Максим Малявин
Записки психиатра
Безумие королей и других правителей

Дизайн обложки Юлии Межовой

Иллюстрации: Мария Якушина

© Максим Малявин, текст, 2025

© Мария Якушина, илл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Когда была написана книга «Чумовой психиатр» (а если честно, то даже и ранее, когда процесс погружения в увлекательную и мрачноватую историю психиатрии был в самом разгаре), читатели стали намекать, что неплохо бы чуть подробнее и, что самое главное, в лицах показать, как именно сходили с ума в разные эпохи. Привести, так сказать, клинические примеры более развернуто. Я подумал: а почему бы и не да? И сразу же, практически сам собою, наметился список нужных персон.

Так исторически сложилось, что и в художественной, и в документально-исторической литературе монархи и правители вызывают оживленный читательский интерес. Ну в самом деле: кому интересна жизнь среднестатистического пейзанина Средних веков или времен античности? Ну разве что тот сойдет с ума и раскрасит, пусть и ненадолго, серые будни: к тому, как другие чудят или страдают, читательский интерес столь же велик. А теперь представьте, каков будет этот самый интерес, если на арене… простите, на страницах повествования появляется сумасшедший монарх! Вот как раз таким персонам и посвящена эта книга, начиная с мифических персонажей и заканчивая вполне себе реальными. Возможно, кого-то удивит отсутствие в этом списке ряда персон, о которых многие вспоминают как раз в контексте если не сумасшествия, то как минимум сильной эмоциональной неуравновешенности. Поверьте: они тут отсутствуют не случайно. Dictum sapienti sat.

Сумасшествие как гнев богов

Что до самой мифологии – сами понимаете: воспринимать ее как летопись и биографию было бы слишком самонадеянно. Впрочем, как и строить на ее основе воздушные замки конспирологических теорий. Поэтому давайте просто осторожно полистаем, не забывая о критичности мышления. И постараемся также помнить о том, что поступки самих богов в подавляющем большинстве случаев и жрецами, и паствой не расценивались как сумасбродные, даже если таковыми и выглядели. Ну боги же.

Вот, к примеру, история товарища Урана. Ему, понимаешь, супруга Гея детей рожает со страшной скоростью, а тот от них нос воротит: мол, эти одноглазые какие-то, вон те вообще сторукие; нимфы – они такие… нимфы. В общем, пусть отправляются откуда взялись. Ну да, туда, в… землю. А то что-то меня паранойя съедает. Мнится мне, детки недоброе замышляют против отца родного. Дальнейший ход событий показал, что если у бога паранойя – это еще не значит, что никто не точит на него серп. Кронос, сынок, постарался. Науськала его Гея, уставшая от бесконечных родов и процедур насильственного возвращения родившихся обратно, откуда взялись, взмахнул Кронос серпом острым – и процедура первой в истории стерилизации хирургическим путем состоялась. Кронос же характером в отца пошел. Вернее, паранойю-то унаследовал. Тоже боялся, что детки на нем отыграются. Поэтому просто их поедал, пока камешком не подавился.

Так мало того что сами с приветом: им свести с ума человека – это пожалуйста. Это запросто. Это они могли. Даже если в человеке имеется капелька божественной крови. Вспомните Геракла. Месть в очередной раз обманутой жены Зевса, Геры, была страшна: не смогла бастарда сразу в колыбели придушить – вот тебе безумие в подарок. Будучи в состоянии патологического аффекта (как расценили бы сейчас на судебно-психиатрической экспертизе), Геракл бросает в огонь всех своих детей и парочку отпрысков своего брата. Хотел еще и жену, и брата, и еще одного племянника прибить, но тут примчались санитары и зафиксировали героя.

Аяксу Теламониду, к слову, тоже от богини досталось. Правда, не от Геры, а от Афины Паллады. Ну вот не понравился он ей. Ибо нефиг было с Одиссеем за призовые доспехи спорить и супротив греческих вождей замышлять недоброе. Вот и лишила его разума, и вместо вождей напал он с мечом на стадо баранов (что тоже в целом символично) и всех порубил-порезал. Пришел в себя – ба, стыд-то какой! Пришлось на тот же самый меч бросаться.

На Ореста из рода Пелопидов никто из богов безумия не насылал, разум ему не мутил. Ему пришлось столкнуться с иным видом душевных страданий. Явился ему однажды Аполлон и заказал, если можно так выразиться, Клитемнестру, мать Ореста. Вместе с ее полюбовником, Эгисфом. Мол, не по понятиям, Орест, они поступили, когда отца твоего, Агамемнона, живота лишили. Сам ты тогда еле спасся, пришлось срочно эмигрировать. Пришло, говорит, время восстановить историческую справедливость. Вот ты и займись. Куда деваться, если заказчик такой серьезный. Пошел и убил. Вот тут-то и привязались к Оресту эринии. Те еще фурии: помните, как Кронос Урану обрезание под корень делал? Вот из капель той крови они когда-то и родились. Привязались они к Оресту не просто так. Работа у них такая: преследовать преступника, ввергая его в безумие (вот вам, кстати, и еще один из взглядов тех далеких лет на этиологию психических заболеваний: аморальное поведение с расплатой за него). Мол, если совесть у тебя спит – так мы ее разбудим и замучаем. В общем, досталось тогда Оресту неслабо. Чуть было навсегда с ума не сошел. Даже Аполлон лишь паллиатив смог предложить – усыпил эриний на время. Правда, потом Афина Паллада помогла: устроила бедолаге суд перед афинским ареопагом, и на этом суде признали (с преимуществом в один голос – как раз Афины Паллады), что парень невиновен. А раз так – то и эринии не при делах. Те было взъярились, но Афина и их сумела умаслить, предоставив ПМЖ в Аттике и пообещав, что почитать их будут так же, как и других богов. Молиться, жертвы приносить, все такое. Словом, уговорила. С тех пор и стали называть эриний Эвменидами, то есть благосклонными. А еще – Маниями, что, сами понимаете, о многом говорит.

С явлением психических эпидемий (подробнее о них речь пойдет позже) древние тоже сталкивались, и даже в мифологии этот феномен нашел свое отражение. Было у тиринфского царя Прэта три дочери: Лизиппа, Финнойя и Ифианасса. Жили бы себе и жили в неге и роскоши, да только однажды обидели они Геру. То ли ее статуе язык показали, то ли еще каким образом свое пренебрежение по молодости да глупости выказали, но Гере-то много ли надо, чтобы вспылить? Было бы за что – вообще бы поубивала, а так, считай, еще легко отделались. Всего лишь коллективно сошли с ума. Дружно решили, что они коровы (насколько самокритично, уже сложно сказать, ибо мифология умалчивает об их телосложении), и отправились в предгорья щипать травку. И ладно бы сами отправились – к ним с воплями «И я! И я корова!» вскорости присоединились еще девушки из Тиринфа и Аргоса. Конец эпидемии истерии (а это, по всем признакам, была именно она) положил пастух. Пастух, правда, был не прост. Звали его Меламподом (Черноногим, хотя злые языки утверждают, что это мягкий эвфемизм и черным у него обзывали то место, откуда они растут), и был он, на минуточку, сыном царя города Иолка. Интересный был человек: мог прорицать, змеиных детенышей вскормил, язык птиц понимал. Первым стал строить храмы Дионису – и первым же стал разводить вино водой, что и другим советовал. Знатным пастухом, к слову, стал после того, как вылечил от бесплодия Ификла, сына фессалийского царя Филака, – тот на радостях подарил Меламподу целое стадо коров. И вот пасет однажды Мелампод свое стадо – и вдруг видит еще одно. Неправильное. Разобравшись, в чем тут дело (прорицатель же), Черно… ногий обнадежил: «Телки, я вас вылечу!» – и приступил к терапии. Далее мнения тех, кто рассказывает мифы, разделились. По одной версии, Мелампод нанял парней покрепче, вручил им прутья погибче и велел гнать женский коллектив аж до города Сикиона. Гера кросс с покаянием им милостиво зачла, и девчата исцелились. По другой версии, пастух, будучи уже к тому времени продвинутым травником (тоже одним из первых, кто в мифологии описан как исцеляющий препаратами растительного происхождения, кстати), напоил болезных отваром чемерицы. Как еще не отравил напрочь. Видимо, отвар слабый давал. Хотя… поговаривают, что, когда остатки отвара были вылиты в реку Анигр, та стала дурно пахнуть. Досталось и роднику Клитория, воды которого с тех пор отвращают испившего их от вина (ну вот вам и самое первое упоминание чемеричной воды в качестве противоалкогольного средства). Лечебный подвиг царь Прэт Меламподу не забыл, отблагодарил по-царски – женил его на одной из своих дочерей. Ну и треть царства в придачу пожаловал.

Библейские летописания тоже не обошли тему сумасшествия стороной. Первый царь народа Израиля (а дело, на минуточку, было где-то во второй половине XI века до нашей эры), Саул, был помазан на царство пророком Самуилом по настоянию электората, по велению Господа и по ошибке. Сам-то пророк уже знал, как карта ляжет и чем все дело кончится, и даже народ стращал – наплачетесь, мол, а поздно будет. Но те не слушали, кричали: «Любо! Любо!» и «Саулку на царство!» Делать нечего, пришлось мазать. Понял Бог со временем, что ошибочка вышла, и, когда Саул слишком зазнался, взял да и отвернулся от царя. С Самуилом-то тот еще раньше поссорился: уж слишком пророк нравоучениями да страшными картинками из будущего доставал, а это, само собой, мало кому из начальства нравится. Бог-то отвернулся, а злой дух тут как тут: ой, мол, вы тут мужчинку видного потеряли, ну да ничего, я подберу, в хозяйстве пригодится. И стал с тех пор Саул мрачен и жесток, и нападали на него приступы меланхолии. Что примечательно, лечил его игрой на киноре Давид – к тому времени уже тайно помазанный на будущее царствование все тем же Самуилом. Так что, если паранойя у Саула по отношению к Давиду и прорезалась, то по делу. Музыка хоть и приносила Саулу облегчение, но радикально картины болезни не меняла: злой дух же, его таким паллиативом не проймешь. Но сам по себе такой способ терапии душевных болезней в те времена неоднократно упоминается в разных источниках и у разных народов.

Другой царственный пациент, Набу-кудурри-уцур, он же Навуходоносор II, жил позже и правил Нововавилонским царством с 7 сентября 605 года до нашей эры по 7 октября 562 года до нашей эры. И тоже пострадал за гордыню, надменность, а главное – за неуважение к Господу. Нет, гордиться-то как раз было чем: с соседями знатно повоевал, Вавилон чуть ли не заново отстроил, зиккурат возвел, Мидийскую стену отгрохал, висячие сады Семирамиды так вообще за чудо света почитали – но это же не повод Бога не уважать. Бог не фраер – взял да и поставил Навуходоносора в игнор. Вот и двинулся царь глуздом на этой почве (как тогда было принято считать): скитался, как вол, по пастбищам, траву ел, одичал и оброс – словом, душераздирающее зрелище. Потом, правда, снова признал Бога евреев – и чудесным образом исцелился. То есть сами понимаете, к какому выводу о генезе заболевания подводили, рассказывая эту историю: если ты плюешь на Бога, то попросту не долетит, а вот если он на тебя плюнет – либо утонешь, либо с ума сойдешь.

Царь Клеомен I: О вреде неразбавленного вина

Таким образом, взгляд на этиологию душевных болезней в те далекие времена был предельно прост: либо боги наказали, либо злой дух вселился. Однако понемногу стало приходить понимание, что не все так однозначно и элементарно. Что примечательно, как раз в то время, когда стали больше внимания уделять наукам. Нет, можно было бы, как и прежде, все списывать на богов и злых духов, но как-то несолидно, что ли. Особенно в тех случаях, когда причина, можно сказать, на поверхности. Вот, к примеру, как Геродот описывает спартанского царя Клеомена I, что жил этак за полтысячи лет до нашей эры. Тот, с его слов, вернулся в Спарту после долгого и утомительного изгнания – и заболел. То есть сам, безо всякого потустороннего вмешательства. «Впрочем, он и раньше был не совсем в здоровом уме – каждый раз при встрече с кем-нибудь из спартанцев он бросал ему в лицо палку. Ввиду такого поведения родственники посадили Клеомена в колодки, как помешанного. Находясь в заключении, он заметил однажды, что страж при нем остался один, и потребовал у него меч: тот сначала отказался, но Клеомен стал угрожать ему наказанием впоследствии, и, под страхом угроз, страж подал ему меч. Взявши меч в руки, царь стал изрезывать себя в полосы, начиная с бедер, а именно: он резал на себе кожу в длину от бедер до живота и поясницы, пока не дошел до желудка, который тоже изрезал в узкие полоски, и так умер». Причем спартанцы, и особеннно царская родня, по поводу причин сумасшествия Клеомена на богов не клепали – сам виноват, болезный, нечего было вино неразбавленное пить, как слепая лошадь. Ведь что ни прием иностранных послов – так мечет одну за другой со страшной скоростью. Да и без приемов повод всегда найдет. В общем, погубило Клеомена неразбавленное вино.

Это, если позволите, официальная версия, в которой даже Геродот, скажем так, немного сомневался. По версии неофициальной, родственники – братья Клеомброт и Леонид (тот самый, что потом с тремя сотнями личной гвардии и шестью тысячами воинов защищал Фермопильский проход) – решили Клеомена подвинуть с трона. Надо же и Леониду дать порулить. Вот и объявили его сумасшедшим, заточили в колодки, а потом и подрезали втихаря. Да еще ахали напоказ – ах, какое зверское самоубийство! Но историю пишут победители, потому для широкой общественности Клеомен так и остался царем, который сошел с ума и покончил с собой. Нам же важнее то, как в те далекие времена принято было обращаться с психически больными людьми.

Как видите, с сумасшедшими в Спарте – особенно с буйными сумасшедшими – особо не церемонились. Царя вон и то в колодки посадили: растратил, мол, душевное здоровье в политической борьбе – сиди и на людей не бросайся.

Калигулу Калигулой не называть!

31 августа 12 года в городке Анциуме, что к югу от Вечного города – чуть более трех дней пути для легиона с полной выкладкой и чуть далее, чем тот же легион может покрыть за день одним марш-броском, только с оружием, – в императорском дворце было суетно и радостно. У Випсании Агриппины Старшей, жены Германика Юлия Цезаря Клавдиана, родился третий сын (вообще-то четвертый, но один мальчик умер совсем маленьким). Назвали мелкого Гаем – отец, консул (аккурат на год рождения его консульство пришлось), курощатель далматийцев и нагибатель германских племен, был человеком упертым и последовательным, и если он решил, что у него будет сын по имени Гай, – так тому и быть. И неважно, что один Гай уже был и помер, делаем попытку номер два. Должны же боги как-то реабилитироваться после прошлого косяка. В конце концов, не простые люди стараются, а потенциальные наследники Октавиана Августа (да-да, тоже Гая Юлия Цезаря), первого римского императора.

Когда год, отведенный Германику на консульство в Риме, закончился, он, прихватив семью, отправился на север, на берега Рейна: надо было сменить дядю и приемного отца, Тиберия (в 4 году произошла интересная комбинация с усыновлениями: первый римский император, Октавиан Август, коему не везло с сыновьями, усыновил Тиберия Юлия Цезаря Августа, чтобы иметь запасной вариант наследника, а сам Тиберий усыновил Германика – и тоже с правом наследования), на посту наместника Галлии и Германии. Оттого, кстати, и стал в 4 году Германик не Тиберием Клавдием Нероном Германиком, а принял новое имя – Германик Юлий Цезарь Клавдиан. Но вернемся к делам и заботам наместника Германии и Галлии. По военным лагерям ему помотаться пришлось вдосталь. А чтобы сын не скучал, отец стал брать его с собой. Мальчонка был любимцем, поэтому ему выправили форму настоящего легионера, только в соответствующем масштабе. И самые настоящие калиги – только маленькие, аккурат по детской ножке. Вот и прозвали пацаненка Калигулой (а уж как перевести – Башмачок, Сандалик или Сапожок, – решайте сами, эта обувка довольно своеобразна). Так и прилипло к нему это прозвище. Не всякому сверстнику Калигулы довелось хватануть впечатлений столько, сколько их пришлось на сына Германика. В 14 году он с мамой был свидетелем мятежа в легионах: кто-то решил воспользоваться моментом смерти Октавиана Августа в своих целях, и Гай с Агриппиной то ли успели побывать в заложниках, то ли улизнули из лагеря, но эмоций было море – как и у отца, который этот мятеж потом давил. В 17 году они вернулись в Рим, где отцу устроили триумф за его подвиги в Германии. Правда, Тиберий (на тот момент уже император) тут же отправил Германика на Восток – и проблем там у империи накопилось много, и сам Германик стал опасно популярен в легионах и среди жителей Вечного города.

Афины, Эвбея, Лесбос, Перинф, Византий, Илион, Колофон – насыщенная программа выдалась у римского консула 18 года. А ведь это было лишь начало турне, и семья (в сопровождении нужного для безопасности и воплощения политики Рима количества легионеров, естественно) двинулась дальше на восток. Неслыханное дело, кстати, – чтобы жена не сидела в Риме, как положено почтенной матроне, а блындала по командировкам рядом с мужем, да еще и детей с собой тащила. Побывали на Родосе – там надо было кое-что перетереть с легатом Сирии Гнеем Кальпурнием Пизоном. Потом был марш до Армении (там местные барагозили, свергли царя Вано… простите, Вонона, и Германик короновал для них нового – Зенона-Артаксия). Потом героический батя Калигулы сделал Каппадокию и Коммагену римскими провинциями. Потом вставлял пистон Пизону – Гней, где легионы? Они должны уже быть в Армении! Потом, в 19 году, выдалось увлекательное, хотя и не санкционированное сверху путешествие по Египту – и тоже надо было наводить порядок и кое-кого приводить в чувство. А то вон имперские амбары от зерна ломятся, а вокруг голод и дикие цены на хлеб. Самовольно вскрыл и распорядился пустить в продажу. Цены, соответственно, снизились. Население, соответственно, успокоилось. А вот Тиберий самоуправство запомнил и зуб на Германика, и без того острый, пуще заточил.

После египетского вояжа, вернувшись в Антиохию (там как раз и располагалась официальная резиденция наместника Сирии, а сама Антиохия, после Рима, Эфеса и Александрии, была четвертым из самых больших и богатых городов империи), Германик узнал, что Пизон оказался полным пизоном: взял, стервец такой, да и поотменял все его указы. «Это как же, matrem tuam, извиняюсь, понимать?» – гневно вопрошал консул. В общем, сильно поругались они с Пизоном, а вскоре Германик возьми и заболей. Да так крепко его прихватило, что 10 октября 19 года он скончался. А перед смертью все уверял жену и друзей, что отравил его Пизон в компании своей супруги-мегерочки Планцины. Ну и были намеки, будто не сам Пизон придумал извести героя, а с ведома и по тайному распоряжению Тиберия. А может, еще и Ливия Друзилла, матушка Тиберия, вдова Октавиана Августа, подсуетилась. Уж больно прыток был Германик, резок хлеще диареи и слишком многими любим. Такого вовремя не траванешь – так он без мыла в императоры пролезет.

Покойного Германика, как положено, сожгли на погребальном костре. Прах же насыпали в урну, и Випсания Агриппина с детьми подалась обратно в Рим. А над прахом мужа поклялась страшно отомстить. Калигула, к слову, хоть и малой совсем был, но уже не настолько, чтобы ничего не видеть и не понимать. В Риме Випсания Агриппина мешкать не стала: обвинила Гнея Пизона в убийстве мужа и потребовала суда. Пизон пришел на суд, будучи уверен, что Тиберий его поддержит. Но тот просто умыл руки. И отстраненно наблюдал за ходом процесса, не поддержав ни одну из сторон. А за вдову и ее покойного мужа на суде топили многие: уж очень был Германик популярен; к тому же, если уж такую заметную фигуру убрали с доски, невольно обеспокоишься – а не будешь ли конкретно ты следующим? Видя, что от императора поддержки не дождешься, что вот-вот прозвучит обвинительный приговор, Пизон написал прощальное письмо – дескать, не виноватый он, в фармации несведущий, императору верный, но раз такое дело, прощайте все, позаботьтесь о жене и сыновьях. И темной римской ночью заколол себя мечом – прямо в горло, для верности.

«Ну кто же так мечи глотает! – расстроился Тиберий. – Жил же на Востоке, уж мог бы и научиться!» Но что сделано, то сделано. Суд вынес обвинительный приговор, имущество Пизона большей частью конфисковали, а семье его даже оплакивать запретили.

Агриппина с детьми остается в Риме. Ну а что: плебс боготворит, в сенате уважают, чего бы так не жить. Ан нет: не забыла она, как Германик умирал. И не простила Тиберия, будучи уверена, что все произошло либо с его ведома, либо по его прямому указанию. Поэтому к императору относилась с заметной прохладцей, чего особо и не скрывала. И практически открыто поддерживала оппозиционных сенаторов. Тиберий тоже не спешил налаживать отношения. Более того, в 26 году на ее просьбу разрешить выйти замуж во второй раз он ответил отказом: вдова так вдова. А в 29 году так и вовсе отправил ее в ссылку на островок Пандатерия, что в Тирренском море где-то на полпути от Рима к Неаполю: тут подсуетился префект преторианской гвардии, Луций Элий Сеян (которого, кстати, Агриппина тоже считала организатором отравления и который сам был не против занять место Тиберия). Да не одну отправил, а со старшим сыном, Нероном Цезарем (не тем Нероном, не путайте). Через год с подачи Сеяна и средний из трех сыновей, Друз Юлий Цезарь, отправился в тюрьму под Палатинским дворцом.

Как знать – возможно, Сеяну удалось бы и Калигулу куда-нибудь упечь, чтобы потом удавить по-тихому, но тут над пацаненком взяла опеку прабабушка Ливия (да, та самая, которая вдова Октавиана Августа и матушка Тиберия) – и Сеян не решился с голой пяткой на такого боевого слона переть.

Итак, юному Калигуле повезло больше, чем матушке и старшим братьям: его-то взяла под крылышко прабабушка Ливия, а после того, как она в 29 году покинула бренный мир, заботу о семнадцатилетнем юноше перехватила бабушка Антония, которая приходилась покойному Октавиану Августу племянницей, а покойному же Германику матерью. Ну и сестренку Калигулы, Юлию Друзиллу, она тоже себе забрала – не пропадать же девице. А может, и не забрала, а та у нее уже давно проживала. А может, и не одна, а с двумя другими сестрицами, Юлией Агриппиной (или Агриппиной Младшей) и Юлией Ливиллой. Сами понимаете, давно дело было, и записей из паспортного стола и ЖЭКа не сохранилось.

А дальше начинается путаница, когда сложно понять, где реальные исторические свидетельства, а где – эротические фантазии и политический заказ. Уверяют (и практически не подвергают это утверждение сомнениям), будто как раз там, в доме Антонии, Калигула и предложил Друзилле поиграть в Гиппократа. И что вроде бы так они заигрались, что сестра потеряла девственность, а баба Тоня застукала их во время очередных совместных ее поисков. А еще поговаривают (особенно те, кто сильно на Калигулу батончик крошил по политическим соображениям), будто в эту игру с юношей и две другие сестренки играли. Да-да, все трое с ним одновременно! – кивали самые ангажированные. Вот, мол, какой он был негодяй еще с младых ногтей. Ну не знаю, свечку не держал, да и опытного некроманта сейчас трудно сыскать. Но если для Рима такой инцест был возмутителен и неприемлем, то для того же Египта в те времена – дело обычное, хоть и нечастое. А на Восток будущий император будет посматривать чем дальше, тем чаще. Хотя, подозреваю, в его семнадцать-восемнадцать его взгляд дальше выпуклостей и впуклостей Друзиллы так и не просквозил.

Ну а пока юный Гай Юлий Цезарь Август Германик под присмотром бабы Тони изучал науки (кстати, был он учеником много более прилежным, нежели его впоследствии хотели показать) и по ее же недосмотру практиковался отдельно в штудировании женской анатомии, матушке его и старшим братьям в заточении было откровенно кисло. В ссылке на острове Пандатерия Нерон (не тот, а который Юлий Цезарь Германик) покончил с собой в 31 году и даже не был погребен; Випсания Агриппина пережила его на пару лет, терпя нужду, голод и побои (однажды римский центурион выбил ей глаз), и в итоге умерла от истощения; Друз Юлий Цезарь Германик умер в один год с матерью в одной из камер в подвале Палатинского дворца – поговаривают, будто Тиберий Август дал приказ уморить его голодом и приказ был исполнен.

При этом к самому Калигуле у Тиберия ни особых вопросов, ни особых претензий не возникало. Более того, в 31 году он велит парню перебраться из-под крылышка Антонии к нему на виллу Юпитера, что на Капри: Антония нашептала императору на ушко, что-де Сеян, паршивец этакий, уже заточил на императора много-много острых кинжалов. И на наследников (а Калигула как раз входил в их число) тоже. Юноше провели обряд инициации и нарядили в тогу взрослого гражданина. Сеяна казнили от греха подальше, а тело сбросили с Гемонийской лестницы, и толпа разобрала его на сувениры. С прочими разобрались как положено и прирезали кого попало.

Думая о том, кто же станет императором после него, Тиберий успел себе всю голову сломать. Калигула – он, конечно, паренек перспективный. Но резкий. И про сестер его тут слухи ходят нехорошие. Внучок, который Тиберий Гемелл, – малолетний и… ну никакой. Племяш Клавдий? Не смешите мои сандалии, он никчемушник, дурачок и пьяница. А, чего там гадать – пусть будет дуумвират: завещаю империю одновременно Калигуле и Гемеллу! А там сами разберутся. А пока пусть потомок Германика административный опыт набирает, квестором империи и ему, Тиберию, послужит. Ну и что, что на дворе 33 год и парню всего двадцать один, а по законам империи в квесторы с двадцати семи берут? Император я или penis caninus? Заодно отвлечется от обстоятельств зверского самоубийства матери и братьев.

Калигула действительно отвлекся: его ждали дела в Африке, Испании, Галлии. Как там пелось? «Нам дал приказ Тиберий Август, нам дал приказ Тиберий Август, и лохи выполнят его!»[1] Отвлекся, но не забыл. А между тем близился 37 год – последний год правления и жизни Тиберия Августа.

Итак, в начале 37 года Тиберий Август пожаловался близким и особо доверенным лицам, что Гай Октавий умер, Октавиан Август умер и ему самому чего-то как-то нездоровится. Обитатели виллы Юпитера тут же наперебой стали уверять, что это все местный климат, холодное (зима же!) Тирренское море, все дела… Возраст? Да что там семьдесят семь лет для такого мужчины! Главное, чтобы не подумал, что его отравить втихаря решили, – иначе, по старой привычке, прикажет всех со скалы в море покидать, а оно, напомню, холодное. Тиберий, он и так всегда параноидным был, а после раскрытия заговора Сеяна так и вовсе отрастил эту свою паранойю… отрастил, в общем. Даже в Риме перестал появляться, так и жил эти годы на вилле затворником. Квинт Невий Корд Суторий Макрон, префект преторианской гвардии, сменивший на этом посту казненного в 31 году Сеяна, тут же прокачал ситуацию (дружить надо с Хариклом, врачом императора, тогда и врачебная тайна не такой уж тайной окажется) и подсуетился: дескать, сейчас мы, мил-дружок Сапожок, подготовим тебе правильное настроение в гвардии и прочих легионах! И разослал нужных людей с визитами к командирам тех легионов и к наместникам провинций: вы, мол, как услышите, что Тиберий все, не теряйте время на «ой», а сразу «виват Калигула!» кричите – и будет вам счастье.

Он вообще продуманный был товарищ, этот Макрон. Настолько тонко чуял момент и умел им воспользоваться, что, говорят, Фортуна боялась к нему задом повернуться. Он, по слухам (а их недоброжелатели много наплодили), еще в 34 году жену свою, Эннию, уговорил пред Калигулой прелестями активнее покачивать – шире взмах, резче амплитуда, паренек по жизни гиперсексуален, к тому же жена молодая у него недавно родами померла, так пусть будущий император старается в нужном направлении. В целях, так сказать, укрепления дружбы и взаимопонимания. А вот как на трон взойдет – глядишь, и для нас рядом пара скамеечек отыщется. Ну а там можно будет и его подвинуть при случае. «Чего не сделаешь ради Рима!» – закивала Энния и пошла походкой от бедра в указанном направлении.

Ну а 16 марта 37 года все заинтересованные лица собрались на вилле Юпитера. Император был откровенно плох, и вот он уже захрипел, закатил глаза и выпал из общей беседы. Макрон тут же бросился поздравлять Калигулу с новой должностью, да и прочие присутствующие не стали медлить, и тут (если верить Тациту) Тиберий вдруг очнулся и вроде как не понял такого вот финта ушами. «Нет уж, умерла так умерла!» – возопил Макрон и, приказав накинуть на невовремя воскресшего ворох одежды, придушил его. Или приказал придушить. Или Калигула этим занялся. Или они и вовсе не придушили, а отравили дедушку. Или голодом уморили – тут Тацит со Светонием расходятся, да и сам Светоний путается (последователен он лишь в том, каков негодяй этот Калигула). Во всяком случае, помер Тиберий Август крайне вовремя: следующим днем он планировал провести Гемеллу, второму кандидату, обряд инициации, после чего официально объявить его вторым наследником – а там что хотите, то и делайте с дуумвиратом.

Первыми, буквально в день смерти Тиберия, бурно обрадовались и принесли присягу новому императору весь Мизенский флот (а это, на минуточку, едва ли не самый важный-мощный флот империи на то время) и сухопутные войска Мизенской гавани. Двумя днями позже, 18 марта 37 года, Сенат на внеочередном и очень срочном собрании постановил: таки признать Гая Юлия Цезаря Августа Германика императором всея Римской империи и авансом – тех, до кого имперские шаловливые ручки еще не дотянулись. А позже и в отдаленных провинциях, и на границах империи наместники и легионы хором подтверждали: да, Калигула – реально наш выбор! Также Сенат (и снова не обошлось без волосатой руки вездесущего Макрона) проголосовал в большинстве своем за то, чтобы завещание Тиберия признать ничтожным и не делить его наследство императора на всех потомков и рядом стоявших, а выдать Калигуле в одно лицо. Такой вот прогиб с подвохом: Тиберий-то обещался, что после его смерти довольно крупную сумму раздадут легионерам и жителям Рима. Впрочем, Калигула документы читать умел и обещание Тиберия вниманием не обошел: дескать, слово императора, даже мертвого, тверже гороха, мы должны – мы отдадим!

Впрочем, с официальным и торжественным въездом в Рим новый император не спешил: аж целых полторы недели двигалась процессия с телом Тиберия по Аппиевой дороге. Тут и символизм ситуации (Октавиана Августа тоже везли в последний путь медленно и печально), и необходимость заручиться загодя всем, чем только можно заручиться, да и граждане Вечного города должны хорошенько помариноваться (впрочем, не слишком долго) и обрести должный градус нетерпения и обожания.

Долго ли, коротко ли, а 28 марта 37 года Рим встречал своего императора. На собранном тем же днем заседании Сената Калигула был подчеркнуто вежлив, почтителен и благочестив. Что, впрочем, не помешало ему еще на этапе подготовки заседания хитро обойти законодательно закрепленную традицию и пригласить на заседание, помимо сенаторов, еще и всадников (не путайте с теми, кто на лошадях), а также – неслыханное дело – представителей плебса. Чтобы никто потом не говорил, что он-де не всенародно, а кулуарно провозглашенный император.

Впрочем, всеобщей поддержки и обожания ему было не занимать: на контрасте с параноидным затворником Тиберием новый император, молодой и задорный, щедрый на развлечения для римлян, дающий надежды далеким провинциям своими нововведениями, внимательный к нуждам простых легионеров (и тут все лишний раз припомнили, откуда у императора такое прозвище), – он просто не мог не очаровать. Филон Александрийский писал так: «Он был тем, кем восхищались всюду – там, где встает и заходит солнце».

С Сенатом, замечу особо, в начале своей императорской карьеры Калигула старался не ссориться: там такой образцовый серпентарий, что себе дороже. Ну и они тоже пока присматривались к юноше. Но очки репутации зарабатывать было жизненно важно, и парень начал действовать – где по велению сердца, а где и по той самой необходимости.

Теперь уже сложно сказать, насколько напоказ было его срочное отплытие на остров Пандатерия за прахом матери и старшего брата в ту самую шальную погоду, когда нельзя доверяться волнам, – но народ оценил и благочестие, и превозмогание. Останки были торжественно перезахоронены в мавзолее Августа, а другому покойному брату, Друзу Германику, чьего тела найти не удалось, был воздвигнут кенотаф. С другим претендентом на власть, юным Гемеллом, Калигула обошелся (во всяком случае, поначалу) милосердно: усыновил мальчишку и даже титул «принцепса молодежи» ему присвоил от широты души. Вернее, мягко и ненавязчиво указал пацану на его место: типа, мал еще, а родителя, даже приемного, по римским обычаям положено почитать и слушаться во всем.

Молодой император отменил введенный еще Октавианом Августом lex maiestatis, то бишь закон об оскорблении величия, из-за которого много политических оппонентов (как правило, не особо сдержанных на язык) в свое время репрессировали. Между прочим, мать и братья самого Калигулы как раз с этой формулировкой и были схвачены. Так что все ожидаемо. Заодно и сторонников среди амнистированных легче найти. А еще император во всеуслышание отказался преследовать и тех, кто доносил, и тех, кто свидетельствовал. А еще – публично, на Форуме, сжег все хранившиеся у Тиберия материалы по этим процессам. Типа, не читал, не собираюсь и вам не дам. Правда, опять-таки поговаривают (а Дион Кассий так и вовсе в открытую пишет), что горели на Форуме копии. А оригиналы Калигула приберег, в лучших традициях спецслужб всех времен и народов: любой компромат когда-нибудь есть да запросит. А еще – снизил, а где и отменил некоторые особенно нелюбимые налоги (ввести и нахимичить с новыми он еще успеет). А еще – устраивал раздачу продовольствия гражданам (римляне так вообще от него дважды получили по триста сестерциев и прямо-таки боготворили, особенно кто победнее). А еще – распорядился (и проследил за ходом работ) построить дополнительные акведуки, улучшить гавани, возвести амфитеатр в Помпеях, наладил поставки зерна из Египта, снова разрешил отмененные и запрещенные Тиберием гильдии, снова повелел писать и обнародовать забытые при Тиберии отчеты о том, как в империи дела и где в ней чего и сколько. А еще не стал скупиться на столь любимые Римом зрелища: гонки на колесницах и гладиаторские бои – причем и сам порой принимал участие и в гонках, и железом на арене позвенеть не чурался.

И все шло просто чудесно, как вдруг откуда ни возьмись… нет, никто не появился, просто в конце сентября (или в начале октября, тут точной хронологией отчего-то не удосужился никто) 37 года всенародный любимец, почетный строитель, самый главный командир и многих прочих талантов человек внезапно заболел. Да сильно так заболел. Говорили про лихорадку и даже эпиприпадок (впрочем, с эпиприпадками так до конца и не ясно – было, не было, были ли раньше или нет), думали про отравление – но так и не пришли к общему мнению. Но весь Рим и, без преувеличения, многие в провинциях, до кого дошла эта тревожная весть, истово молились за скорейшее выздоровление императора. И даже прилюдно обещались отдать свои жизни и здоровье, а кто и сражаться на арене в его честь, лишь бы он выжил.

Калигула выжил. Еще октябрь не миновал, как император заявил «не дождетесь!» и появился на люди. Вот только вскоре стали замечать, что болезнь (или отрава?) сильно изменила человека.

Сделаю небольшую врачебно-психиатрическую преамбулу перед тем, как перейти к описанию событий и поступков, последовавших за болезнью императора, – тех самых, что летописцы представили нам, однозначно потомкам, в качестве свидетельств его безумия.

Итак, представьте, что с человеком, который изначально непрост по характеру (скажем так, есть в кого), у которого детство и юность были полны столь же непростыми и отнюдь не радужными событиями, приключается мощная такая инфекция. Скорее всего, с энцефалитом, с высочайшей температурой и, не исключено, даже эпиприпадком, а то и не одним, на ее высоте. Или, как вариант, не менее мощное отравление, когда через печень так постучали, что рикошетом и мозгам неслабо досталось. То есть на выходе, когда чуть-чуть не хватило до exitus letalis, этот самый человек заработал не самое слабое органическое поражение головного мозга (или энцефалопатию, как сказали бы коллеги-неврологи). С сильнейшим нервным истощением, когда все дико раздражает, с просто физиологической невозможностью сдерживать это самое раздражение, а еще – с болезненным заострением присущих ранее черт характера, когда с наибольшей вероятностью будет заострена и подчеркнута отнюдь не белизна и пушистость. То есть с психопатизацией, иными словами. Пациенту бы года три-четыре покоя, да провести это время на водах целебных – глядишь, и попустило бы, да и то не насовсем, и те черты характера острые не сильно бы затупились, но хотя бы перестали так колоться и резаться. Но не судьба.

Придя более-менее в себя, император поинтересовался, как там империя поживает; не случилось ли чего, пока он тут на больничном отлеживался. И, медленно закипая, обнаружил, что казну изрядно пощипали, причем в основном на личные нужды; что те, кто клялся в вечной дружбе, куда-то разбежались – или кружили рядом, примеряя на себя роль будущего правителя. Баста, карапузики, кончилися танцы, – резюмировал Калигула, – империя в опасности, и только массовые децимации способны ее спасти!

Как писал Светоний, «от человека, который обещал биться гладиатором за его выздоровление, он истребовал исполнения обета, сам смотрел, как он сражался, и отпустил его лишь победителем, да и то после долгих просьб. Того, кто поклялся отдать жизнь за него, но медлил, он отдал своим рабам – прогнать его по улицам в венках и жертвенных повязках, а потом во исполнение обета сбросить с раската».

При этом репрессии были довольно адресными, да и жертв оказалось на деле не так чтобы сильно много.

Гемелл, которого император вынудил самоубиться, по донесениям, молился за то, чтобы Харон подвез приемного папашу за речку, и даже обещал проставиться; а еще, по обнародованным слухам, постоянно пил противоядия – мол, отравить меня хотят в этом доме! Ну так будь мужчиной и прими внутрь хладный металл: штука честная, верная, и никакие противоядия не помогут. Говорите, также вскоре помер от неаккуратного бритья Силан? Это он от огорчения: вот нечего было в свое время трусить и отказываться плыть с императором на Пандатерию за прахом его матушки и брата, отговариваясь морской болезнью. Рассчитывал, что тот потонет, освободив тебе самому место на троне? Ну так и не удивляйся, что руки во время бритья ходуном ходили. Дружно самоубились арестованные за подготовку заговора Макрон со своей женой Эннией? Ну так и Октавиан, и Тиберий самоубивали и за меньшее. К тому же, имущество свежеусопших не куда-нибудь налево пошло, а заметно исхудавшую казну империи пополнило – вот только Сенат почему-то жеста не оценил. И с удовольствием включился в информационную войну, распуская про Калигулу слухи и страшилки. Их стараниями и зайчик бы обернулся вольпертингером – а уж непослушному императору и деваться было некуда.

Он и не спешил опровергать. «Oderint, dum metuant»[2], – и все дела. Да, император мог на пиру велеть жене кого-нибудь из присутствующих проследовать за ним в покои, а потом вернуться и поведать, как прошел процесс. Ага, а кому не нравится, может оскорбиться и самоубиться, кто же ему против. Ибо разведка заложила точно… И не забудьте имущество самоубитого распродать, а деньги в кассу… тьфу ты, в казну империи внести! Да, приказ (или вежливое пожелание) покончить с собой мог прийти и не на пиру, и зачастую без видимых для непосвященного причин, но у Калигулы все ходы были записаны, и вообще мальчик с феноменальной памятью и не в настроении – это страшно. Он не забыл, как астролог Тиберия выразился однажды – мол, Гай скорее на конях проскачет через Байский залив, чем будет императором. Не забыл – и однажды велел возвести в заливе плавучий мост, нарядился в нагрудник Александра Македонского, в пурпурный плащ, сел на колесницу – и выкуси, звездо… чет, трепещите, соседи! Ну, Сенат тут же внес это событие в копилку императорских безумств.

Впрочем, ненавидели его по большей части сенаторы. Плебс и всадники продолжали им восторгаться. Чудит Сапожок? Да и Юпитер с ним, зато и хлеба, и зрелищ в достатке. Устроил всенародный траур и сильно убивался по умершей в 38 году сестренке Друзилле? Ну так имел и право, и возможность, и показал себя в большей степени человеком, чем эти отъевшиеся рожи. А что обожествить решил и в храме Венеры ей статую равного с самой Венерой размера поставил – так кто же ему посмеет запретить? Коня своего, Инцитата, держит в роскошном мраморном стойле и, по слухам, собирается сделать сенатором? Ну так император – тот еще тролль, 80-го уровня, и это не столько придурь, сколько намек: дескать, все вы там, в Сенате, кони с яйцами, и от еще одного такого большого вреда не будет; к тому же, он хотя бы дружественно настроен.

С Инцитатом вообще не все до конца понятно – где правда, где вымысел и черный пиар. Да, про него и Дион Кассий писал: «А одного из коней, которого он называл Инцитатом, Гай приглашал на обед, во время которого подбрасывал ему ячменные зерна и пил за его здоровье из золотых кубков. Он также клялся жизнью и судьбой этого коня, а кроме того, даже обещал назначить его консулом. И он наверняка сделал бы это, если бы прожил подольше». И другие не отставали. Но, если принять во внимание, что слабоумием император не страдал, то напрашивается вывод: то был именно троллинг. Причем толстый. Начиная от пародии на роскошный, не по окладу, образ жизни сенаторов и заканчивая оценкой их интеллекта. Ах да, и намеком, повторюсь, на верность, которой у любимого коня явно больше. Ну и на недостаток кадрового резерва: вот, мол, до чего довели страну, в Сенат и продвинуть некого! Поговаривают и про более тонкие оттенки этого троллинга: мол, Инцитат (или Быстрый) – это в пичку либо Клавдию (Claudius можно перевести как «хромой»), либо консулу 38 года Азинусу Целеру (в буквальном переводе – Быстрому Ослу). Сенат, ясное дело, на шутку сильно оскорбился. И вывернул ее как один из признаков безумия Калигулы. Было понятно, что добром это противостояние Сената, который не хотел терять ни денег, ни влияния, и императора, который хотел править, а не царствовать номинально, не кончится.

Итак, в Сенате, мягко говоря, были фраппированы и обескуражены разительными переменами, каковые произошли с императором после его тяжелой, но непродолжительной болезни. А ведь казался таким покладистым и почтительным! Ну кто бы мог предположить, что все так обернется! А ведь были звоночки, просто настолько хитро замаскированные, что никто поначалу не разглядел.

Вот, к примеру, порядок высказываний на голосованиях в Сенате: император законодательно закрепил за собой право высказываться последним. На первый взгляд, ничего такого, лишь очередное (как в первый год его правления подумалось) подтверждение тому, что он уважает мнение больших дяденек. И вдруг выясняется, какая же это ловушка: если раньше можно было сразу понять, что у императора на уме, и успеть сориентироваться (прогнуться или аккуратно увести вопрос в сторону), то теперь – фигушки. Кстати, сам порядок, когда слово сначала предоставляется младшему по званию, а далее – по мере возрастания ранга, много позже вспомнят и возьмут на вооружение в армейских штабах, но то будет совсем другая история.

Пока же Сенат, вздрагивая и оглядываясь через плечо, продолжает распускать слухи. Мол, поглядите, что наш дружок, который Сапожок, снова учудил: на дворе осень 39 года; назначенные в марте консулы только-только втянулись в работу, а этому неугомонному вдруг приспичило сделать кадровые перестановки на северах и рвануть в Германский поход! Типа, пришел, увидел и дебил. Ну, это Сенат пытался подать ситуацию так, будто императору вдруг приспичило ни с того ни с сего: мол, резкий, как диарея, и вообще фу таким быть. Калигула же этим походом собирался решить сразу несколько задач.

Первая и очень важная – задавить бегемотиков, пока они еще жабонята. То есть пресечь в корне заговор набирающего силу и влияние Гнея Корнелия Лентула Гетулика, который сидел себе легатом-пропретором в Верхней Германии, и Марка Эмилия Лепида, супруга покойной любимой сестры Юлии Друзиллы. А также двух сестричек, Агриппины Младшей и Юлии Ливиллы, которые вознамерились в этом заговоре поучаствовать.

Естественно, эта цель держалась в тайне, и для всех император просто выступил в поход с нехилым войском. Ну да, выступил. Правда, прихватил с собой и сестричек, и (вот ведь неожиданность) преторианскую гвардию – уж эти были готовы за императора порвать любого.

И вскоре размеренный темп похода сменился стремительным броском аж на тысячу римских миль, которые были пройдены за сорок дней. В лагерь Могонтиакум (нынешний Майнц, что на Рейне) Калигула нагрянул этаким нежданчиком. Гетулику с Лепидом по итогам разбора полетов устроили покатушки за реку в компании Харона: горла перерезали, тела четвертовали. Ну а сестрички, в качестве наказания прогулявшись обратно пешком до Рима, сгибаясь под тяжестью корзин, в которых они несли останки казненных, отправились в ссылку на памятные Понцианские острова, куда в свое время Тиберий сослал их матушку. Второй целью был сам поход: в последние годы, став практически бессменным хозяином тех земель, Гетулик расслабился на местном укропе, запустил службу, и германские племена стали борзеть не по окладу. Не получая вовремя порции коррекционных звездюлей, они решили, что римляне уже не тарт, а лебервурст, и самые отмороженные, хавки, уже не раз хаживали за Рейн – чисто удаль показать. А глядючи на хавков, и остальные приходили к мнению, что неплохо бы прогуляться на юга. А тут вдруг император нагрянул в силах тяжких. Свежих люлей привез. Так что, каким бы карикатурным ни пытались показать этот германский поход, а напротив второй его цели можно смело ставить галочку: устрашили, в чувство привели, казну пополнили. Ну и самим легионерам намекнули, что учиться военному делу надо настоящим образом.

Из германского Могонтиакума в начале зимы 39 года император направил свои калиги в галльский Лугдунум (который сейчас Лион). Пожалуй, этот период – один из тех немногих, когда Сенату и хотелось бы придраться, а не к чему. Оставалось по-стариковски брюзжать: дескать, вы только посмотрите на наше чудище: «Бегало на гульбища, сходбища и сборища, обожало зрелища – в частности, позорища!»[3] Калигула принимает посольства со всех краев, он распоряжается устроить театральные представления, гладиаторские бои, скачки на колесницах, несколько показательных казней (ну куда же без них-то – но, право слово, без фанатизма и строго по приговору) – и состязания риторов. Правда, что касается последних, император не удержался, а Светоний, соответственно, просто не мог пройти мимо такого троллинга, который, впрочем, тут же был выдан за признак безумия: проигравшие болтуны «должны были платить победителям награды и сочинять в их честь славословия; а тем, кто меньше всего угодил, было велено стирать свои писания губкой или языком, если они не хотели быть битыми розгами или выкупанными в ближайшей реке». А император говорил, император предупреждал: за базар надо отвечать… Ах да, еще в Лугдунуме ушло с молотка имущество сестричек-заговорщиц, что также пополнило казну. Убедившись, что в самой империи более-менее устаканивается (германские племена пугнули, дороги строятся и ремонтируются, с парфянами мир-дружба-пчелиный воск, мавретанского царя Птолемея казнили тут же, в Лугдунуме, за плохое поведение, чеканка монет практически полностью перекочевала в Рим), Калигула двигает II, XIV и XX легионы со ауксиларии на галльское побережье, в сторону Британского пролива (который сейчас Ла-Манш). Уж очень тревожные звоночки из тех краев доносились: клич «кельты Британии, объединяйтесь!» если и не брошен, то вот-вот прозвучит, и тогда Галлии может прийтись несладко. К Гезориаку (нынешней Булонь-сюр-Мер), где уже имелся какой-никакой порт, срочно строилась дорога, на месте клепался флот (в основном триремы, поскольку на квинквиремы попросту не хватало времени и кадров) и возводился здоровенный маяк, которым Калигула хотел затмить Фаросского собрата. Кто-то впоследствии счел этот маяк придурью и гигантоманией императора, но сама идея «отселе мы засветим бриттам!» и основательность постройки имели также политическое значение (император крайне редко делал что-то просто так): легионы в Британию плыть не хотели, жаловались, что у них лапки, готовы были даже взбунтоваться – и такое строительство было нужно для ощущения, что тут все всерьез и надолго.

Впрочем, скорее всего, так оно и планировалось, и никаких блицкригов не предполагалось. Тут историки и летописцы ясности не добавляют. Светоний так и вовсе анекдотами отделался: мол, император приказал всем собирать раковины в шлемы и складки одежд – это, говорил он, добыча Океана, которую он шлет Капитолию и Палатину. <…> Воинам он пообещал в подарок по сотне денариев каждому и, словно это было беспредельной щедростью, воскликнул: «Ступайте же теперь, счастливые, ступайте же, богатые!» Вот только muscular можно перевести как «раковина», а можно припомнить, что точно так же назывались римские подвижные оборонительные навесы – и тогда распоряжение их собирать заиграет совершенно иными красками: учения, учения проводились о ту пору на берегу Британского канала. И планомерная подготовка – если не к вторжению (что вряд ли: столько кораблей у Калигулы там не наскребалось), то к укреплению береговой линии. А вот потом… Впрочем, бритты впечатлились и даже поспешили задобрить римлян. Так или иначе, надолго император в тех краях не стал задерживаться: прибыла сенатская делегация и попросила (а де-факто практически потребовала) поспешать обратно в Рим. Назачем? Так снова в провинциях неспокойно: в Мавретании изобиделись на казнь их царя и барагозят, в Иудее из-за статуи императора, которую поставили в Иерусалимском храме, тоже беспорядки, и туда уже отправились два Сирийских легиона, да еще и парфяне снова что-то мутят. Ну и вообще, такие длительные командировки несовместимы с карьерой. Ох и разозлился же Сапожок! Не только на дурные вести с границ: ему оказией доставили и компромат на сенаторов. Глянул он гневно на делегацию и пообещал: прийти-то приду, да не один, а в компании кое с кем еще – и выразительно похлопал по рукояти своего меча. И запретил сенаторам выходить к нему навстречу из Рима с приветствиями, когда он прибудет на место. Потом написал эдикт, в котором было сказано, что возвращается он лишь к тем, кому желанен – к всадникам и народу; «для Сената же он не будет более ни гражданином, ни принцепсом». И нарочито неспешно отправился в обратный путь. Рим замер в ожидании.

Вернувшись в Вечный город летом 40 года (а вот тут обычно любящие точность летописцы дают срок плюс-минус ту самую калигу – с мая по август), император недвусмысленно показал, насколько он доверяет римской знати. Тем, что никого из этих важных дяденек в его ближайшем и доверенном окружении попросту не осталось. Ну почти никого. Сформировался нетривиальный междусобойчик: четвертая жена, Милония Цезония (первая, Юния Клавдилла, умерла родами; вторая, Ливия Орестилла, красавица была, да стала тайком бегать к Гаю Пизону, бывшему ее жениху, у которого император ее отжал, – пришлось в ссылку отправлять; третья же, Лоллия Паулина, была еще краше, да вот беда – бесплодна оказалась), греки-вольноотпущенники Протоген и Каллист (практически Феликс Эдмундович и Лаврентий Палыч Берий, цветок душистый прерий, в древнеримском исполнении), а также раб-египтянин Геликон (тело хранить, негодяя какого исполнить). Были вхожи в эту компанию также два префекта претория (ибо на преторианской гвардии зиждется власть императора – ею же, впрочем, зачастую и меняется), Марк Аррецин Клемент и Луций Аррунций Стелла. На этом список уважаемых людей и закончился. Хотя нет, был еще Гней Домиций Афр, старый друг, чертяка языкастый – его Калигула привечал и даже консулом-суффектом сделал (вот тут-то мужику и поперло).

Все остальные важные персоны почувствовали себя словно в колеснице, что несется по Аппиевой дороге: сидели и тряслись. И горько сетовали: нельзя-де обучать грамоте кого попало, особенно всяких там рабов. Ибо, по слухам, что ходили на Форуме, император внимательно изучал на досуге два свитка, что написал бывший греческий раб, а ныне вольноотпущенник Протоген, – «Меч» и «Кинжал». И было в тех свитках все-все про всех написано: кто не так сидел, кто не так свистел и про кто там кое-где у нас порой честно жить не хочет. Ну и рекомендации, конечно: кого распять, кого раз шесть, кого вообще резать, не дожидаясь перитонита.

И ведь что примечательно: кое-каким рекомендациям Калигула внял. И стал присылать приглашения на вдумчивую беседу о том, что такое хорошо и что такое больно. А иногда совмещать празднования и аресты, ибо явка на пиры была традиционно выше. Тут стоит заметить, что не такими уж они и массовыми были, те самые репрессии. И касались прежде всего именно знати и ее диверсионно-подрывной деятельности.

Так, по осени 40 года (а император обещал, что вернется из Гезориака в компании своего верного меча!) вскрылся заговор сенаторов: двух Анициев Цериалисов (отца и сына), Секста Папиния и Бетилиена Басса. Махровый такой заговор. В Риме убивали и за меньшее. Собственно, Калигула и не стал оригинальничать: всех повязали, ко всем, включая родню, криптоанализаторы применили (за неимением терморектальных в ход пошли те, что были в наличии), потом самих заговорщиков казнили – не то чтобы совсем публично, но членам их семей вменили смотреть на исполнение приговора. Некто Капитон, отец Бетилиена Басса, попросил разрешения у императора закрыть глаза и не смотреть – и тут же поплатился: уж сильно разгневан был государь. Капитона тоже допросили и отправили кормить воронов вслед за заговорщиками. Правда, во время допроса успел он капитально императору подгадить: заявил, что заговор-то на самом деле шире, чем кажется, и замышляли недоброе, кроме свежеубиенных, еще и Каллист, и оба префекта претория, и даже Цезония. Услыхав про Цезонию, Калигула лишь усмехнулся: мол, не с ее уровнем сложности душевной организации заговоры составлять, не свисти, малоуважаемый Капитон. А вот прочих взял на заметку. И поговаривают, что вскоре, пригласив обоих префектов претория на приватную беседу, напрямую предложил – мол, режьте-мажьте-ешьте меня, пока я тут один и без оружия. Ну те, само собой, в отказ пошли: как можно, мы же со всей душой, обижаешь, начальник! Но осадочек остался. И вполне мог сыграть свою роль позже.

Еще одного заговорщика из числа сенаторов, Скрибония Прокла, сенаторы растерзали сами, не дожидаясь, пока Калигула начнет задавать ему каверзные вопросы. И прогиб показали, и подсуетились вовремя: тот заседал себе в сенате, и вдруг на тебе: императорский пес, Протоген, тут как тут со своей обвинительной речью. А остальные сенаторы как накинулись, как стали грифелями колоть больно! Ну, чем могли: не одобрялось в присутственные места пилумы да гладиусы таскать.

Прогиб был засчитан, и вскоре Калигула дал знать, что не прочь забыть былые обиды и заново задружиться с Сенатом. Те (во всяком случае, на словах) страшно обрадовались, стали приглашать шефа на свои посиделки и даже разрешили ему брать с собой телохранителей: мало ли кто хулиганить вздумает! К слову, безопасностью своей император после тех заговоров озаботился крепко: и преторианскую гвардию с девяти до двенадцати когорт увеличил, и преданным лично ему отрядом германцев обзавелся.

Но козни кознями, а делами империи заниматься тоже было надо. Калигула и занимался. В Риме продолжали строить заложенные в 38 году пару новых акведуков (город требовал все больше воды), начали возводить новый амфитеатр близ Пантеона и новый ипподром на Ватиканском поле. Открылся заложенный при Тиберии храм Августа и начал строиться храм Исиды на Марсовом поле. В провинциях тоже кипели строительные работы. Особое внимание император уделял дорогам: строились новые, ремонтировались старые, улучшались те участки, что вели через Альпы. За короткое время было вскрыто несколько мошеннических схем со стороны подрядчиков, но наказывал их император не столько распятием, сколько денарием. Но тоже очень чувствительно. На озере Неми, что в 30 километрах южнее Рима, строились два огромных по тем временам императорских корабля: 73×24 и 71×20 метров соответственно. На одном из них расположился храм Дианы-охотницы, а на втором – нечто вроде личного плавучего дворца императора (между прочим, с термами). Блажь? Может быть. А может, просто место уединения и своего рода охотничья заимка. Мог себе позволить. В конце концов, у Птолемея III, который Эвергет, была «Сиракузия», а Калигула чем хуже?

Словом, Калигула планомерно двинулся к тому, чтобы не просто носиться с торжественно врученным ему империем, как дурак с писаной торбой, а стать нормальным таким тираном – в том смысле, который придавался этому титулу в те времена. То есть править единолично и без особой оглядки на Сенат. К тому же после той своей болезни в 37 году чувства окружающих он не особо щадил, и к уважаемым людям становился все более резок. Само собой, нашлись те, кому это было как серпом по гордости Урана. А у них, соответственно, нашлись единомышленники и исполнители. Поэтому заговор, который император задавил в 40 году, дал метастазы, и в конце того же сорокового обозначились его новые участники (во всяком случае, те из них, что оказались на виду – того же сенатора Анния Винициана не часто поминают, а были у мужика и мотивы, и возможность повлиять). То были Марк Аррецин Клемент, перфект претория, якобы сильно оскорбленный былым недоверием шефа; военные трибуны Корнелий Сабин и Юлий Луп, а также самый недовольный (как же, императору его тоненький голосок, не сочетающийся с мощным телосложением, был забавен!) – преторианский трибун Кассий Херея. Кое-кто из сенаторов тоже чуть ли не открытым текстом давал понять, что они (только тсс!) всеми фимбриями души за острую непереносимость организмом императора железа в его императорском организме. И за почечные колики острием гладиуса. Но пусть это будет большой секрет для маленькой, для маленькой такой компании, для скромной такой компании с паролем «Libertas».

Окончательно заговор созрел в начале 41 года. Было решено, что император покинет этот мир… когда там у нас Палатинские игры? 24 января? Вот тогда и покинет. Как знать, может быть, и не решились бы так скоро: все-таки Калигулу народ любил, – но к тому моменту Сапожок решил пополнить казну за счет новых налогов. Как уж оно было в реале, теперь уже и не поймешь, но Светоний (помним, что беспристрастным его не назовешь!) описывал нововведения так:

«Налоги он собирал новые и небывалые – сначала через откупщиков, а затем, так как это было выгоднее, через преторианских центурионов и трибунов. Ни одна вещь, ни один человек не оставались без налога. За все съестное, что продавалось в городе, взималась твердая пошлина; со всякого судебного дела заранее взыскивалась сороковая часть спорной суммы, а кто отступался или договаривался без суда, тех наказывали; носильщики платили восьмую часть дневного заработка; проститутки – цену одного сношения; и к этой статье закона было прибавлено, что такому налогу подлежат и все, кто ранее занимался блудом или сводничеством, даже если они с тех пор вступили в законный брак. Налоги такого рода объявлены были устно, но не вывешены письменно, и по незнанию точных слов закона часто допускались нарушения; наконец, по требованию народа, Гай вывесил закон, но написал его так мелко и повесил в таком тесном месте, чтобы никто не мог списать».

Может, и приврал, но некоторое охлаждение народной любви к исходу сорокового года наметилось. Чем заговорщики и воспользовались.

Распорядок был заранее изучен: с утра Калигула будет в театре, ближе к полудню он отправится к себе, чтобы принять ванну и перекусить, и маршрут будет пролегать через криптопортик театра – вот тогда все и произойдет.

Заговорщики изрядно понервничали, когда император чуть задержался: ну как же, клиент опаздывает, вдруг с ним случилось чего? Но вот он появился, подошел перекинуться парой слов с актерами – и пошла массовка. Убивали Калигулу самозабвенно и исступленно: аж тридцать раз мечами проткнули. А он, гад такой, при этом издеваться умудрялся – даже перед самой смертью «Я еще жив!» заявил. Следом за императором погибла его жена (Цезонию Юлий Луп без затей заколол мечом) и названная в честь любимой сестры единственная дочь, Юлия Друзилла – ее, одиннадцатимесячную, Луп просто ударил о стену.

А дальше мнения участников заговора разошлись. Сенаторы-то на радостях думали республику взад вернуть, но преторианцы, более тонко чувствуя и момент, и настроения в народе, сказали, что-де фигушки. И, перерыв Палатинский дворец, нашли за занавеской трясущегося от страха – ну как же, Калигулу прирезали, сейчас, похоже, и его будут убивать! – Клавдия.

Из-за занавески извлекли, пыль отряхнули – и объявили новым императором. Главгад, как показала история, думал главзадом: Кассий, самый главный из той компании, вскоре был казнен свежепровозглашенным императором Клавдием за этот самый заговор. Чтобы другим неповадно было, да и народ бы не понял, если бы крайнего не нашли.

Ирод Агриппа I, царь Иудеи и приятель покойного императора еще с младых ногтей, отдал Калигуле последний долг: он отнес его тело на Эсквилин, в Ламиевы сады, где, как мог, кремировал его. А то, что осталось, прикопал. Чуть позже вернувшиеся из ссылки сестрички довершат кремацию как положено и без лишней помпы захоронят прах, а до тех пор по Ламиевым садам и по криптопортику театра будет бродить призрак императора, сильно смущая неокрепшие умы.

Повторюсь: по общей клинической картине не складывается образ Калигулы как откровенно безумного человека. Признаки психопатизации, подчеркнутые болезнью 37 года, – да, скорее всего, присутствуют, но не более того.

У императора в гостиной изрядно отдавало псиной[4]: Нерон

Расскажу вам про Нерона Клавдия Цезаря Августа Германика, которого больше знают как императора Нерона, последнего императора Римской империи из рода Юлиев-Клавдиев.

Чтобы было чуть понятнее, откуда он такой красивый взялся и в кого такой загадочный пошел, начну издалека. Матерью будущего императора была Юлия Агриппина (она же Агриппина Младшая), одна из трех сестричек Калигулы.

К тому моменту, когда брат стал императором, Юлия Агриппина уже девятый год как была замужем: Тиберий Август в 28 году велел ей идти замуж за Гнея Домиция Агенобарба: пусть немолод, пусть двоюродным дядей ей приходится, зато смотри, какая рыжая борода! Ну и Тиберию не чужой человек. Опять же, про тебя, Юлька, слухи нехорошие ходят – меньше надо с братцем по углам обжиматься. Сложно сказать, был ли в восторге сам жених, да только ребеночек у этой пары появился лишь в 37 году, 15 декабря – да, через девять долгих лет после свадьбы, аккурат через девять месяцев после смерти Тиберия.

Поговаривают, будто не шибко рад был Гней своему отцовству: тот, если верить (с оглядкой, само собой) Светонию, «в ответ на поздравления друзей воскликнул, что от него и Агриппины ничто не может родиться, кроме ужаса и горя для человечества». Юлия Агриппина решила все же уточнить, что же она такое родила, у одной из прорицательниц, и та вроде бы ей напророчила, будто мальчик вырастет и станет императором, а вот ее саму убьет. «Occidat, dum imperet» («Пусть убивает, лишь бы правил!») – отмахнулась молодая мать. Она вообще была честолюбивой. И, подобно брату (вспомните это его «Пусть ненавидят, лишь бы боялись!»), умела сказать, как припечатать.

Назвали мальчонку в честь героического деда из славного рода Рыжебородых – Луций Домиций Агенобарб. К слову, этот самый род (говорят, борода у его основателя, Домиция, порыжела после того, как коснулись ее близнецы, Кастор и Полидевк, чтобы не сомневался тот в их божественной сущности) был известен тем, что мужчины в нем рождались с характером. Ярким, так и выпирающим во все стороны, далеко не всегда приятным для окружающих – но характером.

Жили супруги на одной из вилл Гнея Домиция, что расположилась между Анцием и Римом. Часто наведывались в Вечный город: Калигула сестренку не забывал, на пиры звал их с мужем регулярно, чай, не чужие люди. Да и муж на тех пирах и оргиях не помеха: главное, вовремя наливать и поменьше разбавлять. Молва вообще всех трех сестер Калигулы рисует этакими развратницами – дескать, вот такая у императорских родственниц профессиональная дефлорация… простите, деформация. Ну да не будем гадать, нас с вами там не стояло и факел не держало.

Так было до середины лета 38 года, когда Калигула схоронил Юлию Друзиллу, самую близкую и любимую из сестер. И стал с прохладцей и настороженностью относиться к двум другим. Как показала практика, то была не паранойя: через год вскрылся заговор, в котором обе девицы отметились, намереваясь помочь их общему любовнику, супругу покойной Юлии Друзиллы Марку Эмилию Лепиду, стать императором. Лепида, соответственно, казнили. Сестер, соответственно, сослали на Понцианские острова. Их имущество, соответственно, Калигула распродал в пользу казны.

Мелкий Луций Домиций в это время так и жил на вилле с отцом, который заливал стресс вином. Ну и дозаливался. В 40 году Гней Домиций Агенобарб умер от честно заработанного асцита (а тот, скорее всего, возник из-за цирроза, который, в свою очередь… ну вы понимаете). Наследниками движимого и недвижимого имущества стали сын и император (тот ввел занимательную практику – отписывать ему в завещаниях часть того, чем владели при жизни). Поделили все по-императорски: Калигуле виллы, земельные наделы и семейную казну, а мальчонке – родовое имя и какое-никакое содержание. Ну и к тетушке Лепиде (вернее, Домиции Лепиде Младшей) его на проживание определили: женщина не бедствует, слуг и рабов полон дом, так что не пропадет.

А в 41 году Калигулу все же подловили и прирезали неугомонные заговорщики. И Сенат, заикнувшись было о реставрации обожаемой ими республики, быстро утерся, когда преторианцы сказали свое веское «Ша!» и бабой на чайник усадили на трон нового императора, Клавдия. Вот тогда и вышла двум сестрам Калигулы амнистия. Обе страшно обрадовались: Пандатерия – это, конечно, много моря и солнца, но уж сильно много, да и сыт ими не будешь, а поскольку братец велел оставить их там на полном самообеспечении, диета получилось жесткой. Много ли заработаешь на еду, ныряя за морскими губками и продавая их аборигенам?

Сын вернулся к матери – и события вокруг будущего императора продолжили свиваться тугой пружиной.

Амнистия-то Юлии Агриппине вышла, и радость от встречи с сыном была неподдельной, но в целом ощущения от возвращения в Рим были двойственными: будто камень, что упал с души, угодил аккурат по мизинцу на ноге. Имущество-то братец присвоил и пристроил, и вот так вот просто фарш обратно не прокрутишь. Правда, дядя Клавдий решил дело по-родственному: велел он Гаю Саллюстию Криспу Пассиену быстренько развестись со своей второй женой, Домицией Лепидой Старшей – мол, сам понимаешь, политическая и родственная необходимость, ты уж потерпи, а я тебя скоро второй раз консулом сделаю, – и жениться на Агриппине Младшей. И вскоре мать с сыном уже стояли на пороге роскошной виллы: мы к вам пришли навеки поселиться, хотели попросить у вас приют.

Вопреки ожиданиям тех, кто помнил, как отжигали сестрички при Калигуле, Юлия Агриппина всячески старалась показать, что она встала на путь исправления и сотрудничества с администрацией: без мужа из дому ни ногой, да и его на мероприятиях сопровождает, если только он сам распорядится, политикой не занимается – словом, образцово-показательная римская матрона. И это притом что красавица и в полном цвете своих тридцати трех.

А вот политика взревновала: как это так? Мною не занимаются? Ну так я сама тобой займусь! Супруга императора Клавдия, Валерия Мессалина (да, та самая, имя которой в Риме стало нарицательным из-за ее похождений), весьма настороженно отнеслась к реабилитации бывшей соратницы по корпоративам у Калигулы. Логика была проста: мало того что эта стервь пришла на все готовое на место ее тетушки, Домиции Лепиды Старшей, так еще и отпрыск ее, мелкий Луций Домиций, который Нерон, был на три с небольшим года старше ее собственного сына, Британника. И вероятность того, что империю унаследует он, а не Британник, была ненулевой. Вывод? Наследник должен остаться один. Эй, наемники! Вам как: натурой или ауреусами? Правда, охраняли виллу Гая Саллюстия хорошо, а однажды работники плаща и кинжала, если верить легенде, сами сбежали из спальни мальчонки, роняя калиги и посылая ad corvi эту fellatrix[5], их нанимательницу. И немудрено: на подушке у пацана, свернувшись кольцами, сторожила его сон змеюка! Так что история про мальчика, который выжил, родилась сильно раньше Гарри Поттера.

«Вот ведь lupa[6]!» – досадовала Мессалина, видя, как терпит фиаско очередная детоубийственная попытка и как набирает в Риме популярность соперница. «За lupa ответишь! – фыркала Агриппина и целовала в лобик своего мальчика: – Вырастешь – на таких плохих тетеньках не женись! Впрочем, на их дочерях можешь попробовать». И когда в 47 году вдруг помер Гай Саллюстий, Мессалина едва ли не громче всех пыталась убедить Клавдия, что вовсе не от счастья и не от перенапряжения на любовном ложе была та смерть, а просто кое-кто, не будем показывать пальцем, подозрительно хорошо знает фармакологию. Клавдий же лишь отмахнулся. Он, к слову, вообще в эти дрязги старался не вникать: ни когда Мессалина наемников подзуживала (ну да, пальчиком грозил и ругался, но не более того), ни вот теперь. И в 48 году, когда вскроется заговор распутной женушки, он тоже будет долго колебаться, принимая решение об аресте и суде.

Зато позже, когда ему доложат об успешном самоубийстве заговорщицы (ну пришлось легату ей помочь, но это уже детали), Клавдий лишь попросит налить ему побольше вина – то ли помянуть, то ли отметить.

Когда Мессалина покинула этот мир, а Сенат применил к ее имени проклятие памяти (и снова, как вы уже догадываетесь, безуспешно), обнаружилось, что умение ждать и подправлять ситуацию в нужную сторону может давать обильные и очень вкусные плоды. Оказалось, что с самого возвращения с Понцианских островов вокруг нее понемногу собирались те, кому покойная жена Клавдия успела оттоптать самое больное или дорогое. Этакий милый междусобойчик людей, имеющих в Вечном городе приличный политический вес. И был среди них Марк Антоний Паллант, императорский казначей, из вольноотпущенников. Взгляд тут, слово там – и вот уже Паллант делит ложе с красавицей. И слушает чарующие песни ночной кукушки. Ну и кого, по-вашему, казначей стал прочить в жены овдовевшему Клавдию? Да и сама Агриппина теперь уже не стеснялась лишний раз мелькнуть перед императором и ненароком так то глазками стрельнуть, то окружностями качнуть, то томных ноток в журчание речи добавить. В общем, тот попал и пропал. И 1 января 49 года они поженились. А через год Клавдий усыновил тринадцатилетнего Луция Домиция, и звать пацана стали теперь Нерон Клавдий Цезарь Друз Германик. Еще один шаг к трону стараниями матери был сделан – на этот раз более широкий и твердый.

Едва успев помянуть Мессалину и жениться на Агриппине Младшей, Клавдий осознал, что лох – это судьба, а органолептически определяемая сахаристость хрена и редьки не имеет статистически достоверной дельты. К своей цели эта красавица шла с напором и неотвратимостью боевой квинквиремы. И вскоре изрядную долю реальной политики империи, особенно внутренней, вершила именно она. На нужные должности назначались нужные люди – причем с таким прицелом, чтобы в нужный момент сын, став императором, оказался в хорошей и лояльной компании. Так, вернулся из ссылки Луций Анней Сенека: пока на должность наставника Нерона, но с перспективой карьерного роста; другой его наставник, галл Секст Афраний Бурр, в 52 году становится префектом преторианской гвардии. Ну а насчет казначея-любовника вы уже в курсе.

Не особо считаясь с чаяньями собственного сына, на судьбы детей Клавдия Агриппина вообще взирала лишь с точки зрения «вреден – полезна». Так, Британника, сына Клавдия, она старается задвинуть куда подальше, а его наставника, Сосебия, и вовсе велит казнить, чтобы не возмущался. А многоходовочку с императорской дочкой, Клавдией Октавией, она заранее готовила. Сначала расстроила ее помолвку с Луцием Юнием Силаном Торкватом – дескать, сожительствует он с родной сестрой, и теперь ему лучше самоубиться, чем с нашей Клавочкой женихаться. И в 53 году женила на ней Нерона, несмотря на его попытки отнекиваться и отбрыкиваться: надо, сын, надо!

Тут Клавдия и посетило сатори: меня же по всем фронтам обложили! Груня, куда ты дела моего Британника? Эй, кто там, быстро верните его ко двору! Кажется, в будущем на троне он будет смотреться лучше твоего Нерона. Опять же, родная кровиночка. «На каком, на фиг, троне? – неподдельно изумилась Агриппина. – В каком, на фиг, будущем? Клавдий, зайчик, сегодня у нас на обед такие изумительные грибочки…» Император отведал грибочков – и умер.

В тот же день, 13 октября 54 года, Секст Афраний Бурр привел шестнадцатилетнего Нерона к своим преторианцам, и те дружно кричали «виват!», признавая его новым императором.

– Мамочка, поздравь меня, я императором стал! – похвастался Нерон Агриппине. – Теперь я большой мальчик и могу тебя не слушаться.

– Morologus es![7] – рассмеялась Агриппина, – теперь слушаться меня будешь не только ты, но и Вечный город, и вся империя!

Доходило до абсурда: матушка (небывалое дело!) на официальных приемах садилась рядом с венценосным сыночком, вполголоса делала ему замечания (спину не горбить, в носу не ковыряться!) и подсказывала – а по факту диктовала, – что говорить, какие распоряжения отдавать. Пока ступор официальных лиц не сменился праведным негодованием, Сенека (он уже многое повидал и мало кого боялся) втолковал Агриппине, что так и до беды недалеко, и та сбавила обороты – во всяком случае, на людях. А дома продолжала парня шпынять: я тебе империю подогнала, так что будь добр, слушайся, мать плохого не посоветует!

Бурр и Сенека, малость придавленные амбициями Агриппины, решили, что пора отнимать мальца от материнской груди. А то эти две мегерочки, нелюбимая жена и готовая задавить своим… нет, не бюстом, а авторитетом и властолюбием матушка до того парня достали, что он в загул по тратториям да лупанариям ударился, лишь бы дома пореже бывать. И тут такая удача: на глаза Нерону попалась Клавдия Акта, красавица-вольноотпущенница, из бывших рабынь, что по случаю то ли Клавдий-покойник прикупил, то ли дочка его. Что уж там Нерону запало – экзотическая ли красота (Клавдия была родом с Востока), впитанный ли ею с молоком матери обычай почитать своего мужчину и не перечить ему, – но он реально увлекся. Да что там – влюбился!

Реакцию Агриппины было несложно просчитать: «Нерон, фу! Брось каку!» Но тут нашла коса на камень.

Видя, что влияние на сына, а вместе с ним и реальная власть норовят выскользнуть из рук, Агриппина топнула ножкой и, словно Петрушку из скоморошьей торбы, вновь извлекла на свет Британника. Мол, щас я буду из этого мальчика делать нового императора. А то Нерон сломался почему-то, испортился, команд не слушается.

– Vae! – шлепнул ладонью себя по лицу Нерон. – Мама, ну сколько можно! Впрочем, в игру с твоими фигурками можно играть и вдвоем, и сейчас твой мелкий cacator[8] уйдет в отбой.

С первого раза притравить Британника не получилось – можно сказать, легко обделался. Но Нерон был последователен и настойчив – и было отчего. Погрозив кулаком преторианскому трибуну Палланту и его цепной собачонке-отравительнице Локусте, он дал им второй шанс. Последний, но чтобы без осечек. Как писал потом Тацит в «Анналах»:

«…так как кушанья и напитки Британника отведывал выделенный для этого раб, то, чтобы не был нарушен установленный порядок или смерть их обоих не разоблачила злодейского умысла, была придумана следующая уловка. Еще безвредное, но недостаточно остуженное и уже отведанное рабом питье передается Британнику; отвергнутое им как чрезмерно горячее, оно разбавляется холодной водой с разведенным в ней ядом, который мгновенно проник во все его члены, так что у него разом пресеклись голос и дыхание.

…Одна и та же ночь видела умерщвление и погребальный костер Британника, ибо все необходимое для его скромно обставленных похорон было предусмотрено и припасено заранее. Впрочем, его погребли все-таки на Марсовом поле при столь бурном ливне, что народ увидел в нем проявление гнева богов, возмущенных преступлением принцепса, тогда как многие, принимая во внимание известные в прошлом раздоры и усобицы между братьями и то, что верховная власть неделима, отнеслись к нему снисходительно.

…В особом указе Цезарь объяснял причины поспешности, с какой был погребен Британник; он ссылался на установление предков скрывать от людских глаз похороны безвременно умерших и не затягивать церемонии похвальными речами и пышно отправляемыми обрядами».

После этого состоялась малая раздача люлей. Матушке было велено выметаться из дворца и прихватить за компанию полюбовничка своего, Палланта. Сенека с Бурром было потерли ладошки – мол, вот она, неограниченная власть, – но Нерон и их с размаху усадил на задницы. Дескать, мне тут подбрасывают, будто вы, товарищи, императору совсем не товарищи. Растраты растрачиваете, заговоры заговариваете. Может, приготовить пару распятий? Или сразу с Тарпейской скалы полетать отправить? Сенека тут же вспомнил, что у него была пятерка по риторике, и сумел-таки отболтаться, сатир языкастый. А за компанию и Бурра отмазать. Типа не при делах мы, это все злые языки, что страшнее полибола. В общем, посты они за собой сохранили. Но намек усвоили: для манипуляций есть манипулы, а Нероном манипулировать – манипулялки отсохнут, он и сам с усам и рыженькой бородкой.

Через три неполных года, в 58-м, на глаза Нерону попадается обольстительная Поппея Сабина. Ну как попадается. Лучше всего получается тщательно подготовленный экспромт. Вот и Поппея Сабина, прикинувшись скромной мышкой, все просчитала и вышла замуж за приятеля императора, Марка Сальвия Отона: с таким мужем был шанс не только попасть Нерону на глаза, но и приятно их помозолить. Помозолила: вскоре Нерон, записав себе еще одну победу на ложе, сказал Отону, что боги завещали делиться. Так что разводись-ка ты, мил-друг, по-быстрому да вали наместником в Лузитанию. А эту (оконтуривающий жест руками) Поппею оставь мне. Хазбула-ат удало-ой!.. ой, не обращай внимания, просто езжай.

– Ты что творишь, simlicitium[9]! – шипела Агриппина во время нечастых встреч с сыном. – Эта мышка саблезубая на самом деле! Сожрет и косточек не оставит! Имел бы, вороны с тобой, свою Акту, я уже смирилась – и тут ты снова отчебучил!

Впрочем, сидеть сложа руки Агриппина не собиралась: уж очень ей рулить понравилось. И вскоре присмотрела она Гая Рубеллия Плавта, потомка Тиберия Августа: псст, мальчик, иди сюда! Стать императором не интересует?

– Вот ведь cana[10]! – расстроился Нерон, узнав об очередном готовящемся заговоре. – Ну все, мама, ты меня достала! Сейчас, похоже, буду убивать.

Трижды пытался Нерон отравить Юлию Августу Агриппину, но тщетно: то ли яд просроченный оказался, то ли фармацевты так себе, то ли териак (не путать соус и универсальный антидот!) оказался не мифическим, а вполне рабочей формулой. Тогда он отправил убийцу из вольноотпущенников – но того задержали и ножик отобрали. Император (не лично, а бригадой гастарбайтеров) даже подстроил попытку обрушения несущих стен и потолка спальни Агриппины, но та умудрилась как-то избежать погребения заживо.

Неутомимый на выдумку горячо любящий сын придумал еще один аттракцион: морской круиз в районе местного курорта. Не благодари, мама. Я твой корабль шатал, но тебе об этом не скажу. Ушатанный корабль действительно, как и было задумано, в море просто развалился. А дальше – все как в той малой стихотворной форме:

степан с испугом замечает
что так и не достигнув дна
за лодкой чешет баттерфляем
княжна

© Дмитрий Купревич

Никакого чуда, просто долгие и изнурительные тренировки: во время своей ссылки на острова Агриппина наловчилась, ныряя за губками, отлично держаться на воде.

Видя, что и этот шанс бездарно профукан, Нерон в ярости отправляет на берег солдат с нехитрым приказом: добить! Увидев приближающихся легионеров с мечами наголо, Агриппина жестом показала на живот: сюда бейте. Жаль, что сейчас это происходит, а не в год, когда этот ублюдок еще на свет не вылез.

Тело Агриппины Нерон сжег той же ночью. В Сенат же улетело написанное рукой Сенеки письмо: дескать, так и так, наша Юля попыталась убить нашего любимого императора, но была так расстроена неудачей, что суициднула, бросившись на меч… сколько там раз?

Сенат тут же прислал ответную цидульку: мол, поздравляем… сорян, соболезнуем, крепитесь, счастье-то какое, много там не пейте на поминках. Прах Агриппины с милостивого дозволения Нерона ее домашние рабы захоронили в неприметной гробнице в Мизенах, что под Неаполем.

Нерон же, пусть и сохранял внешнее спокойствие, не раз потом признавался, что матушка является ему в кошмарных снах. Зато угроза трону была купирована. Нерон все больше вживался в роль самодержца.

В Сенате было обрадовались, что амбициозная матушка императора теперь Харону мозг выносит и всякую хтонь строит и воспитывает в царстве мрака. Ведь поначалу Нерон показался вполне себе удобным правителем. И даже обещал сенаторам, что сделает из Рима их любимую ностальгическую республику – просто под его короной. И в первые годы его правления все действительно выглядело красиво и обнадеживающе. Завязав шляться по бабам и кабакам, Нерон четырежды побывал консулом в промежутке с 55 до 60 года – и побывал не номинально, а с полной, так сказать, рабочей нагрузкой. А уж с такими советниками, как Бурр и Сенека, решения принимались одно краше другого.

Поприжал он юристов и ростовщиков, поддержал вольноотпущенников (не дал пропихнуть закон, позволяющий вольноотпущенника снова в раба обратить), отменил таможенные пошлины купцам, которые ввозили хлеб и прочее продовольствие морем. Хотел было поотменять все непрямые налоги, но нашлись умные люди в Сенате, отговорили: мол, казну-то на какие шиши пополнять? И ведь прислушался он к ним, отменять не стал, но почти вполовину снизил, а заодно повелел, чтобы обо всех непрямых налогах гражданам объявлялось публично: за что, с кого и сколько. Надо ли говорить, что в те годы плебс Нерона боготворил?

Ну а поскольку не хлебом единым сыта римская публика, то и о зрелищах позаботился император. Он распорядился построить несколько театров и пригласил греческие труппы в них играть (неоднозначный шаг в глазах ревнивых гегемонов, и потом он тоже аукнется, но то будет потом), он стал устраивать поистине масштабные гладиаторские бои. А еще Нерон стал первым, кто ввел пятилетки. Не верите? Ну и ладно. Так-то, если разобраться, его пятилетки и те, которые были в СССР, сильно отличались: если в Союзе это был план пятилетнего развития хозяйства и экономики, то в Риме – праздник, посвященный каждой пятой годовщине правления императора. И назывался такой фестиваль Quinquennialia Neronia.

Что касается границ империи, то Нерон решил (или согласился с тем, что ему Бурр и прочие советники подсказали), что двигать их не стоит: тут бы переварить то, что предшественники откусили. И так вон то с парфянами за Армению приходится бодаться, то королева Боудикка в Британии фестивалит со всем своим кельтским пылом, то иудейское казачество восстанет…

А если разобраться, то выходит, что до начала шестидесятых Нерона было кому сдерживать и компенсировать: сначала матушка старалась (правда, перестаралась), потом Сенека с Бурром действовали вполне себе мудро и в полном (что редкость) согласии. Императору можно было особо не париться: знай принимай величественные позы да торгуй гордым профилем. Но Бурр как-то очень невовремя помер в 62 году, и другие советнички (и не в последнюю очередь сенатские, что топили за республику), осмелев, состряпали против Сенеки обвинение в растрате. Ну а тот возьми да и напиши: мол, puto vos esse molestissimos (зачеркнуто), да пошли вы все ad turtur[11] (зачеркнуто)… в общем, прошу уволить по собственному желанию.

И вот представьте теперь, что психопата (а именно психопатом Нерон и видится – да и было, собственно, в кого) с преобладанием истерических черт теперь некому в чувство приводить и берега показывать. А у психопата, на минуточку, мало чем ограниченная власть и свора льстецов на подтанцовке. Что в итоге получится? Правильно, декомпенсация и переход психопатии в патохарактерологическое развитие личности. Это в теории. Собственно, на практике так и получилось, а вот как именно…

Получив всю полноту власти в свои липкие ручки, Нерон испытал пьянящее чувство свободы, плавно переходящее в агорафобию: эй, а делать-то что? «Да что душе угодно! – уверили быстро подсуетившиеся лизоблюды. – Ты не стесняйся, твое императорское величество, ты только скажи!» Особенно старался Гай Софоний Тигеллин – поговаривают, что из низов, а еще поговаривают, что и вовсе грек: уж больно паскуден и к непотребствам был склонен. К грекам же император неровно дышал: однажды он побывал в тех краях, решил блеснуть своими навыками в искусстве оратора и лицедея, так те, не будь дураки, ему громко аплодировали, велели не зарывать талант, а нести его в массы.

Вот и повадился Нерон являть себя любимого римской публике: ни одно мало-мальски значимое культурно-массовое мероприятие теперь не обходилось без его пространной речуги, а то и разыгранной им лично сценки. Подхалимы изображали ликование и орали – дескать, автор, жги еще! Ну а прочим куда деваться – подхватывали, знамо дело. А то ведь как обидится, как начнет репрессии.

Примеры-то уже были: в городе один за другим начались забытые было процессы по оскорблению величия. А Тигеллин, что был у Нерона цепным префектом претория, тут как тут: тех казнить, у этих все отобрать и поделить, конфискатом казну пополнить и себя любимого не забыть. Ах да, еще доносчику денариев отжалеть, заслужил. Видя такое дело, необычайно оживились кляузники и прочие сутяжные личности, замелькали стилосы: дескать, доводим до вашего сведения… Правда, конфискат уже не покрывал расходов Нерезиновска на семи холмах, и тогда Нерону подсказали, что налоги можно бы и поднять, а с провинций драть не три шкуры, а четыре с половиной.

Еще одной статьей дохода и забав стали христиане. В 64 году, в ночь на 19 июля, загорелась чья-то лавка близ Большого рынка. За ней другая, третья – и вот уже огонь перекинулся на дома, и вскоре город весело полыхал. Нерон в это время был в Анции, но немедля примчался обратно. Злые языки уверяют, что за пожаром император наблюдал из безопасного далека, будучи одет в театральный костюм и декламируя поэму о гибели Трои.

Более того, шепчут, будто император-то перед пожаром уехал, а вот в его дворце сновали люди с факелами наготове. Что-то там еще про Тигеллина говорили, но это не точно. А вот Тацит, заставший тот пожар в нежном возрасте, уверял, что не мог Нерон такое учудить: он ведь и примчался, и пожарные команды организовал, и переживал страшно. Кстати, после пожара город возвели по его, императорскому, архитектурному плану: улицы сделали шире, дома подальше друг от друга, воткнули побольше фонтанов, строиться разрешили только в камне, а главный вход велено было обращать на улицу, а не во внутренние дворики-садики. Казалось бы, при чем тут христиане?

Да при том, что нужен был крайний. Рыжий-то и так был, но он императором работал, а вот крайнего надо было назначить. Вот и назначили ими христиан: они-де вечно всем недовольны, все к совести взывают, стыдят, а сами-то! Под это дело арестовали и казнили апостолов Петра и Павла, да и с остальными обошлись круто: казнили в основном в цирке Нерона, и уж там дали волю извращенной фантазии, на потеху публике. Ну а средства от имущества казненных… сами понимаете.

Сенат, видя, как лихо куролесит император, пришипился. В семье же, как оказалось, тоже некому было хоть как-то компенсировать все более заостряющиеся черты характера психопата. Октавия ходила безмолвной тенью; Поппея Сабина же поначалу сама подыгрывала Нерону и дружила с ним то против Агриппины, то против Бурра с Сенекой, а как забеременела и подурнела – так муж еще хлеще во все тяжкие пустился. Октавию сразу же, как Поппея оказалась непраздной, удалили из дворца – тоже, к слову, стараниями Поппеи. И самоубийство Клавдии Октавии организовали тоже с ее подачи. Тацит писал:

«Ее связывают и вскрывают ей вены на руках и ногах; но так как стесненная страхом кровь вытекала из надрезанных мест слишком медленно, смерть ускоряют паром в жарко натопленной бане. К этому злодеянию была добавлена еще более отвратительная свирепость: отрезанную и доставленную в Рим голову Октавии показали Поппее. Упоминать ли нам, что по этому случаю сенат определил дары храмам?»

Нерон же словно задался целью сделать каждый следующий пир хлеще прежнего. То-то разбогатели поставщики деликатесов и редкостей заморских к императорскому двору! Ну а когда гости, насытившись и выпив малость алкоголия ©, были готовы чуток пошалить – тут такое начиналось, что и грекам с их дионисиями (за которые, между прочим, во времена республики их щемили не по-детски) не снилось. Накинет, бывало, император шкуру какого-нибудь дикого кролика… ну или льва там, не сильно молью побитого, – да как давай набрасываться на привязанных к столбам мужчин и женщин в эротическом угаре! Ну и гости, понятное дело, времени даром не теряли. А с некоторых пор Нерон и вовсе одного из бывших рабов, вольноотпущенника Дорифора, своим мужем объявил. Да еще и свадьбу по всем обычаям сыграл – в храме, перед ликом богов. Тут даже самых отвязных из римлян проняло.

Поппея, понятное дело, пеняла мужу на безобразия, да кто бы ее слушал! Опять же, внимания к ней у императора после родов стало меньше: расплылась бывшая красавица. К тому же, родила девочку, которая едва четыре месяца прожила. Но вторую попытку обзавестись наследником Нерон предпринял, и Поппея вновь забеременела. Да вот незадача – в 65 году случилась у них ссора, Поппея по привычке раззуделась под мужнину пьяную руку, а тот возьми да и пни ее в живот. Случился выкидыш, и Поппея умерла от кровотечения. Теперь в ночных кошмарах императору являлись уже две женщины.

Впрочем, уже в следующем году император приметил себе третью жену, Статилию Мессалину. Ради ее красоты и обаяния приказал он арестовать мужа Статилии (между прочим, четвертого по счету), Марка Вестина Аттика, но тот не стал дожидаться расправы и быстренько самоубился. И в 66 году Нерон женился в третий раз, а невеста, соответственно, вышла замуж в пятый.

Несложно угадать, что и в Сенате, и в богатых домусах, и среди простого люда копилось недовольство пополам с, мягко говоря, изумлением. Назревал кризис.

В 65 году недовольство Нероном оформилось в довольно крупный заговор: солировал сенатор Гай Кальпурний Пизон (потому заговор и назвали его именем), а на подхвате числилось еще около двух десятков неравнодушных граждан – и сенаторы, и префект претория, и трибуны преторианской когорты, и центурионы, и несколько всадников (как вы помните, всадник в Риме – это не просто человек, который оседлал лошадь), и вольноотпущенница.

И все бы у них получилось, пожалуй, да только стало подтекать невовремя – и заговор не удался, зато император оторвался во время допросов, принудительных самоубийств и казней с конфискациями.

«Ну и как прикажете руководить таким сбродом? – риторически спрашивал Нерон. – Стараешься тут для них, песни поешь, стихи читаешь на табуреточке, а они?» И махнул рукой: есть специально обученные люди, в советниках числятся, оклады себе положили нехилые, пусть они и отдуваются. А мне пора блистать. Оргии проводить, опять же.

Императору бы принять во внимание, что в бюджете – не в последнюю очередь из-за увеселительных мероприятий – образовалась здоровенная дыра, что население, которое подкосила чума 64 года, не вывозит предписанных ему налоговых и прочих отчислений, что восстановление Рима после пожара тоже влетает в асс, и надо бы что-то с этим делать – да кто бы осмелился капать психопату на мозги?

А в провинциях, с которых продолжали драть четыре с половиной шкуры вместо привычных трех, недовольство не просто назревало: оно перезрело и забродило.

Обострение случилось, как и положено всем обострениям, по весне. В марте 68 года наместник Лугдунской Галлии (той, у которой столица в Лугдунуме, нынешнем Лионе) Гай Юлий Виндекс вдруг заявил: «Я взбунтовался. Извините, но я взбунтовался». Настропалил он вверенные ему легионы, и пошли они до городу Риму, устраивать этим столичным похохотать. В Риме, понятное дело, обсценно удивились и отправили другого наместника, Луция Вергиния Руфа из Верхней Германии, надавать наглецам по сусалам и провести воспитательные децимации.

Виндекс, произведя нехитрые фаллоназальные подсчеты, понял, что не справляется, и подкатил к третьему наместнику – уже из Тарраконской Испании, Сервию Сульпицию Гальбе – с интересным предложением. Дескать, айда с нами, а мы тебя за это императором сделаем!

Гальба подумал, да и согласился. И двинул свои легионы на соединение с Лугдунскими. Но малость припоздал: галльских мятежников успели изрядно потрепать, Виндекса прирезать, зато беглецы как следует пополнили войско испанцев. Луций Вергиний Руф не решился на второе сражение и отошел в сторону: мол, как рассудит Сенат, пусть так оно и будет. Вдруг я против будущего императора сейчас выступлю – и что тогда?

Сенат поначалу рефлекторно объявил Гальбу врагом народа. Но вот ведь незадача: привлекательность наместника Тарраконской Испании от этого только возросла. Мол, надо же – нашелся хоть один, кто решил открыто выступить против Нерона. А уж когда второй префект преторианцев, Гай Нимфидий Сабин, заявил, что Гальба – это пять, до Нерона дошло, что дело пахнет отнюдь не розовым маслом.

Император, который в это время предавался отдыху и неге на вилле в Сервилиевых садах, спешно вернулся в Палатинский дворец. И обнаружил, что все попрятались, даже охрана. Проворочавшись на ложе до полуночи, он разослал приглашения на внеплановую оргию, но никто не явился. Императору стало страшно, и он пошел искать кого-нибудь, чьи руки привыкли к колюще-режущему, чтобы тот помог ему уйти к Харону – но тщетно: во дворце оставались только рабы. «У меня нет ни друзей, ни врагов!» – с досадой воскликнул Нерон и бросился к Тибру, чтобы утопиться, но потом передумал: то ли вода была холодной, то ли грязной, то ли смерть от утопления представилась слишком неприятной.

Вернувшись во дворец, император повстречал верного ему вольноотпущенника, и тот посоветовал слинять на загородную виллу: во дворце вскоре могло стать совсем неуютно. Там, на вилле, Нерон приказал четырем рабам выкопать для него могилу. Светоний так описывает этот момент:

«Все со всех сторон умоляли его скорее уйти от грозящего позора. Он велел снять с себя мерку и по ней вырыть у него на глазах могилу, собрать куски мрамора, какие найдутся, принести воды и дров, чтобы управиться с трупом. При каждом приказании он всхлипывал и все время повторял: „Qualis artifex pereo!“ (какой артист погибает!)»

Прискакал нарочный и сообщил, что Сенат сделал поправочку и объявил уже не Гальбу, а Нерона врагом народа и постановил казнить его публично. Император вытащил кинжал, но так и не смог собраться с духом – и попросил кого-нибудь помочь. Все засмущались, стали отнекиваться – и тут вновь послышался стук копыт. «О, а это нас арестовывать едут», – смекнул Нерон. Он приосанился, процитировал: «Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает» из «Илиады» – и велел секретарю, Эпафродиту, помочь уйти достойно. Тот не осмелился отказать, и в четыре руки им удалось-таки перерезать горло. А тут и кавалерия из-за холмов подоспела. Спешились, попытались то ли кровотечение остановить, то ли придушить понадежнее. Нерон прохрипел напоследок: «Вот она, верность!» – и умер.

Император Гелиогабал, или О вреде власти для неокрепшей психики

В далеком 204 году в славном городе на семи холмах (хотя даже тут нет ясности, и кое-кто уверяет, вовсе и не в Риме это было, а в далекой Сирии, в городишке Эмеса) у племянницы императора Септимия Севера родился сын. «Юлька, ты у меня золото!» – вскричал на радостях Секст Варий Марцелл. «Я знаю, – отвечала Юлия Соэмия Бассиана, – а нельзя ли все то же самое, но в озвученном металле и эквивалентно живому весу? В конце концов, кто за тебя дядю просил, кто тебя из эквитов в люди вывел? Так что езжай в командировку в свою Нумидию и зарабатывай!» Поговаривают, правда, будто бы на самом деле родила Юлия не от Вария Марцелла, а вовсе даже от кузена, сына Септимия Севера – хотя очень может статься, что эти слухи Юлия сама же и толкнула в массы. Зачем? Скоро узнаете. Спровадив главу семейства в командировку, Юлия Соэмия Бассиана на пару со своей матушкой, Юлией Месой, занялись воспитанием мальчонки… и про интриги не забыли. Ах да, чуть не забыл: назвали мелкого Варий Авит Бассиан. Казалось бы, при чем тут Гелиогабал (или Элагабал, тут можно и так и этак обозвать, не сильно ошибетесь)? А вот при чем.

Когда мальчику было семь лет, Юлькин кузен помог заговорщикам ушатать своего отца, Септимия Севера (а то что-то скучно мы последние восемнадцать лет живем!) и заявил, что теперь он главный в домике. Ах да, братца еще рядом на трон посадили – ну ничего, сейчас подвинем. В общем, к концу 211 года стал Каракалла единоличным императором. Правда, ненадолго. Слишком по многим мозолям успел он оттоптаться. А напоследок еще и парфян сильно обозлил. Вот и прибили в 217 году не в меру шустрого императора, пока он военным туризмом занимался. На трон залез Марк Опеллий Макрин. А Юле пришлось отправиться к сирийской родне, от греха подальше, в далекую Эмесу. Надо сказать, их и там неплохо привечали, поскольку дедушка по материнской линии, Юлий Бассиан, был потомственным жрецом бога солнца Элагабала (по совместительству – божественного покровителя Эмесы), и тринадцатилетнего Вария Авита быстренько пристроили к жреческому делу. А поскольку, по свидетельствам современников, был мальчонка красоты просто божественной, в храм тут же повалили прихожане и латентные извращенцы. Но мама Юля держала руку на пульсе событий, и потому была в курсе, что императором Макрином многие недовольны: мало того что узурпатор, так еще и командировочные, боевые и походные зажимает – а ведь обещал! И вскоре поползли слухи, что где-то на востоке империи, в одном милом городке, живет без всякой славы средь зеленыя дубравы… Ладно, про дубраву – это уже лишнее, но вот что сын императора, мальчик, который выжил – это точно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Отсылка к песне «Орел Шестого легиона», написанной в 1970-х. Текст Й. Томана в переводе И. Холодовой, а также А. Козлова, музыка В. Колмогорова.

Вернуться

2

Пусть ненавидят, лишь бы боялись (лат.).

Вернуться

3

Борис Заходер «Чудовищная история».

Вернуться

4

В названии главы цитируется песня группы «Аквариум», автор текста Анатолий «Джордж» Гуницкий.

Вернуться

5

К воронам эту любительницу орального секса (лат.).

Вернуться

6

Буквальный перевод с латыни: волчица, но так же в Древнем Риме называли и проституток.

Вернуться

7

Вот дурачок! (Лат.)

Вернуться

8

Здесь: засранец (лат.).

Вернуться

9

Недалекий (лат.).

Вернуться

10

Здесь: сучка (лат.).

Вернуться

11

Как же вы меня уже достали… да пошли вы в жопу… (лат.).

Вернуться