Мэрион Гибсон
Ведьмы
Хроника 13 судебных процессов

Судебные процессы над обвиняемыми в колдовстве открывают нам истории людей, о которых мы могли бы ничего не знать.

The New Yorker

Работа Гибсон прочно входит в современные исследования продолжающейся и многогранной сатанинской паники в США.

The Washington Post

Исследование Гибсон наводит на многие мысли… Очень своевременно и обжигающе.

The Times

Изобретательно и убедительно… Попытка дать голос тем, кого заставляли молчать на протяжении столетий.

Times Literary Supplement

Гибсон демонстрирует, как политика идентичности, интриги и культурные различия сталкивались, чтобы освободить путь историческим несправедливостям… Всестороннее исследование жестоких эпизодов в истории.

Buzz Magazine

13 судебных процессов над ведьмами оживают в многогранной книге Гибсон.

Daily Mail

Гибсон рассказывает историю женщин и мужчин, которых власть имущие пытались заставить замолчать – иногда навсегда.

BookRiot

Увлекательный взгляд на настоящую охоту на ведьм… Гибсон создала яркую и подробную книгу об особом историческом виде жестокости.

BookReporter

Всеобъемлющая работа по социальной истории.

Kirkus

Сочувственный рассказ о судебных процессах над ведьмами, охватывающий семь столетий и три континента… Яркое и удивительное исследование показывает, что охота на ведьмам простиралась далеко за пределы Салема.

Publishers Weekly

Книга, которая вдыхает новую жизнь в хорошо изученную тему, охватывая огромный диапазон времени и пространства. Любой эксперт узнает из нее что-то новое, любой новичок будет очарован.

Рональд Хаттон, профессор Бристольского университета

Прекрасно рассказанные истории о колдовстве показывают, насколько реальна вера во зло и как в любую эпоху страх может быть использован в качестве оружия против уязвимых людей. Это не только история колдовства, но и предостерегающее послание о человеческой склонности к паранойе и преследованиям.

Малькольм Гаскилл, почетный профессор Университета Восточной Англии

Сосредоточившись на самых захватывающих – и ужасных – судебных процессах над ведьмами, Гибсон охватывает историю охоты на ведьм с XV века до наших дней. Феномен одновременно исторический и пугающе современный. Блестящая книга.

Трейси Борман, член Королевского исторического общества

Проницательное и провокационное расследование судебных процессов над ведьмами и предубеждений против женщин. Обязательное, вызывающее ярость чтение.

Энни Гартуэйт, исследовательница Англии Нового времени

© Marion Gibson, 2023

© Кабалкин А.Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 КоЛибри®

Введение
Что такое ведьма?

Что такое ведьма? Чтобы ответить на этот вопрос, придется начать издалека: что такое колдовство, сила, применяемая ведьмами? Ответ на это зависит от времени и места. В древней истории колдовством в самых разных культурах считалась сила, присущая целителям, шаманам и религиозным вождям. С ее помощью они выходили за пределы естественных возможностей и необъяснимыми способами изменяли мир. Порой то или иное сообщество людей располагало несколькими такими кудесниками, сочетавшими медицинские и жреческие обязанности. Между врачеванием и причинением вреда не пролегало отчетливой границы, поскольку добрая и злая магия были разными сторонами одной и той же силы. В понедельник обладатель колдовских способностей мог вас благословить, а в четверг проклясть – так это было устроено. Чувствуя, что ваш магически одаренный друг использует свою силу во вредоносных целях, вы могли обвинить его в «ведьмовстве» – применении злой магии, затеять локальный суд и потребовать от него покаяния. Ведьм прогоняли или убивали, если их преступления были неприемлемы. Но обвинения в ведьмовстве не получали широкого распространения, как и вера в то, что всякое колдовство – это зло. Некоторые общества были озабочены такой вероятностью – древние греки и римляне считали колдовство принципиально богопротивным, – но чаще бытовало расплывчатое представление, что колдовство может занимать сторону добра.

В средневековой Европе это представление сошло на нет с появлением новой богословской дисциплины – изучения разнообразных чертей и демонов, получившего логичное название «демонология». К началу XV в. христианские священники, развивавшие демонологию, убедительно присваивали уникальное умение постигать законы космоса и Божьей воли только себе. По утверждениям демонологов, ведьмовство было даже не доброй магией, свернувшей на дурную дорожку, а жизненным путем порока, сознательным противодействием церкви. Духовный мир людей XV–XVIII столетий полнился проклятиями и благословениями, ангелами, бесами, духами, умевшими вселяться в тела людей, феями, эльфами и возвышавшимся над всем этим милосердным Богом. Однако демонологи не считали сверхъестественное могущество христианского Бога частью более обширной магической вселенной. Могущество их божества и чудотворство их священников не относились к разряду колдовства. И то и другое считалось порождением религиозной истины, особой силой христианского духовенства. Отсюда вытекало убеждение, что все прочие сверхъестественные силы, бытующие в этом мире, второсортны и принадлежат к категории зловредного ведьмовства.

Категоричность «или-или», характерная для демонологии, частично проистекала из внутреннего раскола христианской церкви. То, что начиналось со споров о христианской доктрине, быстро породило волну насилия, культурную войну, названную с близоруким преуменьшением Реформацией. Раздоры эпохи Реформации принуждали людей делать выбор между католическим (традиционным) и протестантским (реформированным) течениями. Этот религиозный конфликт начинался с благих намерений: набожные католики призывали своих церковных вождей быть лучшими христианами. Папа, кардиналы и епископы больше не были, по утверждениям деятелей Реформации, смиренными проповедниками, а превратились в обитающих во дворцах олигархов и потворствующих грехам богатых благотворителей. Мистики вроде Екатерины Сиенской, богословы вроде Яна Гуса и переводчики вроде Джона Уиклиффа предложили альтернативные источники христианской мудрости: видения, в которых представал Бог, новые прочтения древних текстов. Одни сторонники Реформации возвращались в лоно церкви, других та отвергала. В XVI в. сотни тысяч людей откололись от ядра церкви и образовали собственное течение – протестантизм.

По мере усиления взаимной ненависти становилось позволительно убивать единоверцев-христиан, заклейменных отныне бесовскими врагами; то, в чем христиане веками обвиняли евреев и мусульман, стало обоюдным [1]. Католики и протестанты видели теперь друг в друге еретиков: басурман, ненавистников истиной церкви и, в силу бинарного мышления, народ Сатаны. За ересь карали – сжигали заживо.

В столь расколотой культуре одно подозрение порождало другое; предводители обеих сект вскоре принялись выведывать, не завелись ли в их паствах и другие посредники Сатаны. До XV в. большинство церковников относилось к целителям и прорицателям в своих общинах как к безвредным фантазерам, мелким торговцам амулетами и заклинаниями, совершающим грех, но не представляющим серьезной опасности. Однако по мере укоренения реформационной логики «или-или» нарастал страх, что у их магической практики злой источник – Сатана. Раз применяемая ими сила явно не христианская, то она обязана быть злом. Это превращало их в ведьм, а от сожжения еретиков до сожжения ведьм оставался всего один шажок; они не тождественны друг другу, но и те и другие все-таки были врагами Бога. Магия профессиональной ведьмы уже воспринималась просто как предельно опасная разновидность ереси [2].

* * *

Кого обвиняли в ведьмовстве? Чаще всего ведьмами считали женщин. Целители и шаманы могли принадлежать к любому полу, но ввиду ассоциации магии со злом ее постепенно стали приписывать одним женщинам; ведь христианское духовенство было сугубо мужским. Многие служители церкви были хорошими христианами, верными завету любви, но попадались и одержимые контролем над женщинами, их сексуальностью, поведением и образом мыслей. В католическом богословии существовали женщины-святые, Богоматерь Мария, безусловно, почиталась, и такие женские ролевые модели охотно приветствовались, но к праматери Еве клирики относились настороженно: она мирно жила со своим мужем Адамом, пока не польстилась на сатанинский соблазн вкусить плод познания. Так, согрешив, она уговорила Адама сделать то же самое, чем обрекла их потомство на проклятие, если оно не поведет покаянную жизнь. Церковники, воспитанные на мифе о Еве – их религиозность нередко включала обет безбрачия, – были поэтому склонны не доверять женщинам, видя в них даже не еретичек, а опасных бунтарок. Демоническая ложь скорее собьет женщин с пути, и, что еще хуже, те склоняют своими речами к греху мужчин, писали такие клирики. Когда демонолог искал прислужников Сатаны, то для него логично было начать с женщин.

Раз Сатана совратил Еву, то и женщин в XV в. считали подверженными его влиянию. Речь шла не просто о мысленном соблазне, а о явлении дьявола во плоти, сулящего конкретную помощь. К 1480-м гг. демонологи стали считать, что неимущей женщине Сатана может предлагать деньги и какие-то еще блага, даже обогатить ее. Если ей не нравилось повиноваться мужчине, он мог освободить ее от него, если ее тяготило одиночество, он мог прийти к ней в образе любовника или питомца. Если она жаждала мести, он мог сокрушить ее недругов. Дьявол мог принимать обличье человека или животного, представать как «фамильяр» – дружелюбный к ней дух. Но платой за предложенные им услуги служила душа женщины, ее связь с Богом и надежда на место в раю. При согласии на такой договор – принесение в жертву собственной души в обмен на содействие – Сатана помечал женщину неким физическим изъяном или наростом на теле, знаком принадлежности ему. После этого он наделял ее той силой, которую она хотела, и превращал в ведьму.

Ведьма могла навлечь хворобу на жену своего врага, сделать так, чтобы перестала доиться его корова, навредить его имуществу, посевам или здоровью, даже убить его самого, стращали демонологи. Сделка с дьяволом была равносильна проклятию. Ведьма вступала в церковь Сатаны, служившую злой копией христианства, его противоположностью. Ее паства отправляла непристойные ритуалы на сборищах, называемых «шабашами», что созвучно слову Sabbath, означающему священный день отдохновения. На этих сборищах – считалось, что порой ведьмы слетаются на них верхом на каких-нибудь животных или на метлах, – они поклонялись дьяволу и вербовали новых кандидаток на продажу души Сатане. Дьявол, решили демонологи, – не просто соблазнитель и носитель зла; как постулировала их новая наука, он становился для ведьм божеством и совершал чудеса, убивая и неся хаос. Их перевернутое мышление по принципу «или-или» (Бог или дьявол, набожность или ересь, христианин или ведьма) привело к массовым процессам над ведьмами. В конце концов, раз они – кромешное зло, враги Бога и человечности, то единственный доступный ответ на все это – суды над ними, приговоры и казни. Церкви и государства казнили, заключали в тюрьмы, изгоняли сотни ведьм.

Конечно, это была в большей степени демонологическая теория, нежели реалии. Невозможно было доказать, что колдовство действительно насылало болезнь или смерть; не обнаруживались никакие вещественные улики сатанинских шабашей, а устные сообщения о них слишком уж разнились. Но если мы не верим, что люди, обвиняемые в ведьмовстве, по-настоящему убивали своих врагов, накладывая проклятья или священнодействуя в сатанинской церкви, то как объяснить эти обвинения? Ключевую роль здесь играет женоненавистничество, служившее подоплекой страха, ненависти и дискриминации со стороны обвинителей. Большая часть обвиненных ведьм были неимущими женщинами, порой с необычным подходом к религии или с напористостью, тревожившей их соседей. Были среди них, впрочем, и сравнительно состоятельные, но они все равно навлекали на себя общественную неприязнь. Некоторые были пожилыми, вдовами, жившими в одиночестве. Но многие были молоды: с детьми или без, замужние и нет, работающие и живущие подаянием. Часто эти женщины, по мнению окрестных жителей, страдали от побоев, запугивания, обмана, отказа в работе или в милостыне. Соседи часто слышали из их уст бранные выражения.

Потом с человеком, обидевшим подозреваемую в ведьмовстве, что-нибудь случалось: издыхала корова, детей начинали посещать видения, тонула лодка. Возникала мысль, что беду навлекла ведьма. Бывало, обвиняемая и впрямь пыталась колдовать. Часто такие люди не имели какого-либо влияния в своих сообществах, и мысль, что бесправный человек прибег к колдовству, могла прийтись кстати, хотя в действительности пол, экономический статус, различия взглядов и возможностей накладывали собственные ограничения. Порой убедительных доказательств применения подозреваемыми какого-либо колдовства найти не удавалось.

Так или иначе, когда обвиняемых хватали и волокли к священнику или к судье, они, бывало, сознавались в ведьмовстве или по меньшей мере в своей вере в колдовство. Обвиняемая «ведьма» могла иметь собственные семейные взгляды на ведьм и колдовство, часто отличные от страхов тех, кто ее допрашивал. Наедине с собой она скорее воображала, что лечит заговорами (а не наводит порчу), считала, что якшается просто с невнятными духами, а не с чертями, придумывала басни о сделках с феями и с призраками, а не участвовала в поклонении Сатане. Но под давлением ее история вполне могла приобретать сходство с представлениями обвинителей, что было способно повлечь обвинительный приговор [3].

Во время некоторых процессов подозреваемых пытали – пытка при помощи специальных инструментов была узаконена в большинстве стран Европы. Под пыткой человек мог сознаться в чем угодно: в ведьмовских шабашах, поклонении дьяволу, оргиях, ограблении могил, убийстве детей, умении летать, каннибализме. Беспокойство самих следователей по части того, что относится к категории зла, запрета или табу, влияло на вопросы к подозреваемым и на содержание их признаний. Даже там, где пытки не применялись, подозреваемую в ведьмовстве намеренно пугали те, кто вел допрос: священники, судьи, лорды, короли. Обыкновенно эти люди обращали мало внимания на таких женщин, как она, вот она и отвечала им то, что они хотели услышать. Ей могли грозить, ее могли обманывать, запугивать. Кое-где разрешалось лишать подсудимую сна, что не считалось пыткой [4]. Под таким напором она могла извлекать из своей памяти какие-то заклинания, к которым прибегала: злые мысли насчет торговца Питера, ругательства в адрес фермерши Энн…

Даже если обвиняемая не совершала ничего дурного и при допросе ни в чем не сознавалась, ее препровождали в местный суд, который занимался заподозренными в ведьмовстве. В Европе эпохи Средневековья и Реформации нередко возникали юридические коллизии. Там, где официально исповедовался католицизм (грубо говоря, в Центральной, Южной и Восточной Европе), процессы ведьм часто вели церковники, именовавшиеся инквизиторами, хотя у епископов, парламентов (разновидность судов), светских правителей тоже были свои суды. В протестантских странах (Север и Запад Европы) церковные суды были заменены государственными. Постепенно, по мере продвижения демонологии на запад, в Америку, суды над ведьмами стали инициировать обыкновенные люди, мелкие чиновники и следователи-любители. В государственных судах инквизитор отсутствовал. Многочисленные обвинители выступали с показаниями перед коллегиями судей или присяжными из числа граждан, они же и выносили приговор. На суде подозреваемую мог- ли оправдать и освободить. Других приговаривали к покаянию, тюремному заключению, изгнанию или казни через повешение или сожжение на костре. От законов церкви или штата зависело, будет ли обвиняемая опозорена, изгнана или казнена как враг ее народа. Ибо таким был с конца XV в. ответ на вопрос: «Что такое ведьма?» Ведьмы воплощали любое зло. Они были враждебной злодейской силой.

* * *

Этот семивековой рассказ, «Ведьмы: Хроника 13 судебных процессов», демонстрирует, как появилась и разрослась демонологическая идея, менявшаяся с течением времени, но так до конца и не испустившая дух. Вместо этого она видоизменилась, и теперь ведьм судят всем миром. Представление о ведьме как о враге и пособнице дьявола распространялось по христианскому миру (речь в этой книге о нем) с XV до XVIII в. В первой части книги рассказывается о шести судах над ведьмами, начиная с тех, которые проводили главы церкви и государства, кончая теми, которые вели обычные люди, впитавшие идеи демонологов.

Все «ведьмы» первой части – женщины. Причина в том, что, как мы видели, присущее женщинам знание (и его образцом выступала Ева) вселяло особую тревогу, которая и привела к суду над ведьмами в период с XV по XVIII в. На протяжении большей части истории женщины почти не имели доступа к теологии, юриспруденции, медицине и другим профессиям. Зато они владели экспертными познаниями об особенностях женского организма и в области домашних премудростей. В Европе Средневековья и раннего Нового времени люди часто считали, что колдовство – неотъемлемая часть этих познаний. Почти всюду существовали женщины, практиковавшие магию, – сиделки, заклинательницы, советчицы, повитухи порой зарабатывали на жизнь своей неофициальной премудростью. Некоторые ведьмы из первой части книги относятся к такой категории женщин.

Чтобы помочь хворающему ребенку, такие женщины могли произносить молитвы и заклинания, давать советы – правильные или нет – по кормлению и уходу. Благословляя пивоварню или молочную ферму, где дела шли худо, они бросали раскаленные добела предметы в пивной чан или молочный бидон. Они прикасались к недужному, чтобы он исцелился, или прописывали ему травяной отвар. Торговали талисманами, приносившими удачу: семенами в матерчатом кульке, сушеным коровьим копытом, записками с молитвой. Женщины, не практиковавшие магию, обыкновенные домохозяйки и даже дворянки, тоже прибегали к подобным молитвам, подсказкам и талисманам; так же поступали и некоторые мужчины. Но церковь и государственная власть невзлюбили эти признаки могущества. Порой снадобья признавались – и не без оснований – бесполезными, а то и дьявольскими; если они не оказывают естественного действия и не санкционированы церковью, то не замешан ли в этом дьявол? Пациенты и клиенты, на которых колдовство не подействовало, могли с этим соглашаться. Из-за подобных подозрений и представлений о греховности женщин те из них, кто практиковал магию, часто представали на судах над ведьмами в качестве обвиняемых.

Но наряду с ними обвинения предъявлялись и другим женщинам, как прибегавшим к их услугам, так и заподозренным в ведьмовстве по иным причинам. К таким причинам относились подозрения в ереси и дурная репутация. Некоторых ведьм из первой части книги считали безбожницами, приверженками «неправильного» течения в христианстве или даже его активными противницами. Среди них попадались представительницы коренных народов, верные своей потомственной религии. Другие обвиненные в ведьмовстве женщины из первой части клеймились как прелюбодейки или как матери незаконнорожденных детей: то и другое превращало их в преступниц против христианской нравственности. Их беспорядочная половая жизнь и рождение детей вне брака крайне смущали обвинителей, считавших, что все это как-то связано с особыми женскими познаниями о сексе и деторождении.

Во многих судах 75–90 % обвиняемых были женщинами – огромный перевес. Судили и мужчин, кое-где они даже составляли большую часть подозреваемых. Но женщины тем не менее представляли подавляющее большинство, так что ведьмовство превратилось в сугубо женское преступление. Некоторые историки трактуют суды над ведьмами как гендерное преследование, чуть ли не всецело связанное с полом, однако большинство делает акцент на экономических, социальных и политических факторах обвинений. Вывод одного из таких вдумчивых исследований гласит, что бедных обвиняли непропорционально чаще, чем богатых. Люди, выделявшиеся характером, суждениями, поведением или непопулярными жизненными предпочтениями, также чаще оказывались обвиняемыми. К судам над ведьмами приводили религиозные и политические распри, настраивавшие общины друг против друга. После того как в XV в. начался период европейского колонизаторства, обвинения часто стали выдвигаться против представителей коренного населения ввиду их религиозных и расовых отличий от колонистов. Всем этим важным обстоятельствам уделяется внимание в книге. Но исследователи поразительно часто упускают из виду или минимизируют преобладание именно обвиняемых-женщин, как будто оно слишком очевидно или имеет второстепенное значение по сравнению с другими факторами [5]. В этой книге выдвигается на передний план тот факт, что жертвами судов над ведьмами становились главным образом и в основном женщины и что над мировыми культурами по-прежнему довлеет женоненавистничество. Если от этого отмахиваться, то мы не поймем самого явления преследования так называемого ведьмовства и не сумеем отдать себе отчет, что это понятие и сегодня используется в качестве оружия.

После зарождения демонологической идеи о ведьме было уже неважно, что мир менялся и что Просвещение сопровождалось углублением интереса к научному эксперименту и большей веротерпимостью. К середине XVIII в. христианский мир перестал нуждаться в массовых процессах над практикующими ведьмами; он стал изощренней, приобрел новые нюансы. Умы и законы менялись. Неудачи можно было объяснить различными причинами, углублялось понимание мира природы, медицины. Некоторые уже не так жестко рассуждали в стиле «или-или», отдавая должное сложности мира и признавая загадки биологии, философии, экономики. После Французской революции демонология пошла на спад, окреп новый враг в лице тайных обществ: масонов, иезуитов, иллюминатов. Сильнее страдали другие маргинализированные группы, особенно, как и на протяжении всей истории, доставалось евреям [6]. К концу XIX в. к врагам относили медиумов, анархистов, коммунистов, суфражисток, гомосексуалов, в ХХ в. в список включили борцов за гражданские права и активистов национально-освободительных антиколониальных движений.

Этих врагов уже не называли ведьмами, исходившая от них воображаемая угроза существующему порядку менялась, но нападки на них, что характерно, часто получали от оппонентов название «охоты на ведьм». Ведь обращение с подозреваемыми вызывало в памяти процессы над ведьмами прошлых веков. Этим судам нового типа посвящена вторая часть книги: демонология как будто отошла в прошлое, но ее бинарное мышление оставалось в силе. Старые привычки удивительно живучи, как и идея «внутреннего врага». Люди продолжали требовать, чтобы им указывали на козлов отпущения, политики по-прежнему нуждались во врагах. Метафорическими врагами из второй части оставались любые женщины, бедняки обоих полов, люди, выделявшиеся своими религиозными или политическими взглядами, расой, нестандартным сексуальным поведением или неортодоксальной религиозностью. Раньше люди выдумывали «церковь сатанистов», а теперь боялись «нового зла».

Однако многие верили тогда и продолжают верить по сей день в буквальное существование ведьм. Не все в христианском мире подверглись секуляризации, испытали на себе революционные перемены в политических структурах или пришли к убеждению, что современному гражданину следует больше заботиться об обществе, чем о религии. Распространение христианства по всему миру происходило в эпоху колониализма, с конца XVIII до XX в., когда миссионеры и истово верующие вольно или невольно распространяли также и демонологическое представление о ведьмовстве. Они сталкивались с верившими во многие другие виды ведьмовства и колдовства на всех континентах, во всех культурах и религиях, влияли на них, часто добавляя к местным верованиям свою демонологию. Поэтому мировой консенсус на предмет того, что ведьм больше не стало, отсутствует.

Третья часть книги завершает рассказ о ведьмовстве в истории исследованием смысла реальных и метафорических ведьм и показом современных судов над ведьмами на двух континентах, Африканском и Североамериканском. Кое-где даже в сегодняшнем мире практика яростного преследования соседа, якобы одержимого демонами или заподозренного в ведьмовстве, увы, никуда не делась; изгнание, лишение свободы и даже убийство таких людей после официальных или неофициальных процессов над ведьмами – прискорбная реальность. Бывает и так, что люди с радостью причисляют самих себя к «ведьмам», будучи последователями современного язычества, признающего магию, и порой считают ее сильным оружием против врагов, укрепляющим их собственную веру. Такие люди тоже могут подвергаться преследованиям.

* * *

Ведьма, какой бы она ни была, издавна привлекает внимание историков, но в научных работах «ведьмы» часто служат лишь иллюстрацией теории о подборе подозреваемых. Конкретные обстоятельства и жизненные истории этих людей, таких же, как мы с вами, часто упускаются из виду. Поэтому здесь ставится цель рассказать об обвиненных в ведьмовстве с точки зрения их личности, с использованием тщательно изученных сведений об их происхождении, семьях, взглядах, надеждах и страхах – раскрыть истории их самих, а не их преследователей. Мы увидим, что происходило с ними в социальном, политическом и экономическом разрезе, но главное внимание будет сосредоточено на том, как они сами переживали происходившее. Процессы над ведьмами – это проявление власти над другими людьми: им можно причинить боль, заткнуть рот, осудить их и убить. Если мы не почувствуем их боль, не возмутимся их участью, то нам не понять всю незаконность, всю вопиющую неправоту преследований. Если не чувствовать, то как бороться? Поэтому всюду, где только можно, я вплотную приближаюсь к подсудимым, называю их теми именами, которыми они называли себя сами, силюсь представить, что они видели, слышали, обоняли, думали. Порой считается, что историю этих женщин невозможно восстановить. Но это не всегда так. В нашем представлении о том, что они пережили, зияют провалы, вызванные главным образом тем, что судебные протоколы вели мужчины, жившие с навязанным в обществе женоненавистничеством и не очень интересовавшиеся жизнью тех, кого они приговаривали. Но некоторые из этих провалов можно устранить при вдумчивом изучении и креативном мышлении. Гадать не приходилось: все источники, включая оригиналы протоколов и экспертные заключения, приводятся в примечаниях. На основании тщательного исследования книга старается вернуть осужденным «ведьмам» их личности и помочь читателю самому познакомиться с ними [7].

* * *

Ведьмы были и остаются продуктами человеческих страхов, воплощениями «другого», а процесс над ведьмами как таковой продолжает служить полезным механизмом для властей предержащих. За последние три столетия некоторые маргинализированные группы приобрели новые рычаги влияния, и образ ведьмы остается действенным инструментом их подавления, недаром о процессах над ведьмами мы слышим все чаще, а не наоборот. Надеюсь, что, прочтя книгу, вы научитесь распознавать ведьм и принимать их сторону, а не сторону обвинителя, инквизитора, судьи и охотника. Понимание истории и традиций преследования жизненно важно сегодня, ибо судам над ведьмами, как видим мы сами, нет конца.

Часть I
Истоки

1
Процесс Хелены Шойберин: демонолог поднимает молот ведьм

В австрийском Инсбруке сохранился дом под золотистой черепицей, сверкающей на ярком альпийском солнце. Он стоит на главной площади города, сверкающая крыша нависает над балконом, с которого открывается вид на рынок. В 1480-х гг. этот дом принадлежал правителям Инсбрука: эрцгерцогу Сигизмунду Австрийскому и его жене Катарине. Сигизмунд был императором в миниатюре, одним из богатейших католических князей Европы. Из своего окна он наблюдал за торговлей венецианским стеклом, шелками и специями из Китая и Индонезии, альпийской солью и серебром, немецкими колбасами и винами. Инсбрук зарабатывал – крейцеры и позднее серебряные талеры, будущие доллары – благодаря тому, что в этом городе сходились германские и итальянские торговые пути. Горожане охотно демонстрировали свое богатство, покупая предметы роскоши и покрывая свои крыши золотом. Купцы, которым Сигизмунд был обязан своим богатством, жили вокруг рынка и на мосту через Инн (название города происходит от этого моста – Innsbrücke). По праздникам там устраивались гулянья, шествия, ставились религиозные спектакли. Толпу, уплетавшую штрудели и пившую светлое тирольское пиво, развлекали африканские танцоры и польские музыканты. На той же самой площади стояли здания городской управы. Субботним утром 29 октября 1485 г. в ратуше собрались на глазах у зевак отцы города. На многих были длинные рясы и шерстяные мантии, спасавшие от холода. Мимо них сновали клерки с книгами и бумагами, собранными для начинавшегося процесса над ведьмой.

Ратуша Инсбрука служила сердцем городской жизни. Юристы обсуждали там судебные дела, на первом этаже торговали лавки, над ними располагались кабинеты и присутствия. Все это венчала сторожевая башня высотой 180 фу- тов[1], с нее стражники следили за жизнью в городе и за событиями за его стенами. Им было приказано высматривать пожары, а также чужаков и нарушителей спокойствия, которых следовало арестовать и заключить в тюрьму внутри самой ратуши. В октябре 1485 г. в камерах этой тюрьмы ждали суда семеро подозреваемых в ведьмовстве. Все они были женщинами: Хелена Шойберин, Барбара Зелахин, Барбара Хьюфейсен, Агнес Шнейдерин, Барбара Пфлиглин, Розина Хохвартин и мать Розины, тоже Барбара. Их уже допрашивали здесь же, в зале совета, куда потом, через несколько недель заключения, их привели на суд, возглавляемый инквизитором Генрихом Крамером, где им собирались предъявить обвинение в ведьмовстве. Инквизиторами назывались высшие чины католической иерархии, расследовавшие ереси – верования, шедшие вразрез с католическим учением. В конце XV в. некоторые церковники считали ведьмовство ересью, а ведьм – дьяволопоклонницами. Генрих Крамер принадлежал к этим мыслителям нового поколения, демонологам. Он хотел устроить показательный процесс, чтобы продемонстрировать теорию демонологии во всей красе.

История процесса над ведьмами, приковавшего интерес всего Инсбрука в 1485 г., началась с одержимости Крамера ведьмами, проистекавшей из его яростного желания заткнуть рот любому инакомыслию. Он родился примерно в 1430 г. в Шлеттштадте, в Эльзасе, когда поборники Реформации подвергали в тех краях католическую иерархию нападкам. Генрих, умный юноша, решил вступиться за церковь и стал монахом, что было важным шагом для сына лавочника. Он быстро поднимался по карьерной лестнице и к 1474 г. стал инквизитором, расследовавшим всяческую ересь, но сильнее всего его увлекало ведьмовство. В 1480-х гг. большинство священнослужителей еще относилось к ведьмам по старинке, видя в них бесплодных мечтательниц, сыплющих проклятиями и торгующих приворотными зельями. Но в последние полвека влиятельное меньшинство, к которому принадлежал Крамер, укрепилось во мнении, что ведьмы поклоняются дьяволу, убивают людей и животных и вообще сеют всяческое зло [1]. Как монах, принесший обет безбрачия, Крамер мало знал о женщинах, которых подозревал. Для него они были поверхностными, тщеславными существами, любительницами соблазнять, недостойными доверия и помешанными на сексе и на власти. Подобно поборникам культуры воздержания нашей цифровой эпохи, некоторые средневековые церковники искали любой способ заклеймить женщин за сексуальность, чем выражали свою собственную зацикленность на ней. Размышляя на эту тему, Крамер пришел к мысли, что раз дьявол мужского пола, то ведьмы с ним совокупляются, что входит в их сделку. Потом они, подобно Еве, пользуются своей властью, чтобы обманывать мужчин. Нельзя не поразиться тому, что священники придумывали и распространяли подобные бредни, однако новое течение, демонология, находило тогда среди ученых людей много приверженцев.

Крамер отточил свою собственную теорию демонологии и метод охоты на ведьм годом раньше, в Равенсбурге, на сотню миль западнее Инсбрука. Он прибыл туда в 1484 г. с письмом от местного сюзерена, того же самого эрцгерцога Сигизмунда, жившего в Инсбруке под золотой крышей и правившего большей частью Австрии, частью Германии, Венгрии и Италии. Сотрудничая с городскими властями, Крамер допрашивал женщин с применением пыток, поскольку как австрийский инквизитор имел, к несчастью, на это право. В Равенсбурге он сосредоточился на двух жертвах, Анне из Минделхейма и Агнес Бадерин. На допросах обе они, впечатлительные и запуганные, дали признательные показания. Теории Крамера нашли подтверждение: да, женщины убивали лошадей, вызывали грозы и поклонялись дьяволу. Более того, Анна и Агнес сознались, что сожительствовали с дьяволом и даже лишили одного мужчину пениса. Крамер предполагал, что ведьмы ненавидят мужчин и желают их кастрировать. Подобную нелепость могли сочинить только в сугубо мужском обществе, но при всей экстравагантности демонологии в представлении Генриха Крамера из-за нее Анну и Агнес сожгли живьем [2].

В августе 1485 г. Генрих Крамер объявился в Инсбруке, где доложил эрцгерцогу Сигизмунду о своих успехах в охоте на ведьм в Равенсбурге, увенчавшейся казнями. Как клирик он теоретически не зависел от светской власти Сигизмунда, но, желая продолжать расследования, по практическим и политическим причинам нуждался в его согласии. Перед этим он, правда, отчитался перед папой римским и теперь мог показать Сигизмунду папские решения, по которым ему дозволялось заниматься демонологией, а эрцгерцог призывался к содействию оной. Так что если тот хотел сохранить расположение папы римского, то должен был помочь. Сигизмунд не желал, чтобы в его эрцгерцогстве процветали еретики и ведьмы, а ведь, если верить Крамеру, именно это и происходило. Но, не возражая против развернутой Крамером охоты на ведьм, Сигизмунд все же не был доволен подобным расширением церковной власти. Какой-то инквизитор вмешивался в его дела и диктовал ему, как поступать! Крамер вполне мог навредить мирному течению местной жизни и заработкам светского властителя. Поэтому поддержка Сигизмунда не была безусловной: он не собирался предоставлять ведьмам приют под своей золотой крышей, но и не хотел, чтобы поток купеческих денег, основа его процветания, иссяк.

Таким же двойственным был подход к деятельности Крамера со стороны епископа Бриксена, чей диоцез[2] относился к эрцгерцогству Сигизмунда. Георг Гользер только что был утвержден в епископском сане после десятилетий политических столкновений с эрцгерцогом, папой и своим предшественником из-за вопросов землевладения, религиозных учреждений, судов и налогов. Епископу Георгу совсем не хотелось портить только что восстановленные отношения с Сигизмундом. Он счел Крамера талантливым ученым, испугался его переписки с папой и не имел оснований относиться к его мотивам с подозрением, однако, следуя совету Сигизмунда, написал нескольким доверенным коллегам, попросив их понаблюдать за действиями инквизитора – разумеется, под видом оказания ему помощи. Как и Сигизмунд, Георг тревожился не зря: был риск, что события могут выйти из-под контроля. Но они никак не могли предвидеть, что это произойдет из-за женщины, не играющей никакой государственной или церковной роли, не построившей торговой империи, не прославившейся как богослов или политик и обязанной сидеть и помалкивать, пока мужчины судят о духовном. Эту женщину, первой привлекшую интерес следствия в Инсбруке, звали Хелена Шойберин.

* * *

Хелена родилась и выросла в Инсбруке. За восемь лет до приезда туда Крамера она вышла замуж за торговца Себастьяна Шойбера. Как было тогда принято, ее прозвище Шойберин – это фамилия Себастьяна с женским суффиксом «ин», так что ее девичья фамилия нам неизвестна. К моменту замужества в 1477 г. Хелена была хорошей партией; кроме Себастьяна, у нее был другой ухажер, повар самого эрцгерцога – не скромный подручный, а управляющий кухнями. Завоевать Хелену он не смог и женился на некоей баварке. В 1485 г., когда Хелене было, наверное, уже за 30, этот человек и его жена встретились с Генрихом Крамером и обвинили Хелену в колдовстве. Повар нашептал Крамеру, что он и Хелена были любовниками задолго до ее брака и что она «рада была бы» выйти за него. По его утверждению, после разрыва они остались друзьями. Выйдя за Себастьяна Шойбера, она побывала на свадьбе у повара. Кто кого на самом деле бросил? Если Хелене был так дорог этот человек, зачем она вышла за другого? Начало слухам положила именно его свадьба. Повар – его имени в протоколах показаний нет, потому что ему позволили свидетельствовать анонимно, – показал, что на ней Хелена сказала его невесте: «Долго тебе здесь здоровой не прожить» [3]. Это могли быть вполне безобидные слова, если она их вообще произносила, но они могли свидетельствовать и о враждебности. Так или иначе, невеста решила, что это – угроза сглаза. В своих показаниях Крамеру 18 октября 1485 г. она сказала, что после своей свадьбы семью годами ранее она проходила здоровой всего месяц.

Хелена же, выйдя замуж, сохранила привлекательность. Как утверждали ее соседи, у нее были «близкие отношения» с неким рыцарем Йоргом Шписсом, тот требовал продолжения, но Хелена отвергла его ухаживания [4]. Йорг был так потрясен этим, что весной 1485 г. скоропостижно скончался. 15 октября родня Шписса приняла публичное приглашение Крамера присоединиться к изобличениям ведьмы, прозвучавшим на церковной проповеди, и заявила, что Хелена убила Йорга. По словам его брата Ганса, в день смерти тот что-то ел в обществе Хелены. Ему нездоровилось и до еды, но после трапезы он запаниковал, скорчился, заговорил об отравлении. «Я что-то съел и не могу это переварить, – якобы говорил он, – я умираю, эта женщина меня убила!» Йорг послал слугу за неким универсальным противоядием и позвал врача, к которому обычно обращался. Тот и раньше велел Йоргу «больше не приближаться к Хелене», но Йорг его не послушался [5]. Врач пытался облегчить его страдания, но он испустил дух. Брат Йорга Ганс сказал Крамеру: «Об этих событиях все знают». Хелена была в городке с населением всего в 5000 человек знаменитостью: красивая, богатая молодая женщина, про которую любили посплетничать. В наши дни сплетни о знаменитости тоже всегда полны осуждения.

Судя по показаниям, полученным Крамером, Хелену подозревали в ведьмовстве по меньшей мере на протяжении семи лет; обвинение в убийстве Йорга Шписса добавилось недавно. К сожалению, Ганс Шписс мог уверенно распространять слухи о Хелене: подобно повару, обвинявшему Хелену раньше, и еще нескольким свидетелям, он состоял при дворе эрцгерцога Сигизмунда. К тому же Ганс был родственником возлюбленной Сигизмунда, Анны Шписс [6]. Бывая во дворцах и загородных домах эрцгерцога, Ганс якшался с князьями и священниками. Он даже заведовал доступом к самому эрцгерцогу и в своих последующих показаниях против двух других подозреваемых, Розины Хохвартин и ее матери, объяснял, что мог не пускать к нему просителей. Одна женщина пыталась его подкупить, предложив десять золотых флоринов – несколько сотен долларов по сегодняшнему курсу, – чтобы передать прошение, таким, по его словам, было его влияние. Не сам ли Ганс посоветовал Сигизмунду согласиться на суд над ведьмами в Инсбруке? Как минимум еще двое обвинителей работали у Сигизмунда, и все вместе они могли бы склонить его к согласию пригласить Крамера; не исключено, что они надеялись положить конец угрозам колдовства, пригласив специалиста, который устранил бы их недругов [7].

Если так, то они не приняли в расчет характер Хелены Шойберин. Та была не только хороша собой и богата, но и сильна духом и тверда в убеждениях. Историки часто изображают дело так, будто Хелена сама накликала беду, схлестнувшись в августе 1485 г. с Генрихом Крамером, но на самом деле она знала, что его охота на ведьм ни на чем не основана, и не понимала, зачем ей ему подпевать. Как представляется, она заботилась не столько о самосохранении, сколько о справедливости. Стоило появиться Крамеру, как она стала препятствовать его миссии – охоте на ведьм, хотя ее саму он еще не обвинил. Позднее он писал епископу Георгу Гользеру, что она «не только с самого начала донимала меня постоянной хулой (а я провел в городе еще только три дня)», но «однажды, когда я, проходя мимо, не обратил на нее внимания, сплюнула и выкрикнула такие слова: “Ты, вшивый монах! Вот бы тебя хворь свалила!”» Представляется, что, проклиная Крамера, Хелена намекала на эпилепсию; то было, наверное, не проклятие в буквальном смысле, но нечто близкое. Поэтому, чинно сообщает Гользеру Крамер, «мне пришлось впервые навести справки о ней и о ее жизни» [8]. Ему повезло: нашлись несколько человек, с большой охотой обвинившие ее в ведьмовстве.

Направляясь в Инсбрук, Крамер был вполне уверен в себе и искренне удивился брошенному Хеленой вызову. «Когда я читал проповеди, – продолжал он в письме Гользеру, – сначала ежедневно на протяжении полумесяца, а потом в некоторые дни еще два месяца, она не только не бывала на них, но даже старалась отговорить других от их посещения» [9]. Содержание проповедей Крамера вызывало у Хелены отвращение. Возможно, она знала о его репутации еще до того, как он прибыл в Инсбрук, если же нет, то быстро решила, что его взгляды – опасная чушь. Она говорила своим знакомым, что демонология – это «ересь», и добавляла: «Когда дьявол совращает монаха, тот начинает изрыгать одну ересь. Надеюсь, ему ударит в голову падучая болезнь». В протоколах процесса над ведьмами слова Хелены передаются по-разному. Записано, например, что она кричала Крамеру: «Когда тебя заберет черт?» На вопрос Крамера, зачем она его чернит, она отвечала просто, что все его проповеди «направлены только против ведьм» [10]. И она была права: события в Равенсбурге годом раньше показывают, что Крамер был помешан на ведьмовстве и что ему не терпелось устроить новый суд.

Представьте, какой страх должны были вызывать его проповеди! Он въехал в город в августе, прибил к дверям церкви свои папские грамоты и потом каждый день на протяжении двух недель развивал теорию, что ведьмы-убийцы вездесущи. Он призывал каждого, знавшего что-нибудь о ведьмовстве в Инсбруке, подать голос. Горожанки оказались в безвыходном положении. Завывая с амвона, Крамер наблюдал за столпившимися перед ним бюргерскими женами. Каждая знала, что ее оценивают: внимательно ли она слушает, реагирует ли, когда это нужно? Скромно ли одета, чист ли ее льняной головной убор, нет ли выреза у горловины платья? Не много ли на ней украшений – вдруг она подражает распутной Иезавели? Крамер хотел, чтобы женщины – даже богатые матроны в шелках и мехах – повиновались ему, ловили каждое его слово. Созывая проповеди, он управлял ежедневным передвижением паствы (из церкви и обратно), взращивал в них повиновение и тем самым добивался авторитета в вопросе ведьмовства. Теперь он вознамерился умертвить кое-кого из своей паствы, невзирая на ярость Хелены Шойберин.

Хелена недооценена в истории: либо ее жалеют, как жертву, либо осуждают, как мегеру. Мало кто вникает, что именно она говорила. Читая ее слова, мы понимаем, как она храбра: она осыпает оскорблениями гонителя женщин и не пускает их на его проповеди. Это не горячность и не пренебрежение риском: жизни женщин ее города грозила опасность, поэтому она возвысила свой голос. Она была никакой не ведьмой, а умной неравнодушной христианкой. Достаточно искушенная в богословии, она вступила в спор с Крамером на допросе в октябре. На одной из августовских проповедей Крамера она обвинила его в еретических речах. Он описывал, «как, разбив кувшин с молоком, узнать о ведьме, доящей коров». Уязвленный Крамер раскричался, что опирается на полученные свидетельства. Какая-то свидетельница, дескать, рассказывала ему о том, как у нее воровали молоко при помощи магии, а она распознала виновницу, повесив кувшин над огнем и разбив его с именем дьявола на устах. Это приманило воровку, которая была связана с молоком, попавшим в огонь [11]. Чушь, фыркнула Хелена: хорошие священники считают ритуалы во имя дьявола бесовщиной. Если Крамер против этого, зачем такое рассказывать? Она с презрением заявила, что и дальше будет избегать его проповеди. Так кто был еретиком? [12]

Судя по нападкам Хелены на инквизитора, она была сторонницей некоторых реформационных идей 1480-х гг. Она наверняка знала о чешском деятеле Реформации Яне Гусе. В начале XV в. Гус основал течение, критиковавшее ряд католических обрядов. Гусизм распространился на Богемию и Моравию (нынешняя Чехия), Германию, Австрию и Швейцарию, где влиял на другие группы, тайно собиравшиеся для изучения Библии и религиозных диспутов. Многие гуситы считали монахов продажными, оспаривали основы монашества и требовали его отмены. Они критиковали сексуальное лицемерие церковных установлений и клира, бравшего деньги за всевозможные фиктивные услуги. Неприятием монашества проникнуты обращенные к Крамеру слова Хелены: «Ты, вшивый монах». По-другому ее слова можно перевести как «ты, монах-преступник», что усиливает осуждение. Если Хелена симпатизировала гуситам, то ее должны были возмущать взгляды Крамера на ересь и на мораль. Его карьеру омрачали обвинения в преследованиях и взяточничестве; в 1474–1475 гг. велось следствие из-за его клеветы на коллег, в 1482 г. – из-за подозрения в растрате. Об этих скандалах стало, без сомнения, известно в Инсбруке [13]. Даже официальные занятия Крамера звучали для сторонницы реформ возмутительно. Одним из источников дохода ему служила торговля индульгенциями – документами с благословениями, которые продавали состоятельным христианам, желавшим избежать посмертной кары за земные грехи. Гуситы считали индульгенции вымогательством и потвор- ством греху. Они отвергали церковное насилие как противное христианству. Их возмущало сожжение еретиков и ведьм, и Хелена выступала против этого, как и они.

Крамер, занимавшийся гуситами с 1460-х годов, считал, что Хелена поражена как реформизмом, так и ведьмовством [14]. Составляя документы для суда, он писал, что подозревает ее в «двойной ереси, ереси веры и ереси ведьм» [15]. К тому же она была женщиной. О своем женоненавистничестве Крамер тогда из осторожности не писал, но позже, в 1486–1487 гг., он создал демонологическую книгу «Молот ведьм» (Malleus Maleficarum). Молоты служили пыточными инструментами: ими вгоняли в железные сапоги штыри, превращавшие ноги жертвы в кровавую кашу. В этой книге Крамер объяснял, что «любой грех мал в сравнении с грехом женщины». Женщины «порочны духовно и телесно», отмечал он, «порочная женщина развратнее мужчины», «лжива» и «не желает исправляться» [16]. Эти утверждения перекликаются с обвинениями, которые он и другие предъявляли Хелене: что она распущенна, не достойна доверия, независима. В письме епископу Георгу Гользеру Крамер характеризует ее как «лживую, пылкую и нахальную». Он объясняет, что ее надо признать виновной, допрашивать с применением пыток и судить «аккуратно и разумно» [17]. По другому случаю он называет ее «безвольной и распущенной» и утверждает, что помимо Йорга Шписса и повара эрцгерцога у нее было много любовников. То были суровые обвинения даже для того времени. Крамер утверждал, что «более ста человек выступили бы с показаниями против задержанных, особенно Шойберин, но промолчали из опасения огласки их имен» [18]. Он полагал, что их заставила молчать сама Хелена: сначала она их соблазнила, а потом грозила им выдачей и сглазом.

Наряду с Хеленой Шойберин внимание Крамера привлекли также другие жительницы Инсбрука, самостоятельно принимавшие решение о сексе и религии. Две из них принадлежали к еврейской общине банкиров и торговых посредников, хотя обе приняли христианство. Обращение, добровольное или вынужденное, помогало евреям ослабить преследования, которым они подвергались. В 1420-х гг. евреев убивали по всей Австрии, а выживших изгоняли; лишь спустя полвека им разрешили вернуться, но все равно запрещали заниматься многими ремеслами и относились к ним как к отверженным, если они не переходили в христианскую веру. Однако невзирая на крещение, Эннел Ноттерин обвинили в отправлении еретического магического ритуала – бичевании лика Христа под богохульные песнопения (классическая антисемитская клевета). Вторая еврейка, Эльза Бёхменнин, якобы околдовала из ревности свою родную сестру. Антисемитизмом проникнут и ряд других звучавших в Инсбруке обвинений: согласно одному, подозреваемая в ведьмовстве будто бы отправила служанку в еврейский квартал за экскрементами, служившими ей ингредиентами для колдовства. Обвинения предъявлялись жительницам как еврейского квартала, так и всего Инсбрука и даже окрестных деревень, поскольку, когда первую семерку привлекли к ответственности, охота на ведьм получила дальнейшее распространение.

Некоторые, как Элиза Хейлигкрутцин, сестра священника, принадлежали к набожным семьям. Некоторые, как Розина Хохвартин, были связаны с эрцгерцогом: муж Розины служил у того оружейником, пока не был уволен. Барбара Хюфейсен, подруга Хелены, попала под суд за знахарство, а ее пациентка Барбара Пфиглин обвинялась в том, что обратилась к ней за помощью. Такие способы лечения, как молитвы и амулеты, были в те времена обычным делом. К этой магии прибегали обыкновенные люди, и до изобретения демонологии в них никто не видел вреда. Но магию Барбары Хюфейсен сочли смертельно опасной. Она постилась три воскресенья подряд, что считалось способом убить врага, и, как было сказано, учила молодых женщин «вызывать демонов для любви или болезни». Некоторых женщин обвиняли одновременно в колдовстве и распущенности: Агнес Шнейдерин якобы прокляла своего возлюбленного [19]. Обвинителями выступали мужчины и женщины, домашние хозяйки и придворные, это было обыденным делом: любой захворавший, ограбленный или боящийся потерять средства мог посчитать, что пострадал от колдовства. Барбару Пфиглин и Розину Хохвартин обвиняли их слуги, других – деловые или любовные соперники. Две из семерки были повитухами, одна – сиделкой; такие женщины часто становились мишенью из-за власти, которой они обладали. Некоторые обвинительницы рассказывали, что во время болезни или родов они находили припрятанные дома амулеты из ткани, семян или камешков. Их могли подкладывать знахарки. Но в контексте охоты на ведьм их интерпретировали как способы причинить вред.

Звучали и более причудливые обвинения: Розина Хохвартин якобы мазала сорочку неким колдовским веществом, чтобы надевший ее человек заболел, варила голову мертвеца и подкладывала эрцгерцогу дохлую мышь, чтобы он оказал ей протекцию. Барбара Пфиглин будто бы насылала понос, вымачивая камыш в реке Инн. Преувеличенно отвратительные ингредиенты и результаты колдовских ритуалов свидетельствуют о том, что в Инсбруке к ведьмам относились как к грязной домашней скотине, вредной для общины. Крамер и остальные видели в Хелене Шойберин предводительницу стаи ведьм. Обвинители утверждали, что Йорг Шписс увлекся ею из-за приворотного зелья, а сестра Шписса предполагала, что в целях его убийства Хелена прибегла вместо яда к кусочку детской плоти. Это обвинение связывает ее с другими женщинами, обвиняемыми наряду с ней, некоторые из которых будто бы применяли в колдовских целях кости мертвых младенцев. Ведьмам часто отказывали в женском естестве, их считали ненавистницами детей, материнства, домашнего труда. Так выворачивались наизнанку познания, требовавшиеся в традиционных женских профессиях: уходе за детьми, выхаживании, родовспоможении, советах по ведению домашнего хозяйства; женщин подозревали в том, что они не помогают семьям, а убивают детей разных возрастов. Вместо приготовления съедобной пищи они якобы изготовляют яды или варят человечье мясо для своих колдовских отваров – этот мотив звучит в народных сказках Центральной Европы вроде «Гензель и Гретель» [20].

Когда Крамер завершил следствие, подсудимых набралось 63, хотя формальные обвинения были предъявлены только первым семи, которых забрали из домов и бросили в тюрьму. Среди обвиняемых была 61 женщина и двое мужчин – муж одной из них и некий неназванный гончар. Последний якобы прибегнул к колдовству, чтобы выяснить, кто сглазил некую Гертруду Рютин. Он велел Гертруде вырыть яму под порогом ее дома, и там она нашла восковую фигурку себя самой, всю в иголках, обрывки ткани, золу, щепки от виселицы, нити от алтарных покровов и кости – предположительно, некрещеных детей. По показаниям Гертруды, гончар знал, что она найдет у себя под порогом, потому что был любовником Барбары Зелахин, которая все это и закопала [21]. Гончар был целителем и прорицателем, обвиненным потому, что его предположительно добрая магия стала восприниматься как злая, что часто случалось в разгар охоты на ведьм. Он вызвал подозрение также своей связью с обвиненной в ведьмовстве женщиной. Нельзя не прийти к выводу, что Генрих Крамер искал почти исключительно ведьм-женщин, проявляя при этом больше фанатизма, чем другие инквизиторы среди его современников. В конечном счете под суд попали только женщины.

На допросе у инквизитора в предварительном частном слушании все семь отказались признать себя ведьмами. На этом этапе пытки еще не применялись, но предстоял суд, призванный определить, требуется ли разбирательство и необходимы ли пытки для выявления «истины». 29 сентября Крамер и его клерки пересекли рыночную площадь и вошли в инсбрукскую ратушу для проведения процесса над ведьмами под присмотром епископа и чиновников эрцгерцога. Это был церковный суд, разрешенный папой, но устроенный местным епископом при покровительстве эрцгерцога Сигизмунда. Судьей выступал Крамер, хотя он же выступал обвинителем как минимум одной из женщин, Хелены Шойберин, и уже пришел к убеждению в ее виновности. Но так происходили суды инквизиции еще с XII в.: обвиняли, проводили следствие и выносили приговор одни и те же люди. И все же действия Крамера выглядят особенно несправедливыми. Он прибег к обычной процедуре инквизиции для разыгрывания образцового дела в подтверждение своей демонологической теории. Он позволил своей личной неприязни и женоненавистничеству повлиять на подбор свидетелей. Он настоял на пытках. Уже в первый день процесса он не скрывал свою главную цель: первой перед судом предстала Хелена Шойберин.

К 9 часам утра вельможи расселись в зале совета и скрипели стульями, шуршали бумагами и кутались в меха. Кроме Крамера там находился Кристиан Тернер, наблюдатель от епископа Георга Гользера. За процессом наблюдали также Сигизмунд Замер, приходской священник из соседнего Аксамса, и д-р Пауль Ванн, священник из Пассау и друг епископа. Сам епископ Георг приболел и не смог присутствовать, но постарался, чтобы Крамер не остался без присмотра. Протокол вел городской нотариус, и все в нем было так, как пожелал эрцгерцог. Сам он отсутствовал, но суд вершился совсем рядом с его домом под золотой крышей, начавшись только потому, что на то было его дозволение. Крамер велел приставу привести Хелену из подвала ратуши, где ее держали с начала октября. Первый их обмен репликами вышел напряженным. Хелена уклонялась от присяги, обязывавшей ее говорить только правду, что тоже указывает на ее реформистский настрой, так как некоторые поборники реформы отказывались от присяги с упоминанием священных предметов. «После долгого увещевания со стороны инквизитора, – пишет протоколист, – она в конце концов поклялась четырьмя Господними Евангелиями говорить правду». Предстоял допрос и, если суд сочтет необходимым, пытки. Они должны были привести к признанию вины и к смертному приговору.

Сначала ей пришлось отвечать на вопросы Крамера [22]. Первые вопросы звучали безобидно: «Скажите, где вы родились и выросли». – «В Инсбруке», – коротко ответила Хелена. «Вы замужем?» – «Да». – «Давно?» – «Восемь лет». Протоколист приписал: «Муж – Себастьян Шойбер»; можно предположить, что Хелена назвала это уважаемое в Инсбруке имя. Самому Себастьяну не разрешили присутствовать на суде и защищать жену, но его имя имело значение. По залу пробежал ропот, все вспомнили сплетни о супружеской неверности Хелены. Не выставлял ли ее Йорг Шписс своей любовницей? Зная, что это слабое место в репутации Хелены, Крамер вцепился в него. «Вы ведете праведную жизнь?» – спросил он и, получив утвердительный ответ, быстро задал резким голосом следующий вопрос: «Вы выходили замуж девицей?» Чиновники в зале затаили дыхание. Кто же задает уважаемым инсбрукским женам такие вопросы! Вопрос был призван устыдить подозреваемую и поймать ее в ловушку. Но он придал Хелене сил. Она отказалась отвечать. Потрясенную тишину нарушил голос епископского чиновника Кристиана Тернера, спросившего Крамера, зачем ему такие сведения.

Тернер знал от епископа, что некоторые обвинения сомнительны, и не нуждался в других основаниях для вмешательства. Хотя процесс проходил под покровительством епископа и эрцгерцога, их обоих мучили сомнения. Разумно ли позволять чужаку тревожить горожан и досаждать его торговцам? Уж не опасен ли этот чудак, инквизитор, прикрывающийся папским авторитетом? До сих пор власти эрцгерцогства, города и епископства сотрудничали со следствием, и у папы не было оснований сомневаться в их доброй воле. Но теперь Крамер доказывал, как низко лично он готов пасть, поэтому Тернер бросился в бой. По его словам, интимная жизнь выдающихся граждан Инсбрука «касалась только их и вряд ли относилась к делу». Протоколист записал, что Тернер «не намерен участвовать в таких делах ввиду их неуместности» и просит Крамера продолжать. Так как Тернер выступал от имени местной церкви, Крамер подчинился. Но когда он начал задавать следующий вопрос, Тернер снова вмешался. Почему, осведомился он, Крамер не предоставил письменных обвинений, которые суд мог бы изучить до слушаний? Может быть, заняться этим сейчас? Сбитый с толку Крамер согласился отложить заседание до 11 часов, записать за это время свои обвинения и вернуться с ними в зал суда. Хелену увели обратно в камеру.

Однако ушла она не просто так. Мы не знаем, как развивались события, но в 11 часов она вернулась в суд не одна, а в сопровождении Иоганна Мерварта из Вемдинга, городка в 200 милях севернее, близ Мюнхена. Мерварт был специалистом по церковному праву с университетским образованием. Все резко изменилось: теперь Хелену защищал дорогой и опытный адвокат, а значит, у Крамера возникла проблема. Не объясняя, когда и каким образом он появился, Мерварт заявил, что будет «законным представителем Хелены Шойберин и остальных арестованных женщин». Он оговорился, что еще не располагает официальным мандатом, но изъявил желание, чтобы факт его приглашения ими был запротоколирован. Поэтому «в 12 часов Хелена Шойберин, Розина Хохвартин, ее мать Барбара, Барбара Пфлиглин, Барбара Хюфейсен, Барбара Зелахин и Агнес Шнейдерин лично, совместно и каждая по отдельности назначили своим юридическим представителем г-на Иоганна из Вемдинга, чтобы он выступал от их имени и защищал их» [23]. Так Хелена Шойберин и остальные подсудимые обзавелись искусным адвокатом.

В отличие от осторожного Тернера, Мерварт не давал Крамеру спуску. Он придрался к выбору нотариуса, указав на противоречие между папскими письмами, позволявшими Крамеру определять состав суда, и положениями закона, по которым нотариусов назначал епископ. Он присоединился к Тернеру, высмеивавшему вопросы Крамера, который «допытывался до тайных грешков» вместо того, чтобы «разбираться с дурной репутацией женщин, чего он не делал, так как еще не составил обвинение по этим статьям. Мерварту было ясно, что Крамер «попросту арестовал женщин до проведения надлежащих процессуальных действий». Крамер уже кипел от возмущения, но худшее было впереди. «Ввиду всего сказанного, – записал протоколист, – [Мерварт] заявляет отвод г-ну инквизитору как негодному судье по данному делу». Что еще невероятнее, Мерварт «просил г-на уполномоченного, заменяющего епископа Бриксена, взять г-на инквизитора под арест». Теперь тюрьма грозила самому Крамеру. Мерварт запретил «присутствовавшей в суде Шойберин и остальным женщинам вместе или по отдельности давать г-ну инквизитору ответы на вопросы, так как тот перестал быть их судьей» [24].

Это был блестящий контрудар. Позиция защитника Мерварта была небезупречной, кое-что в ней остается неясным. Видимо, он подготовил ее второпях, во время перерыва, прежде чем заседание было возобновлено в полдень. Но подробности неважны, потому что его план сработал. Крамер утверждал – еще из судейского кресла, но уже заламывая руки, – что считает себя «компетентным судьей по данному делу». Прекрасно, парировал Мерварт, я представлю дело папе. Тогда в роли посредника выступил представитель епископа Кристиан Тернер. Он предложил поразмыслить, скажем, до понедельника, а в понедельник он от лица епископа огласит решение, останется ли Генрих Крамер судьей. Ведь в епархии последнее слово остается за ним. Крамер, желавший оставить последнее слово за собой, пискнул, что тоже подготовит к понедельнику решение, будучи судьей по воле папы. Но до Рима, папской твердыни, было от Инсбрука слишком далеко. Суд отложили [25]. Хелене, ее друзьям и команде юристов потребовалось всего три часа, чтобы разбить дело Крамера, как кувшин с молоком над огнем.

Через два дня, в последний понедельник октября, суд возобновился. Был вечер накануне Дня Всех Святых, который теперь называется Хеллоуин, когда, как считалось, веселятся ведьмы. Для Хелены это был, без сомнения, счастливый Хеллоуин. Суд над ней перенесли из ратуши в дом дворянина Конрада Гюнтера, и власти Инсбрука, то есть эрцгерцог и епископ, собирались спустить его на тормозах при закрытых дверях. В кабинете Гюнтера Иоганн Мерварт спросил Кристиана Тернера, что тот решил. В порядке ли протоколы? Своими действиями Крамер обнулил следствие, чего стоит один арест подозреваемых без письменных обвинений! Заключение Тернера гласило, что «суд проходил с нарушениями требований закона». В связи с этим «заключенные женщины подлежат освобождению». Вмешался заезжий сановник Пауль Ванн, сообщивший о своем разговоре в воскресенье с представителями эрцгерцога Сигизмунда. Тот («да будет прославлено его имя!») погасил тюремные счета всех женщин, а также расходы Крамера в Инсбруке, хотя не был обязан это делать. Теперь, настаивал Ванн, Крамер может отправляться восвояси. Тот, без сомнения, протестовал, но его протесты не запротоколированы. Ему попросту заткнули рот. Сигизмунд сказал свое слово, и процесс над ведьмами завершился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Около 55 м. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

Вернуться

2

Диоцез ― административная территориальная единица в католической, англиканской и некоторых протестантских церквях.

Вернуться