Денис Драгунский
Смелая женщина до сорока лет (сборник)

© Драгунский Д. В.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Денис Драгунский – писатель и журналист, автор книг «Фабрика прозы», «Обманщики», «Соседская девочка», «Двоюродная жизнь», «Подлинная история Дениса Кораблева» и многих прочих.

Роль
ars longa, vita brevis

Когда Настя Смурыгина узнала, что к ним приезжает Вячеслав Эдуардович Меркуцкий, она даже не надеялась, что увидит его своими глазами. Воочию, так сказать. Что попадет в зал, в котором он будет выступать перед здешними театральными деятелями. Потому что приезжал он не к «ним» – Настя работала в заречном ТЮЗе, – а в старинный и почтенный Губернский Академический. Смешное название – «заречный ТЮЗ». Это был филиал городского Театра юного зрителя, пять лет тому назад открытый в новом районе города, за рекой, где были сплошные призаводские спальники, и вот начальство решило те места окультурить: пожалуйте вам театр. Настя устроилась туда сразу после выпуска.

Хороших ролей у нее не было, хотя она всё время заявлялась. Но главреж ее не жаловал: особо не затирал, но и не пускал вперед. Правда, она с двумя подругами иногда выступала в клубах – стихи современных поэтов и даже композиции по пьесам. Один раз была заметка в газете, с красивой фотографией. Но – пока всё.

А Вячеслав Эдуардович Меркуцкий, сокращенно ВЭМ, как звали его поклонники, – это был не просто знаменитый режиссер, профессор-педагог и всё такое – он был еще, извините, мировая звезда. Ставил не только в России, но и в Европе, и в Америке, и даже, помимо своего московского театра, руководил одним итальянским и двумя турецкими. Если дирижерам можно, то почему режиссерам нельзя? Конечно, тоже можно! И вот ВЭМ зачем-то решил заехать в их город.

Настя услышала мельком, что главреж их Губернского Академического как-то проштрафился и не исключено, что его снимут, а ВЭМ станет из Москвы худручить. Вот какой великий ВЭМ! Настя в это верила, и надеялась, что все-таки сможет с ним встретиться и ему показаться. Потому что она была убеждена – только художник такого масштаба сможет разглядеть ее талант. Но другие шептали, что всё наоборот. Это ВЭМ сильно проштрафился, и его, как говорили в старые советские времена, «скинут на низовку», то есть сошлют сюда. Вечно великих не бывает!

В это Настя не верила. Она обожала ВЭМа еще с тех пор, когда в Москве случайно попала на его спектакль, а потом пересмотрела всё, что могла. И что не могла – тоже: заграничные постановки кусочками скачивала в интернете.

Когда она узнала, что ВЭМ приезжает, она сразу записалась к нему на мастер-класс, но ее кто-то вычеркнул. Нечего было и думать попасть на фуршет после главной встречи. Но на самую встречу она все-таки попала. Вы не поверите, но она угодила в седьмой ряд, перед широким проходом – лакомое место! – да еще в самую середину. Как? До смешного просто. Она стояла у стены, в толпе таких же поклонников и поклонниц, которым не досталось сидячего места, и вдруг, когда уже стали гасить свет и освещать сцену – увидела, что в седьмом ряду два кресла свободны. Наверное, какое-то начальство не пришло. Она, с колотящимся сердцем, но с прямой спиной и гордым взглядом прошла и уселась, и никто ей слова не сказал. Наоборот! Какой-то седой дядя слева поклонился и сказал: «Здрсссте».

На следующее утро она написала ВЭМу в «Телеграм»: просто поблагодарила за прекрасное выступление.

О ужас! Он ей ответил. Почему? Неужели он отвечает на все письма, даже от незнакомых? Или, наоборот, великий-то он великий, а письма ему не пишут – опасаясь величия и заранее зная, что ответа не будет? Или просто она на аватаре была очень, просто очень хорошенькая?

Заранее скажу, что Настя этого так и не узнала. Хотя узнать имела все возможности. Потому что между ними началась частая и подробная переписка. Он расспрашивал Настю обо всем, особенно же о пьесах, спектаклях и ролях, а также просто о жизни. Просил присылать фотографии. Кусочки видео, где она играет. Рассказывал и о себе – настолько искренне, насколько был к искренности способен – в его-то годы и с его-то славой.

И вот однажды.

И вот однажды…

И вот однажды, перечитав очередное Настино письмо, Вячеслав Эдуардович, он же ВЭМ, посмотрел на ее милое лицо и подумал – наверное, это и есть тот подарок, который ему сделала судьба на закате дней. Он написал: «Настя, скажите, а о чем вы по-настоящему мечтаете? Вот честно. Вот как на духу. Можете рассказать?»

Она ответила: «Мне нужна хорошая роль».

Подождав чуть-чуть, он написал: «Хотите сыграть роль молодой актрисы, которая вдруг полюбила пожилого – да уж что кокетничать! – старого, но знаменитого режиссера? И согласилась выйти за него замуж?»

Настя написала: «Нет. Не хочу».

Он написал: «Простите. Забудьте».

Она тут же ответила: «Роль – не хочу! Зачем вы называете это ролью?»

Он написал: «Тогда пришлите, пожалуйста, ваши паспортные данные, я закажу вам билет до Москвы».

Разумеется, он встречал ее с цветами. Конечно же, их ждала черная машина.

Когда они вошли в его квартиру, из комнаты в конце коридора вышла красивая женщина лет пятидесяти, в домашних брюках и тонком свитере.

У Насти внутри всё оборвалось и рухнуло.

– Ниночка, привет! – сказал ВЭМ. – Объясни Анастасии Дмитриевне, как у нас тут всё устроено, а я побежал, мне в Минкульт, а потом репетиция.

Ниночка, то есть Нина Васильевна, оказалась домработницей. Ну или помощницей, если вам больше нравится. Настя первый раз в жизни сидела за столом и завтракала, чтоб ей подавали, и спрашивали, какой крепости кофе, со сливками или без, и подогреть ли сливки, или лучше холодненькие.

Вообще всё было первый раз в жизни.

Первый раз в жизни – дорогой магазин одежды.

Первый раз в жизни – вечеринка со знаменитостями.

Первый раз в жизни – маленький бассейн на даче.

И конечно, первый раз в жизни – ощутить себя избранницей великого человека. Это было так прекрасно, вдохновительно и упоительно, что она потом не могла сама себе ответить, хороший ли был секс. Этот вопрос казался глупым. Не хороший, а просто небесный!

Эти первые разы так закрутили Настю, что она как будто бы забыла про свою работу, про свои театральные мечты.

Но через полмесяца примерно вспомнила.

– ВЭМ! – она так звала его дома, и он не возражал. – ВЭМ, ты не забыл, что я все-таки актриса? Мне нужна хорошая роль! В хорошем театре.

– Роль-роль-роль, – он наморщил лоб. – Театр-то не проблема, а вот роль? Хм. Да ради бога. Любая роль. Ткни пальцем.

– Пальцем? Куда? – она не поняла.

– В список лучших женских молодых ролей. Пожалуйста! Хоть Офелия, хоть Корделия! Хоть Катерина, хоть Нина Заречная. Хоть Гедда Габлер, хоть Бланш Дюбуа. Пожалуйста.

– А кто сейчас ставит «Гедду Габлер»? – спросила Настя.

– Да понятия не имею. Никто, наверное. Но я скажу – поставят. Мне только трубку снять, они передо мной как цуцики. Поставят, еще как! С тобою в главной, она же заглавная, роли!

– А ты сам не хочешь поставить «Гедду Габлер»?

– Нет, прости.

– А почему?

– У меня сейчас выпуск в Щепке. И еще новое прочтение «Травиаты» в Мюнхене.

– А если не сейчас, попозже?

– Я не очень люблю Ибсена.

– Слава! – она в первый раз назвала его по имени. Не ВЭМ, не «любимый», а просто Слава. – Скажи, Слава, а я – хорошая актриса?

– Ну… – вздохнул он. – Так…

* * *

На том и разошлись.

Спасибо не расписались. Не успели. Только заявление подали.

Неумолимая и беспощадная
кстати, про везение

Тридцать пять примерно лет тому назад, а именно в конце 1980-х, когда перестройка уже вовсю бушевала, но Советский Союз еще стоял как колосс на хорошо покрашенных ногах, так что не было видно, из чего эти ноги сделаны… – но не бойтесь, это не о политике!

Итак.

Тридцать пять примерно лет тому назад в аудиторию одного весьма престижного вуза вошел преподаватель, высокий, смуглый и без портфеля. Аудитория была большая, примерно на полтораста человек. «Поточная аудитория», как говорили тогда, и в ней должна была состояться поточная лекция – то есть для всего курса.

Его неохотно, но вежливо приветствовали студенты, встав со своих мест. Тогда не сейчас – в те годы требование вставать при входе преподавателя в аудиторию, а также приходить на лекцию в костюме или хотя бы в пуловере поверх сорочки с галстуком (для студентов) и в платье, или в блузке под пиджаком делового стиля (для студенток) – еще не считалось измывательством над свободной личностью. Короче говоря, студенты встали, потом сели, преподаватель подошел к доске, взял кусок мела, написал: «Социальная статистика» и обернулся к аудитории.

– Друзья! – сказал он. – Меня зовут доцент Архангельский. К сожалению, профессор Вера Кузьминична Мальцева немного захворала, и поручила мне провести первую лекцию этого чрезвычайно интересного и полезного курса. Я решил, вместо введения, ознакомить вас с главным, базовым принципом социальной статистики. Но для начала – давайте слегка взбодримся. Слегка, я бы сказал, повеселимся. Вы не против?

– За! Мы – за! Конечно, давайте! – ответили студенты.

Им понравился этот человек. Одна девушка, сидевшая в первом ряду, даже спросила:

– Извините, пожалуйста, а как вас зовут?

– Доцент Архангельский, я же сказал.

– А имя-отчество? – не отставала студентка.

– Гавриил Светозарович, – ответил он, опустив глаза.

– Ой, а вы, наверное, серб? Или болгарин? – спросил кто-то еще. – Такое отчество редкое.

– Нет, – ответил доцент Архангельский. – Вы, наверное, хотите спросить, кто я по национальности? Честно скажу: не знаю. Или еще честнее: никто. Сначала я думал, что я еврей. Потом спросил отца. Он сказал, что это неважно… Но хватит о личном. Давайте к делу?

– К делу! – нестройно ответила аудитория.

– Смотрите, – сказал он. – Вас на потоке, я вижу, примерно сто человек. Староста курса тут? Сколько вас? Ага, сто десять, я не ошибся. Девушек поменьше, чем молодых людей. Вижу, что примерно вдвое меньше, то есть в целом на двух парней одна девушка, что совершенно не соответствует распределению полов в населении страны, в возрастной когорте и так далее – но полностью соответствует специфике данного вуза. Сейчас вам чуть-чуть за двадцать. Пройдет тридцать или немногим более лет – и вам станет около пятидесяти. Плюс-минус. Время подведения итогов. Давайте представим себе, кем вы будете к пятидесяти годам. У вас будут семьи? Дети? Какая у вас будет работа, зарплата, вообще социальный статус? Давайте пока остановимся на этих характеристиках. Ну, диктуйте. Только не все сразу.

Скоро доска заполнилась таблицами желаемого будущего.

У всех были крепкие счастливые семьи, от одного до троих детей, и дети уже успели подрасти и поступить в вуз – причем у многих в этот же самый. Все занимали серьезные начальственные должности (это не было пустыми фантазиями, потому что именно данный вуз традиционно был «кузницей руководящих кадров»); правда, кое-кто собирался пойти в науку, но там дорасти самое малое до профессора в вузе или руководителя подразделения в каком-нибудь НИИ. Несколько девушек, как бы в противовес общей тенденции, собирались стать «просто женой хорошего, надежного человека». Точнее говоря, не собирались – а были согласны на такой поворот событий. Разумеется, под «хорошим, надежным человеком» предполагался мужчина из предыдущего пункта – то есть большой начальник или крупный ученый.

– Отлично! – сказал доцент Архангельский. – А теперь давайте попробуем посмотреть, как будет на самом деле. Согласно законам социальной статистики, которая – такая же беспощадная и неумолимая дама, как физика или, к примеру, физиология. «Отчего люди не летают?» – спрашивала Катерина из драмы Островского «Гроза». Летают, еще как! Но – вниз. Ускорение свободного падения, и привет. Как ни кидай яблоко вверх, оно всё равно упадет на землю. Как ни питайся, как ни лечись – ты не молодеешь, а стареешь…

Он обвел глазами аудиторию и продолжал:

– Да, у нас не совсем обычный институт, в него трудно поступить, это кузница кадров, наш диплом открывает многие двери. Поэтому, конечно, хочется надеяться на всё самое хорошее. И в самом деле, ваша судьба, без сомнения, будет гораздо благополучнее, чем судьба ваших ровесников из какого-нибудь заштатного вуза. Но всё равно… – и он развел руками.

– Что вы имеете в виду? – спросила давешняя девушка из первого ряда; в этом «всё равно» она услышала угрозу.

– И всё равно, – повторил он, – статистика неумолима. Из ста десяти человек на вашем курсе только десять или пятнадцать достигнут тех или иных высот. Утешайтесь: это очень много! Просто нереально много! Всё это из-за специфики нашего института. В провинциальном вузе таких будет один человек, а может, и полчеловека на выпуск. Большинство будет на хорошем среднем уровне. Примерно четверть – на очень среднем. Голодать-бедовать не придется, но – от аванса до получки. С хлеба на квас. Увы, человек пять, а может, и семь из вас вообще сойдут с круга. Говоря грубо – обнищают и сопьются, превратятся в полные ничтожества не только в социальном, но и в человеческом смысле. Да, и в человеческом тоже, не морщите носы! А что вы хотите от алкашей-бездельников, или от веселых пьющих дамочек, которые постоянно меняют любовников? Деградация личности, извините. Я не имею в виду никого конкретно, особенно сейчас, когда вы все такие светлые, радостные, чистые и бодрые. Но социальную статистику не обманешь. Эти люди сидят вот здесь, в этой аудитории. Только не надо вглядываться в своих друзей! – усмехнулся он. – Всё равно не угадаете.

Он прошелся по залу и сказал:

– Но не всё так страшно! Теперь посмотрим на правый хвост распределения, где собрались самые лучшие. Только что принят Закон о кооперации. Люди получат возможность зарабатывать очень большие деньги, заниматься бизнесом, не опасаясь уголовных статей. Так вот, один из вас будет богатым, причем не по-нынешнему, не по-нашему, по-советски, когда 700 рублей в месяц считается заоблачным доходом, – а богатым на мировом уровне! Он станет настоящим миллиардером. Старые друзья просто физически не смогут с ним встретиться – он будет жить где-нибудь в Альпах, за многослойными кордонами охранников, секретарей и референтов. Так что попросить у него до получки – не получится. И еще среди вас как минимум два миллионера. И это тоже подарок сверх статистики, из-за того, что у нас, у нас – повторяю еще раз – не совсем обычный институт, кузница кадров и всё такое… Девушки! – засмеялся доцент. – Не вертите головами! Не найдете! А если вдруг вам покажется, что вы угадали, – не стремитесь выйти за этих ребят замуж вот прямо сейчас. Потому что они лет в сорок с вами разведутся и найдут себе юных красавиц. Мой совет – ну их к черту.

Я не запрашивал в кадрах ваши личные дела, но я почти уверен – среди вас есть дети руководящих работников, в том числе и высокого уровня. Больше двух? Трое? Отлично. Мне совершенно не важно, кто это. Важно другое – никто из них не достигнет уровня своего папы или дедушки. Один будет так-сяк, самая серединка среднего класса. Второй – вроде богатый, но тоже не очень. Честно говоря, не богатый, а, что называется, обеспеченный. А вот один из них попадет «на левый хвост». То есть сойдет с круга, обнищает, сопьется. Грустно? Мне тоже.

Наверное, среди вас есть влюбленные парочки. Может быть, кто-то уже успел пожениться, а кто-то только собирается. Что ж! Не менее пяти пар счастливо доживут до серебряной свадьбы и будут жить дальше, в любви и верности, в окружении детей и внуков. Но будут и разводы – и простые, и ужасные.

– Ужасные это как? – спросил кто-то.

– Ужасные в смысле подлости, злобы, обмана и алчности. С дележкой имущества, с требованиями отдать назад свадебные подарки, с внезапным увозом детей, и вообще с использованием детей в ссорах. Как это у Льва Толстого: «Она дралась Лидой, нашей младшей дочкой, а я дрался Васей, старшим сыном». Но беды с детьми тут только начинаются. У кого-то сын свяжется с криминалом и сядет, у кого-то дочь выйдет замуж в очень надменную семью, которая не захочет знаться с ее мамой и папой. Сколько горя, сколько слез! Но этим покинутым родителям, или родителям детей-уголовников, будут завидовать другие.

– Кто? Почему?

– Те, у которых родятся дети-инвалиды.

– Такие у нас тоже будут?

– Две семьи, – сказал доцент. – И это будут две разные судьбы. Одна семья посвятит жизнь своему ребенку. А другая – отдаст его, как бы это помягче выразиться, в специализированное учреждение. В обоих семьях родители в итоге разведутся. В первой – кончатся силы. Во второй – замучает совесть и взаимные упреки. Но и это еще не всё. Кому-то будет суждено похоронить своего ребенка подростком. А кому-то – уже почти совсем взрослым человеком, студентом.

– Грустно-то как…

– А еще грустнее, – покивал доцент, – что некоторые из вас не доживут до пятидесяти лет.

– Ну и что нам теперь делать? – зашумели студенты.

– Вообще-то делать тут нечего. Но я смогу вам немного помочь. У нас осталось время до конца лекции. Я уйду, а вы разберете себе эти роли. Кто на что согласен. Возможны компенсации: например, богатство в обмен на измену. Успех в жизни – но потом разочарование в любимом человеке, скандальный грабительский развод. Или горячая верная любовь в обмен на бедность. Ну и так далее. Напишете на листочках и сдадите мне. Имена-фамилии не обязательно. Я разберусь.

Он быстро вышел из аудитории.

Студенты заспорили.

Кто-то легкомысленный сказал, что это просто шутка.

Кто-то умный – что сто десять человек – это слишком маленькая группа, чтобы на ней всё отразилось.

А один парень вдруг сказал, что клянется взять себе больных детей и гнусный развод – но при условии, что он станет миллиардером. «Хитренький какой!» – засмеялись все.

* * *

Миллиардером, кстати говоря, стал именно он; дети у него были здоровые, и жена верная. Но, помня этот разговор и свою клятву, он отдавал огромные суммы на детские больницы и школы-интернаты.

А его однокурсник, внук министра и на короткое время даже компаньон по бизнесу, разорился дотла и помаленьку спивался. Сидел в рюмочной на Пятницкой и рассказывал своему закадычному дружку – тоже бывшему однокурснику, – как его обокрала жена при разводе. То ли смеялся, то ли плакал: «А ведь какая любовь была! И главное – девочка ведь наша, генеральская внучка!» Вывезла из квартиры всё, включая электрические розетки и карнизы для штор. И сами шторы тоже. И детей. Еще он рассказывал, что недавно обзванивал старых приятелей – и: «Все вышло, как этот Гаврила напророчил. Пашка спился, Санька умер, Лидка тоже тю-тю, у Верки и Вовки сын сидит, Боб без работы, а вот Аверьян – ого! Вице-губер. Но он один такой. Ну и так дальше. Всё верно мужик сказал. Статистика!»

– А знаешь, кто был этот доцент Архангельский? – вдруг спросил дружок. Приблизил лицо и прошептал: – Архангел Гавриил!

– Ну? – изумился внук министра. – Вот оно что, значит… – Потом подумал и недоверчиво покачал головой. – Не! Не-не-не! Ерунда. Архангелы такие не бывают. Это она, вот эта… непобедимая социальная статистика.

– Неумолимая и беспощадная! – кивнул дружок и пошел к прилавку за следующей рюмкой.

Листопад
осенняя соната в стиле сами знаете кого

Старик Пахомов уехал, как всегда, без четверти восемь. Старая «эмка» с шофером Семенычем и красноармеец-мотоциклист, фырчащий следом, обогнули высокий сквозистый забор – старинный бревенчатый дом стоял на угловом участке – и скрылись из глаз, подняв медленно оседающее облако золотых и рдяных осенних листьев.

Был октябрь сорок первого года.

Город назывался Красногромск. Серая дымная громада завода нависала над дальним горизонтом, а здесь, в старом предместье, было тихо, розово от яблок и желто от осенних листьев.

Калерия Павловна убежала из разоренного немцами Малоярославца, добралась до Южного Урала и прибилась к своему двоюродному деду, старому вдовцу, который уже много лет служил главным инженером КВМЗ – Красногромского военно-механического завода. Старик принял ее приветливо, но без лишних сантиментов. Отвел ей комнату на первом этаже, показал, где что лежит, познакомил с соседями. Калерия Павловна не стала устраиваться на работу, хотя у нее был учительский диплом. Она целыми днями гуляла по пустым улицам предместья, иногда ездила на старом фырчащем автобусе в город, а возвращалась, бывало, пешком. Читала книги из обширной многопоколенной библиотеки, тихо играла на рояле, рассматривала висящие на потемневших стенах картины, вытирала застарелую пыль на завитушках лепных рам, бродила по саду, собирала яблоки, варила мусс без сахара и кормила старика Пахомова, который возвращался поздно очень усталый, а после ужина либо садился в кресло полистать Диккенса, либо же просил Калерию поиграть ему Скарлатти, но через полчаса отправлялся спать.

В тот золотой осенний день, когда старик Пахомов уехал на завод, а на душе у Калерии Павловны, несмотря на тревожные сводки Совинформбюро, было по-осеннему тихо, прохладно и прозрачно – на крыльце появился веселый и рыжий почтарь Алешка.

– Письмецо, Калерь Пална! Пляшите!

Она пригласила его войти. Письмо было действительно ей, а не старику. Обратный адрес – полевая почта с длинным номером. Писал какой-то совсем незнакомый человек. Майор Милославский, Николай Петрович. Он объяснял, что с трудом разыскал ее, что приходится ей дальним родственником, а именно – побочным сыном второго мужа двоюродной сестры жены старика Пахомова.

– Кажется, припоминаю, – сказал старик Пахомов, когда вечером Калерия Павловна рассказала ему о странном письме. – Верней, конечно, не его припоминаю, а припоминаю, что у Машиного мужа Пети кто-то вроде был на стороне…

– Он пишет, что в ранней юности бывал здесь, в этом доме.

– Не могу исключить, – кивнул старик Пахомов. – Очень возможно. Когда жива была моя Татьяна, у нас, поверишь ли, был шумный дом, открытый друзьям и родным. А потом всё угасло… – и он снова опустил глаза в своего любимого Диккенса.

Почтовое отделение было далеко, поэтому Калерия Павловна передала свое ответное письмо рыжему Алешке, когда через пару дней он заявился с газетами.

– Бросишь в ящик, Леша? – спросила она. – Да ты не стой на крыльце, зайди, я тебя чаем напою.

– Оченно вами благодарны, Калерь Пална! – говорил почтарь, громко хлебая чай из блюдечка, поставленного на три пальца, и прикусывая кусочек пайкового сахара. – Бросим, натуральное дело. И вовсе даже не бросим, а вежливенько так опустим в щелочку…

Между Калерией Павловной и майором Милославским началась переписка, серьезная и частая. Калерия рассказывала ему о своей жизни, прошлой и теперешней, а он – о том, как на фронте вспоминает этот дом, который на несколько лет, в середине тридцатых, стал ему родным. Он писал о вытертом ковре на полу в гостиной, о старом рояле, о том, что стол хромает на левую ногу и оттого на нем дрожит посуда, о картинах, висевших – и до сих пор висящих – на стенах. Читая письмо, Калерия Павловна поднимала глаза и видела, что они висят точно так, как написано: одна большая сверху, две маленькие под нею, и круглая – справа.

Переписывались они почти год.

В сентябре сорок второго, когда золото осени вновь осыпало пахомовский сад, рыжий Алешка принес письмо, полное горечи и затаенной надежды: «Вот и я теперь хромаю, как тот ваш чудесный стол под теплым бежевым абажуром». Майор Милославский писал, что тяжело ранен в левую ногу и подлежит если не полному списанию, то уж увольнению из действующей армии точно. Он рассказывал, что никого у него нет, и просил позволения пожить хоть недолго в Красногромске, у старика Пахомова и его чудесной двоюродной внучки.

Старик Пахомов был не против. Нелюдимость его была вынужденная: вдовство, ранняя смерть сыновей, тяжелая засекреченная работа на КВМЗ, где делали самолетные устройства для бомбометания.

– Пусть приезжает, пусть, – говорил он, устало сидя в кресле и слушая, как Калерия правой рукой извлекает из старого «Бехштейна» легчайшее пианиссимо. – Может быть, он тебе понравится. Офицер, интеллигент, герой. Может быть, вновь зазвучат детские голоса в этом молчаливом доме…

– Придумаете тоже! – смущалась она.

– Судьбу не обойдешь, да и не надо, – вздыхал старик Пахомов. – Напиши ему: приму, как родного.

Поздним утром в конце сентября Калерия Павловна услышала шуршание осенней листвы. От калитки к крыльцу сквозь листопад шел высокий, красивый, сильно прихрамывающий офицер лет тридцати пяти. К лацкану его шинели, как золотой орден, прилип осенний листок. Она распахнула дверь и отступила вглубь комнаты.

– Это вы? – спросила она, вглядываясь в его лицо.

– Это я! – негромко сказал он. – А это точно вы. Именно такой я представлял себе вас.

Он склонился к ее руке. Прикоснулся своими обветренными губами к тонкой и нежной коже ее запястья.

Поднял на нее влюбленные глаза.

Ему в лицо глядело дуло пистолета.

– Ни с места! – закричала Калерия Павловна.

Из боковых дверей выскочили четыре особиста, схватили майора, надели на него наручники.

Он яростно и растерянно озирался.

– Вы переборщили, майор! – сказала Калерия Павловна. – Вам надо было внедриться на наш секретный завод, а для этого стать чуть ли не родственником главного инженера Пахомова. Да, я романтичная девушка, это верно. Очень романтичная и лиричная. Но не до такой же степени, чтоб не понять: такие письма с фронта не пишут. Вот так с фронта не пишут: «Ах, сегодня мы проводили разведку боем, и в короткие минуты затишья я вспоминал звуки третьей баллады Шопена, которую играла моя тетя Клавдия на старом рояле…» Такие письма пишут из теплой конспиративной квартиры. Ну, а кроме того, – Калерия Павловна засмеялась, – третья баллада Шопена это не для домашнего любительского музицирования. Она не так уж мелодична, но очень сложна в исполнении… Уведите его! – скомандовала она особистам.

Трое увели майора, четвертый остался.

– Калерия Павловна, но как же тогда он получал ваши письма? – спросил он.

– Это нам подробно объяснит почтарь Алешка, – ответила она. – Я уже приказала его задержать. Ведь я же не сама бросала письма в почтовый ящик, а отдавала ему.

– Понял! – сказал особист. – То есть он связник?

– Получается так.

– Хорошо… – особист достал из полевой сумки пачку писем. – Но почему шпион так подробно описывал дом, сад, мебель, подсвечник на рояле?

– Товарищ старший лейтенант! – улыбнулась Калерия Павловна. – Не надо быть майором Прониным, чтобы понять. Не буду вас мучить. Я приглашала рыжего почтаря Алешку в дом, поила его чаем. А в следующем письме получала описание того, что он успел заметить и передать. Например, хромоногий стол.

– Ох, товарищ капитан! – вздохнул тот, восторженно глядя на нее. – Вы просто… Просто слов нет…

– Ничего особенного. Работа! – Калерия Павловна пожала плечами.

Особист ушел.

Калерия Павловна взяла с рояля последнее письмо Милославского:

«Я ни разу не видел вас воочию, – писал он, – я ни разу не слышал звуков вашего голоса, но я читаю ваши письма, и мне кажется, что я слышу вашу речь. Мало этого! Ваш уникальный стиль, ритм вашей фразы заставляет меня вспомнить, что мы с вами уже виделись! Это было в тридцатом году, в Кисловодске. Я увидел девушку, почти девочку, с книгой стихов в руках. Прекрасную, хрупкую, с тяжелыми золотыми косами и зелеными глазами. Она сидела на скамье и шепотом декламировала Лермонтова. Я попросил позволения присесть рядом, что-то сказал, она ответила, завязался разговор – о поэзии, о музыке, о красоте природы… Мне показалось, что судьба дразнит меня, указывая на несбыточное. Я не мечтал, что мы когда-то встретимся. Но теперь по слогу ваших писем я уверен, что это были вы!»

Калерия Павловна отложила письмо и посмотрела в окно, выходившее в сад.

«Боже мой, ведь я и в самом деле была в тридцатом году в Кисловодске, – почти вслух подумала она. – И ведь со мной в самом деле пытался флиртовать какой-то романтичный курсант… Но разве это имеет хоть какое-нибудь значение? Хотя, конечно, остается вопрос – его недавно завербовали или он уже тогда был опытным шпионом?»

А за окном, на пестрой палитре осени, холодное золото листопада смешивалось с последним теплом раннего заката.

Счастье
l’hommage à Ivan Bounine

Жизнь моя счастливая была, хотя и очень трудная, конечно – как у всех, у кого она легкая? но все-таки. У одних – совсем всё плохо, а вот мне все ж таки повезло.

Вышла замуж совсем молодая, муж хороший был, красивый и зарабатывал очень хорошо. На высотном монтаже. Поэтому не пил. Чтоб не сорваться. Из-за этого злой как черт. Другие мужики расслабляются, а ему нельзя. Нет, меня не бил. Но орал, махал руками – то не так, это не сяк. Я умная была – чтоб он свою злобу на дело направил, заставила его строить дом в частном секторе. Тут он развернулся – на работяг орет, на них кулаками машет, а не на меня. Дом построили специально, чтоб наш ребенок жил в хороших условиях, отдельная комната чтобы. Ребенка у нас еще не было, но я заранее так решила. Выстроили дом, всё оформили пополам. Забеременела. Легко носила, кстати говоря.

А на седьмом месяце он все-таки сорвался. С высоты сорок три метра. Хоронили всем заводом. Материальную помощь выдали. Еще пенсию за потерю кормильца – пока я на работу не пойду или замуж не выйду. Маленькая, но все-таки. А зачем мне работать? Во-первых, ребенок. Во-вторых, дом: я его жильцам стала сдавать. Дом весь мой получился. Свекровь в крайнем случае могла получить одну шестую. Отказалась. Хороший человек. Она еще свой дом внуку завещала, то есть Данилке, моему сыну – и своего покойного сына сыну, ну, вы поняли.

Тут мне очень повезло, конечно. А вот с сыном трудности были. Мы со свекровью его очень баловали – как же, сирота, отца не видел, я специально замуж не вышла, хотя мужчины были, конечно. Свекровь меня очень понимала, она с сыном сидела, когда я с другом в ресторан ходила и всё такое прочее, пару раз меня даже в Турцию на недельку отпускала, хороший человек была Зоя Макаровна, да она и сама была нестарая еще, сорок семь лет, я ее тоже отпускала иногда. Счастливые у нас дни тогда были – ребенку пять лет, самая милота, и мы – две женщины друг у дружки на подхвате. Умерла, в один месяц сгорела от рака крови, я так плакала. А завещание открыли – батюшки, весь ее дом – мне! То есть Данилке, но он еще дошкольник, значит, распоряжаюсь всё равно я. Вот.

Про трудности с сыном я еще раньше сказала. Балованный был. Мы всё для него делали, старались, а ему мало. То купи, это купи. Покупала, куда деваться. Во-первых, сын всё-таки, да еще без отца. Во-вторых, покой в семье дороже. Не куплю ему что он просит – экономия десять тысяч, а скандалов на неделю, глупо. Я щедрая мать была, все говорили: «балуешь ты его слишком!», а я отругивалась: «я своего балую, а ты своего балуй, а в мои дела не лезь». А меня еще и упрекают: «хорошо тебе, у тебя двушка в пятиэтажке, и два частных дома, да жильцы, да пенсия еще»; а я: «ну извините, я не нарочно!» Настоящие трудности потом начались. Какая-то добрая душа (в кавычках) Данилке напела – ему пятнадцать лет было, а мне, сами считайте, тридцать шесть, – напела-нашептала, что, значит, Зои Макаровны дом, домище целый, больше нашего с покойным мужем, – что это, значит, его дом. Он, значит, собственник и хозяин. Я ему: «Конечно, Данилочка, он твой, по завещанию от бабы Зои, вот станет тебе восемнадцать, войдешь во все права…» А он: «Тогда давай мне деньги от жильцов!» Я ведь оба дома сдавала, а жили мы, значит, в двушке в хрущевке. Или, говорит, выгоняй жильцов и будем жить в просторе и удобстве. Один раз он пошел жильцов выгонять. «Это мой дом, вон отсюда!» Скандал устроил, окно разбил. Жильцы полицию вызвали и мне позвонили, я туда бегом, а там уже менты, я перед жильцами извиняюсь, его за рубашку оттаскиваю, а он… В общем, без подробностей. На родную мать руку поднял. Прямо при ментах.

Был там капитан Фирсов. Я перед ним чуть не на колени. «Только не сажайте, умоляю. Он в тюрьме погибнет, балованный он у меня. Но сделайте что-нибудь, век буду благодарна!» Капитан Фирсов сказал: «на пятнадцать суток». А на шестой день позвонил мне, я в полицию пришла, а он говорит: «Наталья Осиповна, заверяю, что ваш сын твердо встал на путь исправления! Отпускаю досрочно!» Привели Данилку, он на меня смотрит и говорит как по писаному: «Прости, дорогая мамочка! Я твердо встал на путь исправления!»

Капитана Фирсова я потом в ресторан пригласила, а он меня к себе, пока жена в больнице. Я красивая была, он тоже ничего. Привык ко мне. Мы с ним лет десять, наверное, были как еще одна семья – жена у него совсем больная была. Но бросать он ее не хотел, это благородно, это я в нем ценила. А я вообще была в шоколаде, дом перестроила, сделала мини-отель. Данилка закончил колледж гостиничного хозяйства, стал работать у меня – ну то есть сам у себя, это же как хорошо! Капитан Фирсов – уже майор к тому времени – сделал ему отсрочку от армии. Ну не отсрочку в полном смысле, а договорился в военкомате, чтоб его не призывали.

Данилка очень вежливый стал. Ласковый. Всегда поможет, в глаза заглянет. Один раз я совсем растаяла, на него глядя, обняла его и воркую: «Ах, какое ж это счастье, что у меня такой сын хороший, добрый и понимающий!» А он вдруг шепотом скороговоркой: «Конечно, когда маманя под ментами…» И отвернулся, и я сделала вид, что не услышала.

Он сошелся с одной девушкой, она ему близнецов родила – две девочки, Карина и Дарина. Признал отцовство, записал дочек на себя, но расписываться с этой Снежаной не стал. Сама не знаю почему. Хорошая ведь. Она у нас в доме как родная была. «Почему?» – спрашиваю. «Эх, – говорит, – дорогая мамочка, в том ли дело?»

Вдруг скучно ему стало. «Плохое место у нас тут, – говорит, – плоское и пустое. Ни леса, ни гор, ни речки порядочной. Тоска». И в угол смотрит. Я говорю: «Ты что! Столько работы! Давай отель расширять! Давай магазинчик купим! Да и вообще, у тебя же дочки растут! Дети, семья – это же счастье! Это же смысл жизни!» А он всё свое: «Тоска всё это и бессмысленная глупость».

Я прямо забоялась, что он запьет. Но тут как раз началось… ну это. Вы поняли, да? Он – раз! И добровольцем на контракт. Я очень волновалась. Плакала. Переживала. Он присылал деньги. Я ни копейки не тратила. Честно клала на счет. Чтоб ему отдать, когда вернется. Или детям, когда подрастут.

Три месяца присылал, а потом… Что потом? Не хочу говорить, тяжело. Похоронили с почестями. Три миллиона мне перевели. Потому что у него, если формально подходить, взрослых родственников только мать. Со Снежаночкой он ведь не расписан. Я ей говорю: «Давай детям на счета разложим, и себе возьми, сколько надо». «Не надо, не надо, – говорит, – я вам доверяю, большое спасибо, мама». Она меня мамой звала.

Девочки подросли немного. Снежаночка поехала в Москву и повела их на концерт. А там – ой, не могу, слезы душат… Да сами всё знаете.

Потом постановление вышло – по миллиону на каждого погибшего в теракте.

Конечно, деньги не заменяют, деньги не утешают, и всё такое. Но всё ж таки лучше пять миллионов, чем вообще ничего.

Почему пять, а не шесть? Потому что Снежаночкин миллион пускай ее родители получают, всё должно быть честно.

Мастер сюжета
подражание О. Генри

Крис Кастпирл, присяжный критик знаменитого писателя, мастера детективного жанра Роберта К. Суайна – вдруг заболел. Подхватил какую-то поганую лихорадку в Луизиане, куда отправился на прошлый уик-энд поохотиться на аллигаторов. В ознобе, с высокой температурой был доставлен домой, и вот уже третий день лежит пластом. Говорил же ему Суайн: «Кой черт несет тебя в эту гнилую Луизиану? Да и на хрена тебе эти аллигаторы? Неужто ты не можешь купить своей Нэнси крокодиловые туфельки на свои гонорары? А нет – я тебе одолжу! Езжай в Кейп-Код, там куда приятнее!» Но Крис Кастпирл не послушался, и теперь вообще неизвестно, выкарабкается он или отдаст Богу душу из-за этой болотной экзотики.

«Ну и черт с ним, в конце-то концов! – досадливо думал Роберт К. Суайн. – Таков, значит, был его личный выбор. Но нет, какое уж черт с ним! – тут же встряхивал головой Суайн. – Не вовремя старина Крис затеял подыхать! Ох, не вовремя!»

Дело в том, что у Суайна неделю назад вышел новый детективный роман «Тайна потертой банкноты», который обещал стать бестселлером. Для этого в очередном номере журнала «Атлантик» должна была появиться критическая, а на самом деле хвалебная, статья Криса Кастпирла под названием «Мастер сюжета вновь облапошил читателей».

Этот паршивец Крис обещал вернуться из Луизианы и настучать ее в три дня. Но он вернулся полутрупом!

«Конечно, можно написать в “Атлантик”, чтобы они перенесли статью Криса в следующий номер. Но мы потеряем ритм рекламы… Что делать?» – размышлял Суайн.

Решение пришло неожиданно.

Оно явилось в виде бедно одетого долговязого и прыщавого юноши, который отирался у стеллажей в большом книжном магазине, куда Суайн, что греха таить, время от времени наведывался, надев темные очки и надвинув шляпу на лоб, чтоб осведомиться, как идут продажи и что говорят покупатели.

Прыщавый юноша как раз листал его новый роман. Перелистывал страницы, поднимал брови, цокал языком.

– Интересуетесь? – не удержался спросить Суайн.

– Да, да… Кажется, это новая штучка небезызвестного Суайна, – отвечал юноша, не понимая, кто ему задал этот вопрос.

– О! Так значит, вы читали Суайна?

– Да, несколько романов.

– И что скажете?

– Я бы сказал, не бездарно!

– Всего лишь не бездарно? – возмутился Суайн.

– В наше время это уже похвала! – парировал юноша. – Где вы нынче найдете Эдгара По? Не бездарно, и на том спасибо. Увлекательно, да. Для разочарованных дамочек, тоскующих по так называемому «настоящему мужчине». Сюжет хорошо закручен. Для мальчишек, мечтающих о карьере сыщика. Хотя большинство развязок предсказуемо, но увы! Это беда всей современной литературы. На фоне нынешней чепухи и бездарности даже Суайн покажется Ирвингом или Готорном.

«Вот ведь сволочь!» – подумал Суайн, но вслух сказал:

– Вы просто готовый литературный критик!

– Я всего лишь выпускник Колумбийского университета. Как раз по этому профилю. Но служу в страховой компании. Хотя, конечно, мечтаю стать литературным обозревателем в хорошем журнале…

– Полагаю, что мог бы посодействовать вам в исполнении вашей мечты! Позвольте представиться. Я – Роберт К. Суайн! – и он вытащил визитку.

– О, господин Суайн! – засуетился юноша. – Простите, я был нелепо груб и ужасно бестактен, извините, если я обидел вас…

– Пустое, пустое! Как вас зовут?

– Джон Смит. Простите, у меня нет визитки.

– Джон Смит? Прекрасное имя для критика. Всегда могут подумать, что это псевдоним, а иногда это именно то, что надо!

Роберт К. Суайн заплатил в кассу, приобрел свой роман, вручил его Джону Смиту и объяснил, что от него требуется. Название уже есть: «Мастер сюжета вновь облапошил читателей». Автор тоже есть – автора статьи зовут Крис Кастпирл. Первый пробный шар будет под чужой фамилией, да, милый молодой человек, жизнь диктует нам свои суровые законы. Полторы тысячи слов. Безудержная похвала под видом строгого и объективного разбора, можно даже с долей нелицеприятной критики. Пятьдесят долларов.

– Сто долларов! – вдруг сказал прыщавый Джон Смит.

– Но послушайте, Джонни! – возмутился Роберт К. Суайн. – Сколько вы там получаете в своей конторе? Шесть долларов в неделю? Рабочий на заводе получает десять! А вам дают полтинник за три дня работы.

– За один день работы, – нахально уточнил Джон Смит.

– Тем более! Крис Кастпирл, кстати говоря, получил бы за эту статейку ровно столько же. Пятьдесят долларов и ни центом больше.

– Сто долларов! – вздохнул Джон Смит. – Тут рядом редакция «Нью-Йорк Таймс». Может выйти забавная заметка: знаменитый писатель нанимает хвалебного рецензента. Да еще заставляет его писать под чужой фамилией! Это же скандал!

– Ах так? – Роберт К. Суайн вырвал из рук Джона Смита только что подаренный ему роман и воскликнул: – Тогда проваливайте! Обойдусь без вас!

– Скандал остается скандалом, даже если его пытаются замять…

– Черт с вами! – Роберт К. Суайн отдал Джону Смиту книгу. – Жду вас с готовым текстом послезавтра, в три часа дня. Адрес в визитной карточке.

«Ну погоди, шантажист сопливый! – гневно думал Суайн, шагая к дому и размахивая шляпой. – Сто долларов ему! Критик, понимаешь ты! Обозреватель оборзевший!» (В оригинале: screwing reviewer; фонетическая игра слов передана верно.)

Послезавтра, точнехонько в три часа пополудни, юный Джон Смит почтительно стоял перед письменным столом писателя и ждал, пока тот прочитает рецензию.

– Ну, что ж. Не бездарно! – усмехнулся Суайн.

– Всего лишь не бездарно? – поднял брови Джон Смит, подхватывая игру.

– В наше время это похвала! – парировал Суайн, почти в точности повторяя их позавчерашний диалог. – Где вы нынче найдете Самуэля Джонсона?

– То есть на фоне нынешней чепухи даже Джон Смит покажется Крисом Кастпирлом?

– У вас отличная память, – Суайн вновь помрачнел.

Достал из ящика стола стодолларовую купюру и протянул Смиту.

– Благодарю вас, сэр! Не сердитесь. Это справедливая цена, учитывая все, так сказать, привходящие обстоятельства!

«Наглец! Подонок! Вымогатель!» – вновь подумал Суайн, но не подал виду.

Хлопнула дверь. Слышно было, как стучат ботинки Смита, который спускался со второго этажа, где был кабинет Суайна. Вдруг шаги замолкли.

Суайн высунулся за дверь и увидел, как Смит стоит на площадке, там, где лестница поворачивает направо и вниз, – и, извините за выражение, чешет себе задницу, просунув правую руку под ремень.

Услышав скрип двери, Смит поднял голову, увидел Суайна и сказал:

– Простите, сэр! Что-то вдруг дико зачесалось, прямо невтерпеж! Извините!

«Подонок, да еще и хам вдобавок!» – шепотом проговорил Суайн.

Джон Смит радостно вышел на улицу, свернул за угол, прошел буквально десять шагов, как вдруг какой-то плечистый и мрачный детина, пивший пиво из горлышка, встал со скамейки и шагнул к нему:

– Эй, землячок!

– Мы с вами незнакомы, сэр! – вздрогнул Джон Смит, делая шаг назад.

– Не узнаешь, сукин сын? – хрипло сказал тот.

– Не имею чести!

– А Молли Сандерс с пятьдесят восьмой помнишь, падла?

– Не знаю никакой Молли Сандерс! – пискнул Джон Смит, но тут же прекратил дальнейшие возражения, ибо получил мощный удар в челюсть.

Он упал на газон, а этот детина пнул его пару раз, а потом запустил ему руку во внутренний карман, вытащил бумажник и убежал.

На следующий день, примерно часов в пять вечера, в клубе «Спартанцы» к писателю Роберту К. Суайну подошел изящно одетый молодой человек: узкий темный пиджак, серые брюки, новенькие желтые штиблеты с клетчатыми гетрами по последней моде. Он курил хорошую сигару, был свежевыбрит, надушен и напудрен, и только на подбородке была маленькая наклейка из розового пластыря.

– Добрый день, мистер Суайн, великий мастер сюжета!

– Простите, не имею чести…

– Мистер Суайн, вы же мой заказчик и благодетель! Я – Джон Смит! Как мне помог ваш щедрый гонорар! Видите, я приоделся. Спасибо, спасибо!

Роберт К. Суайн открыл рот, потом закрыл, бессильно опустился на диван и задумался.

Джон Смит присел рядом и достал из кармана газету, вернее – вырезанный из газеты квадратик. Прочитал вслух:

– «Вчера полиция задержала мистера Николаса О’Брайена. Садовник известного писателя Роберта К. Суайна настойчиво пытался расплатиться неплатежной стодолларовой купюрой. Когда кассир отказался ее принять, он устроил скандал».

– Что?! – взревел Суайн. – Как?!

– Всё очень просто, – вздохнул Джон Смит. – Когда вы мне сказали: «Черт с вами! Жду вас с готовым текстом!», я почувствовал, что вы замышляете недоброе. На всякий случай в табачном магазине я купил за один цент сувенирную стодолларовую купюру. Иногда в них заворачивают самые дорогие сигары… А когда вы мне выдали настоящие сто долларов, я на лестнице перепрятал их. Засунул себе в трусы, извините за выражение. Вы меня на этом чуть не застукали, но, слава богу, не догадались. А в бумажнике осталась фальшивая купюра. То есть, разумеется, не фальшивая, а игрушечная. Судя по всему, вы сказали садовнику: «Отними у этого сопляка сотню, разменяй и двадцатку возьми себе». Так?

– Так… – признался Суайн.

– Сюжет? – спросил Джон Смит.

– Сюжет, – кивнул Суайн. – Продайте, а?

– Двести долларов, сэр.

Ремесло сценариста
картинка из жизни с цитатой Чехова в конце

Когда-то давным-давно, когда было мне едва лет тридцать, я изо всех сил писал сценарии и пьесы, и даже вступил в один, так сказать, профсоюз. «Профессиональный комитет московских драматургов».

Это было интересное заведение. Этот профсоюз, вы не поверите, был основан аж за два года до Союза писателей СССР и благополучно дожил чуть ли не до 2010 года.

Там числились и начинающие авторы, вроде меня, и многие маститые-знаменитые тоже. Среди них был один преуспевающий драматург, старше меня лет на пятнадцать, автор множества пьес и сценариев.

Так вот, этот человек основал, организовал и вел некие курсы по сценарному мастерству, которые проводились чуть ли не по два раза в год в каком-то загородном пансионате. Мест там было немного: до десяти человек, кажется, а то и меньше: наш профсоюз не мог оплатить слишком масштабное мероприятие.

Я тоже захотел отточить свое мастерство под присмотром такого, бесспорно, хорошего сценариста.

Я всякий раз подавал заявление, прикладывал сценарии и синопсисы (в ту пору синопсис назывался «творческая заявка») – но увы. Получал общее одобрение, но – не добирал баллов. Говоря сегодняшним языком, никак не мог пробиться из лонг-листа в шорт-лист, в этот заветный список из десяти или восьми участников. «Ну что ж, бывает, бывает! – думал я. – Попробую еще раз». Но в следующий, а также в третий и четвертый разы получалось то же самое: отказ.

Наконец я все-таки решил узнать, кто эти счастливцы, которые сподобились чести быть учениками мастера.

Это были какие-то почти совсем посторонние девушки. Они даже не состояли в нашем профсоюзе. Разве что иногда ходили на семинары и публичные читки пьес и сценариев. Зато они были очень милы собою. Ну просто как на подбор.

Я удивленно спросил одного ну очень знаменитого сценариста и театрального драматурга, совсем пожилого человека:

– Послушайте, что происходит? Наш коллега организовал и ведет эти курсы, но почему-то на них всё время ездят какие-то красотки. А ни меня, ни… (тут я перечислил еще несколько имен молодых талантливых ребят из нашей компании) – он не берет. Даже интересно, какие у него критерии отбора?

Пожилой драматург, как положено драматургу, сделал красивую паузу, снял свои тяжелые роговые очки, пристально посмотрел на меня и спросил:

– Ты что, дурак?

И вот тут цитата из Чехова. Как раз из рассказа «Дурак»:

«Я так и ахнул!.. Ахнул и с той поры умней стал».

Поэт и биография
заметки по альтернативной истории литературы

В СССР писатель мог не ходить на службу и при этом не считаться тунеядцем, если он был членом Союза писателей или просто членом Литературного фонда. Важное уточнение: все члены Союза писателей были членами Литфонда, но не наоборот – были члены Литфонда, не входившие в Союз писателей. Членство в СП было нагружено идеологически: надо было писать «правильные, важные и нужные» книги. Не всех пишущих и издающихся принимали. А для членства в Литфонде надо было иметь весьма солидные гонорары (как, например, у авторов либретто оперетт).

Но вода дырочку найдет.

В Москве были целых три «профсоюза писателей». Туда тоже надо было вступать по гонорарным справкам, но я знаю немало случаев, когда на малость гонораров закрывали глаза и бедный непризнанный автор мог жить и творить, не опасаясь визита участкового милиционера, – и даже получать по больничному листку (была такая горькая шутка: если бы писатель не болел, он бы умер с голоду).

И в Ленинграде такой профсоюз был.

Но у молодого поэта и переводчика Иосифа Бродского с этой профгруппой что-то не срослось. Скорее всего потому, что «Ленинград – город маленький», как сказано в фильме «Осенний марафон». Город маленький, и литераторов меньше, чем в Москве, и грызут они друг друга злее. Увы-увы! На печально знаменитом суде над Бродским прокуратура (!) предлагала писателям взять Бродского на поруки – но братья-писатели (!!) отказались. Только суд, только кара!

Не было у Бродского спасительной справки, которая защищала от обвинений в так называемом тунеядстве.

Я подумал: а если бы эта справка была? Если бы великий поэт XX века Иосиф Бродский имел официальное право советского литератора «нигде не работать» (то есть не ходить на службу) – или вообще тем или иным образом, так или иначе был бы избавлен от этого ужасного суда и высылки?

Что бы с ним стало?

Рискну предположить, что он писал бы великолепные, просто великие и даже где-то местами гениальные стихи – поскольку был поразительно одарен, – но эти стихи оставались бы «вещью в себе» (ну, скажем так, «вещью внутри клуба знатоков и любителей»), но – никакой мировой славы. Бродский, Кушнер, Чухонцев – прекрасные поэты традиционалистского направления.

Но, как сказала Ахматова, ему «сделали биографию».

Причем эту биографию сделала не только власть в лице газетчиков (фельетон «Окололитературный трутень»), а также судьи Савельевой.

На самом деле биографию ему сделала одна из первых правозащитниц Фрида Вигдорова. Кстати, писательница, автор нескольких милых книг о школе (ее повесть «Мой класс» с дарственной надписью моему отцу стояла у нас на полке, и я ее с удовольствием читал). Кроме того, она была женой писателя Александра Раскина, написавшего хорошую детскую книжку «Как папа был маленьким». Подруга Лидии Корнеевны Чуковской, тоже правозащитницы и диссидентки. В феврале 1964 года Вигдорова присутствовала на суде над Бродским и сделала запись судебных слушаний, которая широко разошлась в самиздате. Эта запись была переведена на иностранные языки, многократно опубликована в мировой прессе и вызвала широкое движение в защиту Бродского. Благодаря вмешательству Жана-Поля Сартра – кстати, самого просоветского из западных интеллектуалов – в сентябре 1965 года Бродский был освобожден из ссылки.

Вот именно с этого момента и начался всемирно известный поэт Бродский.

Конечно, если бы это был несправедливо осужденный бездарный или хотя бы не особо талантливый сочинитель – то его освобождением из ссылки дело бы и кончилось. Но оказалось, что прославленный ссыльный – еще и великолепный поэт. Всё совпало, лучше не придумаешь!

Но если бы он был просто великолепным поэтом без мировой кампании по его освобождению, без многочисленных публикаций в мировой прессе, без заступничества самого Сартра…

Вот тут внимание! Малоизвестная советская писательница Фрида Вигдорова и знаменитейший и скандальнейший Жан-Поль Сартр – который как раз получил Нобелевскую премию и демонстративно от нее отказался, – они выступали как чистые правозащитники. Они защищали Бродского не как гения, которого сослали, а как человека, которого несправедливо и нелепо осудили. Уверен, что, если бы Бродский (боже упаси!) был посредственным поэтом, но попал бы в те же самые жернова, был бы затравлен, судим, выслан – и Вигдорова, и Сартр всё равно бы за него заступились.

Так вот. Без этих публикаций и выступлений его творчество вряд ли привлекло бы мировой интерес и получило бы мировое признание.

Жил бы себе, писал бы прекрасные стихи, а также эссе о литературе. Вдобавок переводил бы стихи и поэмы. Мог бы блестяще перевести что-то монументальное, для «Библиотеки Всемирной Литературы» в 200 томах, она как раз тогда готовилась к изданию. Например, сделать новый перевод «Песни о Роланде» или «Шахнаме». Уверен, это были бы шедевральные переводы.

Но вот великого всемирно известного поэта Иосифа Бродского – скорее всего не было бы.

Вспоминается парадокс имяславия (было такое богословское течение): «Имя Божие и есть Бог, но Бог не есть имя Божие».

Биография – это и есть поэт.

Но поэт – это не биография.

Поэзия и будущее
oderint, dum metuant,
или Альтернативная футурология литературы

Был неплохой прозаик и поэт первой половины XIX века Евгений Гребёнка, автор чудесного рассказа-очерка «Петербургская сторона» и романтической повести «Чайковский» (не про композитора, а про казака). Он организовал выкуп Тараса Шевченко из крепостной неволи. Однако в памяти поколений остался поистине бессмертными строками: «Очи черные, очи страстные…» Правда, автора никто не помнит.

Был серьезный советский поэт Александр Безыменский. Писал поэмы о комсомоле и стройках. Получал премии и ордена. Но остался в памяти народной – легкомысленной песенкой «Всё хорошо, прекрасная маркиза!» – вернее, вот этими словами из песенки (вольный перевод с французского). Автора тоже никто не помнит.

Будущее – страшная штука.

А вдруг лет через сто от Бродского и Евтушенко останется почти апокрифическая фраза Довлатова: «Бродский сказал: если Евтушенко против колхозов, то я – за!»

Кто такие Бродский и Евтушенко? Что такое колхозы?

Да какая разница! Хорошо ведь сказано!

Примерно как: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись! – сказал Калигула, цитируя поэта Акция».

Кто такие Калигула и Акций? Кто кого ненавидит и боится? Где и когда дело происходит? И вообще, в чем там дело? Да хрен их знает. Но сказано хорошо! «Пусть ненавидят, лишь бы боялись!» Эк его! Даже по-латыни можно выучить: Oderint, dum metuant!

Еще о поэтах
ответы литературы

Вдруг подумалось, что поэта можно по-настоящему оценить при двух условиях:

во-первых, только в целом,

а во-вторых – после смерти.

Почему после смерти? А потому что только тогда он виден в целом (см. пункт 1), он уже не напишет ничего другого, да и лет через сколько-то после смерти будут изданы его юношеские опыты, наброски, черновики, письма.

И он станет виден весь. Разом. Одним взглядом.

Почему это важно?

Потому что отдельные стихи можно – часто очень весело и убедительно – критически кромсать. Придираясь то к стилю, то к политике, то к отдельным неудачным словам и даже слогам. Полагаю, это относится ко всем поэтам, от Горация до Пушкина. Думаю, это и к Сафо с Пиндаром относилось бы, будь мы по-настоящему глубоко погружены в стихию греческого языка (с латынью, поверьте, чуть легче).

Вот, к примеру, Пастернак:

Забытый дом служил как бы резервом
Кружку людей, знакомых по Москве,
И потому Бухтеевым не первым
Подумалось о нем на Рождестве.
В самом кружке немало было выжиг,
Немало присоседилось извне.
Решили Новый год встречать на лыжах,
Неся расход со всеми наравне.

Ну ведь пародийный советский стилёк! (Это – из поэмы «Спекторский».)

Или:

Молодежь по записке
Добывает билет
И великой артистке
Шлет горячий привет.

Это еще пародийнее. Хотя это строфа из великолепного стихотворения «Вакханалия».

И однако Пастернак остается великим поэтом.

Потому что поэт – это оркестр звучащий.

Про любой самый лучший оркестр можно сказать, что гобой и фагот оставляют желать лучшего. И главное: первая скрипка там явно не Менухин, виолончель – не Ростропович, альт – не Башмет, контрабас – не Кусевицкий, труба – не Докшицер, и так далее. А оркестр – блистательный.

То же и поэт.

Он хорош звучанием всех своих стихотворений.

Неким общим звуком.

А «поэт одного стихотворения» – это какой-то посредственный коллектив, где первой скрипкой то ли за большие деньги, то ли шутки ради – один разочек сел великий скрипач, тот же Менухин. Ну да, забавно было побывать на таком представлении. Ну вот и всё. Что тут можно сказать?

* * *

С прозой, мне кажется, всё несколько иначе.

Как? Черт его знает.

О прозаиках я «…не сужу,

Затем, что к ним принадлежу».

Утренний диалог
наброски и заметки

– Я был бы счастлив…

– Подожди. Не говори ничего.

– Почему?

– Я сама скажу.

– Говори.

– Я тоже была бы счастлива. Но у меня есть сын.

– Сын?

– Да, сын. Три года.

– Три года?

– Три с половиной. А что, по мне не скажешь?

– Почему же ты…

– Я не обязана была тебе докладывать.

– Да, конечно.

– Ты меня понимаешь?

– Да, конечно. Тебе нужны деньги?

– Нет… То есть да. То есть нет!

– Нет или да?

– И да, и нет.

– То есть?

– Как ты не понимаешь? Деньги нужны всем, всегда.

– Скажи – сколько.

– Моему сыну нужны не деньги. Хотя деньги тоже.

– Нужны или нет?

– Моему сыну нужен отец.

– Понял. Ты спала со мной ради сына?

– Ты ничего не понимаешь!

– Да, ты права. Я ничего не понимаю.

Финал ненаписанной новеллы

Она одевалась, продолжая говорить горячо и искренне. Говорила, что иногда, очень редко, но – вдруг возникает настоящее чувство, сметающее все загородки, которые громоздит перед нами этот хваленый, этот поганый здравый смысл.

– Перестань, – сказал он.

– Почему?

– Ты знаешь, сколько мне лет?

– Сорок восемь? – с надеждой спросила она.

– Шестьдесят четыре.

Она опустила голову и дальше одевалась уже отвернувшись.

Взяла сумочку. Вышла молча, не взглянув на него.

Гостиничная дверь громко защелкнулась.

Он вздохнул, встал с кровати, накинул халат, подошел к окну.

Номер был на третьем этаже, над козырьком главного входа.

Он увидел, как она прошла по красиво мощенному гостиничному двору. Во двор въехал парень на самокате, в ярко-фиолетовых кроссовках и с прической такого же цвета. Подрулил к ней, что-то спросил. Она ответила. Они стали разговаривать. Она засмеялась – весело и громко, так громко, что было слышно сквозь закрытое окно.

Может быть, она знала или чувствовала, что он смотрит на нее из окна? и хохотала, и кокетничала с этим парнем нарочно? – но, скорее всего, нет.

Ей уже было наплевать на него, и ему от этого стало легче.

Новеллы, состоящие из одной только первой фразы

«В Париже в жару очень плохо».

«Когда я вернулась в Милан, я сняла квартиру с балконом и посадила там петунии».

«На Родосе у меня в первый же день сломался ноутбук».

«От Темзы пахло бензином и потными туристами».

Ключ
не пробуждай воспоминаний

Это было прекрасно. Ну или так – очень хорошо. Четвертое свидание. А может быть, даже пятое.

В общем, не первое и не второе. Она уже слегка освоилась в квартире. Поэтому она сбегала в кухню, налила себе чаю, вернулась, поставила подушку торчком у кроватной спинки и расположилась полулежа-полусидя, попивая чай и ласково – а может быть, даже любовно – глядя на него.

А он лежал на спине и смотрел вверх, на никелированный конус, там, где люстра приделана к потолку, и пытался разглядеть отражения – свое и ее.

– Ты чего молчишь? – спросила она.

– Нет, это ты чего молчишь? – улыбнулся он.

– Я первая спросила…

– Расскажи что-нибудь.

– Что тебе рассказать? – она погладила его по плечу. – Ты уже всё про меня знаешь.

– Что-нибудь веселое!

Она вздохнула, потом засмеялась и стала рассказывать, как лет десять назад – она тогда училась на втором курсе и жила в общежитии – у нее совсем не было денег. И они с ребятами делали разные смешные разводки – чтоб заработать хоть чуточку. Вот, например. Один раз сделали такую аферу. Создали сайт. Напечатали объявления, расклеили по округе. Типа «Дорогие жильцы, предстоит замена домофонов. Перейдите по этому куар-коду на наш сайт и закажите себе необходимое количество новых ключей. Цена ключа пятьсот рублей». Ну и что-то в этом роде, типа раздача ключей послезавтра с трех до семи. Написали номер счета, то есть на самом деле номер карты одного друга…

– Круто! – усмехнулся он.

Потому что вспомнил: лет десять назад он возвращался с работы домой, он еще жил с родителями тогда, и увидел это объявление, и навел камеру айфона на куар-код, и перешел на сайт, и, пока лифт ехал, заказал четыре ключа – для себя, для мамы-папы и один запасной. И тут же онлайн перевел две тысячи, и даже гордился собой – вот я какой, весь из себя цифровой. А придя домой, сел пить чай, сунул нос в «Телеграм» и тут же прочел, что появилась такая новая разводка. Типа домофон, ключи, куар… Он страшно взбесился, рассказал папе, грозился, что найдет эту шайку, а папа махнул рукой: «Спасибо, судьба, что взяла деньгами».

– Круто, – повторил он уже без смеха. – И много собрали?

– Ничего не собрали! У нас на районе, представляешь, клюнул только один какой-то козел. Тут ведь сразу ясно, что тупая разводка.

– Круто, – повторил он в третий раз. Негромко.

– Ты чего? – наверное, она что-то услышала в его голосе.

– Этот козел – я.

Она поставила чашку на тумбочку. Всплеснула руками и засмеялась, и смеялась долго и, кажется, искренне, приговаривая что-то типа «выходит, мы с тобой уже десять лет знакомы!» Потом обняла его и расцеловала.

Он отшвырнул ее руки и сказал:

– Вали отсюда.

– Ты чего? – задохнулась она.

– Вон пошла, я сказал. Непонятно? – и отвернулся от нее.

Она быстро оделась и, не глядя на него, выскочила из комнаты. Завозилась в прихожей. Он, ничем не прикрывшись, выбежал за ней.

– Стой!

– Чего тебе? Извиниться хочешь? А я не хочу! Всё!

– Отдавай две тысячи.

Она раскрыла сумочку, вытащила две бледно-голубые бумажки, скомкала их и кинула в него и крикнула:

– Козел!

Хлопнула дверь.

Он подобрал деньги с коврика и попытался подсчитать, пятое это свидание или все-таки четвертое.

Но так и не смог вспомнить.

Долг
третий путь

Стояли на лестничной площадке восемнадцатого этажа. Дом был новый и прекрасный: окна до пола, искусственные цветы на деревянных стойках, и даже узкая скамеечка стояла в полуметре от стекла – чтобы сидеть и любоваться уходящими к горизонту волнами крыш и островами парков. Дом был, можно сказать, шикарный – всего две квартиры на этаже.

Но вот пепел стряхивать было некуда, поскольку наступила эпоха борьбы с курением.

Однако вышли именно что покурить.

Пятеро: Максим – это к нему пришли гости; Диана, девушка Максима; а также Богдан и Данила, и еще Даша Сапожникова. Она была как бы старшая подруга Дианы – не в смысле возраста, они были почти ровесницы, ну, может, год или два разницы, но в смысле состоявшейся судьбы – точно. Диана третий год бойфрендится с этим своим недоростком – хотя он, конечно, неплохой парень, ну, метр шестьдесят пять, но ничего, бывает хуже, – а Даша уже замужем за известным человеком. Это по ней было видно, даже не по одежде – хотя и с одеждой был полный порядок, – а по повадке, по лицу, по манерам – вроде бы скромным, но очень уверенным.

Курили, кстати, только Богдан и Даша, остальные вышли за компанию. Пепельницу взяли с собой.

Болтали, негромко смеялись. Богдан глаз не сводил с Даши. Максим и Данила это видели и незаметно перемигивались.

Уже погасили сигареты и собрались идти назад, как вдруг дверь другой квартиры открылась и вышел мужчина лет сорока пяти. Высокий, стройный, спортивный, в светлых домашних брюках и безрукавке поверх матово-белой сорочки. Смуглый и чуть седеющий.

– Фу-фу-фу! – сморщился он. – Надымили!

– Здрасьте, Сергей Ильич! – хором выпалили Максим и Диана.

– Окно бы открыли, что ли…

– Не открывается, Сергей Ильич! – Максим подергал ручку фрамуги.

– Господи! – досадливо вздохнул мужчина и прошел к окну; все посторонились; он взялся за рукоять, резко дернул ее вверх и вправо; фрамуга открылась; осенний воздух ворвался вовнутрь. – Эх, умелые руки. Вот так-то лучше. Потом закрыть сумеете?

– Конечно, Сергей Ильич! – снова хором сказали Диана и Максим. – Спасибо!

– Не за что. Где папа, Максик? Давно его не вижу.

– Они с мамой в Тбилиси.

– Ага! – засмеялся он. – Старики в отъезде, а вы отрываетесь?

Богдан и Данила вежливо захихикали, а Даша посмотрела на него с благожелательным интересом. Приятный мужчина.

– Позвольте вам представить моих друзей! – сказал Максим. – Диану вы знаете, а это Данила Макарцев, художник. Богдан Валлотон, галерист и куратор.

– Феликсович? – изысканно пошутил Сергей Ильич, намекая на известного швейцарского графика Феликса Валлоттона.

– Псевдоним! – парировал Богдан. – Я Леонардович. Да Винчи.

Сергей Ильич улыбнулся. Оценил.

– А это, – повел Максим рукой в его сторону, – а это Сергей Ильич Неципорский, наш самый лучший сценарист. «Внутри кольца», «Второй состав», «Вексель», «Спецкор» и всё такое… Вот, Сергей Ильич, познакомьтесь с Дашей. Вам будет интересно! Может, даже полезно по работе. Она жена известного режиссера…

– Сапожникова! – сказала Даша, протянув руку.

– Саши Сапожникова жена? – поднял брови Сергей Ильич.

Дашина красивая рука повисла в воздухе.

– Жена за мужа не отвечает, – задумчиво сказал он. – Но, с другой стороны, муж и жена – одна сатана. Не хочу подавать вам руку. Ваш муж не отдает долги.

– Давно? Сколько? – убрав руку, брезгливо спросила Даша.

– Семь лет назад. Не так и много. Полмиллиона. Хотя… Зная, как живут люди вокруг, я бы не сказал, что это ну прямо копейки.

Даша хмыкнула и пожала плечами.

Сергей Ильич тоже пожал плечами и хмыкнул.

Всем стало неприятно.

Максим и Диана отвернулись, Данила тоже, а Богдан смотрел на Сергея Ильича хмуро и зло.

– Все сценаристы такие злопамятные? – засмеялась Даша.

– Это не просто деньги в долг, – серьезно ответил Сергей Ильич. – Семь лет назад, когда я пришел из журналистики в кино, ваш муж… Тогда он еще не был вашим мужем… Саша Сапожников обещал мне помочь. Не я его просил, а он сам на меня вышел. Со своими предложениями. Попросил аванс. Я дал. А он сначала волынил, а потом исчез.

– Докажите! – резко сказала Даша.

– Это хорошо, что вы защищаете своего мужа, – продолжал Сергей Ильич. – Я ничего не собираюсь доказывать. Я просто объясняю, почему мне неохота с вами знакомиться.

– Врете! – Даша подшагнула к нему.

– У меня в ютубе – под триста тысяч подписчиков. И в соцсетях тоже. Имейте это в виду. Счастливо. До свидания, молодые люди.

Он повернулся и пошел к своей двери.

– До свидания, Сергей Ильич! – прошептали Максим и Диана.

– Стойте! – вдруг крикнула Даша.

– Да? – он обернулся.

– Подождите. Простите…

– Пожалуйста, – он усмехнулся. – Я могу идти?

– Нет! – сказала она. – Я хочу спросить. Я могу что-то для вас сделать? Что-то сделать, чтоб вы простили моего мужа. Его обман. И этот долг.

Сергей Ильич оглядел ее с головы до ног. Спросил:

– Прямо сейчас?

– А зачем тянуть?

– Да, – сказал он. – Конечно. Пойдемте.

Открыл перед ней дверь квартиры. Потом зашел сам.

Вся компания услышала, как в замке два раза повернулся ключ.

– Ни ххх… себе… Извините, девушки, – выдохнул Максим.

– Кино… – кивнула Диана.

– Порнушка! – сказал Данила.

– Заткнись! – обиделся Богдан.

– Пошли в дом, – сказал Максим.

– Я лично никуда не пойду, – сказал Богдан. – Вдруг она позовет, – он сглотнул и прошептал: – на помощь…

На него было жалко смотреть.

Наверное, он в самом деле был давно влюблен в эту Дашу. Ухаживал, звонил, приглашал в ресторан, в театр, на выставку. Возможно, звал замуж: все-таки галерист и куратор, не просто так. А режиссер Сапожников – тоже мне, Тарантино! Спилберг! Ларс фон Триер! – поманил пальцем, и всё. Но наверное, все-таки не всё, раз она часто приходит в гости к институтским подругам и их друзьям. Наверное, не всё у нее так сахарно и шоколадно с этим старым козлом. Она у него которая жена? Пятая? Или двадцать восьмая? Так что Богдан старался быть рядом – надеялся, что ветер переменится. Ну вот ветер и дунул. Сейчас она вот за этой дверью быстренько дает другому старому козлу – чтоб отмазать первого.

И прямо в такт его мыслям Данила спросил Максима:

– Как думаешь, она ему даст?

– Хватит! – сказала Диана. – Она моя подруга и хороший человек!

– А я что, сказал, что она плохой человек?

– Наоборот! – засмеялся Максим. – Очень хороший! Даже слишком.

– Почему слишком? – не поняла Диана.

– Супер какая жена! Вот ты бы так смогла?

– Дурак! – обиделась Диана и отошла на два шага, к окну. Постояла там, посмотрела на небо и крыши. Потом резко обернулась, обняла Максима и сказала: – Если бы тебя убивали. Или в тюрьму посадить хотели. Тогда да. Тогда смогла бы.

Максим обнял ее в ответ. Они поцеловались.

– А за пол-ляма и ютуб, значит, нет? – спросил он.

– За пол-ляма и ютуб – нет. Сам зарабатывай и сам отмазывайся!

Максим снова ее поцеловал.

– Правильно! – сказал Данила. – Пол-лимона за один раз – несуразно.

– Почему? – прозаично спросила Диана.

– В оба конца несуразно, – объяснил Максим. – Женщине трахаться за старый долг мужа несуразно. Мужчине платить за один трах полмиллиона – тоже несуразно. Хотя Дашка очень красивая. Может, Сергею Ильичу как раз по карману.

– А в морду?! – покраснев, Богдан схватил его за воротник, размахнулся.

– Не смей! – Диана перехватила его руку.

– Всё, всё, всё! – Данила оттащил его в сторонку.

Что-то тенькнуло о кафельный пол. Это пуговица отлетела от рубашки Максима.

– Извини, друг! – сказал Богдан. Поднял с пола пуговицу и протянул Диане. – Пришьешь ему? Прости, Макс. Сорвался.

Тот потрепал его по плечу.

– Спасибо! – Диана сунула пуговицу в карман своих джинсов.

Прошло еще минут десять. Потом еще полчаса. Уйти не было сил. Они вчетвером сидели на этой скамеечке, как птицы на жердочке, и смотрели то в окно, то на эту проклятую дверь.

Ключ щелкнул.

Дверь приоткрылась. Вышла Даша, даже не вышла, а бочком выскользнула. Она смотрела в пол. Все кинулись к ней.

– А вы что здесь делаете? – спросила она, не поднимая головы.

– Даш, ты… Ты как?

– Уйдите от меня! – она нажала на кнопку лифта. – Не подходите ко мне!

Через полминуты уехала.

– Всё! – сказал Богдан.

– В смысле?

– Я его убью! – и дернул дверь.

Дверь была не заперта. Вся компания вломилась внутрь.

Пробежали по коридору, ввалились в большую комнату и остолбенели.

За круглым, накрытым к чаю столом сидели – Сергей Ильич, его жена, еще одна парочка того же возраста, а также совсем пожилая пара – полная женщина в оренбургском платке на плечах и старик с серебряной бородой, в длинной черной одежде, с крестом на груди.

– Знакомьтесь, – сказал Сергей Ильич. – Мой сосед Максим, его невеста Диана и их друзья.

– Что вы сделали с Дашей? – с разгона спросил Богдан.

– Батюшка дал ей наставление, – сказал Сергей Ильич.

– Зачем так пышно, Сережа? – возразил священник. – Просто поговорили. Добрая молодая женщина. Умная. Крещеная, кстати говоря. Обещала, что поговорит с мужем, усовестит его. Там он, глядишь, и долг вернет, и прощенья попросит. Или хотя бы объяснится с Сережей, то есть с Сергеем Ильичом. Но не сразу. Скоро такое не делается. Терпение нужно. А может, чайку?

– Да, кстати! – сказала жена Сергея Ильича. – Выпьете чаю?

– Спасибо, спасибо, мы пойдем…

* * *

Даша ждала такси и представляла себе, как муж будет смеяться и глумиться над ее рассказом. Над злопамятным сценаристом, над благодушным священником, над сопляком-ухажером и, главное, над ней. Домой идти не хотелось.

Тогда она вообразила, что рассказывает всё по-другому – так, как ей думалось, пока она не вошла в ту квартиру, где чай и разговоры о Боге и совести. Наврать бы мужу, что Сергей Ильич шантажом добился от нее секса. Но тогда муж может просто выгнать ее за дверь, он такой. От этого ей совсем расхотелось домой, просто напрочь.

Может быть, позвонить Богдану, он хороший, он всё поймет, он поверит, он успокоит? Нет, как-то нелепо. Тогда надо было еще у лифта сразу кидаться ему на шею.

Значит, домой не хочется, к Богдану – глупо.

Она отменила такси и пешком пошла в какую-то третью сторону.

Посол доброй воли
повесть зело душеполезна

Ресторан назывался «Амбассадор», потому что и гостиница, в первом этаже которой он располагался, тоже называлась этим красивым словом, которое в переводе с иностранного обозначает «посол». Поэтому на эмблеме гостиницы и на вывеске ресторана был лаконично изображен самоуверенный, но изящный мужчина в черном костюме, белой сорочке и с галстуком-бабочкой. А чтоб его не спутали с официантом, у него через плечо была красная орденская лента и восьмиконечная звезда на правом борту пиджака – ну вылитый посол небольшой, но гордой державы.

А вот немолодой мужчина – скажем прямо: пожилой мужчина; скажем еще прямее: старик, подошедший к летней террасе ресторана «Амбассадор», – выглядел совсем по-другому: одетый чисто, но очень скромно, сутулый и, главное, вовсе не уверенный в себе. Он робко огляделся, присел за крайний столик, достал из кармана носовой платок и обтер лысину.

Было жарко. Июль. А в этом городе летом часто доходило до тридцати пяти. «Амбассадор» был на солнечной стороне Александровской улицы (бывшей Пролетарской, бывшей Десятилетия Октября, бывшей Сталина). Тент с изображением всё того же амбассадора с бабочкой и звездой совершенно не давал прохлады. Наоборот, казалось, что в тени тента еще душнее.

К старику подошел официант, держа в руках целых четыре папки – основное меню, бизнес-ланч, бар и «летний привет от шефа». Раскрыл, разложил на столе.

– Напиточки перед заказом? – и он перечислил все разновидности лимонадов, холодных чаев и безалкогольных коктейлей. – Или кофе желаете?

– Сынок! – сказал старик. – Я просто посидеть присел, передохнуть. Жара видишь какая.

– Сударь, – решительно, хотя вполне корректно, возразил официант, – так нельзя. Или вы заказываете, или вы уходите.

– Да я ж просто посидеть! У вас же пусто совсем!

Действительно, на летней террасе не было никого, а если вглядеться в широкие затемненные стекла – то и внутри тоже никого не было. Бармен, стайка официантов у стойки – и охранник у дверей.

Официант пожал плечами:

– Извините, такое правило.

Потом вроде бы сжалился:

– Закажите хоть что-нибудь! Самое типа недорогое. И сидите хоть три часа. Хоть до закрытия.

Старик поводил пальцем по строчкам меню.

– Что ты, сынок. Тут одна газировка стоит как полкило сосисок!

– Тогда извините.

– Да пожалуйста, – вздохнул старик.

– Извините – в смысле вам придется уйти.

– Прямо вот взашей меня выгонишь?

– Ну зачем же… Я надеюсь на ваше благоразумие.

Он повернулся и пошел к дверям, ведущим в зал. Обернулся. Сделал рукой жест «идите прочь».

Старик, однако, не уходил.

Ну что я буду описывать скандал, который начался? Ну что я буду рассказывать, как четверо официантов и один охранник обступили столик и начали сначала по-доброму уговаривать старика уйти, потом громко кричали всякие нелестные слова, а потом кто-то даже попытался вытащить из-под него стул. Почему? Да очень просто! В народе это называется «пойти на принцип». Наверное, официантов разозлило непонятное упрямство старика – так вот же! Кто кого переупрямит?

Вдруг из дверей выскочила совсем юная официантка с подносом. На подносе стояла маленькая бутылка минеральной воды, пустой стакан с ломтиком лимона и трубочкой и блюдце с тремя «мадленками».

– Кушайте, дедушка! – сказала она, обернулась к своим бессердечным друзьям, сверкнула серыми, полными слез глазами и крикнула: – Отстаньте от него! За всё заплачено!

– Наташка! Дура совсем? – всплеснула руками другая официантка. – Сама, что ли, заплатила?

– А кто? Ты, что ли?

– Смотри, разоришься всех бомжей кормить!

– Он не бомж! – возмутилась Наташа. – Просто пожилой человек. А вы злые!

– Сама дура!

Старик сидел посреди этого галдежа, глядя на открытую минералку. Со дна бутылки поднимались пузырьки.

Но тут настало второе «вдруг».

Вдруг мимо террасы проехал шикарный автомобиль. Кажется, даже «бентли». Ну в крайнем случае «майбах». Автомобиль тормознул, дал задний ход, хлопнула дверца, и оттуда выскочил мужчина в дорогом светлом костюме:

– Федор Семеныч! – бросился он к старику. – Как тесен мир! В ту пятницу мы с вами гуляли по Ницце, и вот пожалуйста!

– Привет, Коля! – сказал старик, чуть привстав и протянув пришельцу руку. – Тоже решил в родные края наведаться? Что у тебя там в «Опербанке»? А то я слыхал…

– Держимся, Федор Семеныч! Пока что держимся! – он обвел глазами официантов и засмеялся: – Счастливая встреча сотрудников с хозяином?

– Для кого-то счастливая, а для кого-то не особо! – сказал старик и вдруг тоном, не допускающим возражений, сказал: – Директора мне! Как его там? Кузьмин Марк Геннадьевич, что ли? Ну-ка быстро!

Через две минуты директор стоял перед столиком, лопоча: «Федор Семенович, как рады мы вас видеть…» и всё такое.

– Хреново с кадрами работаешь, Кузьмин! – сказал старик. – Ты уволен. Директором комплекса «гостиница-ресторан Амбассадор» назначаю Наталью… как твоя фамилия и отчество, деточка?

– Шустова, Наталья Сергеевна.

– Образование у тебя какое?

– Экономический факультет, четвертый курс! На пятый перешла. Я просто летом тут подрабатываю.

– Вот и отлично. То, что надо. Назначаю Наталью Сергеевну Шустову!

– Что вы! Я недостойна! – сказала она.

– Справишься! – И обратился к теперь уже бывшему директору: – Передашь ей дела, Кузьмин. Прямо сегодня. Приказ тебе пришлют. И выходное пособие будет, не кисни!

Он поднялся из-за стола, по-стариковски чмокнул Наташу в щеку и, обернувшись к своему знакомцу, приехавшему на «бентли», стал говорить с ним о своих бизнес-делах: банки, курсы, акции, доли и всё такое…

Наташа смотрела ему вслед, и счастливые слезы текли по ее щекам. «Я недостойна… – шептала она. – Но я справлюсь!»

Наташа разогнала всех сотрудников, наняла новых, главным бухгалтером взяла своего молодого человека, и они за три месяца раздербанили весь бизнес, так что осталось только здание, которое потом задешево купил Коля, который на «бентли». Ну или на «майбахе».

А Федор Семенович проклял себя за то, что читал вот такие добрые и нравоучительные истории и решил, старый дурак, сам попробовать.

О чашке воды и награде за нее
продолжение темы

Однажды в жаркий день, когда на улице дышать было нечем и асфальт плавился под ногами, какой-то пожилой бедно одетый мужчина зашел в полупустой прохладный зал дорогого ресторана, присел за столик и попросил стакан воды…

Чтоб не тянуть историю, скажу коротко: старик был оборванный и бедный, и его чуть было не выставили вон. Чуть – потому что одна молоденькая официантка заступилась за него и принесла ему бесплатно воду из кулера. И даже сказала несколько добрых слов. Вроде: «Сидите, дедушка, отдыхайте».

Вот.

Однако этот бедный плохо одетый старик оказался… Кем бы вы думали? Ни за что не догадаетесь! Он оказался просто бедным стариком. А вовсе не хозяином этого ресторана, не акционером ресторанной сети, не олигархом и даже, на худой конец, не знаменитым режиссером, ученым или писателем…

Поэтому эта девушка получила самую большую награду, которую только можно снискать в нашем дольнем мире.

Какую же?

Она подала чашку воды без мысли о награде. И тем самым она совершила деяние, которое угодно Богу более всего прочего. Гораздо более, чем все тщеславные попытки обратить на себя Его внимание. Чем суетные помыслы получить за чашку воды – то есть за доброту – какой-то профит и приварок.

Мой корреспондент Николай Писарев дополнил:

«Потом они разговорились. Старик рассказал, что в 1902 году он так и не сумел устроиться в Бернское патентное бюро и рассорился со своей невестой, сербской девушкой Милевой Марич. Звали старика Альберт Эйнштейн».

Тут возможна куча вариантов!

«Потом они разговорились. Старик рассказал, что в 1919 году он нашел полевую сумку какого-то убитого белого офицера. Раскрыл ее в поисках табака. Оттуда вывалилась толстая пачка густо исписанных страниц, он поддал ее ногой и пошел дальше. Звали старика Михаил Шолохов».

«Потом они разговорились. Старик рассказал, что начиная с 1954 года пять лет безуспешно пытался поступить во ВГИК, но потом плюнул, окончил Московский институт культуры (так называемый «Кулёк») и вел кружок юных кинолюбителей в районном Доме пионеров. Звали старика Андрей Тарковский».

И так далее… Но тут мне возразят:

«Ну что вы всякие хохмочки про то, кем оказался нищий старик! Мы уже поняли, что он никем не оказался, что он никто. Вы нам лучше расскажите про официантку! Как ей повезло после того, как она бескорыстно подала чашку воды бедному старику!»

То есть: «Мы согласны помогать бескорыстно, но пусть нам все-таки за это повезет!»

Успокойтесь.

Не повезет.

Ни тому, кто подал чашку воды, ни тому, кто отказал бедняку в милостыне.

В жизни не повезет примерно 95 % людей. Они будут жить так же или чуточку хуже.

Остальным 5 % повезет, но они за это везение так заплатят, что лучше бы им не повезло.

Ну а по-настоящему повезет, так, чтоб миллиарды, звезды и глянец, – единицам, которые не попадают ни в какие проценты, настолько их мало. Да и они не гарантированы ни от сумы, ни от тюрьмы.

Так что просто подавайте чашку воды. Максимальное везение, на которое стоит рассчитывать, – что вам тоже подадут в свое время.

И это – уже немало. А иногда – спасительно.

Петербургские анекдоты
роман в старинных декорациях

Утром воскресного июльского дня 1889 года в будуаре Аглаи Михайловны Панковой сидел ее давний обожатель Иван Фадеевич Обский, актер Александринского театра и, по настойчивым слухам, тайный осведомитель полиции.

Актер он был совсем не знаменитый – ездил по России в мелких антрепризах, играл в Москве у Зенкевича, в Рязани у Глущицкого, но вот уже второй сезон выходил на сцену в столице, партнером знаменитой комической старухи Ирисовой в водевиле «Не лови счастья – попадешь в беду!». Фамилия «Обский» у него была не актерский псевдоним – вроде как «Волжский» или «Двинский», таких много, – а самая настоящая, от папаши, который был из сибирского казачества. Настоящей славы, однако, он пока не снискал, хотя был уже немолод – тридцать два.

Аглая же Михайловна была в самом цвете лет – на Троицу ей исполнилось двадцать.

Обский, придвинувшись поближе, уже в третий раз поцеловал гантированную ручку Аглаи Михайловны, но в ответ она сказала с некоей усиленной грустью:

– Жанчик, должна сообщить вам нечто не весьма любезное, хотя правдивое!

– Из ваших уст и смертный приговор есть объяснение в любви! – ответил Обский, снова потянувшись с поцелуем к ее руке.

Но, как опытный актер, он заметил нарочитость печали в ее голосе.

Аглая Михайловна отняла руку и сделала паузу.

– Что ж вы мучаете меня молчанием?

– Жанчик, мне трудно это высказать, но я должна, перед совестью, перед душой своей обязана… Жанчик, вы мне неприятны.

– Благодарю, не ожидал!

– Верней сказать… – протянула Аглая Михайловна, словно бы желая смягчить удар. – Не «неприятны», в смысле «отвратительны», а вот так, в два слова. Не приятны. Не слишком приятны.

– Неужели? – поднял брови Обский.

Вместо ответа она стянула со своих рук тугие перчатки, стала массировать затекшие пальцы.

– Неужто вы не поняли? Выходя к вам, я вспоминаю эту вашу странную польскую манеру без конца целовать ручки и надеваю перчатки. Перчатки – не на улице, не на балу, а в комнате! Неужто вы не задумались почему?

– Я не поляк, я казак и сибиряк, – невпопад ответил Обский. – Зачем же вы принимаете меня в своем доме? Пардон, в доме вашего папаши! – слегка съязвил он.

Отец Аглаи Михайловны, действительный статский советник Панков, служил по таможне; судя по обстановке, по золоту рам и бронзе канделябров, изрядно наворовался; но в последнее время по полгода вместе с женою проводил в Карлсбаде: он лечил почки, жена – катар желудка, так что Аглая Михайловна жила хозяйкою роскошной квартиры на Владимирской улице и устраивала по средам нечто вроде литературно-театрального салона.

– Коли я вам неприятен до такого отвращения, – продолжал Обский, – что и ручку себе целовать даете лишь через шелк, что ж не откажете мне от дома? Почему вы тогда меня принимаете?

– Я принимаю вас потому, – она дерзко поглядела ему в глаза, – потому и принимаю, что вы… Вы одно лицо с человеком, в которого я влюблена!

– Кто же этот счастливец? Отчего он не здесь? Не рядом с вами? – возмутился Обский. – И почему я, сам того не зная, вынужден играть пошлую роль манекена?

– Потому что он знаменит, избалован и легкомыслен. Он пьяница, дебошир, сквернослов. Во многих отношениях опасный человек.

– Так и ну его ко всем чертям! Зачем он вам?

– Он большой талант. Я в него за талант влюбилась.

– Кто же он?

– Вы его знаете… То есть вы его не знаете, но знаете, о ком я.

– Устьянцев? – воскликнул Обский, как ужаленный осою.

– Да!

– О боже!

* * *

О боже! Устьянцев был известный литератор, автор романов и рассказов, написанных на самой грани приличия: там действовали сплошь подонки общества – нищие, пропойцы, шулера, воры, проститутки и революционеры. Говорили, что сам автор когда-то дружил с террористами и посейчас общается с марксидами, «освободителями труда». Книги его обожала современная читающая публика, то есть люди, забывшие Пушкина и Тургенева. Особенно же студенты и курсистки.

Он был и вправду похож на актера Обского, или Обский на него. Такие же слегка прищуренные чуть азиатские глаза, такие же татарские скулы, крупный широкий нос, обаятельная хитрость во взгляде. Одна разница – у Устьянцева была жидкая, почти незаметная бородка и такие же едва-едва растущие рыжеватые усики – Азия, Азия! – а Обский был по-актерски гладко выбрит.

Не раз к Обскому на улице подбегали молодые люди и просили расписаться на титульном листе устьянцевского романа. Названия были все этакие: «Бездна», «Омут», «Пропащие», «В дыму и пламени». Поначалу было обидно – куда приятнее расписаться на собственной фотокарточке в роли Паратова или Брута! – и он отказывался строго. Пытался объяснить, что это не он. Ему не верили. Однако потом привык и без разговоров расписывался одною буквою «У» с хитрой завитушкой – и дату ставил. Потом расшалился и стал писать этакое: «В добрый путь!» – и даже «Молодость, вперед!», «Боритесь!» и «К свободе!»

* * *

– О боже! – повторил Обский, выпрямился, встряхнулся и шагнул к двери, не прощаясь.

– Жанчик! – воскликнула Аглая Михайловна.

– Чем могу служить, мадемуазель? – холодно обернулся он.

– Жанчик, сядьте еще на минутку. Я не просто так вам это сказала. Жанчик, я хочу быть с вами честна. Я ценю ваши чувства, но я не могу ломать самое себя. Я вас не люблю. Но я не о том…

– О чем же?

– Помогите мне.

– Чем? В чем, наконец?

– Устьянцеву грозит арест.

– Боже! – Обский искренне перекрестился. – Надеюсь, пронесет. Откуда вы знаете?

– Все об этом говорят. Неужели вы не слыхали?

– Признаться, нет. Но… Это ужасно, да. Но… Но что я могу сделать? Спрятать его в моей квартирке? – он усмехнулся. – Ежели ненадолго, то пожалуйте. Но всё равно найдут.

– Нет, не это.

– А что? – спросил Обский. – Что я могу сделать?

– Сделать так, чтобы его оставили в покое. Вы ведь можете.

– Я?

– Вы, вы! – она прищурилась и странно на него взглянула.

– Неужели я так старо выгляжу? На пятьдесят с лишком лет?

– При чем тут? О чем вы? – поморщилась Аглая Михайловна.

– Сдается, вы меня путаете с полковником Секеринским, начальником охранного отделения. Нет-с, моя фамилия Обский. И мне тридцать два. Я не имею чина.

– Вот вы и сознались! – прошептала Аглая Михайловна. – Откуда актеру знать чин и фамилию главы охранки? Да и возраст его?

– Нет-с. Я просто читаю газеты. Иногда.

– Нет, да-с! – настаивала она. – Всё про вас известно.

– Ложь! – сказал Обский.

* * *

Он сам точно не знал, правда это или ложь.

Однажды в конке на скамейку напротив него уселся господин в сером сюртучке, долго всматривался и сказал, наконец:

– Изволите быть господином Устьянцевым, литератором?

– О нет! – Обский был настроен философски. – А даже если бы и «да», то никак не своим собственным изволением, а Божьим, при совместном старании папаши и мамаши. Но все-таки нет. Нет!

Достал из жилетного кармана визитную карточку, протянул собеседнику.

– Хм! – сказал тот. – Однако по фотокарточке вы точно Устьянцев. Соблаговолите пройти со мною. Удостоверим вашу личность, и делу конец.

Комната была небольшая, хорошо проветренная, но сохранявшая старый запах табака. Господин в сером листал толстые подшивки бумаг, раскрывал книги, похожие на бухгалтерские, водил пальцем по графам, исписанным фиолетовыми буквами. Задавал странные вопросы – как звали бабушку, например. Однако поехать в театр и поговорить в дирекции отказался. Поскольку всё и так понятно. «Вы можете идти, господин Обский. Однако погодите!»

Сказав это, серенький господин завел беседу о России и свободе, о власти и обществе. Получалось, что свободы в России и вправду маловато – но всё потому, что общество настроено против власти. Сотрудничать надо, сотрудничать!

В разговоре Обский спросил, в чем провинился Устьянцев.

– Если в общих словах, – ответил серый господин, – он злоупотребляет своей популярностью и доверием публики. На книгах автографы надписывает: «Вперед на борьбу!» и всё такое прочее. Но это чепуха, впрочем. Есть кое-что серьезнее, но это, уж прошу прощения, служебная тайна!

Обский хотел было сказать, что это не Устьянцев надписывает, а он, которого за Устьянцева принимают. Но смолчал.

Долго беседовали. Обский соглашался с собеседником, но никаких обязательств не давал, ни устно, ни письменно. Да и серый господин не требовал от него обещаний. Так, поговорили и разошлись.

Кто же сболтнул?

Кто-то, кто видел, как Обский заходил в дом на Гороховой? Как выходил оттуда? Или этот господин нарочно пустил слух, чтоб замарать его в общественном мнении? А может, Обский сам, подвыпив, этак намекнул да приврал, да прихвастнул – вот, мол, я какой?

Но в любом случае – ложь.

* * *

– Ложь! – повторил Обский.

Аглая Михайловна едва не заплакала.

И тут он понял, что надо делать. Удалить соперника из города, удалить из России, надежно и надолго, и Аглая Михайловна скоро забудет об этом забубенном гении.

Он нахмурился и сказал:

– Навсегда избавить господина Устьянцева от ареста и суда я не смогу. Но на пару лет выручить – постараюсь.

– Умоляю! – воскликнула Аглая Михайловна. – Иван Фадеевич, Жанчик… Миленький. Спасите его. Я всё для вас сделаю… Отдам всё…

– Что «всё»? – вдруг спросил Обский.

Аглая Михайловна подошла к нему, положила ему руки на плечи, в упор поглядела в глаза – так, что у него под коленками защекотало, – и шепотом повторила:

– Всё… Всё-всё… Или вы желаете, чтоб я словами объяснила, что и как я хочу вам отдать? Но я же хорошо воспитана…

– Завтра, – сказал Обский, почувствовав себя хозяином положения. – Завтра в полдень пусть господин Устьянцев будет здесь! – и он хлопнул ладонью по полированной крышке маленького комода. – Собранный в небольшое путешествие, вы меня поняли?

* * *

– Аглая Михайловна, пойдите в ванную и отыщите папенькину бритву и помазок для мыла! – командовал Обский. – А вам, сударь, придется поскоблить бородку и под носом…

– У меня своя бритва, – пробурчал Устьянцев, роясь в саквояже.

Побрившись, он стал вылитый Обский. Или наоборот? Они смотрели друг на друга, и оба не сумели удержать улыбок, что было странно в этих обстоятельствах.

– Итак, господин Устьянцев, – говорил Обский. – Вы всё прекрасно знаете и понимаете. У вас осталось буквально трое-четверо суток. Вам надо ехать за границу.

– Рад бы, да как? – пожал плечами Устьянцев. – У меня нет паспорта.

– Я не стал бы давать пустые советы, – Обский достал из бокового кармана свой заграничный паспорт и протянул Устьянцеву. – Держите!

– Благодарю вас! – восторженно вскрикнула Аглая Михайловна. – Вы так добры, так великодушны!

– Значит, я теперь буду Обский? – спросил Устьянцев, листая паспорт.

– Значит. Слушайте дальше. Через Гельсингфорс не советую: опасно, полно филёров. Простой вопрос: что этот актер забыл в Швеции? А? То-то же. Вот вам билет до Москвы. Первый класс.

– Что я вам должен?

– Пустое. Мы с Аглаей Михайловной потом посчитаемся, – Обский стрельнул в нее глазами, стараясь, чтоб Устьянцев заметил, взволновался и возревновал; но, кажется, тот не обратил внимания. – В Москве сами берите билет до Киева. Оттуда на Львов через Волочиск. В Волочиске пропустят легко. Вы ничем не рискуете.

– А вы?

– Это уж мое дело, – надменно сказал Обский. – Однако за меня не беспокойтесь. Поезд отходит через два часа. Присядем. Ну, с Богом. «С Богом», по русскому обычаю, говорит самый младший.

– С Богом! – воскликнула Аглая Михайловна.

Все встали, и она вдруг обняла Устьянцева и долгим поцелуем впилась ему в губы. Тот заморгал глазами, но потом обнял ее, прижал к себе. Так они стояли целую минуту.

Обский насмешливо кашлянул:

– Мне выйти в другую комнату?

– Фи! – вскрикнула Аглая Михайловна, прервав поцелуй. – Прощайте, гений! – она жадно всмотрелась в Устьянцева и пожала ему руку.

Вдвоем с Обским они подошли к окну и увидели, как Устьянцев садится на извозчика.

– Ну-с… – сказал Обский.

– Что-с? – почти передразнила Аглая Михайловна.

– Ежели вы намерены, как обещали, «отдать мне всё» прямо сейчас, то это будет похоже на оргию, пусть и слегка растянутую в явлении персонажей…

– Что вы такое говорите! – вспыхнула она. – Приходите через три дня.

– Отчего ж через три, а не завтра?

– Оттого, что я женщина, вы меня поняли? – дерзко сказала Аглая Михайловна.

* * *

Через три дня он сидел на диване у нее в будуаре. Горничная подала кофе, поклонилась и ушла. Аглая Михайловна вышла к нему, на ходу натягивая перчатки.

Обский склонился к ее руке, а потом, погладив пальцем полупрозрачный шелк с мушками, спросил:

– Это знак?

– Как хорошо, что вы так понятливы.

Короткий гнев охватил Обского.

– Придется остановить вашего гения.

– Поздно! – она засмеялась.

– Самый раз. Он будет в Волочиске через полсуток. Я не сотрудник охранного отделения, как вам, должно быть, напели дурные люди. Но я могу дать телеграмму, как любой подданный государя. Устьянцева притащат обратно и вернут мне мой краденый паспорт, – он коротко засмеялся.

– Как вы подлы! – воскликнула Аглая Михайловна.

– Нет, это вы подлы! – ответил Обский.

– Оттого, что смущаюсь вам отдаться?

– Нет! Нет! Нет! Вы подлы оттого, что мое благородное движение души – спасти человека от ареста и суда – вы обставили этими условиями. Я хотел спасти его просто так, по-братски, по-христиански! – Обский уже сам верил в то, что говорил, он говорил, как будто читал роль, а актер всегда верит, что он Гамлет или Карл Моор. – Я от души рисковал честью и свободой, отдавая ему свой паспорт, а вы – пообещали мне свое тело! Вы опошлили, вы унизили мой порыв! Разве это не подло?

Он едва перевел дыхание.

– Знайте же, что между мною и Устьянцевым ничего не было, – сказала она. – На ваших глазах я поцеловала его в первый раз.

– Я заметил, – вздохнул Обский.

– Скажите, а вы меня вправду так любите?

– Ваш папенька всё равно не даст согласия на наш брак. Я не дворянин. Я актер, презренная профессия. Вот если бы я был миллионер или хотя бы стотысячник…

– Боже! – вдруг захохотала Аглая Михайловна. – Как вы наивны! Я же не в мужья вас зову! Я современная девица. То есть женщина, уже четыре года как!

– Что ж вы тогда меня мучаете?

– Но если я вам просто так возьму да и отдамся, – задумчиво сказала она, то стаскивая перчатку с пальцев, то натягивая ее снова, – то непременно сразу же стану беременна.

– Отчего же сразу? Отчего же непременно?

– Я так чувствую, и не перебивайте меня. У меня всё бывает так, как я чувствую. Я знала, что у меня не будет ребенка ни от князя Васильчикова, ни от магната Полякова. Знаете почему? Потому что им не нужен был ребенок на стороне. Они меня не любили. Это я искала приключений с титулами и миллионами. А вы влюблены. Поэтому с вами я точно стану беременна. Папенька с маменькой выгонят меня из дому, снимут мне квартирку где-то далеко. Я возненавижу сразу пятерых человек. Папеньку с маменькой. Вас. Себя самое. И ребеночка. И заодно шестым – Устьянцева, потому что всё это из-за него. Прощайте, Жанчик. Идите на почту, отбейте телеграмму в Киев, в Волочиск, на Гороховую… Делайте что хотите.

Замолчала, глядя в пол.

Он посидел еще минуту и вышел.

* * *

Вышел на улицу и тут же наткнулся глазами на почтовое отделение. Остановился на мгновение. Потом махнул рукой и пошел пешком к Невскому.

По дороге встретил знакомого господина в сереньком сюртуке.

Раскланялись. Тот спросил:

– Господин Обский, кстати! У вас есть заграничный паспорт?

– Был. Украли, такая досада!

– Давно ли?

– Третьего дня.

Серый господин тоже махнул рукой и заспешил по своим делам.

* * *

Живя в Париже, Устьянцев живо нанял себе переводчиков, и его романы нашли успех у тамошней публики. Новые романы он даже по-русски не издавал – сразу отдавал в перевод. Теперь он звался Обский, и не для того, чтобы обмануть ищеек самодержавия, а по издательским резонам. Сами судите, что лучше: Oustiyantseff или Obski? То-то же.

* * *

Тем временем актер Иван Фадеевич Обский нашел свой сценический успех в амплуа простака и комика. «Наш неподражаемый Фальстаф» (а также Арган, Журден, Фамусов, Городничий, Подколесин, Тарелкин и так далее), как писали о нем в газетах.

* * *

Писатель же Устьянцев-Обский при наступлении нового царствования (то есть лет через пять после своего побега) исхлопотал себе амнистию, публично поклявшись в разрыве с марксидами – ведь ранее он снабжал их деньгами из своих гонораров.

Он вернулся в Петербург, привел в порядок черновики, с которых делались французские переводы, издал их, переиздал старые сочинения – теперь уже под фамилией Обский, – вновь снискал успех, зажил барином, но очень скоро скончался при неясных обстоятельствах. Его нашли мертвым в собственной спальне, в квартире на Владимирской – в том же самом шикарном доме, где жил действительный статский советник Панков и его дочь, красавица Аглая Михайловна. Но если сам Устьянцев-Обский умер от паралича сердца, что подтвердило вскрытие и мнение лечивших его врачей – покойный был тучен и пьян, – то найденная рядом с ним мертвая любовница, молодая поэтесса Нина Манцова, была явно отравлена.

Узнавши об этом, актер Обский сразу подумал об Аглае Михайловне.

Но встреченный им на улице господин в сереньком сюртуке только руками развел и сказал, что старики родители Аглаи Михайловны скончались в Карлсбаде, а она продала всё семейное имущество, обратила средства в ценные бумаги и буквально третьего дня отбыла в Париж.

* * *

Все свои огромные гонорары писатель Обский, бывший Устьянцев, человек бессемейный, заранее завещал Литературному фонду. На эти средства была учреждена премия имени Обского.

* * *

Однако, несмотря на свои театральные триумфы, актер Иван Обский не мог забыть Устьянцева и особенно Аглаю Михайловну, хотя один уже помер, а вторая была совсем далеко.

Поэтому еще лет через десять, отыграв уже четыре юбилейных бенефиса, решил то ли отомстить своим обидчикам, то ли обсмеять их, то ли самому исповедоваться – одним словом, решил написать роман под названием «Петербургские анекдоты». В этом романе, помимо всяческих забавных историй театральной и литературной жизни, коих он был свидетелем и участником, Обский иносказательно представил историю побега Устьянцева и своей неудачной любви к Аглае Михайловне.

Сделано это было весьма занимательно и изобретательно.

* * *

Там действовали – дочь высокопоставленного казнокрада, красавица Агния Максимовна; актер Ленский; марксид и революционер Ульянцев. А далее всё почти как в жизни: Агния очаровывает Ленского, он дает свой паспорт Ульянцеву, тот поселяется в Париже и начинает революционную работу под именем Ульянцев-Ленский…

В Петербурге Агния все-таки отдается Ленскому, родится ребенок, девочка Софи. Отец и мать, да и сама Агния, не желают Ленского видеть, он – прямо как Анна Каренина наоборот – прокрадывается в этот дом, чтоб обнять свою дочь, она говорит: «Папочка, голубчик, я знала, что ты не умер, ты лучше всех».

И тут в Россию триумфально возвращается Ульянцев, теперь известный как Ленский, и устраивает революцию. Становится, на американский манер, «президентом Российской Республики», но скоро умирает, ибо в молодости предавался излишествам Бахуса и Венеры – хотя на самом деле его убивает из ревности революционерка Агнесса Альмонд. Соратники учреждают в его память почетный орден Ленского, коим награждают, в числе прочих, артиста Ленского.

Последний анекдот романа: Ленский, кавалер ордена Ленского!

Разумеется, в цензурных видах финальная часть была представлена как сон старого актера после бенефиса с обильными возлияниями.

* * *

В этом романе, помимо социальной сатиры, театральных пародий и простого житейского юмора, было еще нечто задушевное. Была жалость к наивному человеку, которого обманули богатая красавица и ловкий политический авантюрист. Это трогательное чувство, это недоумение простодушного бедняка-провинциала, который столкнулся со столичными богачами и хитрецами, – проступало сквозь все коленца сюжета и проникало в сердце читателя. Наверное, именно из-за этого «Петербургские анекдоты» имели большой успех у публики, особенно у тех, кого тогдашняя критика называла «новыми грамотными» – у конторских барышень, белошвеек, модисток, фельдшериц, телеграфистов, техников, приказчиков в модных магазинах и молодых полицейских агентов. Были времена, когда этот роман равнялся с «Ключами счастья» госпожи Вербицкой.

* * *

Поэтому писателю Ивану Фадеевичу Обскому за роман «Петербургские анекдоты» решением Литературного фонда была присуждена премия Обского.

Он поначалу хотел отказаться. «Обский, лауреат премии Обского? Обский-раз, Обский-два, и никто не разберет, где какой! Ну что за анекдот, право слово!»

Но друзья уговорили. «Во-первых, известность. Во-вторых, деньги. В-третьих, Жанчик, ты же любишь анекдоты?»

«Люблю!» – согласился он.

Отдельно
неоконченная повесть в трех частях
часть первая

Она ему очень редко звонила сама. Обычно он ей звонил. Почти каждый вечер, не меньше пяти раз в неделю, всё было много раз подсчитано – он садился в кресло, зажигал торшер, брал книгу, пролистывал одну-две странички, сладко потягивался и брал с книжной полки заранее положенный туда телефон.

Они разговаривали по часу, иногда дольше.

Он звонил ей сам еще и потому, что calling party pays, у него с деньгами был полный порядок, а ее напрягать не хотелось. Он был, по его собственным словам, финансовый везунчик. К черту подробности, но деньги были.

Он был разведен уже более года и неторопливо жил один в удобной двухкомнатной квартире почти что в центре и два раза в неделю ходил в свой институт, но особо не перемогался в смысле карьеры, чтоб, к примеру, докторскую защитить и стать завотделом, – поскольку, как он говорил друзьям и самому себе, «не там был главный источник дохода».

Впрочем, ладно, вот вам – от двух бабушек он получил в наследство квартиры, которые сдавал. Но даже не в том дело! Его папаша еще в девяностые на два ваучера и какие-то жидкие сбережения приобрел, вы не поверите, одну десятую процента – да, я не оговорился, именно так, одну десятую долю процента – акций какой-то чудновато-молодежной компании, которая теперь стала важным игроком на русском рынке, так что эта 0,1 %, деленная на всех папашиных наследников – то есть на него, маму, брата и незаконную сестру, – давала более чем достаточный доход.

А она была незамужняя редакторша в каком-то дышащем на ладан журнале. В каком-то – не потому, что он не запомнил названия, а потому, что она часто переходила с места на место. То ли журналы закрывались, то ли она не уживалась, неважно. Она так и говорила: «Я – редакторша в некоем жалком журнале. В каком? Да какая разница? Вы что, хотите пригласить меня замом главного в “Космополитен” или “Форбс”?»

Она любила пошутить – в том числе и сама над собой. Самоирония – очень важное качество. Напрямую связано с интеллектом, кстати говоря. Да, она была умная в обоих смыслах – и знала много, и понимала еще больше. Душой понимала человека. Умела слушать, сочувствовать. Задавала точные вопросы. Подробно рассказывала о себе. Ни разу он не слышал, чтобы она говорила просто так, впустую, некстати и ни о чем. Их разговоры всегда были наполнены содержанием и смыслом – настолько, что он иногда записывал в блокнот, о чем они говорили.

Познакомились они чуть более года назад, на вернисаже. Какой-то приятель приятеля их познакомил. Почему-то они сразу обменялись телефонами. Вернее, он попросил, а она согласилась. Наверное, она ему сразу понравилась. Но – чем? Загадка.

Ну да, умная, обаятельная. Не сказать чтобы красивая, но очень миловидная. Да мало ли умных, обаятельных и миловидных женщин? Они, кстати, вживую виделись раз пять, не больше, – и всякий раз почти случайно: на выставке, на презентации, на фуршете. Он сначала приглашал ее пообедать, прогуляться, пойти в театр – но она всякий раз вежливо и необидно – то есть убедительно, по уважительным причинам – отказывалась… Так что он скоро оставил эти попытки. Однако по телефону она разговаривала с ним подолгу и, кажется, с удовольствием. А для него это стало чуть ли не главной частью его любовной жизни в этот год.

Надо сказать честно, что женщины у него в этом году случались – взрослый здоровый недавно разведенный мужчина все-таки! – но все эти быстрые связи не очень были ему приятны. В них был ощутимый признак если не измены, то чего-то внутренне бесчестного, потому что она – его телефонная собеседница – была важнее всех.

Ему казалось, что это самый настоящий интеллектуальный, платонический, но очень страстный роман – немного в духе XVIII века: тогда были романы в письмах, а сейчас вот, пожалуйста – в телефонных разговорах.

А еще ему казалось, что рано или поздно – а поскольку уж год прошел, то скорее рано, чем поздно – они наконец объяснятся и сойдутся.

Но вот она позвонила сама.

Звонок застал его в прихожей, он только что вернулся из института и едва повесил пальто на вешалку. Он скинул туфли, прошел в комнату и сел в кресло.

– Да, привет! – сказал он. – Давай я тебе перезвоню, чтоб ты деньги не тратила.

– Неважно.

– Что у тебя с голосом?

– Устала! – выдохнула она.

Перевела дыхание и стала быстро и отчаянно рассказывать, что ее опять уволили с работы, вернее, сначала с бухты-барахты срезали зарплату, а когда она заикнулась требовать справедливости или хотя бы объяснений – просто выгнали с криком. И недоплатили за две недели. Это было уже полмесяца назад. Она сразу не сказала, потому что думала – устроится в другое место. Тут обещали, там поманили, сюда пригласили на собеседование, и ничего, пусто, и теперь она редактирует перевод какого-то идиотского романа, любовный триллер, переводчик нахалтурил, надо сверять с оригиналом, дикая морока, а денег с гулькин нос, и она вынуждена взять еще одну редактуру, тоже роман, а еще предложили съездить в Тулу на фестиваль и сделать пять интервью за пятнадцать тысяч, то есть по три за штуку, придется соглашаться, потому что жрать, простите, что-то надо, а у нее просто красные круги в глазах и как будто голос в ушах кричит: «Устала! Устала! Устала!»

– Мой совет такой, – сказал он. – Ни в какую Тулу не езжай. Романы эти оба выкини в мусор. То есть сотри файлы у себя в компе. Сотри к черту! Сразу! Вот сейчас!

– Спасибо! – кажется, она чуть обиделась. – Какой хороший совет!

– Самый лучший, – сказал он.

– А дальше? – она возмутилась.

– А дальше сиди и жди меня. Вернее, не сиди, а собери самое нужное. Кружку, ложку, паспорт и смену белья… Поедем ко мне. Это я тебе делаю предложение. Я тебя люблю. Я буду самым добрым и заботливым мужем на свете. Прости, что я тянул так долго. Ты отдохнешь. Придешь в себя. Потом мы найдем тебе хорошую работу. Всё будет хорошо, обещаю!

– Понятно, – сказала она. – Я тоже тебя люблю.

– Вот! – сказал он. – Диктуй адрес.

– Не надо.

– Почему?

– Потому что не надо… Я тебя люблю, да. Очень-очень. Но замуж, – ему показалось, что она голосом выделила именно это слово, – но замуж за тебя… – и решительно завершила, – я не хочу!

– Хм. Я правильно понял?

– Думаю, да. Мы ведь с тобой хорошо друг друга понимаем. Но если ты вдруг не понял, я объясню, – и замолчала.

Жаркая злоба бросилась ему в голову. Год пустых надежд. Год этой хваленой «духовной близости». Примерно двадцать пять разговоров в месяц, по часу каждый. Почти сорок полных рабочих дней, страшное дело! Полтора месяца прилежной работы души – full time! – чтобы в итоге услышать, как он уже слышал много раз, начиная с девятого класса: «Ты очень хороший человек, но ты мне совсем не нравишься как парень». Хотелось в ответ оскорбить еще сильнее.

– Не надо объяснять, – медовым голосом сказал он. – Я всё прекрасно понял. У тебя душа отдельно, а твоя… – он сначала захотел сказать нецензурное слово, но после краткой паузы сдержался, – а твое тело отдельно. Что ж. Бывает…

Она нажала отбой.

Он бросил телефон на ковер перед креслом, откинул голову, посмотрел в потолок.

Зазвонил телефон. Это была она.

– Прости, что-то прервалось, – она говорила спокойно. – Я дорожу нашими отношениями и не собираюсь обижаться. Без недомолвок. Да, ты прав. Моя душа принадлежит тебе. Я не могу жить без наших долгих и прекрасных разговоров, спасибо тебе за них. А мое тело… Прости великодушно, но правда дороже. Именно в свете нашей душевной близости. Мое тело – нет, не тебе. У меня давно есть мужчина. Так сказать, мужчина в узком смысле слова. Никто другой – в этом самом смысле – мне не нужен.

– Что ж ты работаешь на износ, подыхаешь от усталости, если у тебя есть мужчина? Как же он на всё это смотрит?

– У него жена и трое детей. И работы нет уже полгода… Но это не имеет никакого значения, ты понимаешь?

– Я больше не буду тебе звонить, – сказал он. – И ты не звони. Я обещал тебе помочь. Я хотел по-настоящему, на всю жизнь. Но не вышло. Но я обещал. Будет как-то пошло, если я откажусь. Этот телефон привязан к твоей карте?

– Да. А зачем тебе?

– Я пришлю тебе немного денег.

– Немного это сколько?

– Пятьдесят тысяч. В месяц. В честь года, что мы знакомы. По пятьдесят в месяц в течение года…

– Спасибо, – сказала она. – Я так тебя люблю, что не стану ломаться. Я знаю, ты искренне, а не чтобы унизить. Значит, в сумме, то есть за год, выйдет шестьсот?

– Значит.

– А ты можешь сразу за полгода прислать? У меня тут один неприятный долг.

– Хорошо, хорошо. Хо-ро-шо…

Он нажал отбой, пошел снимать рабочий костюм и одеваться в домашнее. И вдруг вспомнил, что это дурацкое выражение – «душа отдельно, вагина отдельно» – он слышал от своей бывшей жены. Применительно к себе! Хотя, конечно, с другим органом в теме. Когда они разводились – вот как раз из-за этого.

Жена у него была умница-красавица. Поженились, потому что дочка папиных друзей. Девушка из очень, ну очень хорошей семьи. Но ведь и красавица! Метр восемьдесят. Смуглая, худая, стройная, черноглазая. Просто модель. И при этом умница. А ему такие совсем не нравились. То есть умницы нравились, с ними интересно было болтать про умное и ходить на выставки. А вот именно такие красавицы – как «женщины в узком смысле слова» – не нравились совсем. До полной невозможности. Ему нравились беленькие или в крайнем случае светло-русенькие, синеглазые, небольшие – чтоб ему по плечо или в крайнем случае по мочку уха – и такие, как бы сказать, скульптурные. Рельефные. Пускай даже полноватые.

Вот с такой продавщицей из соседнего магазина его застукала жена. Вспомнила, как он все годы был ленив и равнодушен в постели. Наверное, что-то еще вспомнила. И в ответ на его покаянные уверения в любви и душевной преданности вдруг сказала: «Ладно, хватит! Ты, может, и не виноват. У тебя мозги отдельно, а всё остальное – отдельно. Психопатология обыденной жизни, вот ведь черт! Но я тоже не виновата». На том и расстались.

Потом он пошел в кухню, сварить себе кофе.

Снова подумал о своей телефонной собеседнице, которую он так обожал и которая так честно – и от этого особенно обидно – бросила его. Он вспомнил, как они впервые встретились на вернисаже, какая она была прекрасная – платиновая натуральная блондинка, сероглазая, небольшого роста, с чудесной рельефно вылепленной фигурой, легкая полнота только украшала ее…

«Господи! – подумал он. – Господи, Господи, Господи, зачем Ты создал нас такими простыми?»

«Чтоб вы не запутались! – ответил Господь. – Выключай конфорку, у тебя сейчас кофе убежит».

Вдвое больше – и ничего
неоконченная повесть в трех частях
часть вторая

Потом ей казалось, что она запомнила этот вечер во всех подробностях.

Хотя какие там подробности? Вечер. Осень. Без пяти восемь. Как будто стишок! Библиотека закрывается. Охранник пошел гасить свет. Выпроводил двух студенток и даже подержал рюкзак одной из них, пока она надевала куртку. Пожилой даме, которая торчала у шкафа бесплатного книгообмена, сказал: «Извиняюсь, закрываемся».

Вот тут вошел он.

– Закрываемся! – повторил охранник.

– Да, да, простите… Я буквально на секунду…

Он поставил на пол сумку и вытащил оттуда целую стопку книг.

– Можно я сюда положу, на прилавок?

– Это не прилавок, а кафедра! – сказала она. – Вы для книгообмена?

– Ого! – улыбнулся он. – Кафедра! Как всё серьезно! Да, конечно. Ну и вдруг вашей библиотеке пригодится. Тут неплохие вещи есть.

– Ой, а можно эту взять? – дама вытащила из стопки толстенный роман. Кажется, «Жажда жизни» Ирвинга Стоуна. Да, она. Про Ван Гога.

– Пожалуйста-пожалуйста, – сказал он.

– Что это вы тут распоряжаетесь?

– Это пока еще мои книги. Вы их пока не приняли.

– Закрываемся! – в третий раз сказал охранник. – Книги оставляете или забираете?

* * *

– Конечно оставляю! – говорил он, стоя на крыльце. – Что мне их, с собой тащить?

Она застегивала плащ и заматывала шарф и внимательно на него смотрела.

Ведь он ждал ее на улице минут десять.

Он ей сразу понравился. Мягкий, улыбчивый. Приятный внешне – голосом, лицом. Добрый, наверное. Кажется, чуточку похож на папу. Даже, простите, привлекательный. А почему «простите»? Перед кем извиняться за такие мысли – в ее-то одинокие тридцать два? Интересно, а сколько ему? По виду лет на пятнадцать старше, или даже больше. Ничего страшного. Наверное, у него дома много книг, даже очень много, и он продолжает их покупать, и вот лишние отнес в библиотеку. Ответственный человек.

Он, словно бы слыша ее мысли, спросил вдруг:

– Простите, а как вас зовут?

– Татьяна Николаевна.

– Валерий Васильевич, очень приятно. Вы не очень заняты сейчас? Что бы нам с вами не пойти куда-нибудь в тепло, выпить чаю? В кафе, я имею в виду.

Она, наверное, покраснела: почувствовала, как у нее загорелись щеки. Ничего. Осень, осень, время восемь. Он не увидел. Нахальство какое. Вот так сразу – и в кафе. Меньше получаса знакомы, и на́ тебе. А почему нет? В кафе все-таки, а не «пойдем ко мне». А может быть, это судьба? Бывает же так! В книгах и в кино точно бывает. А вдруг и в жизни тоже? Ну вдруг?

* * *

Она водила пальцем по строчкам меню. Потом сказала:

– Вы предлагали выпить чаю? Пусть будет чай.

Он улыбнулся и сам сделал заказ.

Она не могла избавиться от мысли, что вот эта маленькая порция мягкого безвкусного сыра со сладкими помидорами стоит как две упаковки куриных грудок. А кусочек мяса с овощами и бокал, всего один неполный бокал вина – вообще страшное дело. Она едва жевала.

Подняла на него глаза. Ей показалось, что он видит ее насквозь.

– Татьяна Николаевна, – сказал он. – Пожалуйста, примите мои слова как знак моей искренности и самого глубокого доверия к вам, хорошо?

– Хорошо.

– Таня, я вижу, вам этот ужин поперек горла. И я знаю почему. Вы получаете пятьдесят тысяч. Плюс-минус пять. Так?

– Откуда вы знаете?

– Зарплата библиотекаря не секрет. Таня, ничего что я без отчества? Послушайте меня. Две вещи. Очень важные. Постарайтесь понять и поверить. Первое. Вы мне ничем не обязаны. Я ничего у вас не прошу сейчас и, клянусь, не попрошу в будущем. Поняли? Верите?

– Да. Поняла. Верю. И что?

– Второе. Я всю жизнь мечтал кому-то помочь. Я очень хочу вам помочь. Почему именно вам? – он потер себе висок, как будто у него болит голова. – Так получилось, что вы до ужаса, просто до невероятия похожи на одну девушку. Была у меня, не спрашивайте подробностей, одна, так сказать, тяжелая драма… даже трагедия…

Он сморщился; у него задрожали губы.

Она сочувственно вздохнула.

Он перевел дыхание и прошептал:

– Просто так, в память о той девушке. Что вы хотите к чаю? Чизкейк? Или «Наполеон»?

– Ничего. Нет, я не стесняюсь. Честно, ничего не хочу.

* * *

Он проводил ее до остановки автобуса. «Дальше не надо», – сказала она. Обменялись телефонами. Болтали – о чем? Как-то и не вспомнить. Да, он сказал, что давно развелся. Что живет один, почти что в центре. Косясь на него, она всякий раз встречала его взгляд, но тут же отводила глаза.

Назавтра у нее в мобильнике тенькнула эсэмэска. Банк. Перевод на ее карточку. Пятьдесят тысяч. Она сначала испугалась, потом возмутилась, потому что поняла – это он. Тем более что через пару секунд пришло сообщение: «Это я. В.В.».

Она сразу ему набрала и крикнула:

– В чем дело?

– Я думал, что смогу устроить вас директором библиотеки. Позвонил кое-кому. Нет, не выгорело. Решил вам помогать самым простым способом. Со времен древних финикийцев не выдумали ничего лучше и проще.

– Мне этого не надо!

– Тогда выкиньте в мусор. Или отдайте бедным. Но я всё равно буду присылать.

Короткие гудки.

* * *

В мусор, еще чего! А бедным – она сама бедная. Он ведь обещал, что всё это просто так. А не просто – она его пошлет. У богатых свои причуды? Вот и пожалуйста.

Таня фактически стала получать вдвое больше, чем раньше. Вдвое – это серьезно! У них заведующая получала восемьдесят пять. То есть у нее теперь даже больше. Сначала просто поняла, а через три месяца реально почувствовала. Купила себе что-то по мелочи из одежды, из белья. Смартфон сменила. Стала брать на завтрак вкусное: хороший йогурт, например.

С йогурта и началось.

У Тани была сестра Карина. Старше на три года. От маминого первого мужа. Она давно жила сама по себе. А эта квартира была Таниного папы, второго маминого мужа. Так что квартира после смерти родителей досталась Тане. Маленькая двушка в девятиэтажке. Спасибо комнаты не смежные. Потом Карина развелась и попросилась пожить к Тане, вместе с сыном-второклассником – пока развод-размен и все дела.

Таня, конечно, их пустила. В маленькую комнату. Это раньше была ее спальня. Но всё равно в большой комнате стоял телевизор, так что Карина и ее сын там торчали всё время.

Так вот, йогурт.

Карина была шумная, смешливая и не очень добрая. В смысле – занозистая, хамоватая. Работала на почте. Зарплата маленькая. Алиментов пока не было. Но жили, справлялись. А тут йогурт. По шестьдесят рублей.

Короче, йогурт стал как-то быстро кончаться.

Рано утром Таня вошла на кухню, а Каринин сын завтракает и йогурт ест. Который Таня себе купила, восемь стаканчиков на неделю. А осталось только три.

Таня ничего не сказала, только посмотрела на него, потом на Карину. А та как заорет, но со слезами, вот прямо рыдаючи:

– Что тебе, ребенку жалко?

– Разве я сказала, что жалко? Я вообще молчу.

– Вот и не зыркай!

– А ты не ори.

– Ну извини! – вздохнула Карина, вытолкала сына в школу, вернулась в кухню и стала расспрашивать сестру – что, откуда и как.

Потом Таня прокляла себя, что сказала правду. Ну то есть не самую правду, потому что всё равно никто бы не поверил, а так – что вот появился у меня один человек… Примерно с октября. Регулярно помогает. Господи! Надо было на что-то этакое намекнуть. Типа ФСБ. Типа завербовали, и вот теперь платят. Но не словами сказать, а так, загадками, но чтоб Карина сама догадалась и чуток испугалась. А она взяла, да и попросту. Мужчина, познакомились, подружились.

– Старый? – спросила Карина.

– Ну… так. Не очень молодой. Сильно за сорок. Или даже за пятьдесят.

– Даешь по полной? Или только классику?

– Иди к черту! – Таня сама чуть не заплакала.

– А чего плохого? Ты у нас такая беленькая, сладенькая, – Карина ущипнула ее за плечо, потискала грудь. – Прямо пампунчик! А я смотри какая гибкая…

Она вскочила с табурета, раскинула руки, прогнулась, встала на мостик. Снова выпрямилась, распахнула халат, показала свои гладкие красоты.

«Мой халат, кстати! – подумала Таня. – Всё берет, как свое».

– А то давай вдвоем твоего спонсора угостим? Спроси. Может, ему понравится. Он мне тоже подкинет.

– Ты ничего не понимаешь! – Таня заплакала уже не чуть, а сильно.

– Подумай, подумай, не будь дурой! А если ревнуешь, спроси, может, у него есть приятель голодный… – Карина открыла холодильник. – Тут два йогурта осталось, тебе какой, с грушей или с черникой?

* * *

Таня перестала приносить домой вкусные вещи. Зато купила красивые трусики и лифчик, и модные кроссовки, лилового цвета – уже весна была, – и решила позвонить Валерию Васильевичу.

Они очень хорошо говорили, о книгах, о кино, немножко даже о политике, в том смысле, что всё очень сложно и неоднозначно, – но она ждала, когда же он предложит встретиться. Он молчал. Тогда она сама заговорила про театр, про новую выставку. Так, вообще. Культурная жизнь столицы.

– Нет, нет, нет! – засмеялся он.

– Что «нет»? – удивилась она.

– Встреча с вами не входит в мои планы. Даже в музей. Не гневайтесь.

Она хотела спросить «почему?» – но ей это показалось унизительно. Смешно, что она навязывается пятидесятилетнему мужчине. И – как будто бы она вся в комплексах из-за этих денег. Она сказала «что вы, что вы!» и закруглила разговор.

Тем более что к ней подходила сестра Карина со своим сыном.

Потому что Таня теперь частенько ужинала в магазине. Там был такой уголок, три столика и рядом стойка с кофе, витрина с булочками. И еще можно было взять любое готовое блюдо с полки – типа котлета с пюре, – и тебе его разогреют в микроволновке.

Она как раз там сидела, пила кофе и разговаривала по телефону.

– Вот, Данилка! – сказала Карина сыну, не поздоровавшись. – Смотри, тетя Таня вкусняшки наворачивает. – И наконец обратилась к ней: – Стыд и совесть у тебя есть вообще-то?

«Какой стыд, какая совесть? – брезгливо подумала Таня. – О чем она, эта побирушка, иждивенка, приживалка?»

Мальчик глядел в ее тарелку и облизывался. Это, конечно, мамаша научила.

Таня доела. Встала. Подошла к стойке.

– Коктейль молочный. Два пирожка с яблоком. Вот ему! – показала на мальчика, заплатила картой и вышла вон.

* * *

Через пару дней она пришла с работы и уже в прихожей поняла, что сестра днем кого-то приводила. Пахло табаком. Не куревом, а вот именно прокуренной одеждой. И еще слегка пивом. Потным мужиком пахло.

В комнате – в ее, в Таниной комнате, она же «большая» и как бы общая – была разобрана постель. Ее, Танина постель. Изгваздали простыню. Сразу видно чем. Бэ-э!

Таня собрала простыню комом, сорвала пододеяльник. Когда Карина пришла, этак благопристойно ведя за ручку сына с продленки, Таня без слов пихнула ей прямо в лицо это грязное белье и ни слова не сказала, только чуть зубами не заскрипела от злости.

– Ты чего бесишься? – спросила Карина. – Данилка, марш в комнату! – скомандовала сыну. – Чего вся прямо на говно исходишь? Ты себе счастье нашла, вот и я пытаюсь… Даст бог, повезет… Подумаешь, простынку обкончали, делов-то… Сунула бы в машинку, я бы вечером запустила, и нет проблем.

– Прости, Кариночка, – вздохнула Таня. – Распсиховалась. Устала потому что.

* * *

Назавтра Таня договорилась насчет отгула.

Послезавтра она дождалась, когда Карина с сыном уйдут, и вызвала мастеров, сменить замки во входной двери.

«Как приятно иметь возможность – вот так взять да и истратить восемь тысяч пятьсот рублей. Как приятно иметь почти сто тысяч в месяц, – думала Таня. И вдруг к ней пришла и вовсе странная мысль: – Деньги – это нужно, но деньги – это страшно. Деньги отрезают людей друг от друга. Вряд ли можно договориться с человеком, который втрое беднее тебя… Казалось бы, фигня – сто тысяч или тридцать пять тысяч… Да еще квартира. У меня двушка в собственности, а ей еще с бывшим бодаться надо за долю. Так что получается, что у нее вся формула жизни другая, а значит, и мозги другие… И душа тоже. Хотя кто знает, что такое душа?» Но за этой мыслью пришла и другая. «Если мой загадочный благодетель Валерий Васильевич дает мне полсотни в месяц просто так, ради какого-то странного каприза, – значит, что он получает о-го-го сколько. Наверное, пол-лимона самое малое. Чтоб вот так легко выкинуть полсотни. А значит, он прав, что не хочет со мной встречаться. Мы не сможем по-настоящему понять друг друга… Или сможем? Не знаю».

Но эти ее размышления прервал слесарь:

– Хозяйка! Готово!

Три раза попробовала новые замки. Потом пошла в комнату, где жили Карина и Данилка, быстро собрала всё их барахло, вынесла из квартиры, поставила около двери и пошла пить чай.

«Хирургия! – шептала она. – Больно, трудно, но необходимо. Операция может быть неудачной. Даже фатальной. Это уж как повезет. Но без операции – точно смерть».

Она сидела в коридоре на табурете и безо всякого волнения слушала, как Карина колотится в дверь, как орет, рыдает, угрожает, умоляет, как потом вызывает полицию, как полицейские спрашивают: «А вы зарегистрированы по данному адресу? Понятно… Тогда только через суд. У вас есть доля собственности в данной квартире? Нет? Э-э-э… Она ваша сестра? Договаривайтесь как-нибудь. Покажите паспорт. Ага… А там кто живет, по месту вашей регистрации? Бывший муж? Договоритесь с ним как-нибудь. Извините. Ребенок в школу рядом… Понятно. Беда. А что делать? Ничего мы тут сделать не можем».

Таня почувствовала, что ей не стыдно, не грустно, не жалко, не страшно. Ей никак. И ей совершенно без разницы, где Карина будет ночевать и в какую школу пойдет Данилка.

Однако в тот же вечер Таня отнесла заявление в полицию. Что ее единокровная сестра, имя-отчество-фамилия, неоднократно угрожала ей физической расправой. Это на всякий случай, если Карина соберется ей морду бить или мужиков своих приведет.

Первые недели она проходила по двору, озираясь, и с опаской выходила из лифта. Но Карина оказалась совсем никчемной теткой. «Нулевой ресурс, – поняла Таня. – Нет даже крепкого парня, чтоб сестре-сучке пригрозить».

Потом вообще об этом забыла.

Завелся у нее человек. Кстати, тоже из читателей. Но – как-то так. Ни то ни сё. А потом и вовсе мимо. Хотя пару месяцев пожили. Он чуть-чуть предложение не сделал. Даже, можно сказать, уже сделал. Но потом отбежал.

А в библиотеке ее вдруг двинули на заведование. Она отказалась. Подсчитала: сейчас у нее сорок чистыми плюс пятьдесят от Валерия Васильевича, итого девяносто. А завбиблиотекой у них получает восемьдесят пять. Всё равно на пять меньше, а гемора на миллион: отчеты, доклады, бегать на ковер в районную управу – зачем?

* * *

Много времени прошло, и она всё думала – когда же это кончится. Но оно не кончалось. Валерий Васильевич, судя по регулярности переводов, был жив и от своего слова не отступался.

Все-таки она решила ему позвонить.

Он как будто даже и не удивился. Может, даже обрадовался. Пробурчал что-то вроде «давненько, давненько… я уж и надежду потерял…» Но весело так пробурчал, приветливо. Три минуты поговорили о разном. Погода, книги, чуточку о политике. Потом он спросил:

– А как вы это время прожили?

– Неплохо. Вашими молитвами, Валерий Васильевич. Спасибо.

– Да пожалуйста! – сказал он. – А конкретнее?

– В двух словах не расскажешь. Или вы хотите вот так, месяц за месяцем?

– Нет, что вы. Я в смысле «типа вообще».

– Хорошо, – сказала Таня. – Но с одним условием.

– Ого! – засмеялся он. – Условие! Это интересно. Ну и?

– Вы сказали, что всё это устроили в память о девушке, которая прямо до ужаса на меня похожа. Расскажите про нее. Вы сказали, была трагедия. Я видела, как вы переживаете. Она умерла?

– У нее всё в порядке. Трагедия была моя, а не ее. Могу рассказать, если настаиваете. Я ее очень любил. Искренне и нежно. А она вроде бы любила тоже, но замуж не захотела. Оказалось, что у нее есть другой мужчина. Настоящий крутой любовник. Нищеброд при этом. Я – для души, а тот, выходит, для тела. Как выражаются интеллигентные дамочки, «для здоровья». Только не смейтесь. Для меня это был сильный удар. Звучит книжно, банально, но поверьте…

– Я верю. Ну и вы в ответ…

– При чем тут ответ! – возмутился он. – Наоборот! Ну или, хорошо, именно что в ответ. Я увидел вас, такую похожую на нее, и подумал…

– Я знаю, что вы подумали! – вдруг воскликнула Таня. – Всё!

– Что – всё?

– Я всё поняла. Я читала в одной книге: «Если женщина обидит или унизит мужчину, он будет вымещать свое оскорбление на другой женщине». Какой-то французский роман, я уже забыла. А эту фразу помню. Очень точно. Так и вышло. Она, та девушка, оскорбила вас. И вдруг вы случайно встречаете почти такую же. То есть ужасно на нее похожую. То есть меня. И думаете: «Ну вот теперь я тебе покажу…»

– Что вы несете? Да я ведь…

– Только дослушайте! Вы начинаете мне помогать. Лишние деньги – это великое благо, но и смертельный яд. Особенно если в подарок, если просто так, ни за что. На самом деле вы хотите отомстить ей, а для этого вам надо сломать мою жизнь. За что? Почему? Просто так. За то, что я на нее похожа.

– Сломать вашу жизнь? – усмехнулся он. – Нельзя ли подробнее?

– Пожалуйста, – сказала она. – Из-за этих денег я потеряла сестру. Сводную. Бестолковую, злую, ну и что? Какая ни есть, а все-таки родная кровь. Больше родных у меня нету. Мой племянник, ее сын, отворачивается от меня, когда встречает на улице, мы живем недалеко. Насчет мужчин. Три жениха меня бросили. Двое, когда узнали об этих деньгах, решили, что я проститутка. Третьему я что-то стала намекать про секретную агентуру, просто чтобы этак загадочно объяснить, откуда деньги. Он мне крикнул: «сука, стукачка, презираю!» и дверью хлопнул. Так что сломать мою жизнь у вас получилось. Почти.

Она замолчала. Он спросил:

– Почему почти?

– Потому что я вас прощаю.

– Прощаете? – почти засмеялся он. – Это еще зачем?

– Чтоб вы простили вот ту девушку, которая вас бросила.

– Давайте встретимся наконец-то, – сказал он.

– Давайте.

Объяснение в любви
неоконченная повесть в трех частях
часть третья

Она его очень любила – целый год. Влюбилась почти что с первого взгляда. Как увидела на каком-то вернисаже, так сразу заметила и отметила. И даже подумала: «Вот если бы такой ко мне подкатился…» А зачем «такой», когда он, вот этот, уже тут? Слава богу, там была ее подруга, как оказалось, его знакомая. Вот и всё.

«Познакомьтесь». – «Валерий Васильевич». – «Лера». – «А по отчеству?» – «Просто Лера». – «Тогда я просто Валерий. Но не Валера, если можно». Он как-то особенно улыбнулся. А она подумала: «Это знак!» Символическое сродство. Да, наверное. Но они были очень разные люди, она это сразу поняла, в первые секунды. Почему? Лучше спросить – «по чему?» По всему. По манере, по одежде, по разговору.

Она-то, несмотря на свое хорошее образование – театроведческий факультет, несмотря на опыт – с восемнадцати лет в прессе, и несмотря на свою красоту – а она была красивая тогда: натуральная платиновая блондинка, сероглазая, небольшого роста, с чудесной рельефно вылепленной фигурой, ну, может быть, в груди, талии и бедрах было на два сантиметра больше, чем велит стандарт, но это только украшало ее, делало уютной, милой, – так вот! Так вот, несмотря на всё это, она была редакционной рабочей лошадью. На которую не только взваливали тройную ношу за те же деньги – еще и всё время уменьшали зарплату, шикали, цыкали, ругали, грозили уволить. Иногда она даже думала: она ведь такая хорошенькая, почему никакой начальник не положит на нее глаз, и всё такое прочее, и не назначит ее завотделом или специальным корреспондентом, и уж он бы не пожалел! «В обоих смыслах не пожалел бы!» – мечтала она с цинизмом отчаяния. Часто она не помнила даже, в каком журнале или в каком «проекте» сегодня работает. Потому что сразу же становилось ясно, что ей хамят, затирают, не ценят, а главное – нагло недоплачивают, значит – завтра надо искать другое место.

А он был, сразу видно, с деньгами – и не напрягался их добывать. То ли наследник и сдавал квартиры, то ли в девяностые дружил с бойкими ребятами из райкома ВЛКСМ и познакомил их с дочкой министра, с которой учился в одной группе на философском, к примеру, факультете – и они ему отвалили необидную сумму, с которой он теперь стрижет проценты. Но – умный, знающий, воспитанный, что было хорошей прибавкой к приятному и даже, наверное, красивому лицу и спортивной фигуре.

В общем, они вроде бы понравились друг другу.

Обменялись телефонами.

Он стал ей звонить. Сначала просто так, как дела, как жизнь, а потом стали разговаривать подолгу. По часу, а то и по полтора. Он ей сам звонил, чтобы она не тратила деньги. Почти каждый день. Пять раз в неделю самое маленькое. Настоящий интеллектуальный роман. Они говорили обо всём. Прежде всего, конечно, о книгах, о кино и театре. Фамилии, названия, премьеры, критические цитаты. Ну и немного о работе. Она не жаловалась. Разве что чуточку. А он не хвастался: у него была какая-то почти что синекура в заштатном НИИ, старший научный с кандидатской степенью, два присутственных в неделю, две статьи в год, зарплата маленькая, но – но по его случайным обмолвкам она поняла, что денежный вопрос у него решен давно и надежно.

Она очень любила эти разговоры. Получалось так, что он ей звонил всегда вовремя. Примерно в семь, в половине восьмого, после работы, но до ужина. Ей ни разу не пришлось сказать «я перезвоню, я сейчас занята» или «еду в метро», «только вышла из лифта», «сейчас чай допью». Потрясающее чутье – иногда ей казалось, что он каким-то хитрым способом следит за ней через смартфон или через тайком вделанную камеру где-то под потолком ее комнаты.

Поэтому во время разговора, когда она вдруг почему-то начинала гладить себя по низу живота, а иногда залезала пальцами под пояс джинсов – она отдергивала руку и, кажется, даже краснела: ей казалось, что он ее видит.

«Но это же прекрасно! – думала она. – Это не паранойя, это любовь! Я чувствую его взгляд, его присутствие…» Она была уверена, что он с ней по телефону разговаривает так же. Иногда он ей даже снился.

Одна беда – у них никак не получалось встретиться. Несколько раз он предлагал вместе пойти в театр, звал в кафе, ну или просто погулять – но всегда что-то мешало. Срочная сдача материала, простуда с температурой, у ближайшей подруги заболела дочка, старые друзья позвали в гости, у них важная дата, будет страшная обида.

Разговор обычно был такой:

– Давай наконец пообедаем. Позволь тебя наконец пригласить в ресторан.

– О! Как приятно. Спасибо. А когда?

– Ну, например, в субботу, то есть завтра. Или в воскресенье.

– Ах, черт! – и тут она вываливала свои очень уважительные причины.

Он вздыхал и говорил:

– Хорошо. Тогда в другой раз. Ты скажи, когда ты сможешь.

– Ладно, конечно!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.