Джон Диксон Карр
Три гроба

THE HOLLOW MAN

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1934

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© О. М. Обвинцева, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Первый гроб
Загадка кабинета ученого

Глава первая
Угроза

Убийству профессора Гримо, как и последовавшему за ним столь же неслыханному преступлению на Калиостро-стрит, можно подобрать множество фантастических эпитетов – и не без причины. Даже давние друзья доктора Фелла, увлекающиеся разного рода невероятными ситуациями, не найдут в его послужном списке загадки более удивительной или ужасающей. Итак: совершено два преступления, причем в такой манере, что создается впечатление, будто убийца был не просто невидимым, но еще и легче воздуха. Согласно свидетельствам очевидцев, после убийства своей первой жертвы он просто исчез. И опять же, согласно свидетельствам, он убил свою вторую жертву прямо посреди пустынной улицы на глазах у пешеходов, находившихся по обе стороны; при этом его не видела ни одна живая душа и на снегу не осталось ни одного следа.

Разумеется, суперинтендант Хэдли и на секунду не согласился бы поверить в гоблинов или колдовство. Весьма разумно с его стороны – если только вы не верите в магию, которая в нужный момент истории будет объяснена самым естественным образом. Однако несколько человек уже начали задаваться вопросом: не могла ли та фигура, которая постоянно мелькала в деле, и вправду оказаться пустой оболочкой? Им пришла в голову мысль: а вот если убрать кепи, черное пальто и детскую маску, не обнаружится ли под ними пустота, как в знаменитом романе Герберта Уэллса? В любом случае эта фигура итак наводила суеверный ужас.

Выше был употреблен оборот «согласно свидетельствам». Следует с большой осторожностью относиться к свидетельствам, полученным не из первых рук. В данном случае, во избежание лишней путаницы, следует сразу уведомить читателя о том, чьим показаниям он может полностью доверять. Иными словами, необходимо сделать допущение, что кто-то говорит правду, – иначе не получится настоящей тайны, да и, собственно, вовсе никакой истории.

Следовательно, нам стоит подчеркнуть, что в каждом случае мистер Стюарт Миллс, домочадец профессора Гримо, не лгал, не упускал ничего из виду и не добавлял лишнего, а рассказывал именно то, что он действительно видел. Помимо этого, не лишним будет упомянуть, что все три независимых свидетеля с Калиостро-стрит (господа Шорт и Блэквин, а также полицейский констебль Уиверс) тоже говорили чистую правду.

С учетом сказанного, одно из событий, приведших к преступлению, следует обрисовать более подробно, чем это возможно в ретроспективе. Оно стало лейтмотивом, поворотным моментом, первой упавшей костью домино. И в записях доктора Фелла это событие пересказано во всех подробностях именно так, как Стюарт Миллс поведал эту историю доктору Феллу и суперинтенданту Хэдли. Событие это случилось 6 февраля, в ночь на среду – за три дня до убийства, – в небольшом дальнем зале таверны «Уорвик» на Мьюзеум-стрит.

Доктор Шарль Берне Гримо жил в Англии почти уже тридцать лет и говорил без акцента. За исключением нескольких характерных жестов в моменты нервного возбуждения, а также привычки носить черный галстук-ленточку и старомодный котелок с квадратной тульей, он походил на британца даже больше, чем его местные друзья. Никто не знал, как прошла его молодость. Он был человеком обеспеченным, но решил работать, благодаря чему приумножил свое состояние. Профессор Гримо долгое время был учителем, известным лектором и писателем. Однако в последнее время он оставил эти занятия, перейдя на некую неоплачиваемую должность в Британском музее, благодаря которой получил доступ к манускриптам о «низшей магии» (так он сам их называл). Низшая магия стала для него хобби, из которого он извлек немалую прибыль: он интересовался всеми видами красочной сверхъестественной дьявольщины, от вампиризма до Черной мессы. Изучая их, он всегда кивал и усмехался с детским любопытством – а потом получил пулю в легкое за все свои старания.

Здравый, рассудительный малый, этот Гримо, с насмешливым огоньком в глазах. Говорил он быстро, слова вылетали откуда-то из глубин его гортани, словно пулеметная очередь; имелся у него и свой фокус – он умел смеяться, не раскрывая рта. Телосложение у него было среднее, но его отличала мощная грудь и удивительная физическая выносливость. Когда Гримо семенил мимо, вежливо приподнимая шляпу или подавая знак своим зонтиком, все встречные в окрестностях музея сразу узнавали его черную бороду, подстриженную так коротко, что она походила на седеющую щетину, черепаховую оправу очков и уверенную походку.

Жил он, надо сказать, поблизости – в добротном старом доме на западе от Рассел-сквер. Помимо Гримо, там обитали: Розетта, его дочь, экономка мадам Дюмон, его личный секретарь Стюарт Миллс и старик, бывший учитель, по имени Дрэйман, которого Гримо приютил у себя, чтобы тот содержал в порядке книги.

Однако со своими настоящими немногочисленными приятелями он обычно встречался в своего рода клубе, который они основали в таверне «Уорвик» на Мьюзеум-стрит. Там они по вечерам, четыре-пять раз в неделю, устраивали тайные собрания в уютном зале, который снимали специально для этой цели. И хотя это помещение официально не было отдельным кабинетом, посторонние редко туда забредали, а если и забредали, то надолго задерживаться им никто не давал. Завсегдатаями клуба были: главный специалист по историям о призраках Петтис, лысый суетливый человечек маленького роста; Мэнган, журналист; Барнаби, художник, и, конечно, их неоспоримый лидер – профессор Гримо.

Он царствовал. Почти каждый вечер (за исключением суббот и воскресений, в которые он предпочитал работать) Гримо отправлялся в «Уорвик» вместе со Стюартом Миллсом. Он брал бокал с грогом, садился в любимое плетеное кресло перед пылающим очагом и начинал философствовать в своей излюбленной манере, подчиняя себе весь разговор. По словам Миллса, дискуссии эти по большей части были совершенно блестящими, хотя почти никто, кроме Петтиса или, может быть, Барнаби, не был в состоянии серьезно тягаться с профессором. Несмотря на всю свою учтивость, Гримо отличался горячим темпераментом. Как правило, компания довольствовалась тем, что жадно внимала его богатым познаниям в ведовстве и искусстве спиритизма – хитростях, дурачивших легковерных; а также наслаждалась его почти детской любовью к мистификациям и драме, в порыве которой он рассказывал легенды о средневековом колдовстве, под конец неожиданно объясняя все загадки на манер детективной истории. То были увлекательные вечера, атмосфера которых слегка напоминала деревенский трактир, хотя происходило все в укромном уголке Блумсбери, залитой светом газовых фонарей. Да, то были увлекательные вечера – пока в ночь на 6 февраля предвестие грядущего ужаса не ворвалось так же внезапно, как ветер, распахивающий настежь дверь.

Как рассказывает Миллс, в ту ночь дул пронзительный ветер и все предвещало, что вот-вот повалит снег. Кроме него и Гримо, у очага сидели только Петтис, Мэнган и Барнаби. Профессор Гримо, покачивая в такт своим словам зажатой в пальцах сигарой, вещал о вампиризме.

– По правде говоря, меня удивляет ваша позиция, – сказал Петтис. – Сейчас я изучаю только беллетристику, только выдуманные истории о призраках. И все-таки в глубине души я убежден, что они существуют. Однако же вы разбираетесь именно в задокументированных случаях – событиях, которые мы вынуждены называть фактами, если не можем найти им опровержения. И при всем при этом вы не верите ни единому слову из тех книг, которые стали для вас дороже всего. Это как если бы владелец железной дороги сочинил трактат, опровергающий тот факт, что паровые двигатели работают. Или как если бы редактор «Британской энциклопедии» написал предисловие, в котором предупреждал, что ни в одном из ее томов не найти ни одной полностью достоверной статьи.

– Что ж, а почему, собственно, нет? – ответил ему Гримо, сопроводив свои слова коронным смешком, для которого ему почти не требовалось открывать рот. – Мораль прослеживается, не так ли?

– «Большая ученость доводит тебя до сумасшествия»⁹² – быть может, такая? – предположил Барнаби.

Гримо продолжал смотреть в огонь. По словам Миллса, создавалось впечатление, что он обиделся на мимолетную насмешку сильнее, чем следовало бы. Он продолжал неподвижно сидеть с сигарой ровно посреди рта, посасывая ее, как ребенок леденец.

– Я человек, который знал слишком много, – наконец вымолвил он. – Да и где это сказано, что священники в церкви все поголовно верующие? Однако это все не важно. Меня в первую очередь интересует, на почве чего возникают эти суеверия. Что положило суеверию начало? Что дало ему толчок, а простодушным повод верить? Вот например! Мы сейчас разговариваем о легенде про вампиров. Корни ее уходят в славянские земли. Вы согласны? В тысяча семьсот тридцатые годы она стремительным потоком вырвалась из Венгрии и основательно укоренилась в Европе. Но откуда у венгров доказательства, что мертвецы способны покидать свои гробы и взмывать в воздух в виде соломы или пуха, пока не примут человеческий облик, для того чтобы напасть?

– У них были какие-то доказательства? – спросил Барнаби.

Гримо пожал плечами:

– Они эксгумировали тела на церковных кладбищах. Некоторые трупы были найдены в странных позах, с кровью на лицах, руках, саванах. Вот какие у них были доказательства… Но что в этом странного? В те годы бушевала чума. Подумайте теперь о всех тех бедолагах, которых случайно похоронили заживо. Представьте, как они мучились, пытаясь выбраться из гроба, прежде чем умереть по-настоящему. Теперь вам понятнее, джентльмены? Вот что я имею в виду, когда говорю, что меня интересуют истоки суеверий. Вот что меня по-настоящему волнует.

– И меня это тоже волнует, – раздался чей-то голос.

По словам Миллса, он не услышал, как этот человек вошел, хотя и успел ощутить поток свежего воздуха из открывшейся двери. Возможно, компанию всполошило само вторжение незнакомца в помещение, куда посторонние редко заходили, о котором даже никогда не заговаривали. А может, все дело было в голосе этого человека – резком, хриплом, с легким налетом иностранного акцента и лукавого торжества. В любом случае его появление заставило всех одновременно обернуться.

Как утверждает Миллс, в незнакомце не было ничего примечательного. Он стоял так, что свет от горящего камина почти на него не падал, – воротник поношенного черного пальто поднят вверх, а поля видавшей виды мягкой шляпы опущены вниз. На тот небольшой участок его лица, который не был скрыт одеждой, падала тень от руки в перчатке, которой он поглаживал свой подбородок. Высокий, сухопарый, в потертой одежде – больше про внешность незнакомца Миллс ничего не мог сказать. Однако то ли в его голосе, то ли в манере себя держать, то ли в жестах как будто было что-то смутно знакомое – и в то же время чужое.

Он заговорил снова. Речь его звучала педантично и чопорно, словно он пародировал Гримо.

– Прошу меня простить, джентльмены, за то, что вклинился в вашу беседу, – сказал он, и нотки торжества в его голосе зазвучали только отчетливее. – Но мне хотелось бы задать знаменитому профессору Гримо один вопрос.

Миллс говорит, что никому и в голову не пришло его осадить. Они все насторожились; в этом человеке ощущалась какая-то льдистая сила, нарушавшая уют освещенной пламенем комнаты. Даже Гримо напрягся – он, будучи мрачным и серьезным, сидел с замершей на полпути ко рту сигарой, напоминая скульптуру авторства Джейкоба Эпстайна, только глаза поблескивали за тонкими линзами. В ответ он лишь буркнул:

– И какой?

– Значит, вы не верите? – продолжил чужак, отводя ладонь от подбородка ровно настолько, чтобы поднять вверх указательный палец. – Не верите, что человек может восстать из гроба, что он может передвигаться повсюду, оставаясь невидимым, что четыре стены не способны его остановить и что он так же опасен, как любое исчадие ада?

– Нет, не верю, – резко ответил Гримо. – А вы?

– А я верю, потому что и сам все это проделал. И более того! У меня есть брат, который способен на гораздо большее, чем я, и для вас он намного опаснее. Мне ваша жизнь не нужна, а вот ему – да. И если он бросит вам вызов…

Кульминация его дикой речи вспыхнула, как дощечка, брошенная в огонь. Молодой Мэнган, бывший футболист, вскочил. Маленький Петтис нервно заозирался по сторонам.

– Послушайте, Гримо, – сказал Петтис, – этот субчик явно не в себе. Может, мне… – Он неловко кивнул в сторону колокольчика, но незнакомец его перебил:

– Послушайте сначала профессора Гримо. Потом уже решайте.

Гримо смерил того тяжелым презрительным взглядом:

– Постойте, постойте. Слышите меня? Оставьте его в покое. Пусть дальше рассказывает про своего брата и гробы…

– Три гроба, – снова вмешался посторонний.

– Да, три гроба, – согласился Гримо с натянутой учтивостью. – Если вам так угодно. Да ради бога, хоть сколько. Но может быть, вы нам сначала скажете, кто вы такой?

Незнакомец вынул левую руку из кармана и положил на стол замусоленную визитку.

Каким-то образом визитная карточка своим прозаическим видом вернула всем способность рассуждать здраво, развеяла иллюзию, разоблачила шутку, превратила хриплоголосого гостя в простого потрепанного актера, страдающего некой манией. А все потому, что Миллс прочитал на карточке следующее: «Пьер Флей, иллюзионист». В одном ее уголке было напечатано: «Калиостро-стрит, 2В, индекс WC1…» – а в другом накорябано: «…или Академический театр». Гримо рассмеялся. Петтис выругался и позвонил в колокольчик, вызывая официанта.

– Так что же, – Гримо щелкнул карточкой о большой палец, – я так и думал, что примерно этим все и кончится. Вы фокусник, не так ли?

– На карточке разве это написано?

– Так-так, если я назвал профессиональный ранг ниже, прошу прощения. – Гримо качнул головой, фыркая, словно развеселившийся астматик. – Я не думаю, что вы соблаговолите показать нам одну из ваших иллюзий?

– Отчего же? С радостью, – неожиданно для всех ответил Флей.

Последующие его движения были так быстры, что застали компанию врасплох. Их можно было принять за нападение, хотя таковым они не являлись – по крайней мере, в физическом плане. Он наклонился над столом прямо к Гримо, опустил воротник пальто и снова поднял, прежде чем кто-то, кроме профессора, успел разглядеть его лицо. Однако Миллсу показалось, что он ухмылялся. Гримо продолжал сидеть в напряженной неподвижной позе. Только челюсть выступила вперед и приподнялась так, что рот стал похож на презрительную дугу, выгнувшуюся посреди подстриженной бороды. Он как ни в чем не бывало продолжал щелкать визиткой о большой палец, но кожа его приобрела сероватый оттенок.

– А теперь, прежде чем я уйду, мне нужно задать еще один вопрос знаменитому профессору, – учтиво сказал Флей. – Скоро, как-нибудь вечером, к вам кое-кто наведается. Брат и меня подвергает опасности, но я готов пойти на этот риск. Кое-кто, я повторяю, к вам наведается, причем довольно скоро. Кого вы предпочтете: меня? Или мне стоит послать брата?

– Посылайте брата, – рыкнул Гримо, внезапно поднимаясь, – и будьте прокляты!

Никто не успел проронить ни слова, как дверь за Флеем уже захлопнулась. Вместе с нею захлопнулась и дверь к любым точным сведениям, которые могли бы пролить свет на то, какая цепочка событий привела к происшествию, которое имело место в субботнюю ночь 9 февраля. Все оставшиеся сведения представляли собой фрагменты разрозненной мозаики, которые соединить в единую картину было не проще, чем собрать обугленные кусочки писем между двумя стеклами. В описанную нами ночь полый человек, как его стали называть, сделал свои первые шаги, а потом пешеходные дорожки окутала снежная тишина – и три гроба из пророчества наконец были заполнены.

Глава вторая
Дверь

В тот вечер у камина в библиотеке доктора Фелла в доме № 1 на Адельфи-Террас ключом било хорошее настроение. Доктор, весь разрумяненный, восседал в своем самом большом, удобном и старом кресле, обивка которого просела и потрескалась, – собственно, именно такие кресла и являются самыми удобными, но жен просевшая обивка почему-то всегда беспокоит. Глаза доктора Фелла буквально сияли за стеклами пенсне на черной ленточке, и каждый раз, когда его что-то смешило, он стучал своей тростью по коврику у камина. Он праздновал. Доктору Феллу нравилось праздновать прибытие своих друзей, да честно говоря, не только это. И сегодня у него был двойной повод для веселья.

Во-первых, его молодые друзья Тед и Дороти Рэмпол прибыли из Америки в радостном и оживленном расположении духа. Во-вторых, его друг Хэдли – теперь уже суперинтендант Департамента уголовного розыска Хэдли, как вы помните, – буквально на днях блестяще закрыл дело о подделке документов в Бейсуотере и теперь мог позволить себе расслабиться. Тед Рэмпол сидел по одну сторону от камина, а Хэдли – по другую, доктор же восседал между ними рядом с дымящейся чашей пунша. Наверху о чем-то совещались дамы; здесь, внизу, месье Фелл и Хэдли успели пуститься в горячий спор – в общем, Тед Рэмпол чувствовал себя как дома.

Он лениво откинулся на спинку мягкого кресла и вспоминал старые времена. Напротив него суперинтендант Хэдли, с аккуратно подровненными усами и волосами цвета потускневшей стали, улыбался и отпускал сатирические комментарии, не прекращая курить трубку. Доктор Фелл громыхал черпаком для пунша.

Судя по всему, они спорили о разных криминологических методах, в частности – о фотографии. Рэмпол с криминологией был знаком весьма поверхностно и периодически вызывал приступы веселья у представителя полиции. История началась с того, что, когда у доктора Фелла выдался перерыв между хобби и он не знал, чем себя занять, его друг, епископ Мэплхемский, улучил момент и увлек его чтением Гросса⁹³, Йезериха⁹⁴ и Митчелла⁹⁵. Так он и попался. Теперь стоит упомянуть, что доктор Фелл, к счастью, не обладал так называемым научным складом ума. Каждый раз он умудрялся разбить аппарат еще до начала эксперимента, поэтому крыша после всех его химических изысканий уцелела и, кроме занавесок, которые он случайно поджег горелкой Бунзена, больше ничего не пострадало. А вот его увлечение фотографией оказалось весьма плодотворным. Он купил камеру Давонтела для микроскопической съемки с ахроматическими линзами, и очень скоро по всему дому уже валялись фотографии, напоминающие рентгеновские снимки не очень здорового желудка. Также он утверждал, что сумел довести до совершенства метод доктора Гросса, помогающий расшифровывать записи на обугленной бумаге.

Вполуха слушая, как Хэдли подшучивает над всем этим, Рэмпол позволил своим мыслям полусонно блуждать. Он смотрел, как блики от камина танцуют на неровных стенах, уставленных книгами, слушал, как за задернутыми шторами по окну стучат мелкие снежные крупинки. И добродушно усмехался. Мир был прекрасен, и ничто не могло нарушить идиллию… или могло? Поменяв позу, он посмотрел в огонь. Из камина выскакивали искры, они напомнили ему чертика, выпрыгивающего из табакерки именно в тот момент, когда ты ничего такого не ожидаешь.

Уголовное дело! Безусловно, все было не настолько серьезно. Да это просто Мэнган в зловещей манере пытался приукрасить историю. И все же…

– Чихать я хотел на то, что там пишет Гросс, – объявил Хэдли, ударив ладонью по подлокотнику. – Люди думают, раз автор описывает все в деталях, значит он точно знает, о чем пишет. В большинстве случаев буквы на обугленной бумаге совсем не проявляются…

Рэмпол тихонько откашлялся.

– А кстати, – заговорил он, – словосочетание «три гроба» вам о чем-то говорит?

Внезапно воцарилось молчание – именно на это он и рассчитывал. Хэдли смерил его подозрительным взглядом. Доктор Фелл озадаченно заморгал над черпаком, словно эти слова смутно напоминали ему о каком-то пабе или марке сигарет. Потом в его глазах заблестел огонек.

– Хе! – сказал он. – Хе-хе-хе! Помирить нас вздумали, а? Или вы и правда что-то знаете? Какие еще гробы?

– Ну, – произнес Рэмпол, – не могу сказать, что это тянет на уголовное дело, но…

Хэдли присвистнул.

– …но, если Мэнган ничего не приукрашивал, случай это странный. Я довольно хорошо знаю Бойда Мэнгана, он несколько лет жил в доме напротив. Славный малый, много колесил по миру, и воображение у него, как у всех потомков кельтов, чересчур развитое. – Он ненадолго умолк, вспоминая смуглое лицо друга и его приятную наружность, несмотря на некоторую небрежность в одежде, его медлительность при взрывном темпераменте, импульсивную щедрость и простодушную улыбку. – Хотел сказать, он сейчас в Лондоне работает в «Ивнинг бэннер». Сегодня утром я случайно встретил его на Хэймаркет. Он затащил меня в бар и выложил всю историю. А потом, – продолжил Рэмпол, желая польстить, – когда он узнал, что я знаком с самим доктором Феллом…

– Черт побери, – перебил Хэдли, смерив его своим пытливым, проницательным взглядом, – давайте ближе к делу.

– Хе-хе, – вмешался довольный доктор Фелл, – помолчите-ка, Хэдли! Очень интересно, продолжайте, мой мальчик.

– Так вот. Судя по всему, он большой поклонник то ли лектора, то ли писателя по имени Гримо. Кроме того, он по уши влюблен в дочь этого Гримо, из-за чего стал уважать старика еще больше. У этого лектора и компании его друзей есть обычай ходить в паб рядом с Британским музеем. И несколько вечеров назад там случилось нечто, потрясшее Мэнгана до такой степени, что вряд ли выходка обычного маразматика могла бы стать тому причиной. Пока старик рассказывал то ли о трупах, восстающих из могил, то ли о чем-то не менее жизнерадостном, к ним вошел высокий странноватый на вид парень и начал нести чепуху о себе и о своем брате. Мол, будто они на самом деле умеют выбираться из могил и летать по воздуху как пушинки. – (На этом моменте Хэдли презрительно фыркнул и перестал следить за историей с прежним вниманием; доктор Фелл, наоборот, продолжал с любопытством смотреть на Рэмпола.) – Судя по всему, на самом деле вся эта странная речь была завуалированной угрозой профессору Гримо. В конечном счете незнакомец пригрозил, что его брат в ближайшем будущем наведается к старику. И что самое странное, Мэнган клянется, будто Гримо, хоть и пытался сохранить спокойствие, буквально позеленел от страха.

Хэдли усмехнулся:

– Добро пожаловать в Блумсбери! Ну и что с того? Не так уж трудно напугать впечатлительного старика…

– В том-то и дело, – нахмурившись, перебил доктор Фелл, – что Гримо совсем не такой. Я довольно хорошо его знаю. Более того, вот что я скажу, Хэдли: вам не понять, насколько это все странно, если вы незнакомы с ним. Пф-ф. Ха. Продолжайте, друг мой. Чем все закончилось?

– Гримо ничего не сказал. Более того, он разрядил напряжение, обернув все в шутку, так что безумие рассеялось. Почти сразу же после ухода незнакомца к двери паба подошел уличный музыкант и заиграл «Отважный юноша на летящей трапеции»⁹⁶. Вся компания разразилась смехом, и здравый смысл восторжествовал. Гримо улыбнулся и сказал: «Ну что ж, джентльмены, нашему ожившему трупу придется проявить еще большее проворство, если он рассчитывает улететь из окна моего кабинета».

После его слов все окончательно решили забыть о произошедшем. Однако Мэнгану стало интересно, кем был этот незнакомец, этот «Пьер Флей». Флей дал Гримо визитку, на которой было написано название театра. Мэнган его запомнил и на следующий день наведался туда якобы для того, чтобы написать заметку для газеты. Театр был расположен в Ист-Энде и оказался паршивеньким мюзик-холлом с дурной репутацией, где ежевечерне давали представления варьете. Мэнгану не хотелось случайно столкнуться с Флеем. Он завязал разговор со смотрителем сцены, который познакомил его с акробатом, выступавшим перед Флеем. Бог знает почему, этот акробат придумал себе псевдоним Великий Паяцци, хотя он, вообще-то, ирландец, причем весьма ушлый. Он-то и рассказал Мэнгану, что из себя представляет Флей в глазах артистов.

В театре за ним закрепилась кличка Блажной. Им мало что о нем известно: он ни с кем не разговаривает и быстро уходит после каждого выступления. Но что самое главное, он действительно хорош в своем деле. Акробат сказал, что он не понимает, почему на него до сих пор не вышел какой-нибудь уэст-эндский антрепренер. Объяснить это можно только тем, что сам Флей не особенно амбициозен. Его представление строится на трюках с исчезновением и появлением предметов, но в основном он работает именно с исчезновениями…

Хэдли снова презрительно фыркнул.

– Да не торопитесь вы с выводами. – Рэмпол продолжал стоять на своем. – Насколько я понял, это не привычные нам давно уже устаревшие фокусы. Мэнган рассказал мне, что Флей работает без ассистента и что весь его реквизит умещается в ящике размером с гроб. Если вы хоть что-то знаете о фокусниках, вы можете себе представить, какая гора вещей им обычно необходима. О, а еще, похоже, он зациклен на теме гробов. Великий Паяцци однажды спросил у него, чем вызван такой интерес. Флей резко обернулся, заставив его подпрыгнуть от неожиданности, и с широкой ухмылкой сказал: «Нас втроем однажды похоронили заживо. Только одному из нас удалось сбежать!» Паяцци поинтересовался: «Как же у вас получилось выбраться?» На что Флей спокойно ответил: «Все дело в том, что у меня не получилось. Я как раз был тем, кому выбраться не удалось».

Хэдли теребил мочку уха. Он разом посерьезнел.

– Послушайте, – сказал он с явной озабоченностью, – описанная вами ситуация, возможно, заслуживает гораздо больше внимания, чем я думал. По крайней мере, точно можно сказать, что этот малый сумасшедший. Если он затаил какую-то воображаемую обиду… Вы говорите, он иностранец? Я могу позвонить в Министерство внутренних дел, пусть его проверят. А потом, если он попытается причинить какие-то неприятности вашему другу…

– А он пытается причинить какие-то неприятности? – уточнил доктор Фелл.

Рэмпол поерзал:

– Каждое утро, начиная со среды, профессору Гримо приходят письма. Он, как правило, их молча рвет, но кто-то рассказал его дочери о случае в пабе, и она забеспокоилась. Наконец, вдобавок ко всему, вчера Гримо и сам начал вести себя странно.

– Это как? – Доктор Фелл убрал от лица руку, которой он до этого прикрывал глаза, и посмотрел на Рэмпола, моргая от яркого света.

– Вчера он позвонил Мэнгану и сказал: «Я хочу, чтобы в субботу вечером вы были у меня дома. Кое-кто угрожает нанести мне визит». Естественно, Мэнган тут же предложил обратиться в полицию, но Гримо даже слышать об этом не хотел. Тогда Мэнган ему сказал: «Ну подождите, сэр, этот приятель явно не в себе и может быть опасен. Разве вы не хотите предпринять какие-нибудь меры предосторожности?» На что профессор ему ответил: «Да! Конечно! Я хочу купить картину».

– Что, простите? – спросил Хэдли, выпрямившись.

– Картину на стену. Нет, я не шучу. Он вроде бы действительно ее купил. Какой-то пейзаж, довольно странный: деревья, надгробья; полотно оказалось чертовски большим, и его пришлось тащить наверх сразу двум рабочим. Я говорю «чертовски большим» наобум, потому что сам картину не видел. Ее написал художник по имени Барнаби, он один из членов клуба Гримо и криминалист-любитель… Да, вот такие у Гримо представления о самозащите.

Рэмпол повторил свои слова с нажимом специально для Хэдли, который опять на него странно посмотрел. Они оба повернулись к доктору Феллу. Пышная копна его волос была взлохмачена, он сидел, сложив руки на рукояти трости, и тяжело дышал. Заметив, что его реакции ждут, доктор Фелл кивнул, потом уставился в камин. Когда он заговорил, напряжение в комнате усилилось еще больше.

– Есть ли у вас адрес, мой дорогой? – спросил он бесцветным голосом. – Да? Хорошо. Хэдли, вам стоит пойти завести машину.

– Да, но… подождите…

– Когда предположительно ненормальный человек угрожает здоровому, вы можете обеспокоиться, а можете отмахнуться, – сказал доктор Фелл, снова кивая. – Однако, когда здравомыслящий человек начинает вести себя ненормально, уж я-то точно не могу не обеспокоиться. Возможно, это все ерунда. Но мне это не нравится. – Он с видимым усилием поднялся, покряхтывая. – Ну, вперед, Хэдли. Мы отправимся туда и посмотрим, что там да как, даже если уже поздно.

По узким улочкам Адельфи носился резкий кусачий ветер; снег прекратился. Теперь он эфемерным белым покровом лежал на террасе и садах на набережной Виктории. На ярко освещенном и пустынном в театральное время Стрэнде снег превратился в грязную кашу. Когда они повернули на Олдвич, на часах было пять минут одиннадцатого. Хэдли молча вел машину, отгородившись от всех поднятым воротником. Когда доктор Фелл рыкнул на него, призывая ехать побыстрее, Хэдли сначала посмотрел на Рэмпола, а потом на самого доктора, сидевшего сзади.

– Знаете что? Это одна сплошная чепуха, – не выдержал он. – И к нам эта история не имеет никакого отношения. Кроме того, если кто-то к нему и наведался, то сейчас его уже там, скорее всего, нет.

– Знаю, – ответил доктор Фелл. – Вот этого я и боюсь.

Машина вылетела на Саутгемптон-Роу. Хэдли то и дело нажимал на клаксон, словно давал выход своим эмоциям, но скорость прибавил. Эта улица была похожа на мрачный каньон, переходящий в еще более мрачный каньон Рассел-сквер. По западной стороне бежало несколько дорожек следов, следов колес было и того меньше. Если вам знакома телефонная будка на северном конце улицы, на которую можно выйти сразу же после того, как вы пересечете Кеппел-стрит, то вы видели и дом напротив нее, хотя велики шансы, что не обратили на него внимание. Рэмпол же внимательно разглядел простой широкий фасад этого трехэтажного здания: первый этаж был построен из каменных блоков, выкрашенных в серовато-коричневый цвет, верхние же этажи – из рыжего кирпича. Шесть ступенек вели к большой парадной двери с окантованной латунью прорезью для писем и латунной ручкой. Весь дом был погружен в темноту, только в двух окнах первого этажа горел свет, просачивавшийся сквозь занавески. На первый взгляд казалось, что это самый скучный дом в скучном районе. Но недолго ему оставалось быть таковым.

Занавеска была отодвинута в сторону. Одно из освещенных окон поднялось вверх с громким стуком как раз, когда они проезжали мимо. Некто вскарабкался на подоконник – его фигура четко вырисовывалась на фоне поскрипывающего ставня, – помедлил, а потом прыгнул. Ему удалось перемахнуть далеко за острые пики забора. Он приземлился на одну ногу, поскользнулся на снегу, и его вынесло за бордюр практически под колеса машины.

Хэдли ударил по тормозам. Машина только врезалась в бордюр, а он уже выскочил и подхватил человека под руки, прежде чем тот успел самостоятельно подняться на ноги. В свете фар Рэмпол разглядел знакомое лицо.

– Мэнган! – воскликнул он. – Какого черта!

На Мэнгане не было ни пальто, ни шляпы. Его глаза блестели, как сверкающий на свету снег, облепивший его руки и ладони.

– Кто это? – спросил он хрипло. – Я в порядке, не трогайте! Да отпустите же меня! – Мэнган вырвался от Хэдли и начал вытирать руки о пиджак. – Кто… Тед! Послушай. Возьми с собой кого-нибудь. Поторопись! Он нас запер – наверху кто-то выстрелил; мы только что услышали. Он нас всех запер, понимаешь…

Рэмпол посмотрел ему за спину и увидел в окне женский силуэт. Хэдли быстро прервал поток бессвязных слов:

– Притормозите. Кто вас запер?

– Он запер! Флей! Он все еще здесь. Мы услышали выстрел, но дверь была слишком толстой, чтобы ее взломать. Ну что же, вы идете?

Он уже взбегал по крыльцу, Хэдли и Рэмпол припустили за ним. Никто из них не ожидал, что дверь окажется незапертой, но она тут же распахнулась, стоило Мэнгану повернуть ручку. В прихожей с высоким потолком было темно, только в дальнем конце на столе горела лампа. У всех троих создалось впечатление, будто там кто-то стоял, смотрел на них – с лицом еще более гротескным, чем они представляли себе Пьера Флея; а потом Рэмпол разглядел, что это всего лишь японский доспех, увенчанный дьявольской маской. Мэнган поспешил к двери направо и повернул ключ, торчавший из замочной скважины. Дверь тут же распахнулась от движения изнутри – это была девушка, чей силуэт они увидели в окне, – но Мэнган не дал ей выйти, задержав ее вытянутой рукой. Сверху донесся громкий стук.

– Все в порядке, Бойд! – вскричал Рэмпол, чувствуя, как сердце уходит в пятки. – С нами суперинтендант Хэдли, я рассказывал тебе о нем. Где? Что происходит?

Мэнган указал в сторону лестницы:

– Поторопитесь. Я позабочусь о Розетте. Он все еще наверху. Он не может выбраться. Ради всего святого, будьте осторожны!

Он потянулся к громоздкому оружию на стене, а они ринулись наверх по устланной толстым ковром лестнице. На верхнем этаже было совсем темно, он казался нежилым. Однако из ниши над лестничным пролетом лился свет. Стук сменился серией глухих ударов.

– Доктор Гримо! – кричал кто-то. – Доктор Гримо, отвечайте же!

У Рэмпола не было времени оценить густую экзотическую атмосферу этого места. Он поспешил за Хэдли по второму лестничному пролету, пробежал под открытой аркой и оказался в широком коридоре, который шел поперек дома, а не вдоль. Стены здесь были обиты дубовыми панелями, на длинной стене этого вытянутого помещения, находящейся напротив лестницы, располагались три занавешенных окна, все шаги заглушал толстый черный ковер. На коротких сторонах этого прямоугольника имелись две двери, обращенные друг к другу. Дверь в дальней правой стене была распахнута, другая же дверь, находившаяся всего в нескольких метрах от лестницы, оставалась запертой, несмотря на то что в нее отчаянно стучал кулаками какой-то мужчина.

Заметив их появление, мужчина обернулся. И хотя в самом коридоре не было источников света, из полукруглой ниши над лестницей лился свет – он исходил из живота стоявшего там латунного Будды, – и они смогли все хорошенько рассмотреть. Так вот, в луче света стоял запыхавшийся невысокий человек, неопределенно жестикулируя. Копна волос на большой голове делала его похожим на гоблина, он уставился на пришедших и вскрикнул:

– Бойд? Дрэйман? Я спрашиваю, ты ли это? Кто здесь?

– Полиция, – сказал Хэдли, пройдя вперед и заставив коротышку отпрыгнуть в сторону.

– Туда не попасть, – сказал человечек, похрустывая костяшками. – Но нам надо как-то туда пробраться. Дверь заперта изнутри. И там кто-то один на один с Гримо. Был выстрел… Он не отвечает. Где мадам Дюмон? Приведите мадам Дюмон! Тот тип все еще там, зуб даю!

Хэдли резко обернулся:

– Хватит заниматься ерундой, лучше поищите щипцы. Ключ остался в замочной скважине, мы повернем его отсюда. Да, мне нужны щипцы. У вас они есть?

– Я… я не знаю, где они.

Хэдли посмотрел на Рэмпола:

– Сбегайте вниз, достаньте ящик с инструментами из моей машины. Он под задним сиденьем. Возьмите самые тонкие щипцы, которые найдете, а заодно можете прихватить несколько тяжелых гаечных ключей. Если этот тип вооружен…

Рэмпол повернулся и увидел, как из арки, тяжело дыша, появляется доктор Фелл. Доктор ничего не сказал, хотя лицо его было уже не таким красным. Рэмпол спустился вниз очень быстро, перепрыгивая через ступеньки, но ему показалось, что на поиск щипцов у него ушла целая вечность. Вернувшись в дом, он услышал, как из-за закрытой двери на первом этаже доносится голос Мэнгана и истерические причитания девушки.

По-прежнему сохранявший спокойствие Хэдли аккуратно вставил щипцы в замочную скважину. Сильными руками он зажал ключ и начал поворачивать его влево.

– Там что-то двигается, – заметил коротышка.

– Я разберусь, – ответил Хэдли. – В сторону!

Он надел перчатки, приготовился и толкнул дверь. Она с таким грохотом ударилась о стену, что зазвенели подвески на канделябре. Никто не вышел, хотя некто и делал попытки. Ярко освещенная комната была пуста. Некто, весь в крови, как заметил Рэмпол, силился встать на четвереньки посреди черного ковра. Издав задушенный всхлип, некто повернулся на бок и замер.

Глава третья
Маска

– Вы двое, оставайтесь у двери, – велел Хэдли. – Слабонервным лучше отвернуться.

Доктор Фелл ввалился в комнату вслед за ним, Рэмпол же остался в дверном проеме, опершись вытянутой рукой о косяк. Гримо сжимал зубы, чтобы кровь не пошла ртом, при попытке доползти до двери у него открылось кровотечение. Хэдли приподнял его, прислонив к своему колену. За маской черно-серой щетины лицо Гримо уже приобретало синеватый оттенок; запавшие глаза были закрыты; он все еще пытался прижимать насквозь пропитавшийся кровью платок к ране от пули на груди. Они услышали слабый прерывистый вздох. Несмотря на сквозняк, в воздухе все еще витал резкий запах порохового дыма.

– Умер? – спросил Фелл.

– Умирает, – поправил Хэдли. – Видите, какой цвет? Пуля пробила ему легкое. – Он повернулся к невысокому человеку в проходе. – Срочно вызывайте «скорую помощь». Он уже не жилец, но есть шанс, что он успеет что-нибудь сказать, прежде чем…

– Да, – доктор Фелл мрачно посмотрел на Хэдли, – ведь для нас это сейчас самое важное?

– Все остальное уже не в нашей власти, – спокойно ответил Хэдли. – Так что да, самое важное. Дайте мне несколько подушек с дивана. Нужно устроить его поудобнее.

Хэдли медленно опустил голову Гримо на подушку и наклонился поближе:

– Доктор Гримо! Доктор Гримо! Вы меня слышите?

Восковые на вид веки задрожали. Глаза Гримо, едва приоткрытые, посмотрели на него так странно, так беспомощно и озадаченно – словно с лица умного, образованного человека на него смотрели глаза ребенка. Создавалось впечатление, будто он не понимал, что произошло. На нем был халат, пенсне болталось на шнурке; он слабо шевельнул пальцами, словно пытался его подобрать. Могучая грудь продолжала едва заметно подниматься и опускаться.

– Доктор Гримо, я из полиции. Кто это сделал? Если не можете говорить, не пытайтесь. Просто кивните. Был ли это Пьер Флей?

Слабый проблеск понимания сменился еще более озадаченной гримасой. Потом Гримо отчетливо покачал головой.

– Кто же это тогда был?

Гримо жаждал ответить, причем так страстно, что это истощило его силы. Он заговорил в первый и последний раз. Едва шевелящимися губами он пробормотал фразу, истолкование которой, да и сами слова потом озадачили многих. И потерял сознание.

Окно по левую руку было приподнято на несколько дюймов, оттуда тянуло холодом. Рэмпол поежился. Некогда выдающийся человек теперь лежал неподвижно на нескольких подушках, как порвавшийся мешок; внутри еще что-то билось в ритме часов, свидетельствуя, что жизнь еще теплится – но не более. В ярко освещенной тихой комнате было слишком много крови.

– Боже! – не выдержал Рэмпол. – Неужели мы ничего не можем сделать?

– Все, что мы сейчас можем сделать, – это взяться за работу. – Хэдли явно был раздосадован. – «Он все еще там…» Сборище дураков! Включая меня. – Суперинтендант указал на окно. – Разумеется, он ускользнул отсюда еще до того, как мы вошли в дом. А сейчас его и след простыл.

Рэмпол огляделся. Дымка от порохового дыма рассеивалась, и с его глаз словно спала пелена. Только сейчас он смог разглядеть обстановку.

Это была комната площадью примерно пятнадцать квадратных футов со стенами, обитыми дубовыми панелями, и толстым черным ковром на полу. По левую руку (если стоять в дверном проеме) находилось окно с раздувающимися коричневыми шторами из бархата. По обе стороны от окна по стене тянулись высокие книжные полки с мраморными бюстами наверху. Неподалеку от окна, так чтобы свет падал с левой стороны, стоял массивный стол с полированной столешницей и ножками, вырезанными в форме когтистых лап. Мягкий стул был отодвинут; в дальнем левом углу стола располагалась лампа с абажуром из мозаичного стекла, под ней стояла бронзовая пепельница с выкуренной сигарой, превратившейся в длинную колбаску пепла. На бюваре лежала закрытая книга в переплете из телячьей кожи, сам стол был чистым, на нем больше ничего не было, кроме ящичка с ручками и стопки листков для заметок, прижатых занятной маленькой фигуркой – бизоном, вырезанным из желтого нефрита.

Рэмпол посмотрел в противоположный от окна конец комнаты. Справа располагался огромный каменный камин, тоже обрамленный полками и бюстами. Над камином за щитом с гербом, который Рэмпол (в тот момент) не стал разглядывать, висели две скрещенные фехтовальные рапиры. Только в этой части комнаты мебель была в беспорядке. Прямо перед огнем лежала перевернутая коричневая кожаная кушетка, кожаное кресло лежало спинкой на свернутом в рулон каминном коврике. На кушетке виднелась кровь.

Наконец, на задней стене комнаты, напротив двери, Рэмпол заметил картину. Между книжными полками зияло пустое место, судя по следам на ковре, оттуда явно недавно убрали несколько застекленных витрин. Место предназначалось для картины, которую Гримо так и не довелось повесить. Сама она лежала лицевой стороной к двери неподалеку от умирающего, кто-то дважды рассек ее ножом. Вместе с рамой она была семь футов в ширину и четыре в высоту: такая большая, что Хэдли пришлось перетащить ее в свободный центр комнаты и перевернуть, чтобы рассмотреть.

– Это та самая картина, которую он купил, чтобы «защитить себя», не так ли? – сказал Хэдли, прислоняя холст к спинке черной кушетки. – Посмотрите-ка, Фелл, не кажется ли вам, что Гримо был не менее безумен, чем этот тип Флей?

Доктор Фелл, который с большим интересом разглядывал окно, неловко повернулся:

– Чем Пьер Флей, который этого преступления не совершал, – пробормотал он, сдвигая свою широкополую шляпу на затылок. – Хм, видите ли вы какое-нибудь оружие, Хэдли?

– Нет, не вижу. Во-первых, тут нет ни одного пистолета, а мы ищем крупнокалиберный автоматический. Ножа, которым изрезали это творение, тоже нет. Поглядите на нее. На мой взгляд, так самый посредственный пейзаж.

Рэмполу же пейзаж посредственным не показался. Была в нем какая-то проникновенная сила, словно художник писал его в порыве ярости и сумел поймать в краски ветер, который гнул кривые деревья. Глядя на нее, вы ощущали уныние и ужас. Картина была выполнена в мрачных тонах, зеленоватых, серых и черных, только на заднем плане выделялись низкие белые горы. На переднем плане за ветвями корявого дерева виднелись три заросших травой надгробия. Как ни странно, картина передавала ту же атмосферу, что царила в самой этой комнате, – с примесью чего-то иностранного, трудно уловимого, как слабый запах. Надгробия разрушались; с определенного ракурса создавалась иллюзия, будто могильные холмики начали вспучиваться и растрескиваться. Пейзаж не смогли испортить даже крестом нанесенные порезы.

Рэмпол продолжал разглядывать его, когда услышал топот шагов на лестнице, доносившийся из коридора. В комнату ворвался Бойд Мэнган, еще более осунувшийся и растрепанный, чем во время их неожиданной встречи. Даже короткие проволочные завитки черных волос выглядели взъерошенными. Он бросил быстрый взгляд на мужчину на полу, сведя густые брови, и стал поглаживать свою пергаментную щеку. Мэнган был примерно того же возраста, что и Рэмпол, но из-за косых морщинок у глаз выглядел лет на десять старше.

– Миллс рассказал мне. Он уже?.. – Мэнган быстро кивнул в сторону Гримо.

Хэдли задал встречный вопрос:

– Вы вызвали «скорую»?

– Парни с носилками скоро будут здесь. Весь район кишит больницами, и никто не знает, куда звонить. Я вспомнил о друге профессора, который держит лечебницу неподалеку. Они…

Он отступил в сторону, давая дорогу двум санитарам и благодушному, гладко выбритому человечку, следовавшему за ними.

– Это доктор Питерсон, а это… кхм, полиция. И вот ваш… пациент.

Доктор Питерсон втянул одну щеку и поспешил вперед.

– На носилки его, ребята, – приказал он после быстрого осмотра. – Я не буду извлекать пулю здесь. Поаккуратнее с ним.

Пока санитары занимались носилками, доктор, нахмурившись, с любопытством оглядывал комнату.

– Есть ли хоть какой-то шанс? – спросил Хэдли.

– Он может протянуть еще пару часов, но не больше, скорее – даже меньше. Если бы не его могучее телосложение, он бы уже был мертв. Похоже, пытаясь подняться, он еще больше повредил легкое и порвал его вдоль. – Доктор Питерсон опустил руку в карман. – Вы хотите вызвать полицейского врача, не так ли? Вот моя визитная карточка. Я сохраню пулю, когда ее вытащу. Навскидку, это пуля тридцать восьмого калибра, выпущенная с расстояния примерно трех метров. Могу я спросить, что тут случилось?

– Убийство, – ответил Хэдли. – Пусть с ним сидит медсестра, чтобы, если он вдруг что-то скажет, она могла записать это слово в слово.

Доктор поспешно ушел. Хэдли что-то накорябал на листке из своей записной книжки и передал это Мэнгану.

– Остудили голову? Отлично. Я хочу, чтобы вы позвонили в полицейский участок на Хантер-стрит и передали им эти инструкции; они свяжутся со Скотленд-Ярдом. Если спросят, что случилось, можете им рассказать. И да, доктору Ватсону нужно будет отправиться по адресу этой лечебницы, тогда как остальным следует прийти сюда… А это еще кто?

На пороге стоял тот самый невысокий, худощавый парень с большой головой, который недавно колотил в дверь. Теперь в ярком свете Рэмпол разглядел копну темно-рыжих, как у гоблина, волос, водянисто-карие глаза, увеличенные толстыми стеклами очков в золотой оправе, худое лицо с большим ртом. Рот этот двигался, отчетливо выговаривая слова и обнажая редкие зубы, а движения губ напоминали рыбу. Артикуляция выдавала в нем оратора. Всякий раз, когда он заговаривал, создавалось впечатление, будто он обращается к аудитории, поднимая и опуская голову так, словно по ходу дела заглядывает в записи, говорил он при этом звучно и монотонно, устремив взгляд куда-то поверх голов слушателей. Вы бы решили, что он бакалавр естественных наук с социалистическими склонностями, и не ошиблись бы. Одежда его была в рыжеватую клетку. Он стоял, сцепив руки перед собой. Ужас, обуявший его ранее, сменился загадочным спокойствием. Он слегка поклонился и произнес бесцветным голосом:

– Меня зовут Стюарт Миллс. Я секретарь доктора Гримо; точнее, я был им. – Его взгляд заскользил по комнате. – Могу я спросить, что произошло с преступником?

– Он предположительно сбежал через окно, пока все мы пребывали в вящей уверенности, что он не сможет выбраться. А теперь, мистер Миллс…

– Прошу прощения, – возразил звучный голос с некой эфемерной отстраненностью. – Если преступник и правда сумел это сделать, он, должно быть, экстраординарный человек. Вы осмотрели окно?

– Он прав, Хэдли, – подал голос доктор Фелл с тяжелой одышкой. – Взгляните! Все это начинает меня беспокоить. Я вам искренне говорю: если наш преступник не ушел отсюда через дверь…

– Он через нее не выходил, – объявил Миллс и улыбнулся. – И я не единственный тому свидетель. Я все видел от начала до конца.

– Значит, он был легче воздуха, раз сумел покинуть дом через окно. Откройте окно, давайте взглянем. Хотя… Подождите! Лучше сначала осмотреть комнату.

В комнате никто не прятался. Немногим позже Хэдли не без усилий поднял окно наверх. Снег был нетронут, более того – он ровным слоем покрывал и раму, и весь широкий внешний подоконник. Рэмпол высунулся наружу и огляделся.

На западе сияла яркая луна, она высвечивала каждую деталь так, что все обретало четкость резьбы по дереву. До земли было не меньше пятнадцати футов; вниз уходила стена из гладких мокрых камней. Внизу был задний двор, обнесенный низкой стеной – точно такой же, как у других домов в этом ряду. Снег во дворе был нетронут, как и у всех остальных дверей, которые они могли рассмотреть, наверху стен он тоже лежал гладким покровом. Внизу во всей стене этого дома не было ни одного окна. Оказалось, что окна есть только на верхнем этаже, причем до ближайшего – того, которое располагалось слева по коридору, – было не меньше тридцати футов. Ближе всего с правой стороны было окно в соседнем доме, находившееся на таком же расстоянии. Далее простиралась шахматная доска из примыкающих друг к другу задних дворов, то были дворы выстроившихся вдоль площади домов, ближайший из них находился в нескольких сотнях ярдов. Наконец, если посмотреть вверх, выглянув из окна, взгляд легко взбегал на пятнадцать футов по абсолютно гладкой каменной стене прямо к крыше, скат которой совсем не подходил для того, чтобы ухватиться за него руками или привязать к нему веревку.

Однако Хэдли, вытянув шею как можно дальше, скрежетнул зубами.

– Вот оно! – объявил он. – Посмотрите сюда! Предположим, он сначала прикрепляет веревку к трубе или чему-то еще; забравшись в комнату, он оставляет ее висеть за окном. Потом он убивает Гримо, выбирается наружу, карабкается к краю крыши, ползет дальше, чтобы отвязать веревку от трубы, и сбегает. Думаю, там найдется немало следов…

– Да, – подал голос Миллс. – Я считаю, самое время сказать, что их вы там не найдете.

Хэдли обернулся. Все это время Миллс рассматривал камин, но теперь он одарил всех широкой невозмутимой улыбкой, обнажив редкие зубы. При этом его взгляд казался нервным, а на лбу блестели бисеринки пота.

– Понимаете, – продолжил он свою мысль, поднимая вверх указательный палец, – как только я понял, что человек с фальшивым лицом исчез…

– С каким? – переспросил Хэдли.

– Фальшивым лицом. Я понятно изъясняюсь?

– Нет, мистер Миллс. Но вернемся к крыше.

– Понимаете, на ней нет ни следов, ни каких бы то ни было других отметин, – ответил Миллс, широко открыв глаза. Это был еще один трюк из его арсенала: улыбаться и смотреть на собеседника, словно его охватило вдохновение, хотя со стороны этот «вдохновенный взгляд» казался немного придурковатым. Он снова поднял палец вверх. – Я повторюсь, джентльмены, когда я понял, что человек с фальшивым лицом, судя по всему, исчез, я тут же понял, что это выйдет мне боком.

– Почему?

– Потому что я наблюдал за дверью. И должен клятвенно заявить, что преступник через нее не выходил. Это ясно. Следовательно, приходим к выводу, что он мог покинуть дом следующими способами: а) с помощью веревки на крыше – или б) вскарабкавшись по трубе на крышу. Простая математическая вероятность. Если PQ = pq, то совершенно очевидно, что PQ = pq + pb + qa + ab.

– Да неужели? – сдержанно отреагировал Хэдли. – И что дальше?

– Как вы можете заметить – точнее, как вы могли бы заметить, если бы дверь была открыта, – продолжил Миллс с дотошной точностью, – в конце этого коридора находится мой кабинет. Там, в свою очередь, находится дверь, ведущая на чердак и, следовательно, к люку на крышу. Подняв крышку люка, я внимательно осмотрел обе стороны крыши над этой комнатой. Никаких следов на снегу там не было.

– Но вы туда не выходили? – с нажимом спросил Хэдли.

– Нет. Я бы не удержался на ногах, если бы вышел. Более того, я не уверен, что это было бы возможно даже в сухую погоду.

Доктор Фелл повернул к нему сияющее лицо. Казалось, он с трудом удерживался от того, чтобы не взять это чудо на руки и не подкинуть в воздух, как необыкновенную игрушку.

– А дальше что, мальчик мой? – спросил он приветливо. – В смысле, что вы подумали, когда ваше уравнение рассыпалось?

Миллс продолжал загадочно улыбаться:

– Это нам еще предстоит увидеть. Я математик, сэр. Я никогда не разрешаю себе предполагать. – Он сложил руки на груди. – Однако, несмотря на мое уверенное заявление, что он не покинул комнату через дверь, мне хотелось бы еще раз обратить на это ваше внимание, джентльмены.

– Сейчас вы должны точно описать все, что произошло здесь этим вечером. – Хэдли провел ладонью по лбу. Потом сел за стол и достал свою записную книжку. – Спокойно! Будем двигаться последовательно. Итак. Как долго вы работали у профессора Гримо?

– Три года и восемь месяцев, – ответил Миллс, сжав зубы.

Рэмпол это заметил: записная книжка создала атмосферу допроса, и теперь он сдерживал себя, чтобы отвечать кратко.

– Перечислите ваши обязанности.

– Частично работа с корреспонденцией и общие секретарские обязанности. И главная обязанность – помогать ему готовить к выпуску новый труд под названием «История и происхождение среднеевропейских суеверий, совместно с…»

– Несомненно. Сколько человек проживает в доме?

– Помимо меня и Гримо, четверо.

– Да-да, и?

– А! Вам нужны их имена. Розетта Гримо, его дочь. Мадам Дюмон, экономка. И старый друг доктора Гримо по фамилии Дрэйман. Еще горничная, фамилию которой мне не сообщили, но зовут ее Энни.

– Кто был в доме сегодня ночью во время произошедшего?

Миллс приподнял носок своего ботинка, удерживая равновесие, и уставился на него – еще один трюк из его коллекции.

– На этот вопрос я, разумеется, не могу ответить со всей уверенностью. Но я расскажу вам все, что знаю. – Он перекатился с пятки на носок и обратно. – После ужина, в семь тридцать, доктор Гримо поднялся сюда, намереваясь поработать. Это его обычное субботнее занятие. Он сказал мне, чтобы его никто не беспокоил до одиннадцати. Это тоже нерушимая традиция. Однако еще он сказал… – на лбу молодого человека вдруг снова выступили бисеринки пота, хотя лицо его оставалось бесстрастным, – сказал… что в половине десятого к нему может заглянуть гость.

– Он не уточнил, что это за гость?

– Нет.

Хэдли подался вперед:

– Давайте начистоту, мистер Миллс! Разве вы не слышали, что ему угрожали? Разве вы не слышали, что случилось вечером в среду?

– Я, э-э, да, безусловно, я располагал такой информацией. Более того, я сам присутствовал в таверне «Уорвик» тем вечером. Мэнган, наверное, вам рассказал?

Нервничая, и тем не менее с пугающей красочностью, он стал пересказывать всю историю сначала. Тем временем доктор Фелл отошел в сторону и продолжил дальше заниматься исследованием, к которому он уже несколько раз приступал этой ночью. Судя по всему, его больше всего интересовал камин. Так как Рэмпол уже знал о том, что произошло в таверне «Уорвик», он не слушал Миллса, а наблюдал за доктором Феллом. Доктор изучил пятна крови, разбрызганные по верху спинки и правому подлокотнику уроненной кушетки. На камине было еще больше кровавых пятен, а вот на черном ковре их было трудно различить. Следы борьбы? Тем не менее, как заметил Рэмпол, ни одна кочерга не упала – все они ровно стояли на подставке в таком положении, что в случае любой потасовки у камина они бы все разом упали с громким лязгом. Едва теплящийся огонь почти потух, заваленный сверху грудой обуглившейся бумаги.

Доктор Фелл что-то бормотал себе под нос. Он потянулся наверх, чтобы рассмотреть герб. Для Рэмпола, ничего не смыслившего в геральдике, герб представлял собой щит, разделенный на красный, синий и серебряный сектора: в верхней части располагались черный орел и месяц, а в нижней – нечто, напоминающее шахматные ладьи. И хотя цвета были приглушены, щит сиял варварским богатством красок, соответствующим странной варварской атмосфере самой комнаты. Доктор Фелл закряхтел.

Однако доктор Фелл не вымолвил ни слова, пока не перешел к книгам на полках по левую сторону от камина. Как истинный библиофил, он буквально набросился на них. Стал доставать книгу за книгой, просматривать титульные страницы, потом убирать обратно. Причем, судя по всему, его внимание цепляли самые сомнительно выглядящие тома. Своими действиями он поднял столько пыли и шума, что это мешало Миллсу рассказывать. Потом доктор встал и многозначительно помахал перед ними несколькими из заинтересовавших его книг.

– Не хочу вас перебивать, Хэдли, но это все очень чуднó и показательно. Гавриил Дёбрентей «Yorick es Eliza levelei» в двух томах. Девять томов «Shakspere Minden Munkdi» в разных изданиях. И вот еще имя… – Он запнулся. – Хм. Ха. Вы что-нибудь об этом знаете, мистер Миллс? Это единственные книги, с которых давно не стирали пыль.

Миллс сбился:

– Я… я не знаю. Мне кажется, они из той стопки, которую доктор Гримо хотел отправить на чердак. Мистер Дрэйман нашел их прошлым вечером за другими книгами, когда мы убирали некоторые шкафы из комнаты, чтобы освободить место для картины… На чем это я остановился, мистер Хэдли? Ах да. Когда доктор Гримо сказал, что кто-то собирается нанести ему визит, у меня не было никаких причин полагать, что это будет человек из «Уорвика». Он не сделал на это ни одного намека.

– Что именно он сказал?

– Э-э, дело в том, что после ужина я работал в большой библиотеке на первом этаже. Он предложил мне в половине десятого подняться наверх, в мой кабинет, сидеть там с открытой дверью и «посматривать» в сторону этой комнаты на случай…

– На случай чего?

Миллс прочистил горло:

– Он не уточнил.

– То есть он сказал вам все это, – Хэдли начал закипать, – и вы даже не заподозрили, кого он ждал?

– Я думаю, – вмешался доктор Фелл, мягко кашлянув, – что могу объяснить, что именно пытается до нас донести наш юный друг. Ему, должно быть, приходится нелегко. Он имеет в виду, что, несмотря на все железные убеждения молодого бакалавра наук, несмотря на самую прочную броню из всяких x в квадрате плюс 2xy + y в квадрате, он все же обладает достаточно богатым воображением, чтобы разыгравшаяся в таверне «Уорвик» сцена произвела на него впечатление. И ему попросту не хотелось знать больше, чем требовалось для выполнения прямых обязанностей. Не так ли?

– Не могу сказать, что это так. – В голосе Миллса тем не менее сквозило облегчение. – Мои мотивы никак не связаны с этими фактами. Вы заметили, что я в точности следую указаниям. Я поднялся сюда ровно в половине десятого…

– Где в это время находились все остальные? Соберитесь! – потребовал Хэдли. – И не говорите, что вы точно не знаете. Просто скажите нам, где они были, по вашему мнению.

– Насколько мне известно, мисс Розетта Гримо и Мэнган были в гостиной, где играли в карты. Дрэйман сказал мне, что собирается в город. Я его не видел.

– А мадам Дюмон?

– Я встретил ее по пути сюда. Она спускалась вниз с не допитым Гримо кофе… Я направился в мой кабинет, оставил дверь открытой и повернул столик с пишущей машинкой так, чтобы можно было поглядывать в коридор во время работы. И точно… – он зажмурился, потом снова открыл глаза, – и точно без пятнадцати десять раздался звонок в парадную дверь. Электрический звонок находится на втором этаже, и я совершенно отчетливо его услышал.

Еще две минуты спустя мадам Дюмон поднялась по лестнице. Она несла поднос для визитных карточек. Она собиралась было постучать к Гримо, как тут неожиданно следом за ней появился, э-э, высокий мужчина. Мадам Дюмон обернулась и тоже его увидела. Потом она обратилась к нему, я не могу передать ее реплику дословно, но суть заключалась в том, что она спрашивала, почему он не подождал внизу. Похоже, она нервничала. И этот, э-э, высокий мужчина ничего ей не ответил. Он прошествовал к двери, неспешно опустил воротник пальто, снял кепи и сунул его в широкий карман. Мне кажется, он усмехнулся, а мадам Дюмон что-то на это возмущенно ответила, потом прижалась к стене и поспешно открыла дверь. На пороге возник очевидно раздраженный Гримо; в точности цитирую его слова: «Что, черт возьми, за переполох вы тут устроили?» Потом он застыл, изучая высокого мужчину. Его следующие слова были такими: «Во имя всего святого, кто вы?»

Миллс говорил все быстрее и быстрее; улыбка его сделалась жуткой, хотя он просто пытался широко улыбаться.

– Спокойнее, мистер Миллс. Вы успели как следует рассмотреть этого высокого мужчину?

– Да, и довольно неплохо. Выйдя в коридор из арки, он как раз бросил взгляд в моем направлении.

– И?

– Воротник пальто был поднят, и еще он носил кепи. Я, так сказать, дальнозорок, джентльмены, поэтому смог хорошо различить черты лица. Он носил детскую маску, которая была сделана из папье-маше. Насколько я помню, она изображала вытянутое розовое лицо с широко открытым ртом. Думаю, я могу смело утверждать, что…

– В целом вы правы, – раздался неприветливый голос со стороны дверного проема. – Он действительно носил маску. И к сожалению, так ее и не снял.

Глава четвертая
Невозможное

Она стояла в дверном проеме, переводя взгляд с одного на другого. У Рэмпола создалось впечатление, что перед ним необыкновенная женщина, хотя он и не мог объяснить почему. В ее внешности не было ничего примечательного, за исключением живых черных глаз, покрасневших и грустных, словно от давно высохших слез. Она как будто вся состояла из противоречий. Небольшого роста, крепкого сложения, с широким лицом, довольно высокими скулами и блестящей кожей; несмотря на это, Рэмполу показалось, что стоит ей только приложить усилия, и она станет настоящей красавицей. Ее темно-каштановые волосы были небрежно зачесаны за уши. Она была одета в самое простое черное платье с двумя белыми, перекрещивающимися на груди вставками; при этом нельзя было назвать ее невзрачной.

Что-то в ней было такое… Умение держать себя? Сила? Стать? Ее словно окружала плотная наэлектризованная аура, в ней чувствовались энергия, потрескивание и жар грозовой тучи. Она двинулась в их сторону, ее обувь поскрипывала в такт каждому шагу. Темные глаза, чуть раскосые, нашли Хэдли. Она нервно потирала ладони. Рэмпол пришел к двум выводам: убийство Гримо нанесло ей глубокую рану, от которой она никогда не оправится; и она бы сейчас стенала и плакала, если бы ее не поддерживало одно желание…

– Меня зовут Эрнестина Дюмон, – сказала она, словно услышав его мысли. – Я пришла, чтобы помочь вам найти человека, который застрелил Шарля.

Она говорила почти без акцента, но с немного невнятным выговором и бесцветной интонацией. При этом она продолжала потирать руки.

– Когда я только услышала о случившемся, я не могла заставить себя подняться. Потом я решила поехать вместе с ним в машине «скорой помощи», но доктор мне не позволил. Он сказал, что я понадоблюсь полиции. И теперь я думаю, что это было мудрое замечание.

Хэдли встал и предложил ей стул, на котором он до этого сидел:

– Пожалуйста, присядьте, мадам. Мы обязательно выслушаем ваши показания, но немного позже. А пока, прошу вас, послушайте рассказ мистера Миллса на случай, если нужно будет что-то подтвердить или опровергнуть…

В комнате было слишком холодно из-за открытого окна, и она вся дрожала – заметив это, внимательно следивший за ней доктор Фелл, прихрамывая, проковылял, чтобы закрыть его. Потом она посмотрела на камин, огонь в котором почти погас, заваленный кипой обуглившейся бумаги. Наконец уловив смысл того, что сказал Хэдли, она кивнула. Потом рассеянно посмотрела на Миллса с тенью безучастной симпатии, проявившейся в ее еле заметной улыбке.

– Да, конечно. Он славный бедный мальчик, и ничего дурного у него на уме нет. Не правда ли, Стюарт? Пожалуйста, продолжай. А я… посмотрю.

Миллс не подал виду, что эти слова его задели, хотя, может быть, он действительно не рассердился. Несколько раз моргнув, он скрестил руки на груди.

– Если Пифии так угодно думать, то я не имею ничего против, – невозмутимо ответил Миллс. – Однако мне хотелось бы продолжить. Так на чем это я остановился?

– Вы остановились на том, что профессор Гримо увидел посетившего дом незнакомца и сказал: «Во имя всего святого, кто вы?» А что было дальше?

– Ах да! На докторе не было пенсне, оно висело на шнурке; он не очень хорошо без него видит, и у меня сложилось впечатление, что он принял маску за настоящее лицо. Но прежде чем он успел надеть пенсне, незнакомец сделал какое-то настолько быстрое движение, что я даже не успел его уловить, и вот, он уже был почти в дверях. Доктор Гримо попытался заступить ему дорогу, но тот был слишком проворен. До меня донесся его смех. И когда он оказался внутри… – Миллс остановился, явно озадаченный. – Это очень странно, должен вам сказать. У меня сложилось впечатление, будто мадам Дюмон закрыла за ним дверь, хотя перед этим она прижималась к стене. Я помню ее руку на дверной ручке.

Эрнестина Дюмон вспыхнула.

– И как прикажешь это понимать, балбес? – спросила она. – Мальчик мой, думай, прежде чем говорить. Неужели я добровольно оставила бы Шарля наедине с этим человеком?.. Он пинком захлопнул дверь. А потом повернул ключ в замке.

– Секундочку. Это правда, Миллс?

– К сожалению, я не так четко уловил этот момент, – нараспев ответил Миллс. – Я просто пытаюсь предоставить вам все возможные факты и даже все возможные впечатления. Я ничего не хотел этим сказать. Принимаю замечание. Пифия права, он и вправду повернул ключ в замке.

– «Пифия» – это он так в шутку называет меня, – сердито пояснила мадам Дюмон.

Миллс улыбнулся:

– Мой вывод таков, джентльмены: вполне вероятно, что Пифия была встревожена. Она стала звать доктора Гримо по имени и трясти ручку. Я слышал, как из комнаты раздаются голоса, но слов разобрать не мог. Я был слишком далеко, и, как вы видите, эта дверь довольно массивная. Но потом, секунд через тридцать, в течение которых, по моим предположениям, незнакомец снимал маску, Гримо весьма раздраженно крикнул Пифии: «Уходи, бестолковая. Я сам разберусь».

– Ясно. Показался ли он вам напуганным?

– Наоборот, я должен был упомянуть, что в его голосе сквозило облегчение.

– А вы, мадам? Вы повиновались и безропотно ушли…

– Да.

– И это притом, что, как я полагаю, не часто к вам в гости заглядывают шутники в масках, ведущие себя столь же странным образом? Я полагаю, вы знали, что вашему нанимателю угрожают?

– Я повиновалась Шарлю Гримо на протяжении двадцати лет, – ответила она очень тихим голосом. Слово «наниматель» заметно ее покоробило. Это было видно по пристальному взгляду покрасневших блестящих глаз. – Я не припомню ситуации, с которой он бы не мог справиться. Конечно я повиновалась! Не бывало такого, чтобы я ослушалась. Кроме того, вы не понимаете. Вы ничего у меня, по сути, не спросили. – Раздражение сменилось полуулыбкой. – С точки зрения психологии, как сказал бы Шарль, это даже любопытно. Вы не спросили Стюарта, почему он послушался и не поднял тревогу. А все потому, что вы думаете, будто он испугался. Спасибо за скрытый комплимент. Пожалуйста, продолжайте.

У Рэмпола сложилось впечатление, что он стал свидетелем изящного парирования опытного фехтовальщика. Хэдли, судя по всему, тоже ощутил нечто подобное, хотя следующий вопрос задал секретарю:

– Мистер Миллс, помните ли вы, сколько было времени, когда высокий человек вошел в комнату?

– Было без десяти десять. Рядом с моей пишущей машинкой обычно стоят часы, поэтому да, я запомнил.

– И во сколько вы услышали выстрел?

– Ровно в десять минут одиннадцатого.

– Хотите сказать, вы все это время просто наблюдали за дверью?

– Так точно. – Миллс прочистил горло. – Несмотря на мою так называемую пугливость, упомянутую Пифией, я первый подбежал к двери сразу после того, как раздался выстрел. Она все еще была заперта изнутри, как вам уже хорошо известно, потому что вы и сами вскоре после выстрела поднялись наверх.

– В течение этих двадцати минут до выстрела слышали ли вы какие-нибудь голоса, передвижения и любые другие звуки?

– В какой-то момент мне показалось, что разговор перешел на повышенные тона, и потом я услышал нечто, что можно назвать звуком глухого удара. Но я был слишком далеко… – Миллс опять начал раскачиваться и смотреть по сторонам, пока не наткнулся на холодный взгляд Хэдли. На его лбу снова выступил пот. – Теперь-то я, конечно, осознаю, какую совершенно невероятную историю мне приходится вам рассказывать… – Его голос стал на октаву выше. – И все же, джентльмены, я клянусь!.. – Миллс неожиданно взметнул вверх пухлый кулак.

– Все в порядке, Стюарт, – успокоила его женщина. – Я могу подтвердить твои слова.

Хэдли обратился к ним с мрачной учтивостью:

– Вот и славно. Последний вопрос, мистер Миллс. Можете ли вы в точности описать внешний вид визитера? – Он быстро обернулся. – Не сейчас, мадам, – строго сказал он, – всему свое время. Ну что, мистер Миллс?

– Я могу утверждать, что на нем было длинное черное пальто, кепи из какого-то коричневатого материала. Брюки тоже у него были темными. На ботинки я не обратил внимания. Когда он снял кепи, я увидел его волосы, они… – Миллс помедлил, подбирая слова. – Удивительно! Не хочу показаться фантазером, но теперь я припоминаю, что его темные волосы блестели, как краска, если вы понимаете, о чем я. Словно вся его голова была сделана из папье-маше.

Хэдли, который мерил шагами пол перед огромной картиной, повернулся так резко, что Миллс пискнул.

– Джентльмены, – вскричал последний, – вы спросили у меня, что я видел. И я вам рассказываю, что я видел. Я говорю правду.

– Продолжайте, – ответил Хэдли угрюмо.

– Я считаю, что он носил перчатки, хотя большую часть времени он держал руки в карманах, поэтому тут я не могу быть полностью уверен. Он был высоким, на три, а то и на все четыре дюйма выше, чем доктор Гримо, и весьма среднего, э-э, анатомического сложения. Это я могу сказать с уверенностью.

– Походил ли он на Пьера Флея?

– Ну… да. Точнее, в чем-то да, а в чем-то – нет. Должен сказать, что этот мужчина был выше Флея, а еще он был не таким худым, как он. Но поклясться в этом я не могу.

Во время допроса Рэмпол краем глаза поглядывал на доктора Фелла. Доктор, сутулясь в своем плаще и держа широкополую шляпу под мышкой, прихрамывая, бродил по комнате и сердито тыкал в ковер тростью. Он наклонялся и, моргая, разглядывал вещи, пока пенсне не слетало с его носа. Он осмотрел картину, ряды книг, нефритового буйвола на столе. Потом, тяжело дыша, оглядел камин, снова потянулся вверх, чтобы рассмотреть герб над ним. К последнему он, похоже, успел прикипеть. И все же, как заметил Рэмпол, что бы Фелл ни делал, он краем глаза наблюдал за мадам Дюмон. Похоже, она его поразила. Что-то нехорошее проскальзывало в ее маленьких блестящих глазках, которые поглядывали на доктора каждый раз, когда он завершал осматривать очередной предмет. И женщина это знала. Она крепко сжимала руки на коленях. Она старалась не обращать на доктора Фелла внимания, но, не удержавшись, бросала взгляд в его сторону. Создавалось впечатление, будто они сошлись в невидимом поединке.

– У меня остались и другие вопросы, мистер Миллс, – сказал Хэдли. – В основном о случае в таверне «Уорвик» и касательно этой вот картины. Но они пока подождут… Могу я попросить вас спуститься вниз и позвать сюда мисс Гримо и мистера Мэнгана? И мистера Дрэймана тоже, если он вернулся. Спасибо. Так, подождите секундочку. Фелл, у вас есть какие-нибудь вопросы?

Доктор Фелл покачал головой, всем своим видом демонстрируя дружелюбие. Рэмпол заметил, что побелевшие костяшки на руках женщины вновь стали розовыми.

– Долго еще ваш знаменитый друг будет тут слоняться?! – вдруг воскликнула она, в волнении четко произнося все непроизносимые согласные. – Это нервирует. Это…

Хэдли внимательно на нее посмотрел:

– Я вас понимаю, мадам. К сожалению, он всегда так себя ведет.

– Тогда кто вы такие? Ворвались в мой дом…

– Позвольте объясниться. Я суперинтендант департамента уголовного розыска. Это мистер Рэмпол. А человек, о котором вы, должно быть, наслышаны, – доктор Гидеон Фелл.

– Да. Да, я так и подумала. – Она кивнула, потом ударила ладонью по столу. – Ну что же, что же! Разве это дает вам право забывать о манерах? Выстуживать комнату, оставляя окна открытыми? Может, нам хотя бы разжечь огонь, чтобы стало теплее?

– Не советовал бы этого делать, – ответил доктор Фелл. – По крайней мере до тех пор, пока мы не выясним, что за бумаги пытались сжечь в камине. Тут, наверное, был целый костер!

Эрнестину Дюмон происходящее начинало утомлять.

– О боже, ну почему же вы такие простофили? Почему вы до сих пор здесь рассиживаете? Вы прекрасно знаете, кто это сделал. Тот самый Флей, и вам это известно. Ну что же, что же? Почему бы вам не отправиться за ним? Почему вы продолжаете здесь сидеть, когда я готова поручиться, что он и есть преступник?

Ее взгляд ненадолго застыл, словно она впала в транс, было в нем что-то цыганское, полное ненависти. Можно было подумать, что она мысленно отправляет Флея на виселицу.

– А вы знакомы с Флеем? – резко спросил Хэдли.

– Нет-нет. Я никогда в жизни его не видела! В смысле, до сегодняшнего дня. Зато я хорошо помню, что рассказывал мне Шарль.

– И что же?

– Ах, что ж ты будешь делать! Этот Флей ненормальный. Шарль никогда не был с ним знаком, но, понимаете, Флей был одержим идеей, будто бы Шарль насмехается над всем оккультным. Шарль сказал мне, что тот может заявиться сюда ночью в половине десятого. Он велел мне впустить его, если тот и вправду придет. Но когда я забирала поднос с кофе Шарля, а было это в половине десятого, Шарль рассмеялся и сказал, что, если этот человек не придет сейчас, мы его уже не увидим. И добавил: «Затаившие обиду люди обычно действуют быстро». – Мадам Дюмон откинулась на спинку стула, расправляя плечи. – Все получилось наоборот. Без двадцати десять прозвучал звонок в дверь. Я открыла. На пороге стоял мужчина. Протягивая мне визитную карточку, он сказал: «Прошу вас, отнесите это профессору Гримо и спросите, не согласится ли он меня принять?»

Хэдли прислонился к подлокотнику кожаной кушетки и смерил ее изучающим взглядом:

– Но что насчет маски, мадам? Вам она не показалась несколько странной?

– Я не увидела его маску! Разве вы не заметили, что внизу, в коридоре, горит всего одна лампа? Так вот! За его спиной ярко светил фонарь, и мне был виден только его силуэт. Он говорил так вежливо и как положено дал свою карточку, я даже и подумать не могла, что…

– Минуточку. Узнали бы вы этот голос, если бы снова его услышали?

Она повела плечами так, словно поправляла тяжелый груз на спине.

– Да! Я не уверена… Да-да, узнала бы! Проблема только в том, что он звучал странно, видимо, потому, что его заглушала маска. Ох, и почему мужчины такие!.. – Она снова откинулась на спинку стула, в ее глазах без видимой на то причины заблестели слезы. – Я такого не понимаю! Я прямодушная, я честная! Если кто-то тебя обидел – пусть. Ты устраиваешь на него засаду и убиваешь. Потом твои друзья идут в суд и клянутся, что ты в это время был в другом месте. Но ты не надеваешь разрисованную маску, словно старик Дрэйман, развлекающий детей в ночь Гая Фокса. Ты не подаешь свою визитную карточку, как этот ужасный человек, и не поднимаешься наверх, чтобы убить человека, а потом сбежать через окно. Это все звучит как одна из тех сказок, которые мне рассказывали, когда я была маленькой девочкой. – Ее циничное хладнокровие пошло трещинами истерики. – О Шарль! Мой бедный Шарль!

Хэдли ждал, пока она успокоится, ждал молча. Очень скоро она сумела взять себя в руки. Своей неподвижностью, отчужденностью и непостижимостью она походила на большое изрезанное полотно, которое мрачно смотрело на нее с противоположного конца комнаты. Эмоциональный порыв принес ей облегчение, к ней снова вернулась бдительность, хотя она и продолжала тяжело дышать. Было слышно, как ее ногти царапают подлокотник.

– Тот мужчина попросил, – произнес Хэдли, возвращая ее к прерванному рассказу, – отнести визитку профессору Гримо и спросить, примет ли он его. Очень хорошо. Правильно ли я понимаю, что все это время мисс Гримо и мистер Мэнган были внизу, в гостиной неподалеку от передней?

Она посмотрела на него с любопытством:

– Странные вы вопросы стали задавать. Интересно – почему? Да-да, наверное, там они и были. Я не обратила внимания.

– Вы не помните, дверь гостиной была открыта или закрыта?

– Я не знаю. Но думаю, она была закрыта, иначе бы в коридоре было больше света.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Когда посетитель дал мне свою визитку, я было сказала ему по привычке: «Прошу вас, проходите, я сейчас узнаю», – но тут мне действительно стало не по себе. Я не хотела оставаться с ним, с этим сумасшедшим, один на один! Я собиралась подняться и попросить, чтобы Шарль спустился сам. Поэтому я ему ответила: «Подождите здесь, я сейчас узнаю». А потом очень быстро захлопнула дверь прямо у него перед носом так, чтобы защелкнулся замок. После этого я подошла к лампе и прочитала надпись на карточке. Она все еще у меня есть. Мне так и не довелось ее передать. И она была пуста.

– Пуста?

– На ней ничего не было ни написано, ни напечатано. Я поднялась, чтобы показать ее Шарлю и уговорить его спуститься вниз. Но бедный юный Миллс вам уже рассказал, что произошло дальше. Я собиралась постучать в дверь, когда услышала, что вслед за мной кто-то поднимается. Но я готова поклясться, на распятии поклясться, что я действительно захлопнула входную дверь. И я его не испугалась! Нет! Я спросила у него, почему он поднялся наверх.

И я все еще не замечала, что на нем маска, понимаете? Потому что прямо за ним опять ярко светила лампа с лестницы, которая освещает всю эту часть коридора вплоть до самой двери в комнату. Он ответил мне на французском: «Мадам, вы не сможете меня удержать таким образом», потом опустил воротник пальто и убрал кепи в карман. Я открыла дверь, потому что знала – он не посмеет противостоять Шарлю. И Шарль сам открыл дверь изнутри. Только в тот момент я наконец разглядела маску, которая была розоватого оттенка, похожего на кожу. Прежде чем я успела как-то отреагировать, он ринулся внутрь, пинком закрыл дверь и повернул ключ в замке.

Она умолкла с таким видом, словно только что поведала самое страшное и теперь могла дышать более свободно.

– А потом?

Дальше мадам Дюмон продолжила рассказывать без лишних эмоций:.

– Я ушла, как Шарль мне приказал. Я не стала ни поднимать шум, ни вставать в позу. Но при этом оставалась поблизости. Я спустилась всего на несколько ступенек, чтобы мне все еще была видна дверь, и так и стояла на страже, как и бедняга Стюарт. Это было ужасно. Как видите, я уже не юная девочка. Я была рядом, когда прозвучал выстрел; я была рядом, когда Стюарт выбежал в коридор и начал стучать в дверь; и я была рядом даже тогда, когда вы всей толпой поднялись наверх. Но я не могла этого вынести. Я знала, что случилось. Я была в предобморочном состоянии, у меня хватило сил только на то, чтобы добраться до своей комнаты у подножия лестницы. С женщинами такое случается. – Бледные губы на маслянистом лице растянулись в дрожащей улыбке. – Но Стюарт прав: комнату никто не покидал. И да защити нас обоих Бог, потому что мы говорим правду. Как бы это чудовище ни выбралось из дома, оно ускользнуло не через дверь… А теперь, пожалуйста, прошу вас, отпустите меня в лечебницу. Я хочу увидеть Шарля.

Глава пятая
Загадочные слова

В этот раз ей ответил доктор Фелл. Он стоял спиной к камину – внушительная фигура в черном плаще под фехтовальными рапирами и гербом, слева и справа громады книжных полок с белыми бюстами. Он вписывался в атмосферу, словно какой-то барон феодальной эпохи, но при этом не был ужасен, как тот же Фрон де Беф⁹⁷. Он откусил кончик сигары, его пенсне в этот момент соскользнуло вниз, затем повернулся и аккуратно выплюнул его в камин.

– Мадам, – сказал доктор Фелл, поворачиваясь обратно, его нос при этом издал долгий непередаваемый звук, похожий на боевой клич, – мы не задержим вас надолго. И будет справедливым признать, что я ничуть не сомневаюсь в правдивости вашей истории, как я не сомневаюсь и в правдивости Миллса. Прежде чем мы непосредственно возьмемся за дело, я непременно докажу, что верю вам… Мадам, вы, случайно, не помните, в котором часу ночи перестал идти снег?

Жесткий взгляд ее блестящих глаз говорил о готовности защищаться. Она явно что-то слышала о докторе Фелле.

– Разве это имеет какое-то значение? Мне кажется, где-то в половине десятого. Да! Я помню, потому что, поднимаясь к Шарлю за подносом с кофе, как раз в это время выглянула в окно и заметила, что снег прекратился. Это важно?

– О, это очень важно, мадам. В противном случае мы имели бы только наполовину невозможную ситуацию… И ведь вы правы. Хм. Помните, Хэдли? В половине десятого он прекратился. Точно ведь, Хэдли?

– Да, – признал суперинтендант. И посмотрел на доктора Фелла с подозрением. Он давно научился не доверять этому бесстрастному взгляду. – Ну хорошо, прекратился он в половине десятого, и дальше что?

– А то, что снег не просто прекратился за сорок минут до побега нашего визитера из дома, – продолжил доктор задумчиво. – Получается, что он перестал идти за целых пятнадцать минут до того, как он явился сюда. Я правильно рассуждаю, мадам? А? Он позвонил в дверь без четверти десять, так? Хорошо… Дальше. Хэдли, вы помните момент, когда мы входили дом? Вы заметили, что, прежде чем вы, Рэмпол и молодой Мэнган бросились ко входу, на ступенях, ведущих к парадной двери, не было ни одного следа? Равно как и на самой дорожке, ведущей к крыльцу? А я заметил. И специально отстал, чтобы в этом убедиться.

Хэдли выпрямился, издавая звук, похожий на подавленный рык:

– Боже правый! Так и есть! Весь тротуар был чистым! – Он умолк и медленно повернулся к мадам Дюмон. – Так что вас убеждает в правдивости истории, которую рассказала нам мадам? Фелл, вы тоже сошли с ума? Мы только что услышали, как незнакомец позвонил в звонок, потом прошел через запертую дверь, причем все это произошло спустя пятнадцать минут после того, как прекратил идти снег, и вы…

Доктор Фелл открыл глаза. Вверх по его жилету пробежали складки, вызванные серией смешков.

– Ну-ну, откуда столько удивления, сынок? Да, похоже, что он отчалил отсюда, не оставив ни следа. Почему вас тогда так расстраивает тот факт, что и причалил он сюда тоже без следов?

– Я не знаю, – упрямо ответил Хэдли. – Но черт возьми, да, меня это удручает! Насколько я могу судить, исходя из моего опыта с убийствами в закрытых комнатах, войти и выбраться – это отнюдь не одно и то же. Если бы я столкнулся с невероятной ситуацией, которая в обоих случаях разрешалась бы одинаково логично, мой мир бы пошатнулся. Но сейчас речь не об этом. Вы говорите…

– Пожалуйста, послушайте, – вмешалась мадам Дюмон, бледная, с очевидно напряженной челюстью. – Я говорю чистую правду, Бог мне свидетель!

– И я вам верю, – сказал доктор Фелл. – Не позволяйте безапелляционному здравому смыслу этого шотландца вас подавить. Он тоже вам поверит – еще до того, как я закончу ему все объяснять. Вот что я думаю. Я уже сказал, что верю вам, и не ошибся, так ведь? Очень хорошо. А теперь я хочу вас предупредить о том, что не стоит злоупотреблять этим доверием. Я не допускаю даже тени сомнения насчет всего вами сказанного до сих пор. Однако у меня есть ощущение, что мне стоит усомниться в том, что вы скажете в ближайшие несколько минут.

Хэдли прикрыл один глаз:

– Этого я и боялся. Я всегда с ужасом жду той минуты, когда вы начинаете щеголять своими чертовыми парадоксами. Ей-богу, правда…

– Пожалуйста, продолжайте, – отрешенно произнесла женщина.

– Пф-ф-ф. Хм. Спасибо. Итак, мадам. На протяжении скольких лет вы были экономкой Гримо? Нет, перефразирую. На протяжении скольких лет вы жили с Гримо под одной крышей?

– Больше двадцати пяти лет, – ответила она. – И некогда я была для него больше чем экономка.

Отвечая, мадам Дюмон смотрела на свои переплетенные пальцы, но теперь она подняла голову. В ее глазах читалось напряжение, словно она задумалась, на какую степень откровенности ей решиться. Именно так выглядывают из засады, готовясь сражаться с противником.

– Я расскажу вам кое-что, – начала она тихо, – в надежде, что вы поклянетесь мне сохранить это в тайне. Я боюсь, что иначе вы можете зря потратить драгоценное время, копаясь в регистрационных записях иностранцев на Боу-стрит. А ведь это не имеет никакого отношения к делу. Как вы понимаете, я делюсь этим не ради себя. Розетта Гримо – моя дочь. Она родилась здесь, и где-то должна быть запись. Однако она этого не знает, и никто этого не знает. Пожалуйста, пожалуйста, могу ли я надеяться на ваше молчание?

Теперь ее глаза заблестели от других эмоций. Она не повысила голос, но в нем звучало отчаяние.

– Да что вы, мадам, – сказал доктор Фелл, хмуря лоб. – Это совсем не наше дело. Вам так не кажется? Разумеется, мы никому не расскажем.

– Правда?

– Мадам, – голос доктора был мягок, – я незнаком с юной леди, но готов поспорить, что вы беспокоитесь зря и что вы обе, вероятно, зря беспокоились все эти годы. Скорее всего, она все уже знает. Дети всегда догадываются. И пытается от вас это скрыть. Весь мир переворачивается с ног на голову, потому что мы вечно притворяемся, будто бы все, кому нет еще двадцати, бесчувственны, а у тех, кто старше сорока, сильных эмоций никогда и не было. Пф-ф. Ладно, забудем. Согласны? – Он просиял. – Вот что я хотел у вас спросить. Где вы познакомились с Гримо? Прежде, чем отправиться в Англию?

Она резко втянула в себя воздух. Потом ответила, но рассеянно, словно задумалась о чем-то другом:

– В Париже.

– Вы парижанка?

– Э-э, что? Нет-нет, я родилась не там! Я из провинции. Но я там работала, когда мы встретились. Я была костюмершей.

Хэдли поднял взгляд от своей записной книжки.

– Костюмершей? – повторил он вслед за ней. – Вы хотите сказать, портнихой или кем-то в этом роде?

– Нет-нет, я не оговорилась. Я работала с другими женщинами над костюмами для оперных и балетных представлений. Мы трудились в самой Опере. И вы можете найти тому письменные свидетельства! И чтобы сэкономить вам еще немного времени, я скажу, что никогда не была замужем и что Эрнестина Дюмон – это мое девичье имя.

– А Гримо? – резко спросил доктор Фелл. – Он откуда?

– Вроде бы с юга Франции. В Париже он учился. У него не осталось живых родственников, поэтому вряд ли это вам как-то поможет. Он унаследовал их деньги.

В воздухе повисло напряжение, на первый взгляд никак не связанное с такими банальными вопросами. Следующие три вопроса были настолько неожиданными, что Хэдли ненадолго позабыл о своей записной книжке, а Эрнестина Дюмон, пришедшая в себя, неловко заерзала на своем стуле и настороженно посмотрела на доктора.

– Каково ваше вероисповедание, мадам?

– Я исповедую унитарианство. А что?

– Хм, да. Был ли Гримо когда-нибудь в Соединенных Штатах? Или, может быть, у него там есть друзья?

– Никогда не был. И друзей у него там нет. По крайней мере, я таких не знаю.

– Словосочетание «семь башен» вам о чем-нибудь говорит?

– Нет! – громко ответила Эрнестина Дюмон, резко побледнев.

Доктор Фелл, который только закурил свою сигару, заморгал, уставившись на собеседницу сквозь дым. Хромая, он прошел от очага к кушетке, заставив мадам Дюмон отшатнуться и съежиться. Несмотря на ее опасения, он только и сделал, что указал кончиком трости на картину и очертил силуэт белых гор на заднем плане.

– Я не буду у вас спрашивать, знаете ли вы, что они символизируют, – продолжил он. – Но я хочу поинтересоваться, не рассказывал ли вам Гримо, почему он ее купил? Какие у нее должны были быть защитные свойства? Каким образом он планировал с помощью ее отразить пулю или сглаз? Какое влияние она… – Он прервался, словно вспомнил что-то неожиданное. Потом потянулся вперед, тяжело дыша, поднял картину и стал с любопытством поворачивать ее из стороны в сторону. – Вот это да! – воскликнул доктор Фелл, думая о чем-то своем. – О боже! О Вакх! Ничего себе!

– Что такое? – незамедлительно потребовал ответа Хэдли. – Вы что-то увидели?

– Нет, ничего я не увидел. – доктор Фелл не торопился объяснять. – В этом-то все и дело! Ну что, мадам?

– Я думаю, – сказала женщина дрожащим голосом, – что вы самый странный человек, с которым мне доводилось познакомиться. Нет. Я понятия не имею, что это за картина. Шарль мне не рассказывал. Он только ворчал да посмеивался. Почему бы вам не спросить художника? Ее написал Барнаби. Он должен знать. Но вы такой народ, разумных путей не ищите. Эта картина как будто бы изображает страну, которая не существует.

Доктор Фелл мрачно кивнул:

– Я боюсь, что вы правы, мадам. Мне тоже кажется, что этого места не существует. Следовательно, если бы там похоронили трех человек, их было бы трудно найти, не так ли?

– И долго вы собираетесь говорить всякую чепуху? – сказал Хэдли, начиная сердиться.

И только после этого оторопел, заметив, что «чепуха» сразила Эрнестину Дюмон наповал. Она даже вскочила на ноги, чтобы скрыть воздействие этих бессмысленных слов.

– Я ухожу, – сказала она. – И вы меня не остановите. Вы тут все сумасшедшие. Сидите болтаете, вместо того… вместо того чтобы ловить Пьера Флея! Почему вы не отправитесь за ним? Почему вы ничего не делаете?

– Видите ли, мадам, сам Гримо сказал, что Пьер Флей не совершал убийства. – Под пристальным взглядом мадам Дюмон доктор Фелл отпустил картину, и она с глухим стуком прислонилась к дивану.

Хотя три надгробия под корявыми деревьями и находились в несуществующей стране, они все равно наводили на Рэмпола ужас. Он продолжал разглядывать полотно, когда в коридоре раздались шаги.

Самое обыкновенное, серьезное, простое лицо сержанта Беттса показалось Рэмполу настоящей отрадой для глаз. Он помнил его со времен Тауэрского дела. Следом за ним вошли два жизнерадостных мужчины в штатском, неся аппаратуру для фотографирования и снятия отпечатков пальцев. Также в сопровождении полицейского в форме появились Миллс, Бойд Мэнган и девушка, которую до этого они видели в гостиной. Последняя, оттеснив других, вошла в комнату первая.

– Бойд сказал, вы хотите меня видеть, – произнесла она тихим, но дрожащим голосом. – Но понимаете, я настояла на том, чтобы поехать на «скорой». Вам бы туда отправиться поскорее, тетя Эрнестина. Они говорят, что он… скоро нас покинет.

Розетта Гримо пыталась держать себя властно и деловито, это проявлялось даже в том, как она снимала перчатки; однако выходило у нее плохо. Девушка отличалась манерами, появляющимися у юных барышень, которым позволяется слишком много, но недостает опыта. Рэмпол с удивлением отметил, что ее пшеничного цвета волосы подстрижены под каре и зачесаны за уши. Квадратное лицо с высокими скулами едва ли можно было назвать прекрасным, однако оно было таким привлекательным и живым, что навевало ностальгию по старым временам – непонятно, каким именно, но старым. Широкий рот был накрашен темно-красной помадой и контрастировал с миндалевидными карими глазами, полными беспокойной мягкости. Она быстро огляделась и отшатнулась к Мэнгану, плотно запахнув свою шубку. Было видно, что она на грани истерики.

– Пожалуйста, вы можете поторопиться и сказать, что вам нужно? – чуть не плача, попросила она. – Вы разве не понимаете, что он умирает? Тетя Эрнестина…

– Если эти джентльмены со мной закончили, я тотчас же туда поеду, – степенно ответила мадам Дюмон. – Ты же знаешь, что я собиралась.

Она неожиданно сделалась покорной. Но отчасти покорность эта была напускная, в ней слышался вызов, намек на то, что всему есть пределы. Между двумя женщинами возникло очевидное напряжение, особенно отчетливо оно читалось в глазах Розетты Гримо. Они быстро переглянулись, избегая прямо смотреть друг на друга; создалось впечатление, будто они пародировали движения друг друга, а потом внезапно осознали это и прекратили. Хэдли выдержал паузу, словно сталкивал лбами двух подозреваемых в Скотленд-Ярде, а потом сказал:

– Мистер Мэнган, могу я вас попросить отвести мисс Гримо в кабинет мистера Миллса, который находится в конце коридора? Спасибо. Мы к вам присоединимся буквально через минуту. Мистер Миллс, секундочку! Подождите… Беттс!

– Да, сэр?

– Мне нужно, чтобы вы проделали кое-какую опасную работенку. Сказал ли вам Мэнган, что нужно взять с собой веревки и фонарик?.. Хорошо. Поднимитесь на крышу и обыщите там каждый дюйм на предмет отпечатков ног и любых других следов, особенно внимательно осмотрите участок над этой комнатой. Потом спуститесь в задний двор, обыщите все там и в двух соседних дворах. Мистер Миллс покажет вам, как попасть на крышу… Престон? На месте ли Престон?

Из холла в комнату вбежал остроносый молодой человек – это и был сержант Престон, чья задача обычно заключалась в поиске тайников. Именно он обнаружил важные улики за панелью в деле о часах смерти.

– Изучите всю эту комнату на предмет наличия секретной двери или чего-то в этом духе, задание понято? Можете все тут разнести, если понадобится. Проверьте, мог ли кто-нибудь подняться по трубе… А вы, ребята, продолжайте собирать отпечатки и делать фотографии. Перед фотографированием не забывайте обводить все пятна крови мелом. И да, не трогайте обгоревшую бумагу в камине. Констебль! Где, черт возьми, констебль?

– Здесь, сэр.

– Вы получили сведения с Боу-стрит о месте проживания человека по имени Флей – Пьер Флей?.. Ага. Отправляйтесь по этому адресу и привезите его сюда. Если дома его не окажется, подождите. Послали кого-нибудь в театр, где он служит?.. Отлично. На этом все. За работу!

Он вышел в коридор, что-то бормоча себе под нос. Похромавший за ним доктор Фелл преисполнился какого-то дьявольского рвения. В коридоре он легонько ударил суперинтенданта по руке своей широкополой шляпой:

– Послушайте, Хэдли. Спускайтесь вниз и займитесь допросом, договорились? Думаю, от меня будет гораздо больше пользы, если я задержусь здесь и помогу этим простофилям с их фотографиями…

– Нет! Мне крышка, если вы опять испортите хоть одну фотопластинку! – горячо возразил суперинтендант. – Они стоят денег, и, кроме того, нам нужны улики. Теперь я хочу поговорить с вами начистоту в частном порядке. Что это за дикая тарабарщина про семь башен и людях, погребенных в несуществующих странах? Я и прежде знал, что вы склонны к мистификациям, но это чересчур. Давайте сравним наблюдения. Что вы… Да-да? Что такое?

Он раздраженно повернулся к Стюарту Миллсу, который дергал его за рукав.

– Кхм, прежде чем я сопровожу сержанта на крышу, думаю, мне стоит вам сказать, что если вы хотите увидеть мистера Дрэймана, то он находится в доме, – невозмутимо объяснил Миллс.

– Дрэйман? Да, конечно! А когда он вернулся?

Миллс нахмурился:

– Насколько я могу судить, он не возвращался. Точнее будет сказать, что он никуда и не уходил. Я тут заглянул в его комнату…

– Зачем? – спросил доктор Фелл с неожиданным интересом.

Секретарь безучастно моргнул:

– Мне было любопытно, сэр. Я обнаружил его спящим, поэтому знайте, что разбудить его будет сложно. Мне кажется, он выпил снотворное. Мистер Дрэйман любит его принимать. Я не хочу сказать, что он пьяница или наркоман, но он в буквальном смысле очень любит принимать снотворное.

– Диковинные в этом доме порядки, – после небольшой паузы произнес Хэдли, обращаясь куда-то в пустоту. – Что-нибудь еще?

– Да, сэр. Внизу ждет друг доктора Гримо. Он только что прибыл и хотел бы с вами встретиться. Не думаю, что это что-то срочное, но он входит в круг завсегдатаев таверны «Уорвик». Его зовут Петтис. Мистер Энтони Петтис.

– Петтис, а? – повторил доктор Фелл, поглаживая двойной подбородок. – Это, случайно, не тот Петтис, который коллекционирует истории о призраках и пишет эти замечательные предисловия? Хм, да, не могу не спросить. И как он во все это вписывается?

– Это я спрашиваю вас, как сюда вообще что-либо вписывается, – стоял на своем Хэдли. – Дела обстоят так. Я встречусь ним только в том случае, если ему действительно есть что сказать. Узнайте его адрес, будьте так любезны, и передайте ему, что я позвоню утром. Договорились? Спасибо. – Он повернулся к доктору Феллу. – А теперь рассказывайте о семи башнях и несуществующей стране.

Доктор подождал, пока Миллс уведет сержанта Беттса к дальней двери в противоположном конце коридора. Полную тишину нарушали только приглушенные голоса, доносящиеся из комнаты Гримо. Весь коридор до сих пор был освещен ярким желтым светом, льющимся со стороны большой арки над лестницей. Доктор Фелл немного похромал по коридору, внимательно осматриваясь. Его взгляд упал на три окна, обрамленные коричневыми занавесками. Он их задернул и проверил, чтобы никто не смог заглянуть снаружи. Потом Фелл кивком пригласил Хэдли и Рэмпола подойти к лестничной площадке.

– Летучка, – сказал он. – Я признаю, что, прежде чем мы перейдем к следующему свидетелю, нам не помешает сравнить наши наблюдения. Момент с семью башнями пока опустим. Я подойду к нему постепенно, прямо как Чайлд Роланд⁹⁸. Хэдли, те несколько бессвязных слов, которые мы услышали, могут оказаться самым важным ключом к разгадке. Пока что это единственное настоящее свидетельство, которое у нас имеется, потому что оно прозвучало из уст самой жертвы. Я имею в виду те несколько фраз, которые пробормотал Гримо перед потерей сознания. Очень надеюсь, что мы все их расслышали. Помните, вы спросили у него, не Флей ли в него выстрелил. Он покачал головой. Вы спросили у него, кто это сделал. Что он на это ответил? Я хочу, чтобы вы оба сказали, что вам послышалось.

Фелл посмотрел на Рэмпола. Воспоминания американца были смутными. Он отчетливо помнил некоторые слова, но не мог в точности воспроизвести все, что услышал, потому что для него все заслоняла яркая картина: залитая кровью грудь и судорожно дергающаяся шея.

– Мне кажется, первое, что он сказал, было «хворать», – помедлив, наконец ответил Рэмпол.

– Ничего подобного, – тут же оборвал его Хэдли. – Я все сразу записывал. Первым, что он сказал, было «Бат». Хотя я не очень-то понимаю, к чему…

– Давайте не будем спешить с выводами, – сказал доктор Фелл. – Ваша белиберда столь же бессмысленна, как и моя. Продолжайте, Тед.

– Я не готов поручиться за то, что запомнил, но… Потом я услышал, как он сказал «не самоубийство» и что-то вроде «он не мог использовать веревку». Потом он упомянул крышу, снегопад и лису. Последнее, что я помню, было очень похоже на «слишком много света». Но опять же, не могу поручиться, что вспомнил все в правильном порядке.

– Вы все напутали, хотя несколько слов и назвали верно, – снисходительно сказал Хэдли, сам он, правда, тоже выглядел не слишком уверенно. – Как бы то ни было, я вынужден признать, что и мои записи мало что проясняют. После слова «Бат» он сказал «соль и шах». Вы правы насчет веревки, хотя я ничего не слышал про самоубийство. «Крыша» и «снег» – тоже верно; потом он сказал «слишком много света», потом «был пистолет». Наконец, он упомянул лису, и его последними словами – я едва их расслышал из-за всей этой крови – было что-то в духе «я ни в чем не виню бедн…». На этом все.

– О боже! – простонал доктор Фелл, переводя взгляд с одного на другого. – Отвратительно. Джентльмены, я намеревался выступить перед вами триумфатором. Я собирался объяснить вам, что` он сказал. Однако я поражен впечатляющим размером ваших ушей. Я и половины всего этого не услышал, но осмелюсь сказать, что вы где-то недалеко от истины.

– Ну и какая ваша версия? – вопросил Хэдли.

Доктор потоптался на месте и сказал:

– Я расслышал только первые несколько слов. Если я прав, то смысл в них определенно есть. Но вот все остальное – сущий кошмар. У меня перед глазами так и проносятся видения, в которых чучело превращается в птицу и…

– Ликантропия? – предположил Рэмпол. – Кто-нибудь упоминал оборотней?

– Нет, никто, и давайте продолжим в том же духе! – рявкнул Хэдли, ударив ладонью по записной книжке. – Теперь нужно все упорядочить, Рэмпол. Для сравнения я запишу рядом все, что вы расслышали… Итак. Теперь у нас есть ваш список: «Хворать. Не самоубийство. Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Чучело. Слишком много света».

И мой список: «Бат. Соль. Шах. Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Слишком много света. Был пистолет. Не вините бедн…»

Вот и все. И вы, Фелл, из своего извечного упрямства больше всего уверены в том, в чем меньше всего смысла. Я еще могу подобрать какое-то объяснение, которое свяжет воедино последние несколько слов, но какого черта умирающий пытался дать нам подсказку, упоминая «Бат, соль и шах»?

Доктор Фелл уставился на свою почти потухшую сигару:

– Пф-ф, хм, да. Нам нужно бы это немного прояснить. Загадок и так хватает. Давайте начнем разбираться потихоньку… Для начала, мой дорогой, что произошло в этой комнате сразу после того, как в Гримо выстрелили?

– Да откуда же я знаю? Это я у вас спрашиваю. Если там не найдется никакого потайного хода…

– Нет-нет, я не спрашиваю у вас, как сработал трюк с исчезновением. Вы так одержимы этой загадкой, что забываете про все остальное. Для начала определим очевидные моменты, которые мы можем объяснить, – это будет нашей отправной точкой. Да. Так, а теперь подумаем, что именно произошло в комнате после того, как в него выстрелили? В первую очередь обратим внимание на то, что творится вокруг камина…

– Вы полагаете, что тот парень вскарабкался вверх по трубе?

– Я совершенно точно уверен, что этого он не делал, – раздраженно ответил доктор Фелл. – Дымоход такой узкий, что туда кулак с трудом протиснется. Сосредоточьтесь и подумайте. Сначала от камина отодвинули тяжелую кушетку; на спинке было очень много крови, словно Гримо на нее опирался. Каминный коврик либо перетащили, либо отбросили пинком в сторону – на нем тоже была кровь; стул, стоявший перед камином, тоже отбросили. Наконец, я нашел пятна крови на каминной плите и даже внутри самого очага. Все эти следы привели нас к груде горелой бумаги, которая почти потушила огонь.

А теперь обратим внимание на поведение верной мадам Дюмон. Вы заметили, как она, войдя в комнату, занервничала из-за камина? Она постоянно смотрела в его сторону и чуть не впала в истерику, когда заметила, что я им заинтересовался. Как вы помните, она даже совершила глупую оплошность, попросив нас разжечь огонь. Ведь ей сразу должно было быть понятно, что полиция не будет возиться с углем и растопкой прямо на месте преступления только ради того, чтобы свидетелю было комфортно давать показания. Нет-нет, мой мальчик. Кто-то там пытался сжечь либо письма, либо документы. И она хотела убедиться, что они уничтожены.

Хэдли тяжело вздохнул:

– Так, значит, она об этом знала? И вы все равно сказали, что поверили ей?

– Да. Я правда поверил и продолжаю верить ее истории – той части, в которой она рассказывала про визитера и преступление. А вот тому, что она рассказала про себя и Гримо, я совсем не верю… Еще раз подумайте о том, что произошло! Посторонний стреляет в Гримо. И Гримо, находясь в сознании, вместо того чтобы позвать на помощь, попытаться остановить убийцу, поднять шум или попросту открыть дверь не прекращающему стучать Миллсу, занимается чем-то другим. Он действительно что-то тут делал. Причем делал с таким ожесточенным усилием, что, согласно словам врача, у него порвалось легкое.

И я могу рассказать вам, чем он тут занимался. Он понимал, что его песенка спета и что скоро сюда явится полиция. У него на руках было предостаточно материалов, которые необходимо было уничтожить. Более того, это оказалось гораздо важнее, чем поимка убийцы или спасение собственной жизни. Он носился туда-сюда, возвращаясь к камину и сжигая все свидетельства. Вот поэтому кушетка оказалась на боку, каминный коврик – в стороне, а пятна крови – повсюду. Теперь-то вам понятнее?

В ярко освещенном гнетущем коридоре повисла тишина.

– А что с той женщиной? Дюмон? – угрюмо спросил Хэдли.

– Она, конечно же, об этом знала. Это был их общий секрет. Ну и так получилось, что она его любит.

– Если ваши догадки верны, он, должно быть, уничтожил что-то очень важное. – Хэдли в упор посмотрел на Фелла. – И как вы, черт побери, обо всем этом узнали? Что они вообще могли скрывать? Что заставляет вас думать, будто у них была какая-то опасная тайна?

Доктор Фелл прижал ладони к вискам и взъерошил копну волос.

– Думаю, мне есть что рассказать обо всем этом, – вымолвил он. – Хотя некоторые кусочки этого пазла вводят меня в ступор. Понимаете, дело в том, что Гримо и Дюмон такие же французы, как и мы с вами. Женщина с такими скулами, да еще выговаривающая все непроизносимые согласные точно не имеет никакого отношения к латинским народам. Но это не так важно. Они оба мадьяры. Гримо родом из Венгрии. Его настоящее имя Кароль, на французский манер Шарль, Гримо-Хорват. Возможно, его мать была француженкой. Он прибыл сюда из княжества Трансильвания, которое раньше входило в Венгерское королевство, но было аннексировано Румынией в конце Первой мировой. То ли в конце девяностых годов прошлого века, то ли в самом начале нашего Кароль Гримо-Хорват попал в тюрьму вместе с двумя своими братьями. Я вам разве не говорил, что у него было два брата? С одним мы еще не сталкивались, а вот второй теперь представляется Пьером Флеем.

Не знаю, уж какое преступление совершили три брата Хорват, но их всех отправили в тюрьму Зибентюрмен на работы в соляных шахтах близ Траджа в Карпатских горах. Судя по всему, Шарль сбежал. Следовательно, тем самым смертельно опасным «секретом» может быть тот факт, что он отбывал тюремное заключение или что он сбежал до конца срока. Венгерское королевство со всеми его государственными структурами перестало существовать. Высока вероятность, что он проделал со своими братьями какую-то дьявольскую нехорошую штуку; нечто ужасное, как-то связанное с тремя гробами и людьми, похороненными заживо. Если бы нечто подобное всплыло, его могли бы повесить даже в наше время… Это все, до чего мне пока удалось додуматься. У кого-нибудь есть спички?

Глава шестая
Семь башен

После рассказа доктора Фелла в коридоре воцарилась тишина. Хэдли, явно сердясь, бросил ему коробок со спичками.

– Вы шутите? – спросил суперинтендант. – Или это какая-то черная магия?

– Ничего подобного. Было бы неплохо, конечно. Три гроба! Черт побери, Хэдли! – Доктор Фелл постучал кулаками по вискам. – Хоть бы какой-то проблеск, хоть бы какая-то догадка посетила меня насчет них…

– Да вы уже здорово постарались. Вы что-то от нас утаивали? Как вы все это разузнали? Притормозите ненадолго. – Хэдли вновь заглянул в записную книжку. – «Хворать». «Бат». «Соль». «Шах». Иными словами, вы пытаетесь сказать, что на самом деле Гримо сказал «Хорват» и «соляная шахта»? Не будем торопиться. Если мы возьмем эти доводы за основу, нам предстоит еще долго гадать на кофейной гуще, чтобы подогнать к ним все остальные слова.

– Судя по вашей еле сдерживаемой ярости, вы со мной согласны, – сказал доктор Фелл. – Премного благодарен. Как вы проницательно заметили, умирающие обычно не говорят о соли и Бате. Если же на самом деле верна ваша версия, то мы все сразу можем расходиться по комнатам с мягкими стенами. Хэдли, он действительно это сказал. Я все хорошо расслышал. Вы просили его назвать имя, не так ли? Был ли это Флей? Нет. Кто тогда? И он ответил: «Хорват».

– И вы считаете, что это его собственное имя.

– Да. Смотрите. Если это успокоит ваше раненое самолюбие, я готов признать, что сжульничал и утаил источники информации, которые нашел в комнате. Я покажу вам их прямо сейчас, хотя, видит Бог, я пытался вам намекнуть еще тогда.

Дело обстоит так. Тед Рэмпол рассказывает нам о странном посетителе таверны, который угрожает Гримо и пугает всех рассказом о «похороненных заживо». Гримо воспринимает его серьезно; он явно знаком с этим человеком и понимает, о чем тот говорит, иначе зачем бы ему покупать картину, изображающую три могилы. Когда вы спрашиваете Гримо, кто его застрелил, он отвечает: «Хорват» – и говорит что-то о соляных шахтах. Можно спорить, насколько странно это слышать из уст французского профессора, однако самая большая странность – это герб над камином в его комнате, на котором изображено следующее: верхняя половина черного орла, серебряный полумесяц…

– Думаю, геральдические детали можно опустить, – сказал Хэдли. – Что это такое?

– Это герб Трансильвании. Упраздненный после войны, конечно, и малоизвестный как в Англии, так и во Франции даже до войны. Сначала славянская фамилия, потом славянский герб. Потом книги, которые я вам показал. Догадались, что это были за книги? То были английские книги, переведенные на мадьярский. Не буду притворяться, будто я мог что-то в них вычитать…

– И на том спасибо.

– Но я хотя бы сумел в них опознать полное собрание сочинений Шекспира, «Письма Йорика к Элизе» Стерна и «Опыт о человеке» Поупа. Для меня это стало такой неожиданностью, что я их все внимательно просмотрел.

– А что тут такого неожиданного? – поинтересовался Рэмпол. – Мало ли какие странные книги могут встретиться в личной библиотеке. В вашей собственной таких немало найдется, наверное.

– Разумеется. Однако я полагаю, что образованный француз предпочел бы читать на английском. Точнее, он либо читал бы книги на английском, либо во французском переводе. Вряд ли бы он решил, что для полноценного погружения их непременно нужно читать в венгерском переводе. Другими словами, книги в его библиотеке не были венгерскими; не были они и французскими, переведенными на венгерский, – на таких француз мог бы практиковать свой мадьярский; нет, это были книги английских авторов. Это может говорить только об одном: родным языком их владельца был именно венгерский. Я пролистал их все, надеясь, что где-нибудь будет написано имя. Когда на одном из форзацев я нашел выцветшую надпись: «Кароль Гримо Хорват, 1898», я понял, что мои поиски увенчались успехом.

Если его настоящее имя Хорват, почему он так долго притворялся? Стоит задуматься над словами «похоронены заживо» и «соляные шахты», как начинает маячить проблеск разгадки. Но опять же, когда вы спросили у него, кто в него стрелял, он ответил: «Хорват». Люди любят говорить о себе, но явно не в таких случаях. Следовательно, он имел в виду не себя, а кого-то другого по фамилии Хорват. Пока я над этим раздумывал, наш замечательный Миллс рассказывал о появлении человека по фамилии Флей в таверне. Миллс сказал, что Флей показался ему знакомым, хотя он никогда не видел его прежде, а также, что его речь была похожа на имитацию речи Гримо. Какой вывод напрашивается? Брат, брат, брат! Понимаете, Флей упомянул три гроба и только два брата. Все ведет к тому, что был и третий.

И пока я раздумывал над этим, в комнату вошла мадам Дюмон очевидно славянской внешности. Если бы мне удалось найти доказательства тому, что Гримо родом из Трансильвании, это сильно сузило бы нам круг поисков информации касательно его истории. Но выяснить это надо было осторожно. Вы обратили внимание на статуэтку буйвола на столе Гримо? О чем она вам говорит?

– Уж точно не о Трансильвании, – буркнул суперинтендант. – Скорее вызывает ассоциации с Диким Западом, Биллом Буффало, индейцами. Постойте! А не потому ли вы спросили у нее, бывал ли Гримо когда-нибудь в Соединенных Штатах?

Доктор Фелл виновато кивнул:

– Я подумал, что это вполне невинный вопрос, и она на него ответила. Конечно, он мог купить эту фигурку в американском сувенирном магазине, но… Гм, Хэдли… дело в том, что я был в Венгрии. Я ездил туда, когда был бодрее, моложе, только-только прочитав «Дракулу». Трансильвания была единственной европейской страной, в которой разводили буйволов. Их использовали как быков. Венгрия славилась разнообразием религиозных течений, тогда как вся Трансильвания исповедовала унитарианство. Я спросил у мадам Эрнестины, она подтвердила. А потом я сделал ход конем. Если бы Гримо просто был как-то связан с соляными шахтами, это не имело бы большого значения. Однако я упомянул единственную тюрьму в Трансильвании, где заключенные работают на соляных копях, Зибентюрмен, а это название переводится как «Семь башен», даже не произнеся слово «тюрьма». Это сразило ее почти наповал. Теперь, я думаю, вы понимаете смысл моего замечания про семь башен и несуществующую страну. И ради всего святого, мне сегодня кто-нибудь даст спички?

– Вам их уже дали, – ответил Хэдли, делая несколько шагов вперед и принимая сигару от теперь уже смягчившегося и сияющего доктора Фелла. – Да, пока что вcе более-менее сходится. Ваш выстрел вслепую в сторону тюрьмы все-таки попал. Но сама основа, на которой вы строите свою теорию, то есть предположение, будто эти три человека являются братьями, – это чистой воды спекуляция. Более того, мне кажется, это самое слабое звено во всем деле…

– Ах, ну допустим. И что тогда?

– А вот это ключевой момент. Предположим, Гримо не пытался нам сказать, что его застрелил человек по имени Хорват, а просто зачем-то говорил о себе. Тогда убийцей может быть кто угодно. Однако если ваша теория о трех братьях верна, тогда все просто. Мы возвращаемся к версии, в которой в него все-таки выстрелил Флей или другой брат. До Флея мы можем добраться в любой момент, но вот что касается третьего брата…

– Вы уверены, что узнаете его при встрече? – задумчиво спросил Фелл.

– В смысле?

– Я сейчас думал о Гримо. Он идеально говорил по-английски, идеально исполнял роль француза. Не сомневаюсь, что он действительно учился в Париже, эта мадам Дюмон тоже, скорее всего, шила костюмы для Оперы. Как бы то ни было, на протяжении почти тридцати лет он расхаживал по Блумсбери – суровый, но доброжелательный и безобидный, с этой его аккуратно подстриженной бородой и квадратным котелком. Безмятежно читал лекции, сдерживал свой импульсивный темперамент. Никто и не мог заподозрить в нем дьявола, хотя мне представляется, что это был довольно коварный и гениальный дьявол. Но ни один человек этого даже не подозревал. Он мог бы побриться, завести привычку носить твидовые костюмы и пить портвейн – а там и сойти за какого-нибудь британского сквайра. Да за кого угодно… И вот что с его третьим братом тогда? Он вызывает у меня наибольшее любопытство. Вдруг он где-то рядом, среди нас? Скрывается под той или иной личиной, и никто не знает, кто он на самом деле.

– Не исключено. Однако мы вообще ничего не знаем о его брате.

Доктор Фелл, все еще пытающийся зажечь свою сигару, вдруг поднял на него внимательный взгляд:

– Это-то и беспокоит меня, Хэдли. – Он хмыкнул и громко задул спичку. – У нас есть два гипотетических брата, которые взяли себе французские имена – Шарль и Пьер. И есть еще третий брат. Для удобства и ясности давайте назовем его Анри…

– Подождите! Не хотите ли вы сказать, что вы и о нем что-то знаете?

– Напротив, – сердито возразил доктор Фелл. – Я как раз хочу подчеркнуть, насколько мало нам о нем известно. О Шарле и Пьере мы кое-что знаем. Анри для нас белое пятно. Мы о нем слышали только от Пьера, который использовал его в качестве угрозы. Что он там говорил? «Мой брат способен на гораздо большее, чем я… Моему брату нужна ваша жизнь… Общение с братом и меня подвергает опасности». И так далее. Но из тумана не возникает никаких очертаний – ни человека, ни гоблина. Это беспокоит меня, сынок. Я думаю, что за всем этим стоит некий зловещий персонаж, который все контролирует, пользуясь бедным полоумным Пьером в своих целях. Вероятно, он ничуть не менее опасен для Пьера, чем для Шарля. Я не могу отделаться от ощущения, что это он подстроил события в таверне «Уорвик». Что этот человек где-то рядом, наблюдает. Что… – Доктор Фелл огляделся по сторонам, словно ожидая, что в пустынном коридоре появится кто-то еще. Потом добавил: – Знаете, я надеюсь, что ваш констебль задержит Пьера, и задержит надолго. Вполне возможно, что свою роль он уже сыграл.

Хэдли сделал неопределенный жест рукой и куснул кончик своих усов.

– Да, знаю, – сказал он. – Но давайте в первую очередь опираться на факты. Заранее предупреждаю, что откопать их будет непросто. Я сегодня свяжусь с румынской полицией. Велика вероятность, что во время аннексии Трансильвании многие официальные записи попросту пропали в суете и суматохе. Ведь сразу после мировой войны там орудовали большевики? Кхм. Как бы то ни было, нам нужны факты! Идемте, нам необходимо поговорить с Мэнганом и дочерью Гримо. Кстати, мне не очень нравится их поведение…

– Да? Почему?

– Не нравится, если мы во всем верим мадам Дюмон, – уточнил Хэдли. – А вы, судя по всему, убеждены в том, что она говорит правду. Если я все расслышал правильно, Гримо позвал сюда Мэнгана специально на случай появления визитера. Так это было? Так. И сторожевая собака из него в итоге вышла никудышная. Он сидел в комнате неподалеку от парадной двери. Раздается звонок в эту самую дверь – если Дюмон не лжет, – и в дом заходит таинственный гость. Все это время Мэнган не проявляет ни малейшего любопытства; он продолжает сидеть в комнате с закрытой дверью, не обращает никакого внимания на гостя и поднимает шум только тогда, когда слышит выстрел и внезапно обнаруживает, что дверь заперта. Есть ли в этом хоть какая-то логика?

– Никакой, – ответил Фелл. – Даже… Ладно, это оставим на потом.

Они прошли в противоположный конец длинного коридора. Хэдли принял свой самый дипломатичный, нейтральный вид и только потом открыл дверь. Эта комната была поменьше предыдущей. Вдоль ее стен выстроились аккуратные ряды книг и деревянных картотечных шкафов, на полу лежал самый обычный половик, стояли несколько обыкновенных жестких стульев. Огонь в камине еле теплился. Напротив двери стоял столик Миллса с пишущей машинкой, освещаемый лампой с зеленым абажуром. По одну сторону от машинки в проволочной корзине лежали аккуратно скрепленные листы рукописи, по другую располагались стакан молока, тарелка с черносливом и учебник Уильямсона «Дифференциальное и интегральное исчисление».

– Готов поспорить, он еще и минеральную воду пьет, – прокомментировал доктор Фелл в легком нервном возбуждении. – Клянусь всеми богами, он пьет минеральную воду и читает подобные книги просто для развлечения. Готов поспорить…

Тут Хэдли его грубо прервал, кивнув в сторону Розетты Гримо, находившейся в противоположном конце комнаты. Потом Хэдли представил их всех троих девушке и сказал:

– Прошу меня простить, мисс Гримо, мне совсем не хотелось бы беспокоить вас в такое время…

– Пожалуйста, ничего не говорите, – перебила она. Девушка сидела перед камином и была так напряжена, что ее даже передернуло. – В смысле, просто ничего не говорите о случившемся. Понимаете, я люблю его, но не настолько, чтобы мое сердце разрывалось постоянно. Оно начинает разрываться лишь тогда, когда кто-то заговаривает об этом. Вот тут-то я и начинаю думать о нем.

Розетта прижала ладони к вискам. В свете камина ее глаза снова контрастировали с остальным лицом. Причем природа этого контраста постоянно менялась. Она унаследовала от матери сильный характер, который явственно читался в квадратных скулах этой светловолосой девушки, отличавшейся какой-то варварской славянской красотой. В одно мгновение ее лицо каменело, а взгляд миндалевидных карих глаз становился мягким и смущенным, словно она была дочерью священника. И вот уже в следующее мгновение лицо смягчалось, а глаза начинали смотреть с такой суровой жесткостью, словно она была дочерью самого дьявола. Внешние концы ее тонких бровей поднимались вверх, рот же был широким, насмешливым. Она была взбалмошной, чувственной и загадочной. За ее спиной в мрачной беспомощности стоял Мэнган.

– И все же есть кое-что… – продолжила она, медленно постукивая кулаком по подлокотнику, – я хочу кое-что узнать, прежде чем вы начнете свой допрос с пристрастием. – Она кивнула в сторону маленькой двери в противоположной стене и продолжила на одном дыхании: – Стюарт сейчас показывает этим вашим детективам крышу. Правдивы ли, правдивы ли все эти слухи о том, что некий мужчина вошел, убил моего отца и вышел и все это без… безо всяких…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Деяния 26: 24.

Вернуться

2

Ганс Гросс (1847–1915) – австрийский юрист, один из основоположников криминалистики.

Вернуться

3

Пауль Йезерих (1854–1927) – немецкий химик и эксперт-криминалист, который первым стал использовать микроскоп и микрофотографию при проведении баллистической экспертизы.

Вернуться

4

Чарльз Эйнсворт Митчелл (1867–1948) – британский химик, судебный эксперт.

Вернуться

5

«The Daring Young Man on the Flying Trapeze» (англ.) – популярная песня XIX века о знаменитом воздушном гимнасте Жюле Леотарде, который изобрел номер «Летающая трапеция» и спортивный купальник, названный в его честь леотардом.

Вернуться

6

Фрон де Беф – главный отрицательный герой романа Вальтера Скотта «Айвенго».

Вернуться

7

Чайлд Роланд – персонаж поэмы Роберта Браунинга «Чайлд Роланд дошел до Темной башни» (1855).

Вернуться