Ирина Шайлина
Играй в меня

Пролог

Они были такими разными – мужчины, которые умели разделять мою жизнь на «до» и «после». Разными, родными, чужими. Стояли напротив друг друга, готовые убить, не помнящие, откуда родом их вражда, затянувшаяся на десятилетия.

А я помнила. Все. Переводила взгляд с одного на другого, отрешалась от слов, которыми они пытались ранить друг друга – бесполезно, рикошетило-то в меня. И вспоминала.

Мы жили в маленьком городке. Мама отдала меня в школу очень рано, только шесть летом исполнилось. Говорила – я казалась ей такой взрослой. И мне не было страшно. Учительница, что учила ещё мою маму, ребята, с которыми я играла во дворе. А потом мы переехали.

В шестой класс я пошла уже в новой школе, в новом, большом городе. Стояла перед дверью кабинета и страшилась сделать шаг и войти. Завуч – вспомнить бы ещё, как её зовут – чуть подтолкнула меня в спину.

И тогда я поняла: я – маленькая. Очень маленькая в мире этих детей, которых шестиклассниками язык бы не повернулся назвать. А они повернулись все и посмотрели на меня.

– Катя Коломейцева, – представила меня завуч и ушла, оставив один на один с толпой незнакомых ещё одноклассников.

На последней парте мальчишки: один – светлый, волосы льняные, да ещё и вьются, глаза – плошки, а второй – черноволосый, вихрастый. И оба на меня смотрят.

– Дюймовочка, – наконец, сказал тот, что очень походил на ангелочка с картинок, которые любила рисовать моя мама. И, видимо, для вескости прибавил: – Блядь.

Так ко мне кличка и прицепилась. А Сенька – это он сказал – всегда стремился казаться хуже, чем есть. Ненавидел, когда с ним сюсюкали пожилые дамы. Его даже учителя все любили. Попробуйте не полюбить такого – синеглазого и светлокудрого. И курить Сенька начал раньше всех. И материться. И девственности – закономерно – лишился раньше всех.

Эта дружба началась странно. Началась и растянулась на годы. Я сидела и перечитывала сочинение. Длинное, надо сказать – я всегда была старательна.

– Сама? – с уважением спросил Димка – второй товарищ, черноволосый.

Я кивнула.

– А мне напишешь?

Я покачала головой. Мальчиков я чуть побаивалась.

– А если математику за тебя решу?

Вздохнула. Математика моей старательности поддаваться не хотела. И я написала сочинение. И Сеньке тоже. А потом оказалось, что нам домой идти по дороге. И почему они меня, мелкую, взяли в компанию свою? Защищали по-своему. Сенька у меня сигарету отобрал, когда мне четырнадцать было. Пообещал даже, что руки сломает. Помогло – я потом лет пять не курила.

И первый глоток пива – холодного, горького, противного – тоже сделала в их шальной компании. Пиво было невкусным. Зато дарило смелость. Такую, что вглядывалась в лица своих друзей и… ревновала. Не понимала ещё даже, но первые их романы пережила с трудом.

А потом, в десятом уже классе, я внезапно вытянулась так, что Дюймовочкой быть перестала. Пошла на дискотеку – дурацкую школьную дискотеку – последний звонок. И ревела в туалете.

– Чего плачешь? – поинтересовался, входя Димка.

Я вспыхнула – туалет все же женский. Открыла рот, чтобы сказать, что все хорошо, и захлебнулась всхлипом. Димка рядом сел.

– Танька жирафом обозвала? Хочешь, я ей язык оторву?

Я отказалась. Димка не понимает. У него девушка есть. А Таня… она специально при всех.

– Дурочка, – вдруг сказал Димка странно хриплым голосом. – Ты же красивая…Самая красивая на этой долбанной планете…

Коснулся моей мокрой щеки кончиками пальцев и ушёл. Вечером провожали меня домой, оба. До подъезда, и чтобы в окно рукой помахала. Я же Дюймовочка, пусть теперь во мне метр семьдесят – все равно… Я шагала между ними. Мы молчали. Я думала – знаю их пять лет уже. Почти всю сознательную жизнь, чего уж там. Всегда знала – защитят. И нравились мне оба. Отчего теперь Димке в глаза заглянуть хочется? Что я там разглядеть пытаюсь? Один немудреный комплимент меня с толку сбил?

А Димка меня за руку взял, прощаясь. Вроде ничего особенного. На мгновение. А кожу обожгло. И не думалось больше ни о чем. Всю ночь, благо – каникулы.

Наверное, тем летом все и поменялось. Этот путь приведет меня сюда, в эту комнату. Нас трое. А они ненавидят друг друга. Порой мне тоже казалось, что ненавижу. Казалось ли?

Ненавижу зиму. Все самое страшное со мной случалось зимой. Как сейчас помню, как проваливались сапоги в снег, когда Сенька тащил меня за руку. И не смотрел даже, что падаю. Тоже ненавидел?

– Смотри! – кричал он мне в лицо. – Видишь? Хороший? Как ты думала? Ну же, давай! Любуйся, кому сказал!

Я слёзы глотала. Сенька даже злым таким все равно был красивым. Самым красивым, наверное. Я лучше на него буду смотреть, чем туда, в комнату, где на постели спит, обняв молоденькую блондинку, Димка.

Мне девятнадцать, а я старой такой себе казалась, словно вся жизнь за плечами. И решение, которое приняла, легло на меня тяжким грузом – не сбросить. И Сенька догадался сразу. Он всегда все знал. Мы тогда уже чужими были, а казалось ведь, что навсегда. Что как три мушкетёра: Димка, Сенька и я. Смешно, глупо.

Той же зимой Сенька приехал за мной, сдёрнул с меня одеяло, посмотрел внимательно в мутные зареванные глаза.

– Дура, – констатировал он. – Сделала?

– Да, дура! – сорвалась я. – Валите прочь из моей жизни! Оба! Спокойно сдохнуть дайте!

Но Сенька слушать не стал. Стащил меня с постели, заставил свитер надеть, джинсы, и потащил по снегу снова. В прокуренную машину. На вокзал. Машин много, наша одна из сотен. Припарковались во втором ряду. Я знала, чего Сенька ждал. Достала сигарету, прикурила. Дым горький. Сенька молчал. Значит, ему уже неважно, курю ли я.

Димка вынырнул из снега и метели резко. На нас не смотрел. Шёл целенаправленно к дверям старого вокзала. На дверях витые ручки с мордами львиными. И не заходил, словно ждал. Меня ждёт? Сеньку? Быть может, нас обоих?

– Пойдёшь?

– Нет.

– Думаешь, честно?

– А вы со мной честно? И поздно уже… ничего не исправить…

Сенька отобрал у меня сигарету и глубоко затянулся. Я давилась, слезами, истерикой. Это теперь я знаю, что поздно не бывает. Поздно – это когда умрёшь. А тогда молодая была… Дура.

– Он сказал, вернётся, – зловещим шепотом произнёс Сенька. – И раком всех поставит. Хотя тебе не привыкать, да? Перед Димкой с удовольствием раком встанешь?

И засмеялся. Горький получился смех.

– Встану, – сказала я, просто чтобы сделать Сеньке больнее. Я знала, что больно ему. – Он заслужил. Он человека ради меня убил…

И вышла из машины, дверью хлопнув. В метель. Ненавижу снег, зиму ненавижу. Все от меня уходят зимой. Сначала Димка, потом мама, но она уже насовсем. Туда, откуда не возвращаются. Лялька ушла, оставив после себя одну лишь пустую оболочку. Смотрела на меня глазами своими голубыми. В них невинность напополам с безумием.

– Ляль, – сказала я ей, – я тебя простила, слышишь? И за Димку тоже…

Лялька улыбалась, качая коротко, почти налысо стриженой головой.

– Конфет принесла? Желтеньких?

Ляля любила мармелад. Врач не разрешал, а я все равно носила. Ребёнку, который поселился в Лялькиной голове, я отказать не могла. Или вина грызла? Я во всем виновата. Одна я. Быть может, Лялька давно бы замуж вышла. И ребёнок ее, которого я так и не смогла спасти, все же родился бы. Была бы счастлива.

Но изменить ничего не могла. Давала Ляльке конфет. Она радовалась. Может, ей даже повезло – лишиться разума в нашем мире не везение ли? Я бы поменялась с Лялькой местами. Вычеркнула бы все из памяти Димку, Сеньку, Ляльку, даже маму. Оставила бы одну пустоту блаженную. А может, ещё Димкин шепот:

«Дурочка. Ты же красивая…Самая красивая на этой долбанной планете»…

И не будет в моей жизни врачей, которые трясут передо мной бумагами и требуют невозможное – жить долго и счастливо. Вот глупости. Разве так бывает? Не будет разочарований. Боли, вездесущей, возвращающейся каждый день – тоже. Не приходит же она без причины, эта боль? Конфеты будут. Красные, зелёные, жёлтые. Липкие засахаренные мармеладки, сладкие до приторности. Они же будут приносить конфеты, мои мужчины?

Тот, что бросил, растоптав. Тот, что спас, умудрившись превратить мою жизнь в ад.

Оба.

Я закрываю глаза. Потом снова открываю. Великая часть жизни прожита. Смотрю в зеркало, услужливо повешенное напротив. Огромное, до пола. Оно показывает, что я ещё молода. Красива. Врёт. Все врут. И моих мужчин зеркало тоже показывает. Их кулаки сжаты. Неужели подерутся, как тогда, миллион лет назад? Право слово, это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Они думают, что любят меня, мои мужчины. А на деле просто убивают.

Я смотрю на себя. Кожа белая. Такая белая, что понимаешь – это противоестественно. На губах синяя кайма. Возможно, они бы заметили это, мои мужчины. Если бы не были так заняты ненавистью друг к другу. Да и откуда им знать, что вместо сердца у меня бомба замедленного действия? Та же самая, что унесла мою маму в сорок лет. Наследственная.

В груди расползается жар. Странный донельзя – жжёт, а холодный. Он растекается, захватывает моё тело полностью. Я лениво думаю – надо звонить в скорую. Несколько цифр. Мне говорили, что это может случиться. Но я… не хочу.

Ковёр мягкий. Я падаю бесшумно. Они даже не сразу замечают. Я успеваю полюбоваться на своё тонкое распростертое на полу тело. Повернуть голову к зеркалу – неимоверное усилие. Но мне хочется смотреть, как я умираю. Это даже интересно.

Ноги раскинуты. Некрасиво. Увидит кто, скажет – как жила шлюхой, так и умерла ею. Мне хочется сомкнуть ноги, но сил уже не хватает. Успокаиваю себя тем, что когда я буду мёртвой, мне будет все равно. Перевожу взгляд на свой живот. Плоский. Ему так и не суждено раздуться, вынашивая дитя. Я чувствую сожаление – я всегда хотела ребёнка. Закрываю глаза.

Умирать – это словно спать. Только навсегда…

– Катька! – доносится до меня голос.

Чей? Я уже не могу различить. Они смогут без меня. Взрослые мужики, которым уже по тридцать два. Димка вернётся к своей жене. Она хорошая. Я такой была, пока не испачкалась. Сенька… он просто научится жить без меня.

А может, даже помирятся. Вспомнят, как здорово быть друзьями. На могилку мою вместе будут ходить. Представляю, и хочется смеяться. Но смеяться тоже не выходит – боль убаюкивает меня, нашептывая, что все будет хорошо. Я ей верю.

– Скорую! – это Сенькин голос.

– Какая, нахрен, скорая? Сами повезём. Дверь открывай!

Меня подхватывают на руки, отрывают от пола. Пахнет Димкиной туалетной водой. Мне нравится её запах.

– В пальто мое заверни, – просит Сенька. – Холодно на улице.

Бегут, моя голова подпрыгивает. Пальто сползает с плеча, и правда – холодно. Делаю усилие и открываю глаза. Снежинки падают. Красиво. Зачем я боялась? Умереть зимой, это, пожалуй, идеально.

Темнота – это целая вечность. Никакого тоннеля и света в нем. Только шершавое – в костюме – Димкино плечо. Это тоже идеально. Я не знаю, что будет дальше. Зато я больше не боюсь. Кажется, впереди бесконечность, пахнущая его духами, снежинками, медленно тающими на моём лице. Я успею рассказать, как так получилось. По порядку. А может, и сама пойму, как все исправить. Ведь никогда не поздно, правда?

Глава 1. Катя

Ноготь сломался. Ерунда, правда? Но к нему, к этому ногтю, взгляд возвращался снова и снова. Девять идеальных ноготков и один ущербный. Ну как я. Только меня не исправить, а вот у ногтя надежда есть.

На часах половина четвёртого. Если честно – мне работать минимум до пяти. А может, и до шести – тут как повезёт. Люди ещё не отошли после новогодних праздников, и работы толком не было, но Андрей Семенович работал сам, и для нас работу придумывал. Можно подумать, он и вправду слуга народа.

Андрей Семенович – мой босс. И он самый настоящий губернатор. А меня посадили сначала для красоты, а потом одумались и нашли работу. Я теперь нужна всем. Вспомнили, что я двумя языками владею в совершенстве, и знаю, с какой стороны к компьютеру подойти.

Повезло. Я снова вздохнула. Потом поднялась и прошла в кабинет начальника, благо дверь была приоткрыта, а особой свирепостью мой босс не отличался, разве что когда ему испортят настроение.

– Андрей Семенович! – позвала я, заглянув в кабинет. Босс сидел и разглядывал фотографию на столе. На ней его жена с дочкой. Иногда мне казалось, что он по настоящему любит свою жену. – Зуб болит невыносимо, Андрей Семенович.

– Да хватит выдумывать, – отмахнулся он. – Иди уж… горе луковое. Но завтра чтоб в восемь тридцать была на месте.

Я отправила боссу воздушный поцелуй и убежала, пока не передумал, пока какой-нибудь идиот не испортил ему настроение. Ленка – мой мастер, приняла меня без записи, и вскоре ноготь снова был идеален, словно и не сломался. Людей бы так чинили…

Домой не хотелось. Туда мне ехать вроде и незачем. Если только Рудольфа покормить. Колесить бессмысленно по зимнему городу тоже так себе затея. Поэтому я поехала к Ляльке. У неё в наступившем году я уже была, но лучше в психушку, чем домой.

По факту это даже не психушка. Скорее, санаторий строгого содержания. И стоит он очень дорого. Мне пришлось идти на поклон к Андрею Семёновичу и очень много платить, чтобы выбить здесь место. Но жить со мной Лялька не могла, а я, в свою очередь, не могла оставить её в психической больнице.

Поэтому Ляля здесь. У неё отдельная комната с видом на заснеженный парк, её каждый день осматривает врач, здесь чуткие медсестры. А ещё очень чисто и красиво. Порой я Ляльке завидовала.

– Как она? – спросила я у медсестры, которая меня встретила.

– Ночью сорвалась в истерику. А сейчас хорошо… играет.

Лялька и правда играла. Куклами. И неважно, что Ляльке моей тридцать лет. С некоторых пор в её голове живёт маленькая девочка. Но когда Лялька вспоминает, кто она такая, всё заканчивается срывом. Поэтому и волосы у нее сострижены почти налысо – осознав себя, она их рвет. Так что лучше без них. Порой я глажу её по короткому ёжику и вспоминаю, какими светлыми, лёгкими волнами они раньше струились сквозь пальцы.

– Катя! – обрадовалась Ляля. – Хочешь со мной поиграть?

Я сбросила пальто и села рядом. Одну куклу зовут Катей, а вторую Лялей. Мы играем сами в себя. В этой игре у Ляльки есть ребёнок. Когда я смотрю, как она возится с пупсом, пеленая его непослушные пластиковые ноги, моё многострадальное сердце сжимается в болезненном спазме. Но виду я не подаю. Я играю. Играть – интересно. Порой я даже увлекаюсь.

В Лялькином мире нет мужчин. Ни одного. И это, наверное, тоже счастье. Единственный мужчина, которого она к себе подпускает, это Алексей Петрович – её врач. Доверие пациентки он завоёвывал долго, и оно дорогого стоит.

– Я пойду, Ляль, – опомнилась я.

Ночь уже скоро. Я отложила куклу Катю и поднялась.

– А конфеты принесла?

Мармеладки я носила с собой всегда, потому что к Ляльке ездила спонтанно. Вытряхнула из сумки пакетик. Приносила совсем понемногу, неполную горсть – много нельзя. Но Лялька все равно довольна. Меня угостила. Мармелад сладкий, чуть отдаёт грушей, сахаринки на зубах хрустят. Сладко, а на душе горько. Всегда так.

– Ты меня любишь? – вдруг спросила Ляля.

Моё глупое сердце снова совершило кульбит в груди. На глаза навернулись слёзы. Прижала Ляльку к себе. От её волос пахнет яблочным шампунем.

– Конечно, люблю… кого мне любить, если не тебя?

Новый год я вовсе не встречала. Сбежала в приморский городок – наш, русский. Штормило, к морю не приблизиться, зато мне импонировал его шум. И то, как ветер гнул мокрые деревья – тоже. И речь президента я слушать не стала – что он мог мне обещать? От поздравления хозяйки пустого пансионата тоже бежала.

А сейчас вышла в зимнюю темень и вдруг вспомнила – старый новый год же. Когда-то в прошлой жизни этот день был поводом ещё раз погулять. Шумно, весело. А сейчас… повинуясь порыву, я купила бутылку шампанского, кулек мандаринов, ароматных, в темно зелёных листьях. Контейнер с оливье. Вроде готова к празднику…

Мой дом светился десятками огней. Люди с работы пришли. Может, тоже готовятся, режут оливье, собираясь в десятый уже раз почтить наступивший год. Я сидела в машине. Достала сигарету, закурила. Курить я бросила вовсе не потому, что считала это вредным для себя. Просто находила какое-то извращенное удовольствие в необходимости ломать себя. Когда херово, поневоле вспоминаешь, что жив. А бросить курить было непросто… Может, снова начать, привыкнуть, и снова бросить?

Пассажирская дверь открылась. Пахнуло знакомой туалетной водой – сама её выбрала, лет, наверное, двенадцать назад, а Сенька на редкость консервативен. Впрочем, догадалась бы и с закрытыми глазами. Только Сенька считал, что личное пространство – это хрень несусветная, и вовсе оно мне не нужно.

– Все куришь? – спросил вместо приветствия.

– Курю.

– К дуре своей ездила?

– Эта дура – единственный родной мне человек.

Сенька отобрал у меня сигарету – тоже дурацкая, устоявшаяся с годами привычка – докуривать за меня. Глубоко затянулся. А потом потянулся ко мне. Притянул меня к себе, больно ухватив за подбородок. Прижался к моим губам, силой вынудив меня приоткрыть рот. И выдохнул в него дым. И сам проник вместе с дымом. От него – едкого дыма, запершило в горле, я поперхнулась и, вырвавшись, закашлялась. Сенька невозмутимо курил.

– Ты – чокнутый!

– Я тебе родной, – чётко сказал он. – Я тебя двадцать лет знаю. И что у тебя родинка на заднице. И что на макушке волосы первые седые, а ты их закрашиваешь. Я видел, как ты дохла, блевала, по снегу пьяная ползала. Я знаю, как ты кончаешь. И как предаешь тоже. Поняла, Дюймовочка? Нет у тебя никого роднее меня.

– Иди в жопу, – ответила я, впрочем, беззлобно.

Главное – не показать, как он задевает меня. Иначе не выпустит. Сенька и так играл со мной в кошки-мышки. То выпускал, позволяя поверить, что насовсем. То возвращался, напоминая, из какого дерьма меня вытащил, и что моя жизнь – его жизнь. И вся я, с потрохами, тоже его.

Но, если я сейчас сдержусь, не покажу своих эмоций, то, может, уйдёт… Три месяца не приходил же. Впрочем, это ни о чем не говорит. Один раз он не возвращался год. А потом открыл мою квартиру своими ключами – они всегда у него были, сколько бы раз я не меняла замок, и избил Славку, вытащив его из моей постели. Я тогда поверила, что свободна, отношения завела. Дура. Славку избил, из квартиры выбросил, а потом меня трахал, не обращая внимания на то, что плачу. Но трахаться Сенька умел и любил, так что вскоре плакать мне некогда стало.

Да, Сенька родной. Наверное. А родных, их же не выбирают. И не сбежать от них даже. Я пыталась.

– Сень, я устала. Правда. У нас завтра напряженный день – сам же знаешь, к нам целый президент приедет. Мне встать придётся в шесть.

Сенька снова поймал меня за подбородок. В глаза посмотрел. Его – Сенькины глаза, в темноте казались совсем темными. А они светлые. Синие, как летнее чистое небо. Ангельские. Невинные, чёрт побери. В такие смотришь, и верить хочешь. Слава богу, жизнь меня уже давно верить отучила.

– Иди, – отпустил меня Сенька из моей же машины. – И спи. Только мысли из головы дурацкие выбрось.

Я вышла, хлопнула дверью. Машину он сам запрет? От неё тоже ключи есть? Оборачиваться не стала. Сбежала. Задвижки на моей двери не было, что-то подсказывало – не поможет. Но хотя бы иллюзию покоя и одиночества моя квартира дарила.

Я так и не переехала – живу в квартире, которая досталась мне от мамы, а ей от бабушки. Но ремонт отгрохала. Моя квартирка практически стерильно белая и чистая. Сенька говорит, что ему всегда хочется у меня что-нибудь сломать или испачкать, ибо жить так невозможно.

Я живу совсем одна. Если не считать Рудольфа. Рудольф – моя рыбка. Самец чернополосой цихлазомы размером с ладонь. Живёт он один, жрёт с удовольствием, вот и растёт мне на радость уже четыре года. Основные его развлечения это, как я уже говорила, жрать, а ещё наблюдать за мной выпуклыми желтыми глазами. Я не против – все компания. Да ещё и молчаливая. Беседовать с Рудольфом одно удовольствие – он очень внимательный собеседник.

– Жрать хочешь? Конечно, хочешь…

Я покормила питомца, поставила чайник. Не знаю зачем, чая мне не хотелось. Просто привычка: пришла, поставила в чайник. Сходила в душ. А в голове билась безостановочно, металась мысль – зачем пришёл Сенька? Три месяца не приходил. А тут пришёл. И разговор этот странный… Ведь поводов для ревности нет: я – человек здравомыслящий, мужиков мне жалко, целибат блюду. Зачем пришёл тогда? И ушёл так просто…

С мокрых волос капало. Ноги мерзли. Пол тёплый, но ноги у меня мерзнут все время, и бороться с этим бесполезно. Носки у меня шерстяные были! Я их летом забрала с дачи. Ещё бабушкой вязаные, растянутые, но тёплые. Куда я убрала эту коробку, которую неизвестно зачем привезла?

Коробка нашлась в самом верхнем отделении шкафа-купе. Свалилась мне на голову, не желая даваться в руки. По полу рассыпались старые фотографии, статуэтка глиняная раскололась – обидно… Но в белизну моей квартиры эта штука, сделанная мной в девятом классе, не вписывалась, не жалко. Я натянула на ноги носки. Они пахло средством от моли и кололись. Наклонилась, собирая фотографии. С одной из них на меня смотрели Сенька с Димкой. Невозможно молодые. Я помню это лето. Им почти по двадцать, а мне едва восемнадцать стукнуло. Они были старше меня на полтора года, может поэтому, я так и осталась для них Дюймовочкой?

Тогда я была пьяна все три месяца. Что вином, что хмельным счастьем. От ночей горячих, от того, что Димка – мой, я могу трогать его, когда захочу, обнимать, голову его шальную к своей груди прижимать. Сейчас-то я вижу, что в Сенькином взгляде кроется, и стоит он чуть в стороне от нас. А тогда разве замечала? Нет. Счастливые люди на редкость эгоистичны.

Статуэтку я выбросила. Фотографию не смогла. Спрятала обратно в шкаф. Там ей и место, вместе с шариками от моли, моей старой, побитой временем любви. И нечего даже стряхивать с неё пыль, пытаясь понять, было что, или показалось. С глаз долой – из сердца вон.

Я была удивительно спокойна. Разве только сердце кололось в груди сильнее обычного. Чай я так и не попила. Мандарины с салатом отправились в холодильник – желания есть не было. А бутылку забрала в комнату, прихватив бокал. Села на белый ковёр. Из аквариума на меня смотрел Рудольф. Его плавники едва шевелились.

– С новым годом, – поздравила я.

Рудольф повернулся ко мне полосатой задницей. Я фыркнула. Не больно-то в компании и нуждалась. Пробка от шампанского никак не откручивалась. А когда открутилась, бутылка вырвалась из моих рук, залив золотистой жидкостью белоснежный ковёр. Я подхватила бутылку, в которой осталась едва ли треть, побежала за полотенцем, бросила его на лужу.

Села рядом. Отхлебнула из горла. Шампанское было кислым, но какая разница? Никакой. А потом посмотрела на свою руку. Ноготь сломался. Тот же самый. Я заплакала, убеждая себя, что это именно из-за ногтя. То, что случилось с моей жизнью, нисколько меня не волнует. А вот, сука, ноготь! Как он посмел? Вытерла слёзы, царапнула кожу злополучным ногтем. А потом пошла в ванную и срезала все, под корень, под самую кожу.

Глава 2. Катя

Моей машины не было. Я стояла на ступеньках подъезда и недоуменно озиралась. Проснулась я с трудом, да ещё и трети бутылки шампанского хватило для адской головной боли. А тут ещё и машина исчезла…

У подъезда остановился чёрный автомобиль, дверь открылась.

– Садись, подвезу.

Что-то много внимания мне нынче от Сеньки. Не к добру. Но в машину я села.

– А моя коняшка куда делась?

– Отогнал. Ты до сих пор на летней резине. Да и двигатель чихает. Вечером вернут. А хочешь, новую куплю?

– Нет, спасибо.

Домчал меня до резиденции – как мы в шутку называли обиталище власть имущих – с ветерком и за несколько минут. Я молчала. И Сенька, что удивительно, тоже.

– Хочешь, я и вечером тебя заберу?

– Я сама, ножками, – и не выдержала: – Сень, что тебе нужно от меня?

– Как всегда. Тебя, Катька. Целиком.

Сенька курил, мне тоже курить захотелось. Но подумалось, сейчас в офис идти, а от меня дымом сигаретным разить будет… Я старалась сохранять видимость благополучия. Я – Катька Коломейцева, хорошая девочка. Смешно, но мне нравится быть хорошей, пусть я и лгу.

– Вот же я, Сень. Бери целиком. Куда мне бежать от тебя?

– Убить бы тебя, – тоскливо пробормотал Сенька.

День, несмотря на скорое прибытие в наш город главы государства, был благостный. Мерно, чуть слышно жужжал, убаюкивая компьютер, шелестели страницы. На обед я пошла с Викой – с ней мы трудились вместе, но в разных кабинетах. Я большей частью на месте не сидела, а если сидела, то в крошечном закутке, примыкающем к приёмной. Вика статусом была выше, и кабинет у неё был отдельный. На нашем приятельстве это никак не сказывалось.

Впрочем, еда в рот не лезла, не сегодня. Я продолжала гадать, что Сеньке от меня нужно. Ну не меня же? Я у него и так была вся, с потрохами.

– Олимпиец снова продали, – сказала Вика, прерывая затянувшееся молчание.

– Кому?

– Не знаю, из Москвы кто-то приехал. Будут из нашей провинции денежки тянуть.

Вика потянулась, зевнула. Меня судьба олимпийца волновала мало. Торговый центр, стоящий в выгодном месте, имел незавидную славу – то горел, то убивали кого… После последнего ЧП его вовсе закрыли. Несколько раз переходил из рук в руки. Место хлебное, слухи ходили…

– Не обеднеем, – лениво промолвила я. – А может, и вовсе обогатимся. Ты же хотела замуж за миллионера? Вот целый миллионер из Москвы и приехал. Мимо такой красоты разве пройдет?

Вика засмеялась. Она и правда была красива. Да ещё и из хорошей семьи, что обеспечило ей хорошее рабочее местечко, тёплое. Плюс с мозгами. Мужики вокруг неё вились, но она все нос воротила.

– Самый красивый мужик вокруг тебя хвостом ходит, – улыбнулась Вика. Я чуть зубами не скрипнула – надеялась, что хоть тут о моей связи с Сенькой не знают. – Да и женат миллионер этот – Светка говорила утром. К тому же москвич не настоящий, говорят, из нашего города уехал лет десять – двенадцать назад.

Я бы не придала значения её словам. В Москве этих миллионеров хоть ложкой ешь, да и в нашей глуши немало. Подумаешь, одним больше? Но Сенькино появление… не к добру. Я напряглась. Надо найти Светку. Та славилась своим умением собирать сплетни и нужные и ненужные.

– Ты что с ногтями своими сделала, чудо? – заметила вдруг Вика.

– Ввожу новые тренды.

На месте мне теперь не сиделось. И, как назло, работы свалилось – через две недели благотворительный ужин. Деньги шли на лечение больных детей, а мне претило, что на организацию самого действа потратили столько этих нужных денег. Смысл? Могли бы просто отдать, не обязательно же при этом шампанское пить, которое стоит, как самое дорогое лекарство.

Оказалось, кто-то напутал с пригласительными, а разгребаться пришлось мне. И вычитывать речь Андрея Семеновича тоже мне. А потом ещё выдержать звонок его дорогой супруги, которая внезапно мужа потеряла. К тому моменту я была так взвинчена, что на венценосную особу хотелось накричать. Сдержаться стоило неимоверных усилий.

До Светки я добралась к концу рабочего дня. Вовремя – она уже упаковывалась в шубу. Я мялась, не зная, как подвести разговор к нужной теме. Света ждала. Интересно, а про меня она тоже сплетничает? Наверняка.

– Андрею Семёновичу что-то нужно? – спросила она.

– Да, насчёт пригласительных, – стушевалась я. – Сказали, список гостей не полон. О каких-то персонах то ли забыли, то ли не знали.

– Чернов! – вскрикнула Света. – Боже, я и сама забыла! Какая ты умница, Катя. Нам бы головы пооткручивали. Столько денег московских приехало, а мы их чуть не профукали.

Я едва устояла на ногах. Чернов – это Димка. Но сколько Черновых в России? Наверняка сотни и даже тысячи. Зачем Димке приезжать, он одиннадцать лет сюда носу не казал…

– Я тебе почтой выслала, – защелкала по клавиатуре Светка. – Имена их, адрес, на которые пригласительные надо будет доставить. С супругой, разумеется. Все, пока.

Расцеловала меня в обе щеки, словно мы дружили, закрыла кабинет и убежала. Я вернулась к себе. Достала пригласительный. Дрожащими руками вписала в него имена – Чернов Дмитрий и Чернова Юлия. Жена. Я даже знала, как она выглядит – не сдержалась пару раз, залезла на её страничку в сети. Красивая. Но личной информации почти нет, фотографий мало. Быть может, у них даже дети есть? От этой мысли стало дурно.

Пригласительный я вложила в конверт и надписала адрес. Его доставит курьер – это уже не моя забота. Моя забота – сбежать. Смешно, но сбежать хотелось. Точнее, не смешно, грустно. Печально. Увидеть его хотелось так, что впору пальцы кусать, чтобы больно, до крови. Не раз и не два мне хотелось в Москву ехать, чтобы хоть со стороны посмотреть. А теперь он сам возвращается. А мне стыдно… что я стала такой. Не хочу, чтобы он меня видел.

С такими дурными мыслями я и выходила из офиса в числе последних – ударная работница. Моя машина стояла на парковке как ни в чем не бывало. Резина новая, зимняя. И мотор не чихает, а ведь и правда чихал. Хотелось сесть за руль, ударить по газам, и прочь из этого города, который мне ловушкой стал.

Но поступила я иначе. Поехала по уже заученному наизусть адресу. Небольшой, на несколько квартир, трехэтажный дом в самом центре. Забор кованый, камеры, замок. Не подобраться. Номер квартиры я знала, подъезд один – высчитать нужные мне окна труда не составило.

Окна светились. Все. Димка темноту не любил, поэтому свет включал везде – ему так было комфортнее. Я ходила за ним и выключала, меня горящий попусту в туалете свет раздражал.

Значит, здесь. И правда, вернулся. Зачем? Раком ставить? Весь город? Или только тех, кто вынудил его сбежать, вынудил ненавидеть? Мне горько. Если кого он и ненавидит, то меня. И боюсь, одной лишь сексуальной позой я от него не отделаюсь. Он считает, что ему жизнь сломали, хотя посмотреть, где он, где я? Димка здоров, богат, женат даже… Наверняка все так же красив.

В машине я сидела два часа. Меня выкручивало от осознания того, что он настолько близко. Я убеждала себя – это не любовь. Любовь давно уже умерла, в корчах. Это просто тоска по жизни, в которой все было не так погано. И надежда в ней была, и свет.

А сейчас одна темень. И снег идёт – ни конца, ни края ему. Правильно Димка сделал, что зимой вернулся. Все самое ужасное в моей жизни должно случаться именно зимой.

Телефон тренькнул. СМС.

«Если сейчас оттуда не уедешь, я тебя за шкирку выволоку и трахну под его окнами»

Сенька. Я обернулась. Следит, что ли? Улица была пуста и темна. Рисковать я не стала. Сенька сумасшедший, с него станется воплотить обещанное в жизнь. А я не хочу, чтобы Димка знал, насколько низко я пала. Если повезёт, мы даже не увидимся. Будет думать, что я умница. Хорошая. Может, даже замужем. И ребёнок у меня. Девочка с бантиками.

Кому я вру? Наверняка он уже все про меня знает. И найдёт меня точно. Землю мерзлую жрать заставит. И счастлив будет….

Ночью никак не могла уснуть. Лежала в темноту смотрела. Моя квартира была настолько белой, что даже ночь её не могла вычернить, сколько не старалась, и это мне нравилось. Лежала, потом вставала, шла к окну. Выглядывала на улицу. Там, во дворе, десятки машин. Может, в одной из них Димка? Сидит, ненавидит меня. И уехать не может, как я…

Мысль была такой навязчивой, что хотелось спуститься, выйти в морозную ночь и ходить от одной машины к другой, заглядывая в окна, не прячут ли они Диму…

Дурь я решила выбивать ударным трудом. Включила свет, принесла пену для чистки ковров, хотя ещё недавно думала просто отвезти жертву своего пьянства в химчистку. И принялась за дело. Рудольф равнодушно смотрел на меня из-за стекла. Наверняка он думал, что мне место в психушке, рядом с Лялькой.

– И не мечтай! – ткнула я пальцем в аквариум. – Если я попаду в психушку, кто тебе будет покупать мерзких живых червей? А воду менять в столитровом бассейне, который по недоразумению называется аквариумом? Никто! То-то же!

Рудольф снова отвернулся. Я дочистила ковёр, убеждая себя, что все нормальные люди занимаются этим в два часа ночи.

Думать о Димке на ночь не стоило. Но когда моя голова меня слушала? В итоге сон вышел слишком реалистичным. Я даже не знала, что помню настолько хорошо, каждую мелкую, ненавистную деталь…

– Вы умрете, – равнодушно говорит врач. Так, словно его это не волнует, а может, он просто утомился меня переубеждать. – Понимаете?

Я кивнула. Я правда понимала. И то, что умирать не хочется – мне же девятнадцать только. А думалось о всяких глупостях: что стул неудобный – резьба на спинке – кто вообще придумал такое? Врезается в кожу. На таком только сидеть и думать о скорой смерти. От окна свозит. На подоконнике кактус. Кактус мне жаль – мерзнет же. Настолько жаль, что хочется домой забрать и отогреть. Но домой мне его никак нельзя. Я же умру, кто о нем будет заботиться?

– Я дал вам номер телефона. По нему позвоните обязательно. Я могу поговорить с вашей матерью?

– Не нужно, – прошу я. – Пожалуйста. Я не хочу, чтобы она знала. Пока…

– Вы не имеете права скрывать от неё такую информацию, – врач смягчается, но не сильно. – И рожать вы не можете. Понимаете? С вашими патологиями сердца беременность прерывают на любом… Слышите? На любом сроке! У вас только девять недель, а сердце уже сбоит. Вы надеетесь, что сумеете доносить этого ребёнка? А если доносите и умрете? Кому вы его оставите? Ребёнок – это не игрушка…

Он все говорит, говорит, сыплет терминами. Рассказывает о моих клапанах и сосудах. А я ухожу. Уношу с собой своего ребёнка в животе, своё никудышное сердце в груди. И думаю, что идти мне некуда. Что у мамы тоже сердце, и её волновать никак нельзя. А у меня… просто сложно все…

Проснулась я так резко, даже не сразу поняла, что не иду домой, бережно неся в себе ребёнка, что много лет прошло. Я лежу в одинокой постели, и у меня не то что ребёнка, даже кота нет. Только Рудольф. И горько стало так, что хоть волком вой. Я свернулась калачиком, уткнулась лицом в колени, а потом вцепилась в свою кожу зубами в надежде, что боль отрезвит. Помогло – выть перехотелось. Но легче не стало.

На коленке осталось розовое полукружье. Аккуратные выемки зубов на коже. Я касалась их пальцами до тех пор, пока они не разгладились. И вдруг спать захотелось с такой силой, что страшно на часы смотреть – а вдруг утро? Едва сомкну глаза, и прозвенит будильник? И спать тоже страшно – не нужно мне снов. Мне реальности хватает за глаза.

Тем не менее я уснула. И даже спала без снов. А ковёр к утру уже высох.

Глава 3. Дима

Иногда казалось, что я болен этим городом. Где я только за эти годы не побывал, но все равно знал, где мой дом – в обычном среднестатистическом российском городе, пусть он и входит в пятерку крупнейших. И порой ночью – в моей ли московской квартире, в одном ли из бесконечных гостиничных номеров – меня грызла глухая тоска. Дома меня лишили.

А может, все дело в людях, которых этот город надёжно от меня прятал? Или в моём глупом обещании вернуться? Помню, как стоял, пошатываясь, болело все тело, больше всего упасть хотелось в грязный истоптанный снег, пестрящий алыми кляксами моей крови. Но стоять мне тогда казалось жизненно важным. И я стоял. Щупал языком один из передних резцов – шатается. Хорошо, что не выбили. Могли и выбить. Я знал, что могли бить и сильнее. И знал, что буду говорить – будут бить. Снова. А один против нескольких отморозков устоит только в боевиках на ТВ. Но я все равно проталкивал слова через осипшее горло, плевал ими в их лица.

– Вернусь, – говорил я. – Вернусь и всех раком поставлю…

Смешно вспомнить сейчас… Хотя вру – не смешно. Смешна здесь только моя юношеская глупость, самонадеянность. Сейчас бы, поди, умнее был, выбрался бы из той передряги без потерь.

Хотя, если судить по тому, что я все же вернулся – умнее не стал.

Я не любил самолёты. Конечно, бизнес заставлял меня закрывать глаза на свой страх, но домой я ехал на автомобиле. Сотни километров по раскисшим дорогам под надоедливый бубнеж навигатора. Один раз даже остановился у придорожной забегаловки и поспал, а потом пил дрянной кофе и жалел, что не взял термос – совала же Юлька.

Устал. Но не жалел о муторной поездке. Так я возвращался в родной город постепенно. Проехал по мосту над заснеженной рекой. Потом мимо Александровки – посёлок оброс коттеджами, не узнать. Ехал по дороге мимо соснового леса, вспоминал: если повернуть направо, там дачный посёлок прячется на берегу озёра. У… Катиной бабушки там дача была.

И зазудело, засвербело желание повернуть, поехать. Остановиться перед стареньким деревянным домом, с тремя длинными, в самое небо, соснами в саду. Сдержался. Что мне там делать? Любоваться на сугробы и рефлексировать? Катя, может, уже давно дачу продала. Бабушка у неё умерла, когда мы ещё в школе учились, да и матери не стало… Моя мать звонила, рассказывала, душу бередила. До тех пор рассказывала, пока я не прикрикнул, хотя никогда голос на маму не повышал.

Город вынырнул из леса внезапно. Только были сосны вокруг, а теперь серые промзоны, длинные, коптящие воздух трубы. Потом высотки, хрущевки и совсем новые дома, которых раньше не было. Торговые центры, спортивные комплексы…Университет, в котором я учился, обзавелся парочкой новых корпусов. Я знакомился с родным городом заново.

Мать ждала с пирогами. Их запах я почувствовал ещё на лестнице. Раньше, бывало, Сенька на мамины пироги бежал вприпрыжку через три ступеньки вперёд меня…Что же лезут они мне в голову? Наверное, сами стены навевают. Надо просто переболеть.

– Дим! – удивилась и захлопотала мама. – Юля сказала, только к вечеру будешь, а я как знала, уже первую партию пирогов из духовки вынула. Совсем уставший! Иди в душ, я суп согрею.

– А папа где?

– На рыбалке задницу морозит, – отмахнулась она. – Часа через три приедет.

Ванная казалась тесной, хотя маленькой родительская квартира не была. И бедно они никогда не жили. Именно отец тогда, почти двенадцать лет назад, прикрыл моё бегство, деньгами помог, сказал – вложусь, а дальше ты сам. Я смог. Просто привык пускать пыль в глаза. Там – в Москве – это важно. И ванная с пузырями, с бассейн, которым я никогда не пользовался, унитаз с подогревом ободка – не маразм ли?

Папа вернулся, когда я отведал пироги трёх видов – и это после супа! – и уже с тоской размышлял: лопну или обойдётся? Вошёл, принёс с собой запах мороза, рыбы, которую и вывалил на стол в хрустящем пакете.

– Саша! – возмутилась мама.

– Три щуки и красавец судак, – отрапортовал папа и протянул холодную руку для пожатия. – Здорово, сынок!

Я поднялся и с удовольствием приобнял его. Я правда соскучился. И по пререканиям родительским, и по запаху рыбы, и по пирогам. Мама снова накрыла на стол, папа достал из морозилки запотевшую бутылку. Мать вздохнула и ушла.

Пить я не хотел, но отказываться не стал. Водка была такой ледяной, что её резкий вкус почти не чувствовался. Папа выпил, крякнул, потянулся за кружком колбасы. Когда я последний раз колбасу ел? Даже не помню. А вкусно.

– Уверен? – вдруг спросил папа. – Все же обжился ты там уже. Женился. К чему старое бередить?

– Уверен, – отрезал я. – Я всегда знал, что вернусь…

– Тебе лучше знать, твоя жизнь.

На том и порешили. Уехать мне в первый день не дали, хотя и говорил, что сняли уже для меня квартиру. Слушать не стали. Застелили свежим бельем постель, отправили отсыпаться. Комната моя изменилась, словно и не жил я здесь. Но следует признать – новая постель гораздо удобнее старой. Хотя и на той нам с Катей… тьфу.

Я неимоверно устал, но сон не шёл. Я лежал и слушал доносившиеся фоном разговоры родителей из гостиной, смотрел в тёмный потолок. Может, и правда ошибаюсь? Снова на грабли? Я выругался – подобные мысли извели. Поднялся, нашёл, не включая света, пачку сигарет в сумке. Юлька курить не позволяла, говорила, что я ей здоровым нужен. Я вроде как уступал, сам понимая, что ни к чему, но пачку всегда носил с собой. Может, по привычке. И иногда курил. Вкус дыма, почти забытый, дарил ложное опьянение, ударял по мозгам. И сейчас курить хотелось до ужаса.

Открыл пластиковое окно —окна тоже поменяли родители. Юлька говорит, что пластиковые окна – это пошло, а мне лишь бы не дуло. Смел с подоконника горку снега, облокотился, закурил, разглядывая вечерний город с высоты седьмого этажа.

Он светится огнями, такой незнакомый, но родной. Там, за соседними высотками, ближе к проспекту прячется наша школа. Может, сходить, посмотреть? Беседку нашу снесли, в которой мы тусили вечерами. Да и сама детская площадка новая. Все яркое, красивое – пластиковое. Наверняка – пошлое.

Я осознал внезапно, что все сделал правильно. И вернулся. И Олимпиец купил, который в моё время только строился. И сомневаться или искать пути отхода не буду. Как бы город не изменился, он – мой. И уступать я его не стану…

Снилась мне Катька. Удивительно, столько между нами произошло – и гадкого, и волшебного, по-настоящему сказочного, а снилась она мне школьницей. Шёл урок биологии – кабинет узнал, я сидел с Сенькой, а Катька – с Трофимовым, в соседнем ряду, чуть впереди. Шла контрольная, а я не смотрел на выложенные передо мной листы с тестом. Смотрел на Катьку.

Талия тонкая под простенькой белой блузкой. Кажется, её можно обхватить пальцами рук. Волосы убраны в косу, но одна прядь постоянно вырывается и падает на лицо. Катька вздыхала и заправляла её за ухо, но прядь была на редкость своевольна.

Я сидел и завидовал Трофимову: он-то рядом с ней. Может коснуться её руки, словно нечаянно. Я, который в принципе Дюймовочку за девушку не считал, теперь в её обществе терялся. Она была другой, не такой как все. Я не знал, как быть с ней.

А Катька, словно почувствовав мой взгляд обернулась. Чуть смугловатая, словно бархатная, кожа, которой всегда так хотелось коснуться. Глаза светлые, янтарные. Капелька-сережка в ухе. И прядка эта…

Во сне мне было светло. И сам свет, что щедро падал из широких окон, словно подсвечивая Катькины волосы. И само предчувствие волшебства…

Просыпаться было физически больно. Я даже не знаю, любил ли Катьку. Раньше думал – да, но жизнь успела показать, насколько эфемерна штука под названием «любовь». Но я знал – то, что бывает между нами, не каждому достается. И тогда, в своём сне, я не знал, что мы сами все испортим и сломаем. А сейчас больно, что все прекрасное осталось позади: и юность, и Катька… А впереди только тоска. Жизнь из одинаковых дней, в которой уже нет даже азарта, который жрал меня в первые московские годы.

На часах шесть. Темно, да и родители ещё спят. На душе гадко, горько, зато сон с Катькой принёс новые силы. Словно за все дни и ночи разом выспался.

– Не снись мне больше, – попросил я Катьку, обратившись к городу.

Катькину девятиэтажку отсюда не видно. И к лучшему.

Большая часть вещей осталась в машине, вытаскивать их я не стал. Сейчас торопливо умылся, позавтракал. Мать пыталась скормить мне недельный запас еды и ещё и с собой дать, но я сумел отстоять своё право ходить голодным. Мне пора. Пусть меня ещё никто не ждёт, слишком рано, но на месте не сиделось.

Олимпиец возвышался внушительной громадой. На парковке пусто, только банка из-под газировки, сплющенная чьей-то ногой. Внутри пахло краской, сырой ещё штукатуркой. Она же поднималась пылью с пола и оседала на брюки. Меня встретил охранник, не сразу сообразивший, кто я и зачем пришёл в такую рань. Дело в том, что покупкой я руководил дистанционно, по максимуму оттягивая своё возвращение. А теперь какой-то месяц – и Олимпиец снова заработает, уже под моим руководством.

В восемь внизу загудел перфоратор – рабочие подтянулись. Мой офис пока единственный, полностью отделанный в этом здании. Несколько комнат, в которых я буду проводить большую часть своего времени. Спокойные тона, большие окна, удобная мебель. За блеском я не гнался, самое главное в офисе – комфорт. Сам торговый центр начнёт работать через месяц, но большая часть площади уже сдана в аренду. Меня радует, сколько работы впереди, работа будет изматывать, выбивая ненужные мысли.

В десять раздался звонок. Я подобрался – подсознательно именно этого момента я ждал все утро. Он поднялся – серый неприметный человек, которому предстоит руководить службой безопасности. Я встречался с ним в Москве и остался доволен. И мой отец его рекомендовал – он уже ушёл из больших игр, но знакомства остались. Чутью отца я доверял.

На стол легли две папки. Обе такие же серые и неприметные, как человек, который их принёс. Они были тонкими – я сам просил просто поверхностно. Пока. Желание, которое зрело во мне многие годы, наконец сформировалось. Произошло это лишь вчера утром, и у Ивана было не много времени.

– Все? – спросил он.

– Если вы будете нужны, я позвоню. Вы довольны своим кабинетом?

– Да, все отлично.

– Тогда чувствуйте себя как дома. У нас впереди подбор персонала.

Иван кивнул, дверь за ним закрылась. Я смотрел на папки. Открывать или выбросить, пока не поздно?

– Брось, – сказал я сам себе. – Ты же хотел этого одиннадцать лет. Себе можно не врать.

Закурил. Снова, чёрт побери. И открыл первую папку. Терентьев Арсений Викторович. Сенька смотрел на меня с фотографии предельно серьёзно, словно понимал, что на первой за много лет встрече оплошать нельзя.

– Здравствуй, – поздоровался я.

Сенька, естественно, промолчал. Я мельком пробежался по строчкам, собрать много за сутки не удалось. Информация общая, уверен: если копнуть поглубже, то вылезет много всего интересного. Не знаю, что я хотел увидеть. Что Сенька пошёл по кривой дорожке, сидит в тюрьме, спился или и вовсе умер? Все у Сеньки хорошо. Баб меняет, как перчатки. Не женат. Фирмой собственной владеет, планирует податься в политику.

Месть – это блюдо, которое лучше подавать холодным. Что ж, моя месть остыла достаточно.

Я закрыл глаза, откинулся на спинку кресла. Внизу стучал молоток – устанавливают звукоизоляцию: слушать ежедневно шум полного людей торгового центра я не намерен. От сигарет горчило во рту. Я снова потянулся к пачке, но сам же себя остановил.

Мне было страшно. Какой она стала, моя Дюймовочка? Я и страшился, и желал этого одновременно. Все эти годы я гнал от себя Катьку. Она проникала ко мне во снах, со временем все реже и реже, теперь я даже вспомнить не мог, правда ли у неё глаза такие золотистые? Я мог гордиться собой – я даже ни разу не попытался разыскать её фото. Сначала от этого ломало. Потом привык. Люди вообще привыкают абсолютно ко всему.

И теперь страшно, и самому от этого смешно. Мне тридцать два года, и чего я только в этой жизни не видел. А теперь боюсь открыть папку. Хорошо, что моих терзаний никто не видит – не по статусу.

Папку я все же открыл. Катька изменилась, оставшись при этом Дюймовочкой. Как это получилось у неё? Черты лица как будто резче стали, глаза глубже. В уголках – первые морщинки. И при этом красивая, ещё красивее, чем была. Волосы тёмные, глаза светлые. Янтарь – я не ошибся. Золотистый. И смотрит так, словно душу вынимает. Это она всегда умела.

На следующей фотографии она с Сенькой. Я зубы стиснул. Перевернул фото, датировано летом прошлого года. Совсем недавно. Значит, они вместе… Иначе бы не лежала так по-хозяйски Сенькина рука на её талии, на которую я когда-то глазел и слюни пускал, идиот. Лица Катьки почти не видно, ветер волосы разметал, она пытается совладать с ними, понесла руку к лицу, убирая пряди – как знакомо… А Сенька её придерживает, чтобы ветром не унесло, Дюймовочку нашу.

Я захлопнул папку. Хватит на сегодня. Убрал в ящик стола обе. Потравил душу и будет. Врут все – не лечит время. Особенно предательство. Его как ни залечивай, рубцы так и будут сочиться кровью.

Глава 4. Катя

Лялька с Жориком появились в моей жизни одновременно. Тем летом, когда мне исполнилось девятнадцать. Тогда уже все было плохо, правда я сама не понимала насколько.

Я почти не видела Сеньку. Раньше и не осознавала, насколько он в меня врос. Казалось, что мы с Димкой осиротели. Димка это признавать отказывался, но я видела, что и ему не по себе. Доходило до того, что он начинал фразу, обращённую к другу, и осекался, вспоминая, что его рядом нет. И немудрено – они дружили с первого класса.

Тем самым днём, когда в мою жизнь ворвалась Лялька, мы с Димой сидели в нашей беседке. Было тепло, обещался ленивый сонный солнечный вечер. Сессия была уже позади. Меня ничего не радовало – мама в больнице. Сеньки нет…

Сенька, словно зная, что я думаю о нем, вышел из-за угла дома. Шёл он с долговязым парнем и девицей. Я даже подумала вдруг, что он нам замену нашёл… тоже троица. Только у Жорика – нового товарища Сеньки, был слишком наглый и одновременно маслянистый взгляд, он словно глазами меня раздевал. А Лялька… Она была как мотылёк, который летит на пламя. Её притягательность даже пугала меня поначалу. И глаза шальные. Наверное, она всегда была немножко сумасшедшей. И со мной её сравнить было никак нельзя. Просто антипод.

– Привет, – Сенька представил своих товарищей и выжидательно смотрел на Димку. Словно пакости ждал.

– Пойдём, – сказал мне Дима и потянул за руку.

Я пошла… потом пожалела. Может, тогда ещё можно было исправить. А я держалась за Димкину руку и уходила прочь. Обернулась – смотрят на меня все трое. Лялька так внимательно, что я чуть не споткнулась, и казалось потом, что её взгляд буравит мне спину. Тогда я ещё не знала, что наступит время, когда я буду считать Ляльку самым родным мне человеком.

– Зачем ты так? – спросила я, когда беседка осталась далеко позади. – Сенька, наверное, специально пришёл, знал, что нас можно здесь найти.

– Не выйдет ничего хорошего. Держаться надо подальше и от Сеньки, и от его дружков.

Я поддержала Диму, но с Сеней увидеться решила. Помирить их, возможно… Нельзя же так, ему, наверное, тоже тяжело. И на следующий же день пошла к Сеньке. Сотового у меня тогда не было – финансы не позволяли, у Сеньки не было домашнего, поэтому шла наугад.

Сенька был из неполной семьи. Тётя Оля – его мать, рассказывала ему, что его отец то погибший лётчик-испытатель, то покоритель непознанных ещё планет. Потом он припер её к стенке, и она призналась, что рождён он от командировочного, и только имя его и помнит. Наверное, красивый он был, этот командировочный, если посмотреть на Сеньку. Тётя Оля совсем обычная.

Летом она жила на даче. Поэтому я ожидала, что мне просто не откроют, если, конечно, Сенька каким-то чудом не окажется дома.

Дверь открылась. За ней – Лялька. В Сенькиной растянутой футболке. Полоснула иррациональная ревность – Сенька не был моим, но и отдавать его не хотелось. Он – наш: мой и Димки. Я цеплялась за детское трио, отказываясь понимать, что в рамки взрослого мира оно не укладывается.

– Сеньки нет, – выдала Лялька, нисколько не смущаясь своих голых ног.

– Я пойду…

– Заходи, он скоро придёт.

Мы пили чай. Сенька все не шёл. Я чувствовала себя неловко, да и неприязнь к Ляльке никуда не делась. Я уже не любила её, но все равно не могла не любоваться ею – она была на редкость красива. И я поняла, что готова принять её, если Сенька любит. Было трио, станет квартет. И мы снова будем чувствовать себя полноценно, не оглядываясь, пытаясь отыскать того, кого нет.

У Ляльки зазвонил сотовый. Говорить она ушла в комнату. Вернулась, руками развела.

– Задерживается. А мне идти нужно. Дождешься меня? Вместе пойдём.

Я кивнула. Ушла в ванную, умылась. А потом, по привычке – у Сеньки в квартире я бывала часто – в его комнату.

Лялька преобразилась. Блузка, юбка в складку, носочки белые, белые же тенниски, коса – сама невинность, если забыть, что недавно она была в одной лишь футболке. В руках рюкзак. В одно из его внутренних отделений летят маленькие прозрачные пакетики. Их Лялька пересчитывала, смешно шевеля губами. А потом меня увидела, глаза вскинула. Такие у неё были глаза, что я даже забыла, чем она занимается, подумала, что Сеньке она под стать – ангел. Но в руках наркотики – чем это ещё может быть? Не фасованной же по граммам детской присыпкой.

– Постой, – поймала она меня за руку. – Это не то, что ты думаешь. Точнее да, то… Но я не наркоманка. Я продаю, а чаще просто выступаю посредником. Ни один милиционер ко мне ещё не подошёл… а мне деньги нужны, у меня мама болеет, а кроме неё никого.

– Но это же наркотики!

– Каждый сам решает, – жёстко сказала она. – А мне деньги нужны.

Дожидаться я её не стала – ушла. Нет, я не была невинной овечкой, но связываться с грязью не стала. Но и в милицию не позвонила… Больше из-за Сеньки – вдруг он тоже в этом завяз. И желание поговорить с ним окрепло ещё сильнее. Только без неё, без этой куклы.

А Лялька караулила меня вечером у подъезда. Я Диму ждала, очень не хотела, чтобы он видел меня с ней.

– Катя! – позвала она издалека.

Я остановилась, дожидаясь, понимая, что разговора не избежать. Лялька шла размашистым шагом, но и так умудрялась выглядеть чертовски привлекательной, даже в джинсах и мешковатом свитере.

– Прости. Я не хотела, чтобы ты видела…

– Брось. В милицию я не позвонила.

Мы помолчали. Лялька закурила, а я нет – тогда ещё не курила… Вечер снова был липкий, тёплый, комары уже начинали жужжать. На дачу бы вместе с Димой. Шашлыки жарить…. но я в больницу хожу два раза в день, а Димка на работу. И денег нет, катастрофически нет. Лекарства маме выписали, которые за два месяца сожрали небогатые наши с ней сбережения. Я искала работу, планировала пойти официанткой, правда, Дима бесился. Ничего, перебесится.

– Я понимаю, что это неправильно, – тихо начала Лялька, – но каждый сам себе судья. И за свои поступки отвечает сам. Я никого покупать не заставляю – сами меня ищут. Почему я должна отказываться от денег? У меня мама болеет.

– У меня тоже, – ответила я, – но я лёгких денег не ищу.

– Ну и дура, – фыркнула Лялька. Потом ойкнула, извиняясь, улыбнулась. На неё не получалось долго злиться, но это я потом узнала. – Забей. Ты звони, я тебе свой номер дам. Может, посидим вчетвером…

Визитку я забросила в один из кармашков рюкзака просто чтобы не обижать собеседницу. И забыла о ней. А на следующий день мне сказали, что консервативное лечение ничего не даст. Маме операция нужна, вторая уже. Да, медицина у нас бесплатная, но тем не менее прайс впечатлял.

Мама храбрилась. Говорила, что тридцать девять лет протянула и ещё столько же протянет. Я думала, у кого я могу попросить денег. У Димки. Своих у него нет. Возьмёт у отца. И я даже не сомневаюсь, что он даст. Но сколько? Я готова унижаться, выпрашивая деньги, но такую сумму просить у чужого по сути человека я не вправе. Я Димкиного отца видела-то два – три раза в год. Он тогда активно работал.

Ночью я вытряхнула рюкзак. Разыскала эту визитку. И, едва дождавшись утра, позвонила. Продавать, всего лишь продавать. Я смогу. Если повезёт, Димка даже не узнает. Я всего месяц. Ну, может, два. До конца лета – не больше. А там посчитаю, сколько останется, и остальное буду просить. Тогда операцию можно будет уже в сентябре сделать. Надо позвонить врачу…

Но сначала – Ляльке.

Лялька была не в восторге. Встретиться согласилась. Пришла, красивая, юная донельзя, а смотрела на меня, как на ребёнка малого, учитывая, что она даже младше меня немного…

– Нет, – категорически заявила она. – Как ты себе это представляешь? Ты, вообще, на дискотеке хоть раз была?

Я решила взять её измором. Не выходило. Тогда я принялась за шантаж и успела порядком ей надоесть. Но выбора у меня не было – я уже сообщила врачу, что операцию делать будем. Даже маме уже сказала. Соврала, что дачу продаю. Её мы продать пытались, но не могли, она не была должным образом оформлена, и, если копнуть глубже, то каким-то чудом выходило, что она вовсе нам не принадлежит.

Мама поверила. Её должны были выписать на целый месяц, а потом снова госпитализировать уже на операцию. Мы с Димкой практически поселились у нас, его мать только руками разводила.

А мне нравилось. И просыпаться вместе, и колючая Димкина щетина по утрам, и торопливые сборы на работу, и шуточные споры за ванную. И чистить зубы, стоя рядышком, разглядывая своё отражение и понимая, что выгляжу глупо. И каша сгоревшая, потому что мы целовались и нечаянно увлеклись. И пахло потом ею, этой сгоревшей кашей, дня три, несмотря на то, что окна стояли нараспашку…

И ночью прижиматься к телу, горячему, родному такому. Все было по-настоящему. Казалось, что навсегда. Наверное, просто юность…Но так хорошо было, что все отодвигалось, даже мама с Сенькой. Но утро наступало, и порой я их ненавидела – эти утра. Димка уходил, потому что его отец считал, что он должен работать летом – взрослый уже мужик. И правда, взрослый – двадцать один скоро.

Мы вообще казалось мне такими взрослыми. Серьезными. Сейчас я с тоской понимаю, что мы были детьми. Ужасно глупыми. Мои бы сейчас мозги, да в мои девятнадцать лет… Скольких бы я ошибок не совершила. И Ляльку бы спасла.

– Давай с Сенькой помиримся, – шептала я в темноту.

Димка сзади. Обнимает меня, руки горячие, мне жарко, но я и не думаю отодвинуться – это самое безопасное место в мире, будь моя на то воля, я бы осталась здесь навечно. Дима хмурится недовольно – я не вижу, но знаю. Я его целиком знаю, всего. И это мне тоже нравится.

– Какая же ты ещё глупая, – вздыхает он. – Не все так просто. Мы даже не ссорились.

– А что тогда?

– Жизнь, Катька. И все.

Тем летом Сенька перевелся на заочку – они с Димой учились вместе. Машину купил. Сам. А Димка ездил на старой машине отца, впрочем, нисколько на это не досадуя. У них с отцом был определённый комплекс мер, призванных вырастить Димку серьёзным и настоящим. Смешно. Интересно, получилось ли? То уже не моя забота, а некой Юлии. Красивой, нисколько на меня не похожей блондинки.

А тем летом… Димка не мог оставаться у меня каждую ночь. Когда уходил, уносил с собой покой. А проблемы только и ждали, когда за ним закроется дверь, и наваливались на меня всем скопом, душили.

Однажды я лежала ночью, безуспешно стараясь уснуть. Думала о том, что мама скоро вернётся и моего настолько тесного общения с Димой не одобрит. Наверное… Поймёт, что никакую я дачу не продаю. Что устроилась работать официанткой, потому что Лялька от меня бегает. И денег у меня – триста рублей осталось от последней стипендии да чаевые за неделю. Зарплату ещё не дали. За квартиру платил Димка, даже продукты он покупал… И неловко, и деваться некуда.

В окно ударил камень. Я подумала, что показалось. Жила я невысоко – третий этаж, но стучаться в окна некому: Димка отбывает сыновний долг, Сенька вовсе обходит и при встрече смотрит затравленным зверем, а у меня сердце болит…

Раму я открыла. Внизу стояла Лялька. Видно её было отлично – фонарь.

– Ты чего? – спросила я.

– Номер квартиры не знаю… пусти, а.

Я пустила. Она сидела на моей кухне, потухшая, глаза как стекляшки. Я даже подумала сначала, что она сама начала пользоваться тем, что продаёт. Испугалась. А она потянулась ко мне, всхлипнула. Я приобняла её, гладила по спине, пока она плакала. Футболка на плече промокла.

– Мама умерла, – сказала Лялька. – Три часа назад. А мне даже идти не к кому, понимаешь? Она из детдома была, только я и мама, больше никого… а теперь просто я. Можно я у тебя сегодня останусь?

– А Сенька?

– Сенька? – Лялька крепко выразилась, что ей совершенно не шло. – Я ему нужна, тогда когда в штанах тесно – вот и вся любовь. А подруг у меня никогда не было. Слишком красивая, не любят меня девочки.

И засмеялась. Горько. Я налила ей чаю. Она пила его, молчала, и слёзы по щекам текли. Этот молчаливый плач меня пугал. Мне вообще Ляльку захотелось прогнать, она словно показывала, что со мной случится, если мамы не станет. Но у меня Димка есть… и вообще, все с моей мамой будет хорошо.

Я уложила Ляльку в гостиной. А ночью она пришла. Вместе с одеялом и подушкой. И рядом легла. Я сделала вид, что не проснулась. Лежала, слушала, как она всхлипывает. Думала. И Ляльку было жалко, до ужаса просто.

– Знаешь, что? – Ляльку моё притворство не испугало. – На продаже много не сделать. Да и не сможешь ты… Правда не сможешь. Но… я один раз так работала. Мне сказали ещё одну сговорчивую девочку найти. Работы – всего-то развести по городу. Жорик нас будет пасти, не без этого… Но Жорика можно перетерпеть. Зато платят сразу.

Я согласилась. Из кафе не уволилась, в день икс попросила отгул. Предварительно меня познакомили с тем, кто стоял над Лялькой и партии наркотиков выделял. Выглядел он обычным мужиком, жил в обычной квартире. А я-то нафантазировала гангстеров киношных…

– Ты где её откопала? – спросил он у Ляльки. – Она школу вообще закончила?

– Можно подумать, тебе принципиально.

Лялька не терялась. А мне было страшно. Но в назначенный день я пришла. Груз в моём рюкзачке вышел внушительным, или просто меня само содержимое пугало?

– Я бы ей не то что наркоту доверил, ребёнка бы отдал, – сказал Коля – так нашего куратора звали. – Наваливай-наваливай, не бойся. Жорик за вами присмотрит. Чтобы без фокусов мне!

Со мной он был добр. А вот Лялька вышла из кухни, в которой они разговаривали, закрывшись, чуть не в слезах.

– Вроде милый дядька, – шепнула ей, когда мы оказались в подъезде.

– Не дай бог с таким милым ночью в переулке встретиться, – отрезала она.

Жорик, который пялился на меня так, словно под моей мешковатой и длинной футболкой что-то можно было разглядеть, сначала отстал, потом вовсе потерялся из виду. Я постоянно оборачивалась и вообще тряслась, как осиновый лист. Внезапно осознала, что несу наркотики. Вот так просто, словно гуляю. Что меня могут арестовать в любой момент. Что рюкзак могут отобрать, а стоит содержимое столько, что мне квартиру придётся продавать. А квартира на маму оформлена. И вообще! Что я делаю? У меня кошелёк в прошлом году вырезали прямо из сумочки, а они мне наркотики доверили так просто, словно книгу почитать одолжили.

– Господи… – потрясенно прошептала я.

– Успокойся… и иди нормально. У тебя вид такой, словно твою кошку машиной раздавило у тебя на глазах. Нам платят именно за наш вид и спокойствие. Не хочешь, чтобы к нам менты привязались – расслабься…

Легко сказать. Этот день прошёл словно в тумане. Я готова была убежать при виде первого же милиционера, Ляльке пришлось схватить меня за руку. Я не понимала, как с таким грузом можно вообще в маршрутку? А ещё болтать и улыбаться.

Тем не менее этот день закончился. Вечером в парке нас нашёл Жорик. Я знала, что он всегда был рядом, но в течение дня ни разу не видела. Он оглянулся, отсчитал нам деньги, исчез. Лялька отдала мне большую часть, себе оставила только несколько купюр.

– Тебе нужнее, – она была категорична, – а мне уже незачем копить. Девять дней только после смерти, а на похороны сама мама отложила. Она была на редкость предусмотрительна.

Я взяла деньги. Так много своих денег за раз у меня ещё не было. Появилось шальное желание пойти по магазинам, но я сдержалась, помнив – мама. Купила только тортик. Димка сладкое ел с удовольствием хоть и притворялся, что не любит.

– В честь чего праздник? – спросил он, входя и сбрасывая ботинки, и меня с порога обнимая, крепко, просто загребая в охапку.

Я втянула воздух – мне нравилось, как он пахнет. Самый родной запах. Я даже сейчас много лет спустя помню его. Немного туалетной водой, гелем для бритья. Много – Димкой.

– Просто так, – улыбнулась я. И соврала ему в первый раз: – Чаевые хорошие дали.

– Гла-азки, наверное, клиентам строила? – зарычал смешно Димка.

Я засмеялась. Мы вообще много смеялись в те дни. Не знали же ещё, насколько все плохо станет вскоре. И хорошо, что не знали. Хоть те дни останутся в моей копилке счастливых. Мы ели торт, держа куски руками, перепачкались в сладком креме, а потом сексом занимались прямо на полу.

– Выходи за меня, а?

Мы лежали голые, в открытое окно залетал ветерок, шевелил шторки, остужал наши разгоряченные тела. Вопрос был неожиданным. Я приподнялась на локте, заглянула в Димкино лицо – он улыбался.

– Дим?

– Ну вот сама подумай. Скоро твою маму выпишут. На полу заниматься сексом уже не получится, да и в кровати – скрипит. У меня родители. Захотим отдельно жить, скажут, что малы. А мы такие оп – и поженимся. И будем заниматься сексом, когда захотим на самых что ни на есть законных основаниях.

– Это самое оригинальное предложение руки и сердца, которое я слышала, Дим.

После короткой перепалки, в ходе которой Димка пытался выяснить, сколько же у меня этих предложений было, мы перебрались в постель. Лежали в обнимку, мечтали. Что Димка мне кольцо купит. Завтра же. А заявление чуть позже подадим. Осенью? Надо все же родителей подготовить, да и операция у мамы. Что папа даст денег Димке на развитие, если тот составит толковый бизнес-план. И если дела пойдут хорошо, то потом оформит ссуду, под небольшой процент. Что квартиру снимем. Потом, разумеется, когда мама оправится после операции, сначала ей тяжело будет одной.

И так легко стало на душе. И поверилось вдруг, что все хорошо будет.

– Люблю тебя, – горячим шепотом в моё ухо.

Маленькие волоски на затылке шевелятся от дыхания, мне смешно, щекотно… И так хорошо, что страшно.

А кольцо он купил. Тоненькое, с прозрачными мелкими камнями, что на солнце отсвечивали синим. Мне оно казалось самым красивым в мире. Интересно, где оно сейчас? Димке я его вернула…

Глава 5. Катя

Реальность радовала стабильностью. Я научилась довольствоваться малым: жизнь не бьёт кувалдой по башке – уже отлично. У меня был законный выходной и планы на него грандиозные – спать минимум половину дня.

Проснулась я раньше запланированного. Неудивительно – на мой постели сидел Сенька. В пальто, хорошо, хоть обувь оставил в прихожей.

– Эм, привет, – поздоровалась я. – Ты давно тут?

Вместо ответа Сенька полез ко мне под одеяло, как был, в пальто. Совсем леденющий – стало быть, сидит недавно, иначе бы отогрелся. Пристроил обжигающие холодом ладони на моей заднице, лицом в футболку уткнулся.

– Тёплая, – протянул он с удовлетворением. – А я так замёрз, ужасно просто.

Я вздохнула, поправила одеяло, чтобы оно накрывало нас как следует, и поерзала, устраиваясь поудобнее. Погладила его волосы. На них таяли снежинки, а влажными они всегда начинали виться кольцами, как в детстве. Сеньку это бесило.

Он молчал. Я чувствовала, что что-то его гложет, то, что носит в себе, а со мной поделиться не может. Я же Дюймовочка, слабая.

– Согрелся? Я в душ пойду.

– Полежи ещё чуть-чуть. Так хорошо…

Я знала, что стоит только подать знак, как он пойдёт дальше, но боялась согнать странное умиротворение, в котором он пребывал. Если быть честной – я Сеньку любила. Но неправильной любовью, недостаточной для того, чтобы сделать его счастливым. Нам бы врозь, да никак.

– Ты меня любишь?

– Конечно, Сень, люблю. Как иначе?

Я не покривила душой. Видела, насколько он в моей любви нуждается. Залюбить бы его так, чтобы морщинки тревожные с лица стереть. Чтобы улыбался часто. Как раньше. Но слишком оно далеко, то, что раньше было.

Я не заметила, как уснула. Когда проснулась, Сеньки рядом не было. Его пальто брошено на кресло. Брюки, рубашка, носки – на пол. Я встала, терпеливо все собрала – белизна моей квартиры такого кощунства потерпеть не могла. Пахло свежесваренным кофе, сам виновник беспорядка громко пел в душе – наверняка соседи счастливы.

– Мне уехать нужно, – сказал он за завтраком, который у нас получился в два часа дня.

Все же планы сбылись – поспала я знатно.

– Это тебя мучает?

Сенька отодвинул допитый кофе. Сейчас он выглядел отлично – посвежевшим, помолодевшим даже. Когда он спал так спокойно, как сегодня, в последний раз? Я почувствовала угрызения совести – ведь именно я та самая заноза, что жить счастливо мешает. Пожалуй, если бы не тревога, поселившаяся в глазах, Сенька был бы вовсе умиротворен.

– Понимаешь, я уже перерос эти… командировки. Не для того я жилы рвал столько лет. Я сейчас могу сам отправить кого хочешь. Но распоряжение пришло сверху, ты понимаешь? Я отказаться не могу. Придётся ехать, дней на семь, не меньше. Я тебя боюсь оставить.

– Господи, что со мной случится за неделю?

– Не ко времени все. А может, наоборот – слишком вовремя? Вот что меня пугает, понимаешь? Поехали со мной.

– Сеня, я работаю. Езжай спокойно, не накручивай себя.

Эту тему он больше не поднимал. Мы сидели, смотрели старую американскую комедию, смеялись, выпили по бутылке пива. Я остро ощущала – Димки не хватает. Но именно Димки, а не Дмитрия Чернова, бизнесмена из Москвы. Он стал чужим ещё тогда – много лет назад. Но пока его не было рядом, можно было воображать что угодно. А сейчас пропасть между нами чувствовалась как никогда. Я могла лишь надеяться, что мы не столкнемся как можно дольше. О том, что это не произойдёт вовсе, я даже не мечтала – не настолько наивна.

– Всегда бы так, – Сенька уже одевался. – Почему у нас жить по-человечески не выходит?

– Все у нас выходит, Сень. Только немножко по-другому.

Он горько рассмеялся. Посмотрел на меня внимательно. Вдруг захотелось никуда его не отпускать – все же передалась его тревога. Или с ним поехать? Глупости, никто нас вместе не отпустит. Да и неделя всего – семь дней.

– Ты свободная, Катя. Ты это помнишь?

Я кивнула, хотя мы оба знали, что он лжет. Как можно вообще быть свободным в этом мире? Всех что-то держит: ненависть ли, любовь или долги.

– Не забывай этого. Я за твою свободу кровью платил, не хочу, чтобы ты её потеряла. Веди себя хорошо. И осторожно, Катя. Пожалуйста.

Я на прощание поцеловала его в щеку. Потом открыла окно на кухне, свесилась вниз, в морозный вечер, и помахала рукой.

– Простудишься! – крикнул он, открывая машину. – Марш домой!

Я послушно закрыла створку. Постояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, до тех пор, пока он не уехал со двора. И только сейчас в полной мере поняла – мне и правда страшно. Я не могла пустить Сеньку в свою жизнь, но всегда знала, что он рядом. Позову – придёт. На сломанных ногах приползет. А теперь уехал. Семь дней. И страшно. Потому что Димка вернулся. Потому что невовремя.

И за самого Сеньку очень страшно. Он не рассказывал мне о своей работе, мы вообще мало говорили в последние годы. И он хотел всеми силами держать меня в стороне от всего, что могло Дюймовочке навредить. Но я знала, что так просто большие деньги не делаются.

Ночью я лежала и молилась. Сто лет этого не делала, а сейчас нуждалась в этом на уровне потребности. Не за себя, за Сеньку. Чтобы все было хорошо. Чтобы вернулся живой, здоровый. Чтобы счастлив был, каким бы невозможным его счастье не казалось.

На следующий день я поехала к дому Димы. Просто хотела увидеть его со стороны. Сидела полтора часа. Бесполезно. Один раз показалось, что пошевелилась одна из шторок на его окнах. Но, наверное, и правда показалось.

Сидела в машине, снова курила. Иногда терла кожу на безымянном пальце, словно проверяя, нет ли на нем кольца. Нет, и давно не было – головой-то понимала, но поглядывала то и дело. Наверное, своей жене он купил другое кольцо, роскошное – ко времени их свадьбы он уже был баснословно богат.

Тем колечком я ужасно гордилась. Могла зависнуть на несколько минут, просто рассматривая, как тонкий ободок сидит на пальце. Снимала его только когда ходила в больницу. Мама Димку любила и привыкла к нему, но я не знала, как она отнесется к столь ранней свадьбе.

Привыкла я и к своей новой работе. Привыкла от всех её скрывать. Лялька подсуетилась, и не знал даже Сенька, а я поняла, он и сам был со всей этой грязью тесно связан. У меня уже не начиналась трясучка при виде милиционера, я могла идти, улыбаться и болтать, зная, что в моём дешёвом рюкзачке из кожзама в маленьких пакетиках столько денег, сколько я никогда не видела.

Из кафе я уволилась. Маме и Диме сказала, что работаю курьером. И почти не наврала. А денег кафе по сравнению с другой работой приносило  копейки. И стопочка купюр, отложенных на операцию для мамы, росла.

– Умницы, девочки, – сказал нам «куратор» через месяц моей работы. – На повышение идете.

И одним прекрасным августовским утром мы с Лялькой поехали в соседний городок. Оттуда надо было забрать увесистый кулек. Он был гораздо меньше размерами, чем наш обычный груз, и куда тяжелее.

– Что, интересно, там? – спросила я у Ляльки.

– Лучше бы не знать.

Она была мрачна. В этой каше она варилась побольше моего и уже устала. Мечтала, что накопит денег и сорвется. Но деньги все не накапливались – Лялька не умела экономить. Могла отдать последнее. Или просто идти мимо витрины, зацепиться взглядом, войти и купить дорогущую и ненужную сумочку. И регулярно давала денег мне.

– Не стоит, – отнекивалась я.

– Мою маму не вылечили, твою вылечим, – Лялька была на удивление серьёзна. – Вот сделаешь операцию, вернёшь.

И я брала, обещая себе вернуть. Лето уже кончалось, маму выписали на две недели. Она выглядела своей тенью, но была удивительно спокойна, даже счастлива. Я сказала, что уже продала дачу. Как славно, что в вопросах недвижимости мама была осведомлена ещё меньше, чем я – поверила. Тем более я продемонстрировала стопку денег – с Лялькиными вливаниями она стала весьма солидной.

К Жорику я почти привыкла. Он был неизбежным злом – просто так с нашим грузом нас бы никто не выпустил. По отношению ко мне он был очень навязчив, а к Ляльке не приставал.

– Я с ним уже переспала, – пожала плечами она. – Можешь и ты, поможет – проверено.

Я ужаснулась. Как можно с кем-то, кроме Димы? Уму непостижимо. А Жорик… сделаем маме операцию, я отсюда уйду. И не будет его больше в моей жизни, и взглядов многозначительных, и будто бы случайных касаний тоже…

В тот день он впервые позволил себе больше обычного.

Мы сидели на съемной квартире, в которой нам выдавали груз. Её адреса постоянно менялись, но сами квартиры были на удивление похожи: серые, невзрачные, запыленные. Они словно устали быть временным пристанищем для нищих студентов и криминального сброда. Вот сюда бы семью с детьми, может, даже кошкой, чтобы драла обои – квартира бы сразу ожила.

Я уже была далеко не так шуглива, как в первый день. Не стояла в углу и не тряслась. Пока решались организационные вопросы, ушла на кухню, заварила чай. Кружки были разномастными, со сколами, пить из них было неприятно. Я принесла из дома свою – мама расписывала. У нас их много было – мама любила рисовать.

Квартира сменилась. Про кружку я забыла, а потом увидела здесь, на новой кухне. Удивилась и даже испугалась тем, что её озаботились взять, не забыли. Это словно говорило о том, насколько я вросла в эту работу, этих людей, а этого мне не хотелось. Я тут временно.

Но чай был вкусным – наркобароны знали в нем толк, утро чудесным, я беззаботна… отвлеклась. Жорик вошёл вальяжной походкой. Я внимания не обратила – он всегда такой. Ему хотелось выглядеть как можно круче. Но когда он дверь за собой закрыл, напряглась. Чашку отодвинула, поднялась, не решаясь пройти мимо Жорика, стоящего на моём пути.

Глупая. Всего-то несколько шагов. Совершить мне их не дали – поймали за руку.

– Жор, – попросила я как можно спокойнее, – отпусти.

– Ну что ты девочку из себя строишь? – почти с обидой спросил он. – Все наши работницы через меня прошли. Я, можно сказать, тестирую их перед трудоустройством.

Отвечать не стала – попыталась вытянуть свою руку. Держал крепко. А потом резко дёрнул на себя, вынуждая упасть меня на его грудь. И свободной рукой под юбку, сминая ладонью ягодицы.

Я не была ханжой. С Димкой и не такое себе позволяла, но с ним это не было распутством или пошлостью. Было волшебством. А сейчас мне словно в душу плюнули. Мамино воспитание, юность, в который ни один мальчик не позволил бы себе лишнего, аукнулись во мне. Дурацкая гордость. Могла бы рассмеяться, выкрутиться из ситуации как то иначе… Я уже говорила, что была чертовски глупой? Да, я вкатила ему пощечину. Сильную, обжегшую мне руку, отпечатавшуюся красным на его коже.

И сама охнула. Сначала от страха, потом от боли – Жорик толкнул меня назад, я упала, снеся два табурета. Бедро словно обожгло – им я ударилась об угол стола, пострадали копчик и затылок, локоть. Все произошло за считанные мгновения, я даже не сразу осознала. Вскинула взгляд, а в глазах у Жорки  злость. В неё тоже не верилось – Жорик был противным, но казался безобидным. А сейчас в ярости.

Я открыла рот, чтобы закричать, хотя кто бы меня тут спас, в этом барачном доме на окраине города? Но дверь распахнулась, и в комнату влетела Ляля. Повисла на Жорике всем своим хлипким маленьким телом. Тот как раз замахнулся, чтобы меня пнуть, и потерял равновесие. Пинок достался столу, тот жалобно застонал, моя кружка опрокинулась, чай жиденькой струйкой потек на пол. Господи, меня никто никогда не бил! Даже в угол и то не ставили.

– Жорик! – взвизгнула Лялька.

Тот выматерился, Ляльку отбросил в сторону. Откуда сил в нем столько? Лялька визжала, не щадя ничьих ушей, и просто вынудила прийти в кухню остальных. Жорик присмирел, но на меня глядел волком.

– Что за нахер? – спросил Игорь, наш сегодняшний «главный».

– Вы*бывается, – лаконично ответил Жорик.

Игорь с Жориком вышли в коридор. Мою честь никто не отстаивал, впрочем, ожидаемо, пусть и обидно.

– Ты хочешь, чтоб она на дело пошла с фингалом под глазом?

Лялька помогла мне подняться, вытерла чай с пола. Налила мне в чашку воды, села рядом, погладила по плечу.

– Лялька, пошли домой, а?

Она тяжело вздохнула, прислонилась ко мне, приобняла даже. Я в принципе предпочитала не касаться чужих людей, но с Лялькой этот барьер держать было невозможно.

– Кто же тебя сейчас отпустит? И с Жоркой… не надо было… Он, конечно, идиот, но злопамятный.

Тогда, на той кухне, я и поняла, что лёгких денег не бывает. И что уйти будет гораздо сложнее, чем мне казалось. А вечером я снова лгала Димке. Встречаться у меня было уже невозможно, поэтому мы катались на вроде как проданную дачу.

Димка притащил надувной детский бассейн и мы сидели в нем голышом, получалось либо свесив ноги наружу, либо поджав коленки. Ели малину, пили мамин компот, найденный в погребе. С Димой все было вкусно, все весело.

– Откуда? – спросил он, проведя пальцем по коже бедра.

Синяки у меня всегда появлялись часто и просто, стоило лишь немного задеть. А этот вовсе впечатлял – огромная лиловая клякса. Я хотела отмахнуться, но голос Димы был таким серьёзным… напряженным.

– Упала, – сказала я, заглянув в его глаза. – На маршрутку бежала и растянулась прямо на асфальте.

– За руку водить буду, – пригрозил он и поцеловал синяк.

Я была бы рада за руку…

Эйфория от обладания деньгами прошла. Жорик смотрел, взгляд его обещал мне все кары, которые он только сможет выдумать. Что-то подсказывало, что в этом плане его мозг работает как надо. Быть может, Димке рассказать? Но как? Я запуталась. Чувствовала, что зашла в тупик, успокаивало одно – операция у мамы будет. И неважно уже какой ценой.

На следующий после разговора с Димой день ко мне пришёл Сенька. Позвонил в дверь аккурат после ухода мамы, словно во дворе ждал. А может, так оно и было?

Я соскучилась. Очень по нему соскучилась. Но Сенька пришёл не любезничать.

– Ты совсем дура? – спросил он, едва дверь за ним закрылась. – Ты куда, блядь, влезла?

Прошёл в комнату, бесцеремонно задрал платье, в котором я была. Я и пикнуть не успела. Полюбовался на синяк, выругался. Закурил прямо в квартире. Я промолчала – видела, насколько зол. Стояла, рассматривала узор на обоях, молчала. И чувствовала себя виноватой. За то, что волнуется. Нервничает, вон…

– Мне деньги нужны. На операцию маме.

– Ко мне, блядь, почему не пришла?

Я не плакала, когда Жорик меня едва не убил. А сейчас глупые слёзы наворачивались на глаза, я злилась на себя за них.

– К тебе? Тебе кажется, что все, как раньше? А я не знаю, как быть! Вы словно ненавидите друг друга! Я устала от этой холодной войны! Я просто хочу, чтобы как раньше…

И все же разревелась. Плакала я некрасиво. А кто вообще умел плакать красиво? Если только со всех сторон красивая Лялька, но та, наверное, и из колыбельки смотрела сурово, понимая, что жизнь – штука сложная, слез не терпит. Не удивлюсь, если, проводив маму, она плакала в первый и последний раз. А я всхлипывала, и слёзы все текли и текли по щекам бесконечным потоком. Размазывание их руками не помогало нисколько. Я повертела головой – ничего достойного рядом. Вытерла лицо шторой. Сенька рассмеялся.

– Дурочка… не может больше как раньше.

Дурочка, глупышка… и это говорят люди, которые знают меня с детства. Видимо, и правда дура.

– Почему? – подняла я взгляд.

Сенька сидел передо мной на корточках. В руках платочек белоснежный, когда успел? Им, наверное, куда сподручнее вытираться, чем шторой. И смотрел Сенька так, что я поняла – сейчас случится что-то непоправимое. Испугалась. Захотелось убежать прочь, избежать слов, которые он сказать может. Непоправимое случилось. И было куда неожиданней.

Он просто потянулся, вперёд, ко мне, обхватил мой затылок рукой… и поцеловал меня. Я так растерялась, что рот приоткрыла. Наш поцелуй был солон от моих слез, пах Сенькиной туалетной водой и сигаретным дымом. И он был горек, невыносимо горек. Не на вкус… эта горечь просто растекалась в воздухе.

Я отпрянула, Сенька не стал меня удерживать. Улыбнулся. А мне плакать захотелось ещё сильнее. Что с меня взять? Дура.

– Вот почему, – сказал Сенька.

Встал. Помялся немного, не зная, куда пристроить свой платок. Потом на колени мне его положил. Пошёл к дверям. Все же обернулся.

– Я постараюсь тебя выдернуть. Ты только лишних движений не делай. Если резко съедешь, не поймут. Ещё раз сходи… потом скажи, что заболела. Господи, хоть ногу сломала. Я тебя выдерну. Не знаю как, но сделаю. И Димке не говори… Не поймёт прокурорский сынок.

И ушёл. А мне вдруг подумалось – получится. И никаких больше Жоркиных взглядов. Страха. И Ляльку надо вытащить обязательно.

Глава 6. Катя

Сенька уехал. Отзвонился, что сорваться не удалось. Меня мучила тревога. Тревога вообще заразительная штука. Хотелось вновь и вновь ехать по известному адресу, сидеть в машине, курить, пока рот не забьет кислая никотиновая горечь и к горлу не подкатит тошнота. Я чётко знала, что Димке я не нужна. Но на расстоянии пары сотен метров от него мне было спокойнее, словно его призрачное присутствие могло защитить меня, пока Сеньки рядом нет.

В моей квартире когда-то сотни ночей были поделены на двоих с Димой. Но я в приступе сумасшествия выветрила из квартиры его дух. И мамин тоже. И себя – молодой, глупой. И сейчас эта белизна давила на меня, хотя совсем недавно дарила покой.

Я сорвалась на дачу. Теперь она была оформлена по всем правилам и стояла печальная, ненужная. Здесь, в лесу, казалось, что весной пахло, сыростью, хотя до весны ещё жить и жить… и дожить бы. В доме было темно, и пахло отнюдь не весной – мышами. Я долго пыталась разжечь печь, но дрова отсырели, спички ломались и гасли одна за другой. Сдалась. Легла на холодный пол, колкий пыльный ковёр, закрыла глаза. Поймать бы хоть отголосок прошлых счастливых дней, потянуть за него, укутаться, спрятаться, забывшись, на несколько минут…

Не выходило. Только скреблась в подполе осмелевшая мышь.

Поехала к Ляльке. Она не играла. Стояла и смотрела в окно. Пугала меня – значит, один из приступов скоро. Во время них она чудесным образом вспоминала, что случилось, но все перекручивалось, и ей казалось, что все это произошло совсем недавно, что не прошло десять лет…

– Может, не стоит? – спросила меня медсестра. – Я хотела ей снотворное вколоть.

– Может, обойдётся? – посмела понадеяться я.

Не обошлось. Мне Лялька даже не улыбнулась. Обернулась, в глазах страх.

– Поиграем?

Я взяла пупса и протянула Ляльке. Её лицо исказилось гневом и яростью. Чёрт! Надо было спрятать пупса! Я бы вовсе его выбросила, но обычно Лялька его любила и с удовольствием играла… Сейчас же вырвала у меня из рук, бросила в стену с невероятной силой, я едва не вскрикнула, но сдержалась. Её мозг, пытаясь спасти, прятал её от воспоминаний, но они то и дело прорывались.

– Они его прячут, – свистящим шепотом сказала Лялька. – Моего ребёнка! А это подделка, Кать, подделка! Я же помню, как он родился. Снег был, помнишь? Много снега. И кровь на нем. Должна была быть красной, а она чёрная… кровь. Почему? И маленький, такой маленький… Ты же несла его, Катька. Куда вы дели моего мальчика, куда спрятали?

И бросилась на меня. Вцепилась в мои плечи, заглянула в глаза, пытаясь отыскать ответ в них, а потом завыла, проигрывая в голове каждую секунду далёкой зимней ночи. Завыла, упала на пол, потянулась к своей голове. Были бы волосы – рвала бы. Поэтому их состригали. Даже в самые страшные приступы она не причиняла мне боли, но Лялька была упряма в своём желании сделать больно себе. Впилась ногтями в щеки, буравя кровавые полосы… Я смотрела, словно заколдованная чужим горем, а потом спохватилась и нажала на кнопку, вызывая медсестру.

Лялька вернулась в своё теперь обычное состояние ещё до того, как та прибежала. Подняла голову, увидела пупса на полу. Его тельце не выдержало удара, покорежилось.

– Маленький, что я сделала? Убила тебя, глупая, глупая…

И схватила его, прижала к себе и не выпускала до тех пор, пока не подействовало лекарство. Затем я бережно вынула пластиковое тельце из её ослабших рук.

– Она утром проснётся, – растерялась я. – А малыш сломан…

– Нового принесу, – медсестра само спокойствие. – Мы их дюжину сразу купили одинаковых. Этот – пятый. Периодически она их убивает… Давайте, выброшу.

Отдать я не смогла. Шла, спотыкаясь, несла в руках игрушечного ребёнка. Как тогда, в ту ночь, Лялька родила по дороге, не доехав до больницы. Я сидела рядом, и не знала, что делать можно, даже молиться забыла. Просто надеялась, бешено надеялась.

Но малыш родился мертвым – этой ночи он пережить не смог. Его завернули в одноразовую пеленку и забыли о нем. Они пытались спасти Ляльку. Вытащить её с того света, вернуть в избитое, сломанное и искореженное тело. А я смотрела на крошечное личико. Ко лбу волосики прилипли. И казалось, что ошиблись врачи – он же спит просто! А потом касалась его кожи. Она, прощаясь с теплом гревшего доселе Лялькиного тела, стремительно остывала…

Скорая выла и летела. Я видела, что врачи и правда хотели, как лучше. Только знать бы оно, как это лучшее выглядит. Машина остановилась, взвизгнув тормозами. Поднялась и схлынула суматоха – Ляльку увезли на каталке. Я посидела минутку. Отдавать ребёнка не хотелось. Даже мелькнула дикая мысль – просто унести его с собой. Но здравый смысл твердил, что я медленно, но верно схожу с ума.

Я вышла из машины. В стороне стоял водитель и курил. Увидел меня, отвел взгляд. В больнице светло, так светло, что я вижу каждую ресничку ребёнка, каждую волосинку в тонких насупленных бровках.

– Прощай, – шепнула я малышу. – Я очень хотела, чтобы ты родился.

Ребёнка больше не отдали. Только справку через три дня. Там даже имени его не было, только дата рождения и фамилия. Тогда я уже знала, что Лялька жить будет. В искусственной коме, из которой её скоро выведут. А я боялась. Что я скажу ей? Что все зря? Что малыш, которого должны были звать Левкой, Львом, остался без имени и пропал где-то в глубинах этого здания? Что нет его, и не дышал даже, хотя я так ждала его первого крика, что губу себе до крови прокусила и не заметила…Левка был надеждой. А теперь надежды не осталось.

И теперь я сломанную куклу несла и не знала, как от неё избавиться. Принесла в свою квартиру, усадила в белоснежное кресло. Ночью открыла глаза – смотрит на меня блестящими круглыми глазами.

– Завтра же выброшу, – пообещала я Рудольфу. – Иначе быть мне в психушке с Лялькой вместе.

Не выбросила. Но в шкаф спрятала.

Шёл второй день без Сеньки. Второй – без него в одном городе. А далеко друг от друга мы уже много лет. И последний его визит всколыхнул, поднял муть с самого дна моей души, словно показывая, что как раньше не будет, как бы мы ни старались. Всегда между нами будут стоять Димка, Лялька с её мертвым ребёнком и сотни, тысячи наших ошибок.

Я ходила на работу – все было обычно. Все шло своим чередом. Надоевшим до оскомины, но привычным. Я начинала верить в то, что тревожился Сенька зря.

А вечером третьего дня меня навестили. Вечер тоже шёл по заведённому порядку: кормежка Рудольфа, вытирание призрачной пыли, которая не успевала появляться, душ, попытка что-нибудь поесть… И старательно игнорирование боли, которая поселилась в моём теле. Я знала, что пора уже на плановое обследование, но тянула время, чему не находила причины.

В дверь позвонили, когда я пыталась съесть паровую котлету. Она была отвратительной, и я даже обрадовалась, что есть повод отложить её поедание. Затем мгновенно всполошилась – кто мог ко мне прийти? Сеньки в городе нет, да и не стал бы звонить, так бы вошёл. А кому я, кроме него, нужна?

Димка? Смешно.

Подошла к двери так осторожно, словно она была заминирована. Выглянула в глазок. Сердце пропустило три удара и захлебнулось болью. За дверью стояло моё прошлое, которое я старалась забыть.

Игорь. Я слышала, что его повысили с мелкого наркодилера. Теперь он бизнесмен, как все они, кого удача не обделила. Кого обделила, те либо умерли, либо в тюрьме. Или в психушке, как Лялька. Или, как я – нигде. Существуют.

– Катя, – позвал он. – Я знаю, что ты дома.

Я не боялась Игоря. Сенька бы любого убил. Я боялась прошлого. Да и Сеньки рядом нет. Я в который раз поразилась его чутью. И дверь открыла. Глупо прятаться за ней, никого это ещё не спасло.

– Привет, – поздоровался он, входя. Разулся. Головой завертел. – Цветешь и пахнешь. Обжилась, смотрю.

– Чай будешь?

Я старалась, чтобы голос не дрожал. И руки тоже. Игорь кивнул, прошёл в кухню. И чай взял. На мою котлету покосился с неодобрением. Пил, по сторонам глазел, словно и правда соскучился и на чай заглянул.

– Что тебе нужно? – не выдержала я, хотя обещала молчать, пока сам не заговорит.

– Долги, Катька, долги. И не мне, сама понимаешь.

Я отпрянула. Сохранить самообладание в данной ситуации – невозможная вещь, даже пытаться не стала. И во взгляде Игоря – жалость. От этого ещё паршивее.

– Сенька…

– Уехал, – перебил Игорь. – Можешь ему позвонить. Недоступен. И спасти тебя не успеет, Кать. Да и не так все страшно… ты же знаешь.

– Когда?

– Завтра в десять вечера. – Он одним глотком допил чай. Поднялся. Мне хотелось запустить кружкой ему вслед. Кружку жалко – мамина. Их всего шесть осталось. – Только не причиняй хлопот, Катя. Не надо бегать, все равно найдут.

Глава 7. Дима

Катина папка все также лежала в столе. Иногда мне хотелось достать, открыть, посмотреть на фотографию. Потом вспоминал, как по-хозяйски лежит на её талии Сенькина рука, и скрипел зубами. Говорил себе – это не любовь. Даже в восемнадцать не любовь – гормоны. Но, слава богу, я вышел из возраста, в котором яростно дрочишь, представляя себе девственный лик той самой, блядь, единственной.

Мне тридцать два года. Я просто вернулся домой. А то, что папки толстеют – Иван регулярно пополнял их новыми листами – ни о чем не говорило. Естественная жажда справедливости.

Олимпиец отмывался от пыли, наводил лоск и сиял огнями. На торжественное открытие даже выписан популярный ведущий и не менее популярная певичка. Я с удовольствием ходил по тихим пока этажам, по которым разносилось гулкое эхо. Большая часть магазинов и бутиков уже была готова к работе, и в вечернее время, когда в здании кроме меня и охраны никого не оставалось, я воображал, что остался один в целом мире. Пустой торговый центр выглядел очень апокалиптично. Я спускался на первый этаж, садился в одно из кожаных кресел кафе, что находилось прямо в фойе, и курил, так как никто не мог запретить мне это делать.

Вот и сейчас так. Было так тихо, что я слышал, как мерно шумит система отопления. Домой нужно и не хочется… Юлька ещё не приехала – заканчивала свои дела. Обещала до благотворительного ужина, на который мы оказались приглашены, едва я успел приехать. Приглашение я носил в кармане костюма весь день. Глупо, да? Сейчас снова достал, раскрыл открыточку, посмотрел.

Интересовали меня вовсе не картинки. Сколько я раз я списывал у Катьки за годы учёбы? Бесчисленное количество раз. Так вот, завитушка буквы «В» в моей фамилии была Катькиной. Надо было все же открыть её папку, посмотреть хотя бы, где она работает. Паранойя, но я то и дело возвращался взглядом к этой завитушке, порой и касался пальцем, сам себя пугая.

– Ты – взрослый мужик, – громко сказал я сам себе.

Голос взметнулся эхом в пустых коридорах. Жутко. Нужно возвращаться в свою съёмную одинокую квартиру. Нужно было купить жильё, но я решил отложить это на потом. Может, Юлька что-нибудь найдёт. Пока было откровенно лень. «Вставай», – велел я себе. И послушно поднялся. А перед тем, как уйти, выбросил пригласительный в девственно чистую новенькую урну. Все равно пропустить не дадут, да и секретарь у меня уже есть.

Приглашение было не одно. Я вообще оказался жизненно необходим всем тем, кто старательно не вспоминал обо мне все эти годы. Начиная с тетушек и заканчивая официальными банкетами и просто приглашениями выпить в хорошей компании.

Несколько инвесторов устраивали целый приём после открытия центра. А самое интересное предложение поступило сегодня. Позвонил Вадик. Мы с ним общались в университете, сначала не очень, потом активнее, когда Сенька из моей жизни исчез. Вадик не пропал, хватка у него всегда была. В Олимпийце арендовал чуть не четверть первого этажа, да и звонил иногда в мои московские годы.

– Привет, – начал он и сразу перешёл к делу. – Ребята наши собираются. Точнее, я собрал. Не дно: я, Серый, Лёха. Ещё пара значительных человек. Пора наводить мосты, Димка! В среду в семь встречаемся, я позвоню. Обстановка неформальная. Бухать, короче, будем. Договорились?

– Давай, – согласился я.

Терять мне было нечего, и в городскую жизнь вливаться нужно, учитывая, что я хотел подобраться к Сеньке как можно ближе.

Среда была уже сегодня – я провёл в родном городе уже несколько дней. Пролетели они в хлопотах незаметно.

Если я не хотел опоздать, то уже следовало выходить. Начало седьмого, а темно, словно полночь. Если сначала мне идти не хотелось, то сейчас я даже испытывал определённый азарт. Интересно, они знают – эти Вадькины значительные люди, что чуть больше десятка лет назад меня выбросили из города, как нашкодившего щенка? Что, если бы не идиотская мечта вернуться, я бы таких высот не достиг?

Не важно. В любом случае своё право вернуться я выгрыз зубами, и уступать не намерен. Я больше не Димка, я – Дмитрий Чернов, богатый человек. А богатым можно все, и допустимость многого решается именно толщиной кошелька. Мой кошелёк был достаточно толст, и я намерен напихать в него ещё немало банкнот. Не потому, что хочу этого. Потому что это мои гарантии.

Центральные входы в торговый центр были закрыты, я вынырнул через один из боковых, все ещё наслаждаясь тем, что все это – моё. Каждый этаж, каждый закуток, каждый пролёт скрытой от глаз служебной лестницы. На улице лицо ощутимо щипал мороз – я вдохнул холодный воздух с немалым удовольствием. Он помогал прочистить мозги, взбодриться.

В машине вкусно пахло кофе, едва чувствовался запах сигарет. Я поморщился – надо все же избавляться от привычки, которая вновь грозила стать постоянной. Юлька… Юлька все ещё в Москве. Я был так увлечен своим новым детищем, что даже не задумывался, скучаю ли по ней? Наверное… просто привык, что рядом. Что обеспечивает быт, что, проснувшись ночью, слышу её дыхание. Что её тело тёплое и податливое. А что ещё требуется от брака? Мне достаточно. Излишняя увлечённость партнёром к хорошему не приводит – это я уже тоже понял. На своём примере.

Катька снова лезла в голову. Не удивительно – весь этот город ею пропах. Казалось, окно открою и уловлю шлейф её парфюма, или даже скользнет по коже лёгкая прядь волос.

Я решил не курить, но когда сигаретная пачка опустела, притормозил у метро. Чуть в стороне от станции виднелась табачная лавка, заманивала заядлых курильщиков яркой вывеской. Я знал, что стоит выпить, как рука сама к сигарете потянется, поэтому сдался, снова вышел в мороз, нечаянно сильно хлопнув дверцей машины.

Девушка стояла ко мне спиной. Я видел, что она судорожно раз за разом набирает телефонный номер, прижимает смартфон к уху, потом сбрасывает звонок и начинает заново. Обычная девушка. Сапожки из тонкой кожи – наверняка в них холодно, лёгкая шубка. Распущенные тёмные волосы чуть поблескивают, отражая свет фонаря.

Но я остановился, как вкопанный. Даже шаг назад сделал, словно собираясь опять спрятаться в салоне машины, щелкнуть, блокируя двери и умчаться отсюда, а может, даже из этого города.

Это была Катя. Смешно, но я уверен. Абонент в очередной раз не взял трубку, она бросила телефон в сумочку, и потянула дверь, входя в тот самый магазин, куда держал путь и я. Я мог бы войти тоже, но остался на месте, жадно пытаясь разглядеть Катьку через бликующее окно. Я не был готов к встрече. Не сейчас. Но и уйти не мог. И чувствовал себя донельзя глупо.

А как меня ломало первые годы… Сейчас в это верится с трудом. И вот рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. Можно войти, коснуться, в глаза посмотреть. И… и что? Ничего.

Катя вышла. Стоя на ступенях, открыла пачку сигарет, достала одну, выронила. Вторую, закурила, жадно затянувшись. Я жалел, что ночь – лицо её плохо видно. Только огонёк зажигалки на миг осветил. Она же снова достала телефон, снова набрала номер. Кому она звонит так настойчиво? Может, Сеньке? А может, вовсе замуж вышла. И даже дети есть. От меня рожать не захотела, а вот от другого, более подходящего мужчины, почему нет? Я дал себе слово, что завтра же ознакомлюсь с досье – сколько можно кота за хвост тянуть?

Катя отбросила сигарету, прошла к припаркованной недалеко малолитражке, выехала, едва не завязнув в сугробе. Я подавил нелепое желание поехать следом за ней. Купил сигареты, скурил три подряд, сидя в машине, на том же пятачке возле станции метро.

Затем не сдержался. Я не должен ехать следом за Катькой, точно. Но я хотя бы могу проверить, там же она живёт или переехала? Поехал к её дому. Свет горел в окнах, даже автомобильчик её на парковке нашёлся. Ну что, стало легче? Никуда Катька не делась. Один раз я её даже в окно увидел мельком. Волосы убраны в идиотский пучок – она всегда такой скручивала, когда уставала от лезущих в лицо прядей. Такая близкая теперь, а кажется, ещё дальше, чем когда за сотни километров. Если поднимусь сейчас, откроет ли дверь?

Я представил удивлённое, немного испуганное лицо Катьки и засмеялся. Вовремя зазвонивший телефон спас меня, вернул на землю. Меня Вадик ждёт. Нужно просто напиться и все. Ещё мне нужна женщина.

Юльке я не изменял. Не из любви огромной, отнюдь. Просто взвешивал любое своё увлечение, думая стоит ли. Стабильность с некоторых пор я ценил куда выше сиюминутной страсти. Один эпизод два года назад в Европе был, с девочкой переводчицей… Девочка была смешная и удивительно чистая, чем-то даже на Катьку похожая… Женщины, похожие на Катю, меня преследовали, кажется, я женился в противовес этому на абсолютной её противоположности. Как бы то ни было, об этой измене и о той девушке я и не вспоминал. И девицами лёгкого поведения брезговал, как и московскими тусовщицами.

Я ехал на встречу с Вадиком. Пьянка была запланирована в загородном клубе. Домик в лесу, деревянные, остро пахнущие деревом стены, шапки снежные на елях, баня. Сто лет в бане не был.

Компания подобралась адекватная, кого-то я действительно помнил. Алкоголь и правда неплохо выветривал мозг, забивая его новой, совершенно неважной чепухой. Мы пили, говорили о чем-то взахлеб, под потолком коромыслом висел сизый сигаретный дым. Завтра точно голова будет болеть. Да важно ли?

– Сенька-то в люди выбился, – наступил на мозоль Вадик. – В политику даже податься собрался. Бог знает, зачем оно ему нужно.

– Не сегодня, – отмахнулся я. – Завтра.

Я уже знал все необходимое о Сеньке. И даже примерился, с какой стороны к нему подойти, чтобы больнее ударить. И Вадькина помощь лишней не будет – он всегда был наблюдательным и головастым. Я выпил, закусил солёным огурцом, удивительно хрустким и вкусным, холодным до боли в зубах. Мимо прошёл наш банщик и по совместительству официант – здоровый бородатый мужик. Хлопнула входная дверь, раздались женский голоса, смех.

– Девочки приехали, – удовлетворительно протянул Вадик.

Я заинтересовался, хоть и говорил, что с такими женщинами стараюсь не связываться. Но от осознания того, что Катька рядом, кровь бурлила и требовала выхода. Девочки вошли, и я понял – нет. Все же я не хочу секса с той, для которой он работа. Не настолько пьян.

Компания разбилась на пьяные визгливые группки, степень опьянения выросла. Мне казалось, что я на удивление трезвый, но, поднявшись, понял, что меня чуть заносит в сторону. Блондинке, прелести которой буквально вываливались наружу, это показалось смешным, она смеялась добрые пять минут. Я смотрел, как в такт пьяному смеху подпрыгивает в декольте её грудь, и думал – что я здесь делаю?

Надо донапиться и валить домой, психовать и смотреть пьяные сны про Катьку. Я закурил в очередной раз, опрокинул в себя стопку, в которой вместо водки плавал коньяк, поморщился. Нетвёрдым шагом вышел на улицу. Сел прямо в снег, докурил, воткнул сигарету в сугроб.

– У меня есть кое-что для тебя, – сказал Вадик за моей спиной. – Можно сказать, специальный заказ.

– Баба?

– Баба, – хмыкнул тот в ответ. – Со стороны бани первая дверь.

Вот поеду я сейчас домой, думать про Катьку, про руку Сенькину, что лежала на её талии так уверенно, про того, кто ей так нужен, что позвонила ему пятнадцать раз подряд, а мне в Москву – ни разу. А быть может, позвонила бы в первый год, я бы все бросил и приехал. Вот нужны они мне, эти мысли, которые из головы никак не выгнать? Нет. Так может, выбить клин клином, то есть чужой бабой?

– Выпить дай, – попросил я.

В руках у Вадьки бутылка. В ней виски. Голова точно расколется – слишком много напитков намешал. Но сейчас не важно. Сейчас почти хорошо. Словно вот глоток, ещё глоток, и точно лучше станет. И не важно, что алкоголь обжигает горло, камнем оседает в желудке, путает мысли. Именно это мне и нужно. Выпить ещё, а потом обойти дом, войти в первую от бани дверь и заняться сексом, вымещая на нечаянной партнерше все свои обиды. Перетерпит – ей за это платят.

Глава 8. Катя

Долги бывают разными. Мой был необъятным – по сути, я была должна целую жизнь.

Тогда – много лет назад – светлая мысль пришла в голову Ляльке.

– Светка Гусейнова в том году сорвалась, – задумчиво сказала она.

Мне имя ни о чем не говорило, я промолчала. Мозг лихорадочно подбирал различные варианты избавления меня от новой работы – кто бы знал, что уволиться будет так сложно! Мы сидели в моей кухне втроём: я, Сенька и Лялька. Теперь мы часто заседали таким составом. Думали.

– Которая? – переспросил Сенька.

– Залетела, Мишка её в сторону тихонько отвел. Про неё забыли все, даже ты забыл. Но фишка в том, что Мишка-то остался. Как залог молчания Светки.

Сенька задумался, видимо, все же вспомнил Светку. Я поставила чайник. Мама легла в больницу, наступил сентябрь, Лялька практически перебралась жить ко мне. Не знаю, как так вышло, но с Лялей было спокойнее, и я не возражала.

– Зачем изобретать велосипед? – воскликнул мой друг. – Пойдём по той же схеме. Скажу всем, что ты моя девушка. Там нет людей, что пересекались бы с Димкой, надеюсь, он не узнает. Будешь чаще показываться со мной. Это тебя хоть от Жорика оградит. Потом сообщим, что ты беременна. Если нужно – симулируем выкидыш. После операции отправим тебя с мамой в санаторий на пару месяцев, а там глядишь, про тебя и забудут. А я останусь… залогом.

Я поглядела на Сеньку диковато – как он, вообще, себе это представляет? Но на следующий день выдержала мерзкий разговор с Жориком и согласилась изображать и любовь, и беременность, и в санаторий ехать, и к черту на кулички. Жорик понял, что «начальство» отчего-то меня защищает, и выбирал моменты, когда рядом никого не было. Хватал меня за руки – хорошо, если только за них – вел себя так, словно имеет на это право. Теперь Лялька не отходила от меня ни на шаг, словно она – маленькая красивая кукла Ляля – могла меня защитить.

Я стояла на очередной пыльной кухне и смотрела в окно. Листья стремительно желтели и уже начинали опадать, близилась очередная зима. Мысли путались. Мой цикл, по которому можно было сверять часы, сбился. Уже четыре дня задержки. Я боялась идти в аптеку, хотя и понимала, что необходимо.

От мысли о том, что внутри меня зародилась маленькая жизнь – единение меня и Димки – становилось тепло и страшно. Страшно, потому что совсем не время. А с другой стороны, кто знает, когда вообще время рожать детей? Мысли сделать аборт у меня даже не возникало – детей любви нужно рожать, и плевать на время… Я была уверена в Димкиной любви так же, как и в своей. Горы свернем. Все будет хорошо. Иначе быть не может.

Я так погрузилась в свои мысли, что забыла прислушиваться к происходящему в квартире. А зря. Дверь скрипнула, причём противно так, что становилось понятно, что Жорик идёт.

– Приве-ет, – протянул он, – скучаешь?

– Нет.

Я хотела обернуться и не успела. Он подошёл сзади, встал, прижимаясь ко мне, фиксируя руками, положенными на подоконник по обе стороны от меня. Если обернусь – окажусь лицом к нему, мерзко. А так чувствую его, как никогда близко, даже дыхание его, и ощутимую эрекцию тоже… Тошнота подкатила к горлу, я сглотнула и задышала глубже. Главное – спокойствие. Не изнасилует же он меня в этой кухне – в квартире ещё несколько человек.

Открыла рот, пытаясь подобрать слова, которые были бы в силах оттащить от меня Жорика, но они не пригодились. Сенька был куда весомее любых моих доводов, и его кулаки тоже. Жорика оторвали от подоконника, бросили на пол. Сенька пинал его с молчаливым остервенением, я даже испугалась – никогда его таким не видела. Дверь снова открылась – из коридора заглядывали любопытные. Игорь оттащил Сеньку в сторону.

– Псих, – пробормотал Жорик, вытирая кровь, текшую из носа.

– Ещё раз к моей девушке подойдешь – убью, – пообещал Сенька.

Игорь удивлённо приподнял брови. Кажется, наша возня его только забавляла.

– Вся ваша Санта Барбара, пожалуйста, за порогом, – попросил он. – Забыли, что нам внимание привлекать к себе нельзя?

Сенька кивнул, но на Жорика посмотрел недобро. Я поняла – Жорик так просто не отстанет. Причём не столько я ему нужна, сколько желание гнуть свою линию, оставить своё слово последним. И от него я ещё натерплюсь. Но так откровенно больше не лез, и на том спасибо.

Вечером ко мне пришёл Димка. Тогда я уже точно знала, что беременна: тест, аккуратно завернутый в салфетку, лежал в мусорном ведре. Сегодня я ему не скажу, сначала сама соберусь с мыслями.

– Привет, – поздоровался Димка и чмокнул меня в макушку.

Обнял сзади, обдав терпким запахом осени и надеждой, что все будет хорошо. Рядом с Димой всегда в лучшее верилось. А то, что я вынуждена ему врать… это во благо. Он не поймёт, мой Димка. Он слишком хороший, ему в эту грязь не нужно.

– Вот, – торжественно сказал он и положил на мои колени конверт.

– Что это?

Я открыла. Деньги. Руки затряслись, купюры посыпались на пол.

– Я же сказал, что половину суммы у отца возьму… А остальное накопил за лето, и ещё кредит взял, я же работал – дали без проблем.

Я разревелась. Моё стремление сделать лучше вышло лишь во вред. Но ждать… смогла бы я ждать и надеяться, сидеть, сложа руки? Не знаю…

Ночью я лежала, прижималась к спящему Димке и слушала своё сердце. Порок у меня был диагностирован ещё в младенчестве, но особых волнений не причинял, его даже оперировать не стали. Сказали – частое явление. Выписали освобождение от физкультуры и посоветовали маме не волноваться. А теперь казалось, что сердце сбоит. Сворачивается в груди тугим клубком, словно ёжик, очень колючий ёжик… Надо пойти к врачу. Ради малыша. Ему нужна здоровая мама. Вот кончится вся эта кутерьма, обязательно схожу. Зато насчёт беременности врать не придётся, и никакие выкидыши симулировать тоже…

– Все будет прекрасно, – шепнула я в темноту и позволила себе уснуть.

А утром пришла Ляля. С любопытством разглядывала Димку, тот хмурился. Дождался, когда она уйдёт в ванную, наклонился ко мне.

– Мне она не нравится…Тебе обязательно с ней дружить?

– Лялька хорошая, – успокоила я.

А кто бы успокоил меня? С этим бы справился Димка, если бы знал все, что я знаю. Но Сенька запрещал ему говорить. Мало того, мне было велено сократить общение с Димой по максимуму. Никаких лишних встреч, ночевок, прогулок…

– Это будет странно выглядеть, – убеждал Сенька, – что моя девушка разгуливает везде с другим. Это временная мера, перетерпи.

И я лгала Димке. Что на учёбе завал. Что с работы увольняться пока никак нельзя. Что мама остро во мне нуждается. Что просто не выспалась и адски устала. Лежала ночью, уснуть не могла одна, и так хотелось к нему, что впору босиком бежать. А он не понимал, обижался. Сначала в шутку, потом серьезнее.

В тот день из университета меня забрал Сенька. Говорил, что нам надо чаще вместе бывать на людях. Не противоречил ли сам себе? Сенька старательно делал вид, что того разговора и единственного нашего поцелуя просто не было, а у меня забыть не получалось. Казалось, все наше притворство шито белыми нитками.

Мы заехали в кафе. Оно было далеко от университета, в котором учился Дима, от того наша встреча была вдвойне неожиданней.

Передо мной таяло прежде любимое мороженое. Теперь казалось, что молочная сладость пленкой затягивает рот и горло, подташнивало. Сенька улыбался, ему нравилось, что теперь мы проводим гораздо больше времени. Почти как раньше, только без Димки…

– Катя? – его голос раздался над головой как раз в тот момент, когда я о нем вспоминала, я даже вздрогнула. Сам Димка явно был зол – и гадать нечего. – Как мило, – скривился он. – Дружеские посиделки.

Сенька поднялся со стула. Даже кулаки сжал. Неужели подерутся? Быть такого не может.

– С тобой потом поговорю, – обещал он Сеньке. – Катя, пошли домой.

Я посмотрела на Сеньку. Тот подобрался весь и смотрел на меня напряженно. Может, надеется, что останусь? Остро захотелось взять и все рассказать. Втроём мы точно нашли бы выход. Но Сеня прав – прокурорского сына лучше не вмешивать.

– Прости, Сень, – сказала я и встала.

Сеньку и правда было жалко. Словно котенка в мороз на улице бросила. Хотя смешно сравнивать котёнка и Сеню. Он вон какой здоровый… и все равно жалко. Из кафе мы вышли молча. Сели в Димкину машину. Тот сразу по газам – злится.

– Мы случайно встретились, – принялась оправдываться я. – А мне его жалко, мы словно бросили его.

– Это он нас бросил, – отрезал Дима. – Кать, бога ради, держись от него подальше!

Костяшки его пальцев побелели. Думала, закричит на меня – сдержался. Теперь его было жалко. Дурацкая моя беременность, это все гормоны… Весь мир к груди прижать хочется, каждого обиженного пожалеть.

– Я тебя люблю, – шептала я ему уже в квартире, лихорадочно расстегивая пуговицы своей блузки. – Только тебя, слышишь?

Пуговиц был целый миллион. Я знала единственный способ выпустить злость и пар, не убив друг друга – секс. Но сейчас Димка был таким чужим, что подступиться страшно. Стояла перед ним, голая уже, а он смотрел так внимательно, изучал словно…

Я шагнула к нему, коснулась щеки пальцами, скользнула к воротнику рубашки, расстегнула первую пуговицу. Прижалась всем телом, голой кожей к прохладной ткани. Димка сдался, застонав, схватил меня в охапку и отнёс на продавленный скрипучий диван.

Без прелюдий, обычных наших ласк, неторопливой обстоятельности. Жадно, до боли, до прикушенных губ и синяков на теле. Но так было нужно. Потом мы прижимались друг к другу – отопление ещё не дали, прохладно было – Димка обнимал меня, словно всю меня хотел в своих объятиях спрятать.

– Я слишком тебя люблю, – шептал горячо он. – Слишком. Неправильно даже, сам боюсь. Если ты… ты только не обманывай меня, хорошо? Вы всего лишь мороженое ели, а мне его убить хотелось.

Я гладила его по волосам, обещала не обманывать никогда-никогда. Снова лгала.

Вспоминать прошлое не хотелось. Но оно само лезло в голову, назойливо, неотвратимо. Наверное присутствие Димки запустило эту машину, а теперь она мучила меня, словно самое изощренное устройство пыток.

Дверь за Игорем закрылась, я осталась наедине со своими мыслями. Первая была очень глупой – бежать. Бегать я уже пробовала, бежали мы вместе с Лялькой, когда она забеременела. Нашли нас до обидного быстро.

Но тогда, когда нас встретили на станции электрички, в одном из далёких городков – плутали мы изрядно – мы восприняли это смиренно, словно наказание за непослушание. Но сейчас то, сейчас! Когда я уже поверила в свою мнимую свободу…

– Убегу, – решила я, и вслух сказала, чтобы точно утвердиться.

Вещи пошла собирать. Так, чтобы незаметно было, что уезжаю, по минимуму. Прошла на кухню, залезла под стол, ножом выковыряла одну из половиц паркета. Под ней – деньги на чёрный день. Такая же заначка есть на даче, с ними мне спокойнее. Документы, минимум сменки в рюкзак, ещё одна сумка у меня на даче тоже, главное добраться до неё.

Вместо шубы короткий пуховик, удобные тёплые кроссовки на ноги, джинсы, дурацкая полосатая шапка…. Может сойду за студентку. А шуба, тряпки – на тот свет все барахло не утащить. Вышла из квартиры. Люк на чердак закрыт, но у меня есть ключ. В соседнем вовсе только толкнуть – откроется. Я уже не раз проверяла. Столько же раз, сколько мне сбежать хотелось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.