадьбе на правах его…

У: Любовницы.

О: Да.

У: Понимаю, вас смущает недостойное поведение графа. Итак, что случилось, когда Мишель нашёл записи вашего отца?

О: Мишель попытался разоблачить моего отца и графа. Он… он… мы все – я тоже присутствовала при этом – сообщили, что граф и мой отец ставят эксперименты над крепостными, превращают их в чудовищ. Мы все вместе: я…

У: Да, кто ещё?

О: Вы же читали дневник?

У: Конечно.

О: Тогда бессмысленно скрывать. Вы знаете, что я, Николя Стрельцов, Михаил Белорецкий и Лесная Княжна – мы все вместе пробрались в лабораторию и подожгли её. Но что происходило дальше, я так же знаю только из дневника Мишеля. Меня ранили, я едва не умерла… ох!

У: Что такое?

О: Может, всё дело в ранении? Понимаете, я… меня тошнит кровью. Может, я вовсе не больна чахоткой и это последствия ранения? Если задеты внутренние органы… но отец осматривал меня, он не мог не заметить. А после ранения у меня даже шрамов не осталось.

У: Неужели?

О: Честное слово! Мой отец – волшебник.

У: Или же он смог воспользоваться этой чудесной… Золотой силой, вы говорите? Он же научился её использовать?

О: Насколько мне известно, папа с графом так и не добрались до источника. Мишель написал в дневнике, что Лесная Княжна ослепила графа и едва не убила моего отца. Они выжили просто чудом.

У: Просто чудом… И вас тоже спасло чудо.

О: Судя по всему…

У: При этом вы наверняка не знаете, как именно доктор Остерман вас вылечил?

О: Нет.

У: Что ж… ладно, что произошло после исчезновения Михаила Белорецкого? Как он пропал?

О: После того как Лесная Княжна ослепила графа Ферзена, Мишель пропал без вести. Остался только его дневник. Он оказался у меня, не знаю, кто его подкинул. Я отправила дневник со всеми записями преподавателю Мишеля в Новый Белград. Профессор Афанасьев приезжал сюда, в Курганово, пытался найти Мишеля, но тоже безуспешно. И после… вот, приехали вы. Профессор обещал, что поможет восстановить справедливость и наказать виновных.

У: То есть графа Ферзена и вашего отца доктора Остермана.

О: Да.

У: Вы не должны винить себя, Клара. Вы точно ни в чём не виноваты. Понимаю ваше смятение. Доктор Остерман – ваш родной отец, но он к тому же преступник, который совершал ужасные преступления. И в ваших силах принести погибшим по его вине девушкам покой на том свете. Видит Создатель, несчастные заслужили справедливости.

О: Я знаю. Но он мой папа… это неправильно, но я всё равно люблю его.

У: Это совершенно естественно, что вы любите своего отца. Но это не отменяет того факта, что он преступник. Может, он был хорошим отцом для вас, но при этом он остаётся ужасным человеком. Одно другому не мешает. Вы отвечаете за свои поступки. И с вашей стороны, как благородной девушке, будет правильно помочь найти графа и доктора и заставить их отвечать по закону.

О: Да, да…

У: Вижу, вы устали, но разрешите задам вам ещё пару вопросов. Расскажите, что происходило в Курганово после исчезновения Михаила Белорецкого? Что делали доктор Остерман и граф Ферзен?

О: Я… я болела.

У: Болели? Всё время?

О: Да, меня ранили. А потом… начались эти видения…

У: Какие видения?

О: Ужасные. Кошмарные. Они мучают меня.

У: Клара…

О: За что они мучают меня?.. тут и там… и скрежет. И кровь.

У: Кровь?

О: Ох, да, кровь. Она повсюду.

У: Клара, где вы видели кровь?

О: Сладкая, горячая, такая горячая… ох, её так много. И плачет. Она всегда так жалобно плачет.

У: Кто плачет, Клара?

О: Они всегда плачут. Умоляют. Папа пускает эфир. Чтобы не кричали. А то они так жалобно кричат… просят… я же не хочу этого делать, понимаете?

У: Конечно, понимаю, Клара. Вы не хотите этого.

О: Нет-нет, совсем не хочу. Я хороший человек. Я добрая. Папа говорит: я милое невинное дитя. Я не плохая. Это не моя вина.

У: Что не ваша вина, Клара?

О: Это не моя вина… не моя вина. Не моя вина. Мне так плохо… мне плохо. Я умираю…

У: Клара, в чём вы не виноваты? Что произошло? Что… А-а! Смирнов!

Запись прервана. Допрашиваемую вырвало кровью. Она потеряла сознание. Допрос перенесён на другой день.

3 лютня

2 часа пополудни

Должности с подписями по очереди

ДЕМИД ИВАНОВИЧ ДАВЫДОВ

УСЛАДИН САВВА ТЕРЕНТЬЕВИЧ

ЕВГЕНИЙ ИЛЬИЧ СМИРНОВ

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Старшему сыскарю Первого сыскного отдела г. Новый Белград

Усладину Савве Терентьевичу,

От сыскаря Первого сыскного отдела г. Нового Белграда

Давыдова Демида Ивановича

Я, Давыдов Д. И., в ходе проведения допроса проходящей свидетелем по делу о Курганово Клары Остерман использовал бранную речь по причине тяжёлых рабочих условий и большого эмоционального напряжения.

В своём поведении раскаиваюсь и считаю его неподобающим для представителя государственных служб. Впредь обязуюсь вести себя сдержаннее.

Давыдов Д. И.

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Мне стало снова дурно. А я только поверила, что всё же выздоравливаю. Сколько меня не рвало кровью? Дня два? Надежды нет.

Я умру.

Только что ушёл этот мерзкий Давыдов. Он ворвался в мою спальню, когда я уже собиралась готовиться ко сну. Весь день после допроса пролежала, не переодеваясь, на кушетке, не могла прийти в себя. Меня знобило, голова болела, подташнивало. От переживаний я совсем расклеилась. И вдруг снова этот Давыдов. Он бессовестный, ополоумевший самодур!

Без стука он вошёл, сразу с порога начал бросаться обвинениями, которых я даже не понимала. Что-то говорил постоянно про кровь и про Соню, про эксперименты отца. Ещё и припомнил, что я ассистировала папе в лаборатории. Это так, но я же никогда не принимала участия в экспериментах! Помогала проводить операции, пару раз отец брал меня с собой на вскрытие. Я всегда проявляла живой интерес к его работе, много читала научной литературы, которую он выписывал из Лойтурии. Конечно же я хотела помочь! Но никаких чудовищ уж точно не создавала.

И вдруг Давыдов начал обвинять меня в соучастии.

– Я перечитал протокол вашего допроса, господица Клара, – язвительно произнёс он, сверкая злыми глазами, – и знаете, что я заметил? Как вы говорите о крови.

Конечно, я говорю о крови, ведь меня несколько дней рвало ей! Я умираю! Мне всего двадцать один год. Я никогда не была замужем, не выезжала из Курганово. Я даже не целовалась ни разу, и мне – не познавшей жизни, не испытавшей и не изведавшей ничего, кроме четырёх стен графской усадьбы – предстояло умереть от чахотки совсем одной, в одиночестве, брошенной отцом.

Я разрыдалась. Меня снова стошнило, снова кровью, от чего подурнело ещё сильнее. Давыдов стоял надо мной, насмехался, вглядывался в мою кровь, точно надеялся найти там улики против отца и графа. А я рыдала, сидя на полу, не в силах даже вытереть это расползающееся кровавое пятно. Хорошо хоть ковёр не испортила на этот раз.

И только Усладин, которого позвал кто-то из младших чинов, смог отогнать от меня Давыдова и отправил того за доктором. Создатель, молю, пусть доктор приедет скорее. Я умираю. Чувствую, что умираю. Ноги коченеют.

До сих пор слышу шаги за дверью. Темнеет, но я не зажигаю свечу, чтобы они посчитали, будто я сплю. Моя болезнь теперь служит удобным прикрытием от их вмешательства.

В углу по-прежнему стоит собранный саквояж. Несколько раз порывалась разобрать его, но так и не взялась. Во мне всё ещё брезжит надежда на возвращение отца. Разве мог папа бросить меня здесь совсем одну? Он никогда прежде не оставлял меня надолго, даже в прежние времена, когда в Курганово и появиться никого чужого не могло. Я же… он же мой отец. Он не мог оставить меня, словно забытую вещь. Он же любит меня.

Он сделал из меня чудовище. Мишель писал об этом. Мои сны все кричат об этом.

Я жажду крови. Я чую её на своих губах, на языке. Помню, как она стекает горячая солоноватая в горло, как согревает грудь, как…

Создатель! Какие ужасные вещи я пишу. Это точно вовсе не я. Клянусь, не помню, в упор не помню, как написала эти строки в собственном дневнике, точно некто завладел моим телом, заставил взяться за перо и записать эти чудовищные выдумки. Мне и в голову прийти не могло ничего подобного. Конечно, мне по нраву новомодные мистические романы о вампирах, но чтобы поверить в это…

Может ли ранение привести к сумасшествию? А чахотка? Что со мной происходит? Мне страшно. И шорохи. И скрип. И этот проклятый писк. Он затопляет мою спальню.

Я плачу очень тихо, чтобы никто не услышал.

А шорохи подбираются всё ближе.

Меня колотит от холода, едва держу перо в пальцах.

Они здесь. Они всё ближе.

Срочно! Всем постовым отделениям! Разыскивается подозреваемая в убийстве Клара Остерман, девица 21 года. Роста невысокого. Телосложение худощавое. Волосы тёмно-каштановые, глаза карие. Может быть вооружена. При обнаружении задержать и сообщить в Первое отделение.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Главе Первого отделения г. Новый Белград

Волкову Борису Дмитриевичу,

От сыскаря второго ранга Первого отделения г. Нового Белграда

Давыдова Демида Ивановича

Я, Давыдов Д. И., по распоряжению Усладина С. Т. отправился в город Орехово в поисках доктора для Клары Остерман, которая потеряла сознание во время допроса.

В Орехово доктора долго не мог найти, в связи с чем задержался до позднего вечера. Доктор, как мне объяснили, навещал сложных больных. Вернулся он поздно, не один, а со столичным профессором, который настоял, что тоже желает отправиться в Курганово. Мешать в этом намерении не стал.

По возвращении в Курганово, т. е. утром следующего дня мы обнаружили всех сотрудников Первого отделения убитыми особо жестоким способом. Как и в предыдущих случаях с крепостными, найденными в деревнях, тела обескровлены, но помимо этого тела до неузнаваемости обезображены укусами крыс, которые были кем-то натравлены в неестественном количестве.

Клара Остерман пропала. Её следов, ни живой, ни мёртвой не обнаружено.

Прошу немедленно объявить её в розыск и прислать мне подкрепление. Оставляю Е. Смирнова в Курганово для решения рабочих задач и срочно выезжаю в Новый Белград для дальнейшего расследования.

Д. И. Давыдов 4 лютня 1227 г.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕМИДА ДАВЫДОВА

4 лютня

Я привык излагать свои мысли в блокноте кратко и по списку. Обычно все детали записывает Смирнов. Но теперь считаю необходимым вести записи подробно, с некоторой даже дотошностью и передачей чувственной окраски, чтобы в случае необходимости те, кто найдёт мой дневник, смогли использовать его в деле.

Что ж, коллега, прошу прощения, но вести дневник мне непривычно, поэтому могу поначалу делать это не очень умело и размыто, а где-то напротив излишне подробно. На всё нужна практика, да и я не писатель, ремесло моё в другом.

С чего бы правильно начать.

Сегодня 4 лютня.

Я вернулся из Орехово после обеда, в четвертом часу. Сейчас нахожусь в усадьбе Курганово, на первом этаже хозяйского дома в окружении профессора Императорского университете Афанасьева и иноземца доктора Бернарда Шелли, его спутника.

Хах, опыт чтения протоколов сказывается. Как пишут в дневниках? Ну, если исключите страдания из-за разбитого сердца, сопли и прочую чепуху?

Дорогой дневник, я люблю графиню Анну, но она не обращает на меня внимания. Буду стреляться с её любовником и умру в страшных муках.

Наверное, нужно добавить своих мыслей, эмоций. Но не таких, конечно.

Что я чувствую?

Я хочу шею свернуть этой маленькой гадине Остерман.

Я знал, что девчонка лишь притворяется слабой и немощной. Такие невинные глазки строила, ну просто овечка. Волк в овечьей шкуре!

Пока все теории мои кажутся безумными, но, если найду остальные записи Остермана, может, это окажется не лишённым смысла. Пусть пока доказательств нет, но я готов поклясться, что за всеми убийствами в Курганово или хотя бы частью из них стоит эта Клара Остерман.

И мой новый знакомый Афанасьев, пусть и не напрямую, но подтверждает эти опасения.

Так, надо рассказать по порядку.

Всё началось, когда Усладин закончил допрос Остерман. Её вынесли на руках без сознания. Сказали, она начала бредить и её вправду стошнило кровью. Видел следы в кабинете. Такого у чахоточных не бывает. Слишком много крови. Любой человек давно умер бы, если бы его так обильно рвало кровью, а судя по словам Остерман, с ней это случилось не впервые.

Попросил протокол допроса, перечитал нашу с ней беседу. И, чтоб меня леший побрал, она буквально призналась, что помогала своему отцу. Девчонка может притворствовать и разыгрывать из себя жертву обстоятельств, но она далеко не так проста. Много ли юных девиц, которые вообще решатся присутствовать при операции, не говоря уже про ассистирование хирургу?

Готов поспорить, она с самого начала прекрасно знала об экспериментах отца, а потом влюбилась в этого Белорецкого. Может, он пообещал ей что-то? Нашептал романтичной ерунды, очаровал, и девица предала родного отца ради возможности выскочить замуж? Женщины и так не слишком умны от природы, а уж от чувств вовсе теряют голову.

Так или иначе, Остерман куда лучше осведомлена о делах отца, чем кажется на первый взгляд. Она не боится крови, умеет держать в руках скальпель и сведуща в анатомии и хирургии. А милое личико и эти огромные оленьи глазки придают ей совершенно невинный вид. Мужчины на такое падки. Ох, я болею. Ох, я умираю. Помогите-спасите. Столько лицемерия и жеманства, что блевать охота.

Итак, меня со Смирновым отправили за врачом в Орехово. К счастью, до самого города Смирнов со мной почти не разговаривал. Только в начале попытался обсудить Остерман и сказал, что она похожа на лунатика, такая бледная и странная. Что, если она и вправду страдает сомнамбулизмом? Это объяснило бы её плаксивость, некую слабость (или, скорее, раздражительность и нервозность) ума, странные шорохи в спальне. Несколько ночей я вызывался сторожить под дверью её комнаты, во-первых, потому что не доверяю другим, во-вторых, потому что надеялся поймать её на попытке побега или подкараулить самого доктора Остермана. С трудом верится, что он оставил любимую дочь насовсем. Скорее всего, он попытается или уже смог с ней связаться, минуя нас.

Выйти из спальни ночью Клара не пыталась, к её комнате снаружи тоже никто не приближался, но из-за двери постоянно доносились шорохи и голоса. Причём, несмотря на то что я никогда не замечал за собой галлюцинаций (даже в самых расшатанных своих состояниях), готов поклясться, что голоса эти были не только женские.

Я встречал пару раз умалишённых. Некоторые из них, особенно те, что верят, будто в них обитает больше одной души, порой пытались вполне правдоподобно имитировать чужие голоса, но никогда ни один из них не мог издать звуков настолько для них от природы не естественных.

И между тем готов поклясться, что по ночам в спальне Клары Остерман не раз звучал мужской голос, но, когда я пытался подглядеть через замочную скважину, не заметил ничего, кроме её мечущегося из угла в угол силуэта.

Клара Остерман слишком хилая и тщедушная, чтобы изобразить такой голос. И слишком маленькая и слабенькая, чтобы убить кого-либо, а между тем в Курганово и Заречье всё завалено трупами.

В Орехово мы не нашли местного доктора, он уехал в деревню и, как нам сказали, вернётся не скоро. В округе подозрение на эпидемию неизвестной болезни, и доктор планировал задержаться на несколько дней.

Но нам неожиданно повезло встретить иностранного доктора, который по удивительному (ни разу не удивительному, но я упорно подыгрывал им поначалу) стечению обстоятельств как раз направлялся в Великолесье.

Итак, назад мы возвращались уже с профессором Афанасьевым и доктором Шелли. Оба – личности интригующие, которых никак не ожидаешь встретить в глуши, подобной Курганово.

Афанасьева я узнал сразу. Это он написал заявление в Первое отделение на Ферзена, и это о нём Остерман и Белорецкий рассказывали в своих записях. Профессор преподавал пропавшему без вести Белорецкому. Видимо, на его поиски он и едет. Клара говорила, что прошлый его приезд оказался безуспешным.

Мне было интересно понаблюдать за ними со стороны, не выдавая себя, поэтому я не спешил представляться сыскарем.

Профессор оказался человеком степенным, на первый взгляд добродушным, очень интеллигентным, ровно таким, каким представляешь себе университетского преподавателя. Он с самого начала, когда подошёл и спросил, не подвезём ли мы его до Камешка (это усадьба по соседству с Курганово), выглядел обеспокоенным, даже встревоженным. Вещей у него с собой почти нет, только небольшой полупустой саквояж.

Доктор Бернард Шелли из Брюфомора – лицо в этом деле новое, незнакомое. Афанасьев рассказал уклончиво, что они познакомились с Шелли в Новом Белграде, доктора спасли с корабля, застрявшего во льдах Океана Ледяных духов. Там он путешествовал с научной экспедицией. Почти весь экипаж погиб, и выжил едва ли не один-единственный доктор.

– Я свалиться профессор на голову! Прямо на голову! – повторил Шелли несколько раз, безудержно хихикая. Видимо, ему очень понравилось это ратиславское выражение. Не помню, есть ли близкое по значению выражение в брюфоморском языке.

Афанасьев и Шелли утверждают, что навещают в Камушке старых друзей, но очевидно, что они приехали на поиски Белорецкого. Если заинтересованность Афанасьева понятна, то намерения Шелли остаются неясны.

Я успел шепнуть Смирнову, чтобы он молчал о нашей работе. К счастью, мы оба надели шубы, найденные в Курганово в хозяйских вещах. Наша форма хороша для столицы, но не спасёт от мороза в долгом пути. В общем, поначалу мы не вызывали подозрений и ничем не выдавали своей профессии, поэтому можно было попробовать разболтать наших новых спутников.

Но Афанасьев будто бы что-то заподозрил и начал нас расспрашивать.

– Вы впервые в Великолесье? – спросил он, стоило нашим саням отъехать от Орехово.

– По нам так заметно? – вопросом на вопрос ответил я.

– Вы не знали, где искать доктора Дериглазова, – улыбнулся Афанасьев весьма добродушно. – Местные вызывают его, когда больничный врач занят. Пусть я бывал в этих краях всего однажды, но уже успел с ним познакомиться. В прошлый приезд меня мучили головные боли.

– То есть вы, доктор Шелли, не местный доктор?

– Ай? Нетъ, нетъ, – замотал головой брюфоморец. – Я есть в экспедишьон. Мы изучать льды.

– Изучаете лёд? В стакане уйджи? – попытался пошутить я.

Если и есть за что уважать брюфоморцев, так это за их напитки. За всё остальное хочется плюнуть им в лицо. Пираты есть пираты, пусть они и разбогатели, нацепили дорогие костюмы и важный вид, но суть их не изменилась. Как предки грабили западное побережье, так и потомки их продолжают обкрадывать целые народы. Не может ли доктор принадлежать к Историческому обществу Думнорга?

Доктора моя шутка повеселила, и он сразу стал чуть разговорчивее. Понимать его сложно. Он говорит на жуткой смеси ратиславского, лойтурского и брюфоморского. Признаю, мой брюфоморский весьма плох. Матушка по настоянию деда наняла лойтурского и литторского гувернёров, которые обучили меня своим родным языкам (а также троутоскому), но вот с брюфюморским, который пытался объяснить мне господин Дроссельмейер, так и не задалось. Зато я знаю парочку ругательных стишков (опять же, от господина Дроссельмейера. Хороший был малый, особенно когда выпивал. Жаль, что мучился от собственных бесов. Они его и сожрали. Ну, они, бутылка и чахотка).

Стишки мои весьма развеселили доктора, и он стал ещё разговорчивее.

В Новый Белград Шелли прибыл недавно в составе экспедиции с островов. Зачем и как они изучали Океан Ледяных Душ и каким попутным ветром их занесло в столицу, так и осталось непонятным. С Афанасьевым, если верить обоим, их свёл интерес к фольклору.

– Вы, доктор, тоже изучаете фольклор? – удивился я.

– Да, доктор Шелли, – поспешил ответить за него Афанасьев, – большой знаток мифологии разных стран. Сами понимаете, когда живёшь на Брюфоморе, иначе и нельзя.

Об островах говорят столько всего, что поверить во все эти небылицы образованному человеку просто сложно. Я видел в княжеском Белградском музее редкостей много любопытных существ, но, в отличие от большинства посетителей, и, опять же, благодаря господину Дроссельмейеру, познакомился со старым экскурсоводом.

Иван Демидович сразу проникся ко мне симпатией благодаря нашим зеркальным именам. Он разрешал без билета навещать выставку, даже закрытые залы, и показал, как все эти диковинки якобы из-за моря мастерят буквально в подвале музея. Я видел, как младенцу пришивают поросячий пятачок, а взрослому мужчине – чешую и рога. Мастера, лепившие этих диковинных уродцев, пили чистый спирт. Видимо, только так и получается выдержать такую работёнку. И, наверное, только оставаясь мертвецки пьяным, можно придумать что-то настолько уродливое и странное. А потом они всё это заливают формалином, помещают в стеклянные сосуды и подписывают сложными заумными словами на троутоском, выдавая или за мутантов, или за данийцев.

Мерзкое зрелище, зато теперь точно могу выдержать вид любого, даже самое преотвратного места преступления. Удивить меня сложно. Впрочем, благодаря Ивану Демидовичу мне и поручили дело Ферзена. Отличить настоящих чудищ и мутантов от поделок из музея не каждый сможет. Большинство неспособны преодолеть отвращение, чтобы обратить внимание на детали. Волков же знает о моем опыте, верит, что я не сделаю всё тяп-ляп, лишь бы побыстрее развидеть это. Он надеялся, я привезу несколько образцов экспериментов Остермана в Белград, только мы до сих пор ничего не обнаружили. Доктор и граф всё уничтожили. Если, конечно, эти существа и вправду существовали. Не стоит исключать вероятность, что Белорецкий – судя по записям, он юноша нежный, впечатлительный и с богатым воображением. А ещё с больной головой – всё придумал. И если это так, то все опыты Остермана не увенчались успехом, и это такие же музейные уродцы, не пригодные к жизни.

Но Шелли будто бы не на шутку заинтригован Великолесскими сказками о леших и водяных.

– Я верить, это существа одна природа, – заявил он.

Я уточнил, не имеет ли он в виду жителей Драконьих островов.

– Да-да, их самих, – сказал он на ломаном ратиславском. Как я уже упоминал выше, говорит он на жуткой смеси из нескольких языков, поэтому передать его манеру речи на письме – настоящая головоломка. Лучше буду записывать основную суть. Я не писатель какой-нибудь, хотя, пожалуй, мог бы написать однажды целую книгу о своей деятельности как сыскаря. А, может, и вправду в отставке на старости и напишу. Буду сидеть, потягивать уйджи, греть под пледом старые кости и ностальгировать по былым временам.

Если Шелли и вправду доктор и родом из Думнорга, он, так или иначе, должен хоть отдалённо разбираться в данийцах. Этого могло хватить, чтобы Афанасьев попросил того заняться мутантами Остермана.

Если верить дневникам и записям, у себя в лаборатории Остерман создавал таких же уродцев, что и наши мастера в Музее редкостей, за тем исключением, что порождения его больного воображения всё же не застывали замертво в формалине, а дышали и ходили, а некоторые даже говорили.

А пропавший Белорецкий и вовсе утверждал, что сам доктор Остерман приобрёл подобные чудовищные свойства. Кажется, он описывал, что глаза доктора стали красными и звериными. Впрочем, Клара ни о чём таком не упоминала. Она будто вовсе не заметила никаких перемен в отце. Значит, один из них врёт. Вопрос, о чём? Есть ли хоть толика правды в их словах, и кому можно верить?

Или же Белорецкий не зря сомневался в своём здравом разуме, и он просто лишился ума и всё придумал.

Методом же исключения можно сказать, что в словах Белорецкого чуть больше правды. Это он пропал без вести, это его пытались убить граф с доктором. А вот у лицемерной Клары Остерман вполне есть основания лгать. Она отчаянно защищает любимого папеньку и собственную крысиную шкурку.

Крысы. Твою ж мать. Грёбаные крысы.

Ладно, рассказываю дальше по порядку.

Итак, пытаясь выведать больше подробностей о занятии доктора Шелли (узнал я немного, он называет себя просто корабельным доктором), я проболтал всю оставшуюся дорогу с нашими новыми спутниками.

– А для кого вы искали доктора? – уточнил Афанасьев. – Вы же из Курганово?

Он явно сразу нас заподозрил.

– Оттуда. Юной воспитаннице графа стало нехорошо. Чем-то приболела.

– Разве её отец не доктор?

Афанасьев осторожный. Ничего напрямую сразу не выдаёт. А на вид кажется таким простодушным старичком.

– Доктор Остерман в отъезде.

– Надолго он уехал?

Ответил, что не знаю. И ни словом не соврал.

– Но с графом у нас получится встретиться?

– Он тоже в отъезде, – сказал я.

И Афанасьев едва смог сдержать радость. Зачем ему в Курганово? Несмотря на то что профессор не в списке подозреваемых, всё же раскрывать перед ним все подробности я не спешил. Хотелось понаблюдать со стороны, пользуясь своим инкогнито.

– Как хорошо, что доктору Шелли по пути, – будто бы невзначай сказал Афанасьев. – Уверен, он сможет помочь бедняжке Кларе.

– Вы с ней знакомы?

– Постольку-поскольку.

– Потолку-потолку? – переспросил Шелли, чем вызвал наш общий смех и сменил тему разговора.

В общем, всё шло весьма неплохо до момента возвращения в Курганово.

И Афанасьев сразу подметил, что в усадьбе пугающе тихо.

– Даже конюха нет, – заметил он удивлённо.

До недавнего времени Курганово славилось как одно из самых богатых поместий Империи. И вот, часть зданий сгорела в чудовищном пожаре, хозяева исчезли, а крепостные…

Хм, мне начинает нравиться вести дневник. Строчу и строчу, а тем временем свеча уже наполовину прогорела.

Итак. Мы вернулись в Курганово. И даже учитывая все обстоятельства, изложенные в протоколе осмотра места преступления номер № 14 [2], выглядело место слишком безлюдно. Даже мы со Смирновым, зная все обстоятельства, почуяли неладное.

Дверь едва получилось открыть. Пришлось толкать – что-то навалилось с другой стороны.

И как только мы едва протиснулись внутрь, в холле на первом этаже раздался оглушительный писк.

Крысы были повсюду!

В сумраке холла мы и не сразу сообразили, что это такое. Весь пол выглядел тёмно-серым, как вдруг ожил, зашевелился и хлынул в разные стороны. Это были самые настоящие, чтоб их, крысы, и было их столько, что я за всю свою жизнь раньше не видел. Не десятки даже, а сотни, точно их собрали со всей округи. Они запищали и кинулись прочь, исчезая в коридоре и проталкиваясь под мебель, в незаметные прежде щели, за шторы и под столы. В одно мгновение их почти не осталось, и если бы я один это видел, то всерьёз усомнился бы в собственной вменяемости. К счастью, у меня есть свидетели.

Мы – четверо взрослых мужчин – ринулись в стороны, опасаясь попасться по пути этим тварям. Смирнов вскрикнул, указывая рукой, но я и сам заметил раньше него.

Стоило крысам броситься врассыпную, как из-под их тел показалось уже другое тело. То самое, что подпирало дверь.

Усладина мы узнали только по сохранившимся именным золотым часам. Их твари сожрать не успели. Сомневаюсь, что не смогли. Удивляюсь, что они весь дом не обглодали.

Всё остальное – в протоколе доктора Шелли. Он любезно согласился засвидетельствовать смерть Усладина и всех остальных.

Все в Курганово мертвы. Все. Только тело Клары Остерман не обнаружено. Её нигде нет ни живой, ни мёртвой.

Пусть доказательств нет, да и всё это может показаться бредом, но готов поклясться, что за всем этим стоит девчонка.

5 лютня

Уже поздняя ночь. Отправил Смирнова в Орехово на почту. Сами ждём подкрепления. К счастью, гобеленная гостиная, в которой мы проводили все предыдущие ночи, осталась почти нетронутой, не считая крысиного помёта. Но тут хотя бы никого не загрызли.

Мы плотно закрыли двери и заткнули все щели, свет гасить не стали и решили дежурить по очереди. Сейчас и до трёх часов как раз моя смена. Вот пишу, чтобы не заснуть. Раньше не понимал людей, которые ведут дневники, а теперь пожалуйста, сам строчу, и будто в голове проясняется.

Итак, по возвращении в Курганово, уже не было смысла скрывать от Афанасьева и Шелли, что мы со Смирновым из Первого отделения. Тем более, они согласились с нами сотрудничать.

Половину оставшегося дня осматривали мёртвых, наводили порядок и искали Клару. Её нигде нет. И, кстати, только в её спальне не нашлось следов крыс. Только помёт, но мебель и одежда целы, все вещи в порядке. Пропал один лишь саквояж (я подмечал, что он стоял на одном месте все эти дни).

Остерман сбежала, и в этом нет никаких сомнений.

Какого лешего произошло в этом доме, пока нас со Смирновым не было?

Всю ночь воют волки. Не то чтобы я считал себя суеверным или пугливым, но сегодня даже мне не по себе после увиденного.

Хотелось бы поскорее (если вообще получится) забыть обгрызенное лицо Усладина. Эх, вредный старик. Вот вроде бы ужасно раздражал всегда своими придирками, а теперь, когда его нет, я готов хоть каждый день писать объяснительные записки, лишь бы он оставался доволен, сидел сейчас рядом со мной у камина и отчитывал за ругань и нарушение устава.

Настроение в усадьбе удручающее. Доктор Шелли и вовсе пребывает в состоянии пугающем. Очень чувствительной натурой оказался этот иноземец, а вроде доктор, должен быть привычен ко всяким зрелищам.

Не отрицаю, я тоже впечатлился. За свои годы многое видел, но такого – нет.

Доктор с удивлением отметил, что у всех погибших сильная кровопотеря. Это ввело его в замешательство. Смирнов составил протокол под его диктовку (Афанасьев помогал переводить). Протокол я распорядился сразу же отправить Волкову вместе с другими документами. Опасаюсь об их сохранности.

Вечером собрали остатки пищи, уцелевшей после крысиного нашествия, засели в гобеленной гостиной, но аппетита ни у кого особо не было.

Афанасьев долго писал. Он уже знает, кто такие мы со Смирновым, поэтому не скрывает больше своей личной заинтересованности в деле. Он признался, что вернулся не столько ради поисков Белорецкого, сколько ради Клары. Профессор беспокоится за её безопасность, ведь девчонка осталась с опасными преступниками совсем одна.

Вот уже не знаю, кого стоит больше опасаться.

– Получается, это вам мы с моими студентами отправляли письма? – спросил Афанасьев меня во время ужина.

– Не напрямую мне, но в итоге да, мне поручили заняться этим делом, – признал я.

– То есть вы в курсе всех ужасных подробностей случившегося в Курганово?

Надо сказать, несмотря на то что я обычно не придаю событиям и словам никакого мистического значения, на этот раз даже меня проняла инфернальная атмосфера усадьбы. Мы – чужаки, вторгшиеся в чужой дом, – сидели в пустой усадьбе, где столь жестоко убили моих коллег, а за стенами то и дело скрежетали мыши. В камине горел огонь (граф Ферзен, насколько известно, большой поклонник лойтурской моды, да и сам по происхождению выходец из древнего лойтурского рода, поэтому Курганово его полно портретов аристократов, старинных украшений и книг. Вот и в гостиной камин вместо печки). За окном в эту ночь выли волки, а им подпевала метель. Надеюсь, Смирнов успел добраться до какой-нибудь деревни, прежде чем попасть в самое ненастье.

Так вот. Всё в усадьбе способствовало нагнетанию мрачного настроения. Профессор сидел спиной к камину, и лицо его было тяжело разглядеть в свете нескольких свечей, поэтому даже добродушный Афанасьев со своими соломенными усами вдруг приобрёл вид подозрительный и даже немного пугающий.

Теперь, не скрываясь, мы смогли честно и прямо обсудить всё, что случилось в Курганово: исчезновение Михаила Белорецкого, множественные смерти крепостных, пожар в лаборатории и, конечно, же гибель всех моих коллег.

Афанасьев, впрочем, знал немногим больше меня.

– Я, как и вы, Демид Иванович, узнал обо всём из письма Клары. Она прислала дневник Михаила мне, его учителю, и я, прочитав его, немедленно приехал сюда, в Курганово, надеясь найти своего студента.

– У вас были хоть какие-то зацепки?

Афанасьев помотал головой, но вдруг как-то засомневался, открыл рот несколько раз, не решаясь сказать:

– Вы верите в чудовищ, господин Давыдов?

Вопрос его, надо признать, заставил меня усмехнуться.

– Вы про небылицы, которые записывал Белорецкий? Он же фольклорист, это его работа.

– Это и моя работа, Демид Иванович, – очень серьёзно произнёс профессор. – Именно я научный руководитель Белорецкого. Мы с Михаилом знакомы со дня, когда он поступил в Университет, я сам принимал у него вступительные экзамены. Михаил – чудесный юноша, но очень ранимый и чувствительный. Он и вправду всегда воспринимал мир очень… тонко. И всё же… это была не первая его фольклорная практика.

– Что вы имеете в виду?

– Михаил уже не раз ездил по деревням, собирал сказки и былички, записывал их. Мы обсуждали его экспедиции, он охотно делился всеми подробностями. И да, он обладает очень богатым воображением, но точно не душевнобольной и умеет отличать выдумку от реальности.

– Вы же читали его дневник? – уже с некоторым сомнением, которое из-за усталости не получилось скрыть, уточнил я.

– Конечно.

– А в его дневнике сплошные волки-оборотни, ведьмы, вештицы, опыты над людьми…

– Именно, – подтвердил совершенно невозмутимо Афанасьев, и я ощутил толику разочарования.

– Послушайте, Фёдор Николаевич, вы же учёный…

Настолько, насколько фольклористику можно назвать наукой, конечно.

– …Человек образованный. Вы не можете верить, что всё это происходило по-настоящему.

– А вы можете поверить, что сотни крыс загрызли насмерть несколько сотрудников Первого отделения?

Шелли усмехнулся с покрякиванием, и я впервые за долгое время вспомнил про него. Мне казалось, иноземец давно выпал из беседы из-за своего скудного знания ратиславского языка, но, оказывается, он внимательно нас слушал всё это время.

– Признаю, – сказал я, – случай с крысами даже меня поразил. Никогда не слышал о таком. Может, в Века Тени что-то подобное и было возможно…

– Всё возможно, – произнёс доктор Шелли.

Это прозвучало настолько неожиданно и загадочно, что я замешкался.

– Что возможно?

– Всё, – улыбнулся доктор Шелли, сверкая в полумраке стёклышками очков.

Если профессор – крепкий, коренастый, весьма мужественный, пусть и добродушный на вид человек, то доктор – его полная противоположность. Щуплый, темноволосый, с длинными тонкими, точно паучьи лапки, пальцами и широкой белозубой улыбкой рептилии. И глаза за стёклышками очков-полумесяцев, даже когда он в хорошем настроении, остаются холодными, совершенно равнодушными.

Наверное, этим двум нравилось забавляться надо мной, потому что я от их загадочности начал раздражаться и потребовал выражаться конкретнее.

– Вы видеть их? – спросил Шелли.

– Кого?

– Мутант доктор Остерман?

Мы прибыли в Курганово спустя несколько седмиц после описываемых в дневниках событий. У Ферзена была уйма времени, чтобы скрыть все улики. Даже вход в лабораторию оказался завален настолько плотно, что мы не смогли пробраться внутрь. Пытались найти рабочих, но Стрельцовы (это хозяева соседнего поместья) отказались отправлять своих людей в «это Создателем проклятое место», а все крепостные Ферзена разбежались или мертвы. Мы ждём со дня на день подкрепления из Златоборска.

Кратко описал сложившуюся ситуацию своим новым знакомым.

– Конечно, – понимающе закивал Афанасьев. – Вряд ли доктор Остерман настолько глуп, чтобы оставлять после себя улики. Если что-то и осталось после пожара, он увёз это подальше от Курганово, в надёжное место.

– И оставить Клара? – усомнился Шелли.

– А при чём тут Клара?

– Клара, – вздохнул с неподдельной печалью Афанасьев. – Чудесная милая девушка. Насколько хорошо вы успели узнать её?

Успел, но вот не нахожу её ни милой, ни чудесной. Лицемерная лживая манипуляторша. Как она ловко юлила, уходя от вопросов. Говорить об этом очарованному девицей профессору я не стал, потому что ожидал, что тот встанет на её защиту, но он меня удивил:

– Клара опасна, – неожиданно произнёс Афанасьев. – И для себя самой, и для окружающих.

– В каком плане?

– Вы же читали дневники Белорецкого?

– Конечно. Сколько раз можно повторять?

– Значит, вы знаете, что Клара – вештица?

Белорецкий и о таком писал.

– Хотите сказать, что Клара на самом деле ведьма?

– Не ведма, – вставил Шелли, наклоняясь вперёд. Он уткнулся локтями в колени и переплёл между собой длиннющие жутковатые пальцы. – Мутант.

Честно, я пытался сдержать смех. Но после всех событий минувшего дня, это было уже едва ли возможно. И в этом безумном диком доме, полном крыс-людоедов, трупов и загадок, я расхохотался посреди ночи так громко, что даже воя волков на короткое время не стало слышно в нашей забаррикадированной гостиной.

– Мутант? – повторил я. – Доктор, вы это серьёзно?.. Профессор?

Но они, оказывается, совершенно не шутили.

– Раз вы читали дневник Мишеля, – сказал Афанасьев, – то должны помнить, что он рассказывал о вештицах. Это люди, которые приобрели колдовской дар в силу инородного вмешательства.

– Инвазивное… ве… вед… тык, – Шелли ткнул себе пальцем в руку, изображая иглу шприца, введённую в вену, – Золотой сила. – И он взмахнул рукой, точно фокусник из уличного балагана, сотворивший заклинание.

– Что?

– Про Золотую силу вы слышать?

– Её изучал граф Ферзен. Якобы источник находится в Великом лесу. Это какое-то… явление природы?

– Ископаемое! – воскликнул Афанасьев так громко и восторженно, точно ждал этого весь вечер. – Понимаете, Демид Иванович, магия – это не вспышка – взрыв – и кролик появляется из шляпы. Магия существует на самом деле. Она живая, настоящая, её можно потрогать руками.

– И это называться Золотая сила, – добавил Шелли. – Aurea potentia на языке мёртвых. А на языке Исток… о… я бы желать это произносить правильно, но даже бояться, – он наклонился ещё ближе, почти впритык к моему лицу, – кто знать, что случиться, если ошибаться? Кто знать, как сильно оскорбить это боги?

– Язык Истока? Боги? Доктор, вы о чём?

На самом деле хотелось спросить, в своём ли он уме.

– Мы здесь, в Великолесье, почти так же близки к боги, как дома, – и он расплылся в широкой полоумной улыбке. – Вы напугаться, детектив?

– Чего я должен напугаться?

– Боги.

– Я не верю в богов.

– Даже в Создателя?

– Даже в Аберу-Окиа.

– Зря, – прошептал с наслаждением серийного убийцы, что четвертует свою жертву, Шелли. – Вы поверить во всё, детектив, если послушать нас.

Он откинулся на спинку кресла, созерцая меня с каким-то триумфальным превосходством.

– Господин Давыдов, – произнёс Шелли неожиданно чётко и даже чисто, – если вы хотите найти доктор Остерман, то должны найти Клара. А чтобы найти Клара, вы должны поверить в чудовищ-щ-щ. В мутант!

– И для этого, Демид Иванович, – добавил Афанасьев, – предлагаю вам отправиться вместе с нами в Новый Белград. Вы должны увидеть всё своими глазами, чтобы поверить.

– Но вы же хотели найти Клару, – напомнил я. – И помочь ей.

– Думаю, теперь Клару стоит искать там, где будет её отец.

– А где же он будет?

Афанасьев нахмурился ещё сильнее.

– Если я правильно всё понимаю, то где-то в Новом Белграде в местах, куда не так легко попасть.

– Это где же?

– В императорском дворце, например. Точно в высшем обществе, куда вхож граф Ферзен.

Они знают куда больше, чем говорят, и мне придётся довериться им. На время. Выезжаю в столицу.

Ничего не понимаю пока что, но догадок много.

Пришло письмо на имя К. Остерман. Если она куда и отправится, так это к своему другу в Новый Белград, что подтверждает теорию Афанасьева. Я оставляю Курганово на местного сыскаря, передал ему дела и велел Смирнову связаться с Волковым.

Медлить больше нельзя. У Остерман почти два дня форы.

Что ж… раз цель у нас с Афанасьевым одна – найти Густава Остермана и его дочь – значит, есть смысл объединить усилия.

Всё слишком удачно совпало. Подозрительно удачно.

Выезжаем в Златоборск.

Кому: Клара Остерман

Куда: Великолесье, деревня Заречье или округа

От кого: Алексей Оленев

Откуда: Новый Белград, ул. Снежная, д. 15

Клара,

дорогой мой ни разу не виданный друг, мы все, включая Александра и Фёдора Николаевича, ужасно за вас переживаем. От вас давно нет вестей. Мы отправляли письма, но так и не получили ни одного ответа.

Фёдор Николаевич нашёл доктора Шелли, который может вам помочь. Они отправляются завтра в дорогу. Думаю, письмо дойдёт до вас чуть раньше. Клара, если вы сейчас в отчаянии или в беде, не теряйте надежду. Вы не одна.

К сожалению, не могу поехать с профессором, но мысленно с вами. Если вдруг понадобится друг в Новом Белграде, мой адрес вам известен, а двери дома всегда для вас открыты.

С поддержкой,

Алексей Оленев

Кому: Алексей Оленев

Куда: Новый Белград, ул. Снежная, д. 15

От кого: Николай Стрельцов

Откуда: Великолесье, Златоборская губерния, усадьба Камушек

Алексей,

Вам пишет Николай Стрельцов, друг Клары Остерман, которая ведёт с вами переписку по поводу исчезновения Михаила Белорецкого.

На днях в усадьбу, очевидно, для расследования случившегося (о чём вам хорошо известно) прибыли сыскари из Нового Белграда, и с тех пор я не видел Клару. У меня даже нет уверенности, что она до сих пор находится в Курганово и вообще в целости и сохранности.

Сыскари, оккупировавшие Курганово, не отвечают на мои вопросы и отказывают во встрече. Голова округа вовсе не желает со мной говорить. Он до дрожи боится столичных властей.

К сожалению, у моей семьи мало влияния. Не знаю, к кому обратиться за помощью. В отчаянии я вспомнил о Вас. Насколько мне известно, именно Вы помогли возбудить расследование против графа Ферзена. Если существует какая-то возможность связаться с Кларой или хотя бы просто узнать о её благополучии, прошу, помогите!

P. S. Уже собрался отправить письмо, когда у самого здания почты увидел листовку с именем Клары. Она объявлена в розыск! Как какая-то преступница. С одной стороны, готов броситься на поиски, чтобы скорее найти её, с другой – не хочу способствовать её поимке властями. Что бы ни побудило Клару сбежать, знаю точно, она ни в чём не виновна. Клара – честная благородная девушка, лучший человек из всех, кто мне знаком, и я не сомневаюсь, что это просто одно огромное недоразумение.

В любом случае очень переживаю за безопасность Клары. Жду ответа, хотя, честно, сам не понимаю, какой помощи могу ждать.

Не знаю, что буду делать.

Н. Р. Стрельцов

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Несколько дней спустя

Я свободна!

Этот страшный затянувшийся сон, наконец, прерван.

Он появился во мраке, развеял кошмар. Я даже совсем не испугалась, когда в собственной спальне услышала чужой голос. Да и голос вовсе не был для меня чужим. Не раз он разговаривал со мной во сне, когда мы танцевали под звон хрустальных люстр и пение зимних звёзд.

– Клара, – позвал он.

И пусть я сразу узнала его – из своих снов, – а всё равно точно увидела впервые, хотя мы же уже встречались.

– Вы, – оробев, только и смогла произнести я.

– Я, – улыбнулся он.

У него чарующая улыбка. Очень… ох, неловко писать такое, это отдаёт пошлостью любовных романов, но нет слов, что лучше подойдут. Чувственные. Его губы и его улыбка очень чувственные.

Как бы описать, чтобы не обмануть бумагу, ведь образ его столь… и вправду литературный. Наверное, Николя пожурил бы меня за романтизацию, сказал бы, я придаю ему слишком много мрачного чарующего флёра, но ведь мой принц, точнее, барон, и вправду словно сошёл со страниц приключенческих книг о замках эпохи Теней, погонях, перестрелках, сражениях на мечах, о балах, тайных письмах, страстных признаниях и встречах утайкой… я не придумываю и не приукрашиваю! Правда-правда! Мне и самой не верится, что такой человек существует, что он из крови и плоти и что он рядом со мной.

Даже внешность его словно нарочно придумана Создателем, чтобы писать портреты, которые покажут в лучших галереях мира!

Что внешность?! Имя – само имя моего дорогого друга – с рождения наделено особой силой.

Итак, моего нового-старого, точно в прошлой жизни встреченного друга зовут барон Теодор Генрих Карнштейн. Он, кстати, так и сказал, что встреча наша предопределена самой судьбой, и, наверное, мы встречались в прошлых воплощениях, потому что он, пусть и видит меня впервые, но тоже чувствует своей душой, точно мы всегда были вместе.

Сердце оглушительно громко бьётся в груди, и в голове жуткий кавардак. Нужно умыться, привести себя и мысли в порядок.

Итак, начну с самого начала, там, где оборвала своё повествование. В моей одинокой, пропитанной печалью и отчаянием спальне, где я теряла разум и надежду.

Честное слово, я почти поверила, что сошла с ума. Возможно, так оно бы и случилось, если бы не мой дорогой Тео. Он разрешил называть его просто Тео, так зовут его родные и близкие друзья. А мы с ним стали друзьями с самой первой встречи или ещё до неё, с прошлых воплощений. Ведь это судьба, как он и сказал, а я не могу не верить тому, что он говорит, хотя это совершенно безрассудно и глупо, а я никогда не слыла ни безрассудной, ни глупой, но если вы услышите всю историю, то поймёте, что иначе и быть не могло.

Итак, наша встреча произошла в моей спальне. Я пришла в себя, точно вынырнула из жуткого кошмарного сна. Там, в клокочущей тьме комнаты будто ожили стены. Тени, словно волны ледяного океана в бурю, перекатывались, шурша. Дом раскачивался и скрежетал, как если бы готовился вот-вот обрушиться, обвалив крышу прямо нам на головы.

В голове гудело, и голод, жуткий оглушающий голод схватил меня за горло и не позволял сделать ни вдоха…

Я сидела, оцепенев, умоляя (кого я могла умолять, кого просить? Создателя? Папу? Мишеля?) о помощи. Никто не услышал меня. Никто не мог услышать, а может, и не желал. И вдруг жуткое, поглощающее целиком осознание настигло меня: я никогда никому и не была нужна. Ни папе, целиком отдавшему себя работе, ни матери, сдавшейся перед ликом смерти и оставившей дочь, ни Мишелю, влюбившемуся в безродную недостойную женщину старше себя, что бессовестно играла с его чувствами, ни Николя, который легко оставил меня наедине с чужаками и даже не попытался спасти.

Я никому никогда не была по-настоящему нужна. За что всегда хвалил меня папенька? Конечно же за послушание. Клара тихая вежливая девочка. Клара сидит целыми днями в библиотеке и учится, а если закончила учиться, то опять же или спряталась у себя в спальне или, если погода хорошая, гуляет где-нибудь в парке, или читает свои книжки. Клара никому не мешает. Клара прилежная и покорная. Я слышала это всю свою жизнь и искренне верила, что это есть добродетель, за которую меня ценят. Но нет! Нет, нет и ещё раз нет! Только теперь я прозрела.

Просто всем было удобно, что я не мешаю. Просто всех устраивало, когда меня не слышно и не видно.

И стоило появиться более важному делу, стоило повстречаться более нужному, интересному человеку, как меня тут же позабыли, променяли. Мишель оставил меня, весь мир оставил ради жестокой коварной ведьмы. Родной отец сбежал из дома вместе с калекой-графом, бросив единственную якобы любимую дочь на произвол судьбы. Любимую дочь! Какое лицемерие! Какая отвратительная гадкая ложь! Да он всегда любил свои цветочки в оранжерее больше меня. Любая формула, статья в научном журнале занимательнее, чем вечер в моей компании. О чём мы беседовали? О его увлечениях и работе. Дочка, давай обсудим новое открытие доктора Шелли! Дочка, а ты читала об анестезии? Вот учебник по анатомии. И я читала, зубрила это всё, лишь бы поддержать разговор. Да и с Мишелем так же. Сказочки ему разыскивала, записывала, всё старалась угодить, а что получила в ответ? Плевок в лицо.

Ох, Создатель. Я даже не знала, что во мне столько подавленного гнева. И знаете что? Мне он нравится. Мне нравится эта злая, жестокая, яростная Клара. Она не будет плакать в своей одинокой тёмной спальне, умоляя кого-нибудь прийти спасти её. Ох, нет. Эта Клара сбежит из дома.

И никому нет никакого дела до моих мольб о помощи. Никому, кроме него. А он пришёл, точно из ниоткуда, и сказал:

– Клара, не плачьте.

Я так растерялась. Ведь до этого мгновения я вовсе не осознавала, что плачу, я вообще плохо соображала, что происходило. Ночь, тьма и болезнь раскачали мой разум, точно лодчонку посреди бушующего моря, и солёная ледяная вода уже залила её и тянула на дно. Я вот-вот должна была утонуть, когда появился Тео, протянул руку, в которой держал белоснежный накрахмаленный платок и произнёс – Пожалуйста, дорогая моя Клара, не плачьте. Это разрывает мне сердце.

Да-да, я понимаю, как безрассудно это всё звучит со стороны. В моей скромной девичьей спальне появился незнакомый мужчина, и я убежала с ним из дома. Но вот как это произошло:

– Вы, – повторяла я. – Это же вы…

– Я, – снова улыбнулся он.

– Вы были на допросе.

– Был, – подтвердил он.

– Значит, мне ничего не привиделось, и я не схожу с ума.

– Вовсе нет, Клара. – Он присел на пол прямо напротив меня. Свет из окна упал на лицо. У него удивительная внешность. Большие светлые глаза, какие бывают обычно у лойтурцев из старых знатных родов, мягкие черты лица, очень чувственные. И светлые длинные волосы, собранные в хвост.

Мне показалось, что я когда-то видела его портрет, но, думаю, это могло оказаться изображение одного из его славных предков. Теодор Генрих Карнштейн происходит из древнего рода лойтурских баронов, чей замок находится у северного подножия Холодной горы. Подумать только! Он приехал с моей родины, где я ни разу и не была, но вот мы встретились в глухом, окружённом зачарованными дикими лесами Великолесья Курганово.

Наша встреча сквозила магией ночи и зимы. Клянусь, даже воздух звенел от очарования момента. Но всё же я взяла себя в руки и весьма недоверчиво (сейчас мне стыдно, что я отнеслась к Тео столь насторожённо, ведь он показал себя как верный и надёжный друг) спросила:

– Кто вы такой? Почему остальные вас не замечают? Это какой-то трюк? Обман?

– Никакого обмана, дорогая Клара. – Его будто вовсе не обидел мой сердитый взгляд. – Не бойтесь. Я ваш друг и пришёл спасти. Я хочу помочь найти вашего отца.

Отца, который бросил меня. А незнакомый человек (всё же, если оставаться здравомыслящей, как бы близок и дорог ни стал мне уже Тео, но он человек новый), получается, готов помогать, рисковать собственной жизнью и тратить время на поиски человека, который за меня в ответе.

– Понимаете, Клара, я старый друг вашего отца по переписке. Мы работали вместе над… некоторыми исследованиями.

Учитывая исследования моего отца, страшно представить, какое отношение имеет к этому Тео. Но всё же я склонна доверять ему. Моё сердце точно коснулось его сердца, и не довериться ему целиком и полностью я уже не могла.

– Доктор Остерман пригласил меня в Курганово для продолжения исследований, но, как видите, обстоятельства сложились столь трагично, что наша встреча сорвалась. Но я не могу оставить в беде дочь моего дорогого друга. Ваш отец столько рассказывал о вас, Клара, что мы будто бы уже давно знакомы. Поверите ли, но я ощущаю, точно вы мой старый друг, которого я очень хорошо знаю.

А потом…

Не помню почему, но пальцы мои оказались в чернилах. Наверное, я так яростно, так гневливо писала что-то в дневнике, что случайно пролила чернильницу и вся перемазалась.

Отчего-то пугающе отчётливо помню: мои пальцы все чёрные, по рукам стекают горячие капли, и я беззвучно рыдаю, захлёбываясь, а Тео нежно вытирает своим белоснежным платком мои руки и губы.

Было очень холодно. Ужасно холодно. Всё Курганово опустело, умерло. Всё во мне умерло в ту ночь, когда я наконец осознала, что осталась совсем одна, и только чужестранец с волшебным именем может меня спасти.

Огонь во всей усадьбе потух. Свечи мы тоже не зажигали, и зимняя ночь быстро выдула всё тепло из дома. Курганово окрасилось в чёрное и серое. Даже снег и звёзды на улице потеряли краски.

Медленно, точно во сне, я брела по скрипучим ступеням со второго этажа, а Тео нёс мой саквояж, бережно придерживая меня второй рукой.

– Идём, дорогая моя, – прошептал он.

У Тео удивительно баюкающий, очень нежный голос. Он обволакивает, ласкает. В него хочется укутаться, словно в плед, свернуться клубочком и никогда-никогда не отпускать.

– Куда мы направляемся?

– На поиски твоего отца, – Тео подал мне руку, когда мы вышли на крыльцо, чтобы я не поскользнулась. – Куда бы он ни направился, мы его найдём.

И там, в дверях Курганово – тёмной безжизненной громадины за спиной, что стояла безмолвно чёрным могильным изваянием моей юности – я замешкалась.

Никогда прежде мне не приходилось бывать далеко от поместья графа Ферзена. Я выросла в этих стенах, стала с ними одним целым. Весь огромный пугающий мир за пределами Великолесья манил меня так же сильно, как и ужасал. Разве справлюсь я со всеми своими скудными навыками и знаниями одна, без родителя? Да и могу ли я просто взять и уйти?

– Но… а если он вернётся?

– Клара, – мне ужасно нравится, как звучит моё простое невзрачное имя в устах Тео. В звуках этих столько нежности, столько любви и заботы. – Клара…

Не знаю, что со мной. Воспоминания сохранились лишь обрывками, зато самочувствие моё и общее состояние совершенно переменились. Больше не ощущаю ни слабости, ни боли, ни тревоги, не падаю в обморок. Но разум до сих пор будто затянут дымкой.

Помню дорогу, ночной зимний лес и, наконец, постоялый двор «За ореховым кустом», что вынырнул из непроглядной тьмы снежной бури, точно сказочный домик, и поманил нас горящими огнями.

Мы вошли внутрь уже после полуночи, оставив уставших лошадей конюху. Покрытые снегом, бледные и молчаливые, мы заняли столик в тёмном углу вдали от таких же припозднившихся посетителей. Я скрывала лицо за воротником своей шубки, а руки – в рукавичках, хотя кровь до этого оттерла с пальцев колючим, обжигающим кожу снегом.

Да, если не знать всех подробностей, можно принять меня за преступницу.

Пожалуй, теперь так и есть. Тео считает, меня объявят в розыск за побег. Но оставаться более в Курганово под стражей сыскарей – обречь себя на печальную судьбу. Они будут допрашивать меня раз за разом и держать в заложниках, надеясь, что отец всё же вернётся за мной. Или, что хуже, с моей помощью попытаются отыскать его.

Это называется «ловля на живца», как на рыбалке. Пусть мой отец – преступник. Я знаю это наверняка. Я видела лабораторию. Очевидно, с Мишелем случилось нечто ужасное, и отец может быть тому причиной. Уверена, он сбежал не просто так. Невиновному человеку не от чего скрываться.

Но мой отец – гениальный врач. Однажды он уже вытащил меня из лап смерти, буквально оживил мертвую. И раз я умираю от чахотки или иной болезни, значит, он способен меня спасти.

Другой надежды у меня не остаётся. Я должна найти его. Мне жизненно необходимо спасти его. Так мы рассудили вместе с Тео.

Итак, мы остановились в «Доме за ореховым кустом» – очаровательном, пусть и не самом гостеприимном постоялом дворе, где мрачные хмурые хозяева, словно серые тени, соседствуют рядом с милыми ковровыми дорожками, пучками сушёных трав, узорными скатёрками, ратиславскими пейзажами и торчащими из-под потолка веточками орехового куста, с которых свисали самые настоящие орешки (я не удержалась, сорвалась и расколола один, но он оказался разочаровывающе пуст. Тео пошутил, что пустой орешек – к исполнению желания. Я не получаю заветное ядрышко, зато могу загадать что угодно. Я посмеялась его шутке, но скорлупку спрятала в карман. Сижу, гадаю, каково же моё заветное желание. Только прошлым вечером я уверенно могла дать ответ на этот вопрос, но теперь…)

Так вот, мы сели за дальний столик, укрытые полумраком и аурой тайны.

– Нам нужна легенда, – сказал Тео.

– Легенда? Как… для прикрытия?

Это всё точно в настоящем приключенческом романе! А ведь Тео подошла бы чёрная полумаска и широкополая шляпа с плащом. Так и представляю, как он нападает на карету какого-нибудь злого губернатора где-то в прериях Диких земель, грабит его и возвращает золото бедным рабочим, из которых на налоги выбили последние деньги.

Да и без прерий, а здесь, на постоялом дворе Великолесья, мы с Теодором составляли весьма таинственную парочку.

– Именно, – подтвердил Тео. – В путешествии. Как мы будем представляться, куда направляемся. Предлагаю назваться мужем и женой. Вы, как и я, лойтурка…

Теодор обладает почти классической аристократической лойтурской красотой. Светлые (пусть и не столь белые, как это водится у знати, а почти пепельные) волосы, серые ледяные глаза, пронзающие насквозь. Он не очень высок, но невероятно изящен. Скулы, прямой нос, полные губы – Теодор Генрих Карнштейн – само совершенство. С него можно лепить скульптуры лойтурских королей, что своим задумчивым и мудрым видом вдохновляют потомков даже спустя многие века.

Кажется, я опять увлеклась, расписывая, насколько прекрасен мой дорогой друг. Дело в том, что бумага и чернила не смогут передать его черты. Они не столь совершенны по принятым в обществе меркам. Пожалуй, кто-нибудь мог бы сказать, что для аристократа у него слишком выпученные глаза и до пошлости пухлые, не чётко очерченные губы, а причёска устарела (молодые люди в наше время не носят длинные волосы, эта мода давно уже в прошлом). Но когда он в движении, когда горячо рассуждает или заглядывает в глаза, когда рот его подёргивается в лёгкой бесовской улыбке, особое очарование его облика завораживает и поглощает собеседника целиком. И если поначалу я ловила только себя на этом, то стоило пересечься с унылой хозяйкой «Дома за кустом», как буквально после пары фраз Тео, она совершенно преобразилась, глаза женщины заволокло туманом, речь оживилась, и в целом она перестала быть настолько унылой, какой показалась вначале.

Пусть прошло совсем мало времени с нашего побега из Курганово, но будто бы и я уже не та Клара, что рыдала целыми днями в спальне, сокрушаясь от собственной беспомощности.

Новая Клара нашла в себе смелость впервые в жизни нарушить правила, и не просто папенькин наказ, а закон! Подумать только, я, Клара Остерман, дочь провинциального доктора, нахожусь в розыске, а стоит согласиться с Тео, что почти наверняка меня объявят в розыск как важного свидетеля.

Ох, папа, во что ты нас всех втянул?

Но, если именно запретные бесчеловечные эксперименты отца подарили ему знания, которые вернули меня однажды к жизни, можно ли считать их благим делом, если эти же знания излечат меня повторно?

Стоит ли одна-единственная моя жизнь мучений десятков и сотен людей?

Не знаю.

Подумаю об этом позже. Мысли скачут, словно кузнечики, когда врываешься в заросли полевых цветов. Нырнули в разные стороны – не поймаешь. Нужно сосредоточиться и продолжить как прежде вести повествование в хронологическом порядке.

Начну ещё раз. Мы сбежали из Курганово и прибыли на постоялый двор где-то по дороге от Камушка к Орехово. Начиналась пурга, поэтому Тео предположил, что нам будет безопаснее переждать в укрытии.

Оказавшись под крышей, в обогретом очагом большом зале, за столом, полным яств (Тео, распережевавшись, что я голодна, заказал и несколько салатов, и солений, и закусок, и рыбный суп, чтобы я обязательно поела горячего после нескольких часов на морозе), мы смогли наконец-то обсудить всё произошедшее и решить, что делать дальше.

– Сыскарь объявит вас в розыск, – решительно заявил Тео. – Я видел, как он в вас вцепился, Клара. Вы слишком важный свидетель и буквально единственный ключик к разгадке местонахождения доктора Остермана, а вместе с ним и графа Ферзена, потому что сомнений нет, что они путешествуют вместе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод Елены Федоровой.

Вернуться

2

Вложено после записи. Прошу прощения, Аркадий Антонович. Упустил. Д. Б. Волков.

Вернуться