Перл Каплун, Ханна Вахромеева
Рождение света. Том первый

Пролог

…Во спасение умертвите же в себе всё, что ещё принадлежит к греховной природе: разврат, безнравственность, страсть, дурные желания и алчность! И если не отступитесь вы от пути грешного, то как для неверующих бог века сего ослепит окончательно умы. И для всех них не воссияет свет благовествования о славе Христа, который есть Бог истинный!

Старый священник дрожащими пальцами держал потрёпанную Библию и скрипучим голосом оглашал главную часть проповеди. Отрывки его речи, особенно связанные с главным противником Божиим, преисполненным завистью, лукавством и необузданной свирепостью против рода человеческого, въяве внушали прихожанам неподдельную боязнь. И страх сий прорастал внутри каждой смертной сущности, укрепляя основополагающий завет: отказ от Господа приведёт к погибели тела и души.

Прихожане с трепетом слушали проповедь, смотрели на свои руки, сложенные в молитве, внемля предостережению. Многие время от времени крестились, вздыхали и охали в страхе, впитывали каждое слово, искрящееся целебной мощью, находя в преизобилии всё, что потребно для их краткого человеческого существования. Но среди людей благоговеющих находилась одна, что сидела отделившись от остальных и ни разу не шелохнувшись в ответ на речь священника.

Бедняжка Коньятти сама не могла взять в толк, отчего она каждое воскресенье приходила сюда. У девушки не было стремления очиститься от скверны своих помыслов, равно как и не было жажды исповедоваться и раскрыть перед представителем Господа свою ничтожную жизнь, что совсем недавно стала таковой и разрушила последнюю надежду на спасение. Здесь, в небольшой церквушке на окраине Рима, она была убеждена, что никто не сможет узнать в ней женщину падшую и не станет указывать на неё пальцем. Коньятти точно знала: все слова священника несли наглый обман и Господь ей не помощник. Посему, дослушав проповедь, она, накинув капюшон, быстрее всех покинула стены церкви и мгновенно увязла в римских улицах, тонущих в закатных сумерках…

Коньятти не любила наступление ночи, ибо волшебным мановением город перевоплощался для неё в существо грозное и опасное, становясь олицетворением всего порочного, как и она сама. Однако другой возможности заработать пару жалких медяков у неё попросту не было, и только темнота способна была спрятать её и сей способ к существованию от лика Господнего.

Спускаясь по улице, она ощущала, как раскалённый камень отдавал своё тепло, отчаянно борясь с настигающей ночной прохладой. Проходя мимо ветхих домов, зажатых между виллами зажиточных торговцев, она морщила нос от стекающих в канавы нечистот, стремясь уловить букет распустившихся ночных цветов, ниспадающих каскадами по каменной кладке потрескавшихся стен. Подобно тому, как бурная радость сменяется горем, как вслед за тяжёлыми жизненными испытаниями приходит веселье, так и она всякий раз приходила в изумление от этого противоречивого великолепия.

Наконец ноги привели её на самую занимательную из улиц Рима – Виа Ректа. То было место, наполненное сомнительным очарованием: из каждого окна слышались восклицания вперемешку с руганью и стенаниями, в каждом углу таилось видение, зазывающее к себе, словно в заманчивую сеть: не важно, будь то женщина или мужчина.

Ступив на землю, отравленную порочностью, Коньятти предрекала себе очередную ночь позора. Ибо для неё настала охотничья пора, рождённая превратностью незавидной судьбы. Девушка стыдливо сняла капюшон – более скрываться не имело смысла, так можно ненароком лишиться заработка – и направилась к своему «рабочему» месту: на угол дома, где располагалась дешёвая таверна. Устремив уверенный и непоколебимый взгляд в сторону пыльной улицы, Коньятти старательно завлекала одиноких путников, внутри себя сгорая от стыда.

Среди всех мимо проходящих, опьянённых дешёвым вином или вожделением, на неё наконец-то обратил внимание один мужчина, что ярко выделялся на фоне остальных: он был богато одет и больше походил на потерявшегося в римском лабиринте генуэзского дожа, нежели на любителя дешёвеньких утех. Но девушка без лишних слов уловила стремление незнакомца; оторвавшись от земли, её ножки, обутые в грязные дырявые туфельки, поспешно засеменили к цели.

– Монсеньор…[1] Желаете предаться наслаждению?

Кроткий голос растёкся густой сладостью; Коньятти старательно растягивала гласные в стремлении показаться увлечённой, про себя содрогаясь от отчаяния. Она была ещё очень молода, с красивым лицом, на кое ещё не пала тень болезней или жизненных тягот, с ровным цветом кожи без всяческих изъянов. Не зная, кем она является при жизни, любой бы начал воспевать её изящество и прелесть… За что же жизнь обошлась с ней так жестоко?

– Когда такая синьорина изъявляет просить – трудно отказаться, – усмехнулся незнакомец.

Милая златокудрая дева игриво улыбнулась, обнажив белые, но кривые зубки, и запорхала вокруг него, лаская тонкими пальчиками рукава одежды. Коньятти считала этот жест верным способом добиться от мужчины положительного ответа, что незамедлительно последовал в виде молчаливого кивка: взяв мужчину за руку, она мягко повела его в дом, изредка поглядывая в сторону.

Внутрь незнакомец ступил развязно, словно являясь владельцем дома. Но Коньятти ничуть не удивилась этой манере; она давно свыклась. Обладая врождённым даром с первого взгляда выбирать себе клиента, который точно способен оплатить ей, она ещё ни разу не оставалась без вознаграждения – пускай порой и несправедливо скромного – за свои таланты.

Проведя мужчину наверх в отведённую ей комнатку, больше похожую на монашескую келью, она на мгновение поморщилась… Здесь не витал аромат благоухающих роз, померанца или нежного сандала, не было никакой пристойной утвари. Только посеревшие голые стены, покосившаяся кровать с потрёпанным пологом и старыми жёлтыми разводами на рваных простынях, от которых несло сыростью. Всё это был давно знакомый антураж, и бедняжка Коньятти, опытно скрывая леденящую душу скорбь по самой себе, остановилась у подобия любовного ложа и, развязав узелки на своём платье, прилегла на спину. Широко раздвинув ноги, она не оставила фантазии никаких шансов.

– Вам нравится такое, монсеньор?

Но, на удивление девушки, он не предпринял никаких действий, оставшись стоять посреди комнатки.

– Можно просто Люцифер…

– Люцифер? – не сдержала усмешки Коньятти. – Однако какое имя вы себе избрали… Не боязно ли сравнивать себя с Сатаной?

Судя по всему, ему очень уж понравилась искренность бедняжки, ибо он не ожесточился, а звонко рассмеялся.

– У тебя подвешен язычок, но не подумай лишнего… – умерив свою весёлость, промолвил мужчина. – О таком я не смею и мечтать, дорогая. А вот с его сыном – несомненно… Ибо я и есть он.

На краткий миг Коньятти, пребывающая в смятении от услышанного, подумала прогнать подлеца, но сразу же отринула эту мысль, с интересом ожидая, что же произойдёт дальше…

– А теперь поведай мне, как ты, невинная душа, опустилась до такого? – более шутливо спросил он. – В чём твоя нужда?

Немного подумав, она, видя, что он не торопится предаться блуду, присела на край кровати, сокрыв прелести под грязным подолом платья.

– Господь не услышал мои молитвы, когда я больше всего нуждалась в утешении и помощи, – произнесла она с горечью. – Он отвернулся… Нет! Бросил меня на произвол судьбы…

– Это для меня не ново слышать. Чего же ты так желала, раз он остался равнодушен?

Прежде бедняжка Коньятти не встречала на своём пути кого-то, чей интерес к ней виделся искренним. Слова сами вырывались из её уст, озвученные с обидой и доподлинным несчастьем. Ничего не утаив от ночного гостя, которого она совсем не убоялась, девушка отчаянно серчала на жизнь и на Создателя. Люцифер же более не прибегал к насмешкам, а напротив – в его остром взгляде приметила она нечто похожее на одобрение.

– Печальна твоя участь, полная лишений, – протянул он. – Как жестоко, что Господь не снизошёл до столь прекрасной девы. Но помимо него тебя слышит кое-кто другой… – неожиданно нависнув над ней, произнёс тихо Люцифер. – Скажи, чего же ты желаешь?

В одночасье в глазах девушки появился проблеск, и она молвила так скоро, словно давно лишь об этом и мечтала, и ни одно слово не застряло у неё в зубах:

– Избавиться от бремени нищеты и беспомощности!

– Хм, твоё желание легко исполнить… – немного поразмыслив, заключил он. – Но готова ли ты, к чему так отчаянно стремишься?

– Да, синьор! – воскликнула в страстях Коньятти. – Я уверена! Я имею право не меньше остальных!

Искуситель, явившийся к ней, был столь понимающ, словно сам знал не понаслышке, как бывают тяжелы и докучливы превратности судьбы. Здравый рассудок Коньятти легко уснул под ласкающими комплиментами Люцифера.

– Какая самоуверенность, – ухмыльнулся мужчина. – Это похвально! Ты получишь то, о чём мечтаешь, дорогая. Сегодня день твоего перерождения, и в честь оного все будут знать тебя под новым именем…

Люцифер встал перед ней, в приглашающем жесте протягивая руку, и в его глазах девушка узрела алое соцветие, притягивающее своим кричащим блеском. Манящее искушение овладело Коньятти; она протянула мужчине свою ладонь, готовая согласиться на всё, лишь бы перестать влачить столь печальное существование…

– Восприми духом, прекрасная Империя!

Глава 1. Исповедь

Розалия Романо

Несмотря на раннее утро, солнце одаривало каждого – и спящего, и бодрствующего – немыслимым теплом, подкрадываясь даже к самым тенистым уголкам. И атриум родной виллы никогда не был исключением: теряя последние жемчужины прохлады, он напоминал о начале нового дня. После нескольких недель нескончаемых дождей, досыта напоивших пыльную землю, прямо под окнами заблагоухали душистые нарциссы, весело пляшущие нежно-жёлтыми лепестками под радостный напев ветра. И сегодня, пробудившись после крепкого сна, я почувствовала густой аромат мимозы, возвещающей об окончательной готовности природы к встрече с весной, схватившей вожжи правления в этом году особенно яро и уверенно.

Стоя у своей кровати с пышными атласными балдахинами цвета молодой травы, я старательно упиралась руками о деревянную резную стойку, пока Катарина – служанка, единственная получившая благосклонность бывать в хозяйских покоях – утягивала корсет моего верхнего платья из синего бархата с глубоким декольте, прикрытым вставкой из бежевого шёлка. Этот день никоим образом не должен был отличаться от остальных: сперва скромный завтрак, потом непродолжительная прогулка по городу с обязательным посещением лавки достопочтенного синьора Пинхаса, а после – укрыться в уютной мастерской, продолжив работу над картиной вплоть до самого отхода ко сну.

– Я окончила, синьорина, – с гордостью заявила Катарина, оглядывая проделанную работу. – Какая же вы всё-таки красавица! Всякий раз не перестаю удивляться!

Мой взор упустил момент, как она ловко управилась с волосами под тихий напев весёленькой мелодии: часть убрала наверх, оставив несколько кудрявых от природы прядей виться до самой поясницы.

– Не стоит потворствовать льстивому самомнению, – я покачала головой, всё же не сумев скрыть добросердечной улыбки. – Чтобы называться красавицей, у девушки всё должно соответствовать, а у меня слишком натружены руки…

Избрав ту стезю, что занимала основное время моего существования, по-другому и не могло произойти. Прежде ровный тон на ладонях давно приобрёл оттенок нездоровый, а сама кожа огрубела из-за постоянных и порой бесполезных попыток очистить её от остатков краски.

– И немудрено, вы ведь пишете денно и нощно! Совсем себя запустили! Вашим ручкам бы хоть с недельку отдохнуть. Ну или помогите им: смажьте заживляющим маслом мирры.

– Спервоначалу закончу последнее полотно, – успокоила я служанку. – До того момента к этому способу прибегать не будет проку.

– Жду не дождусь, когда этот день настанет!

Взмахнув в возбуждении руками, Катарина отправилась к комоду, чтобы передать мне пару новых шёлковых перчаток.

– Не долго осталось… – уверила я. – Однако недостаёт пигмента охры. Вот докуплю его и отправлюсь немедля в мастерскую…

На мои слова служанка недовольно изогнула губы, но не осмелилась противоречить. Вернувшись с перчатками, она помогла натянуть их на руки и на мгновенье замерла.

– Ой, я совсем запамятовала… – скоропалительно выдала она. – Синьор Романо просил отложить ваши вечерние дела и перед ужином зайти к нему в кабинет.

Какая внезапность… В последнее время мы виделись достаточно редко, а всё потому, что отец решился на крупный и самый значимый проект всей своей жизни – возведение целого жилого района в Ватикане внутри Леонинской крепостной стены. Он часами проводил время на стройке, руководя трудными работами, порой даже собственноручно участвуя в возведении зданий, а в свободное время пропадал в кабинете, корпя над очередным творением архитектуры. Ибо результата ждал не кто иной, как папа Александр VI. Однако невзирая на плотную занятость, каждое воскресенье мой дорогой отец откладывал заботы и уделял мне время: мы ходили на утреннюю мессу в церковь, а после неспешно обедали в тени сада, делясь успехами и переживаниями.

– Столь необыкновенно для него… – задумчиво протянула я. – Он нездоров?

– Нет, что вы, Господь, помилуй! – вздохнула Катарина, перекрестившись. – Я тщательно слежу за его самочувствием и распорядком: сами знаете, что он порой и отобедать-то забывает. Заверяю со всей совестливостью – синьор Романо в добром здравии, однако последние дни что-то смурной ходит…

Хм, вот и мне показалось, что давеча в воскресенье он был где-то далеко мыслями и должным образом не поддерживал разговор. Внутренний голос подсказывал, что отец о чём-то глубочайше размышлял. Что же могло столь сильно потрясти его?

Поблагодарив Катарину, я прихватила с собой кожаный кошель и, покинув виллу, неспешным шагом направилась давно заученной дорогой на пьяцца, где поблизости, прячась во множестве обманчивых тупиков и закоулков, располагалась лавка торговца Пинхаса.

Миновав довольно мрачную подворотню, я вышла прямо на суетливую Виа Ректа, недавно обустроенную для удобства проезда богословов к храму святого Петра. Мельтеша по каменной брусчатке и изнывая от беспощадного зноя, я наблюдала, как мимо меня проходили местные ремесленники и вереницы устремлённых к Ватикану паломников со всех уголков света, и старательно запоминала их лица, различия в одеждах, жестах и походке, которые затем отразила бы на холсте. Эта улица представляла для меня настоящую кладезь образов… Как и сам Рим во всей пёстрой красоте, что являлся моим главным вдохновителем. Моим нескончаемым творческим источником.

Внезапно в потоке промелькнула лавка с дивной красоты платками, вышитыми красной нитью. Впечатлившись изяществом, я немедля остановилась в желании приобрести себе один из них. И пока я протягивала монету, дабы расплатиться, непонятное ощущение заставило моё тело замереть… Прямо-таки поразительное, ни с чем не сравнимое чувство, ибо мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы поблагодарить женщину и забрать у неё сложенный платок. Может быть, это из-за жары?

Согласившись с собственным предположением, я решила не продолжать путь под солнцепёком – вернее было свернуть на соседнюю улицу, ища тени и прохлады. Узенькая улочка предстала совершенно пустынной: как и прежде, этот клочок Рима всегда был малолюден. Но душный воздух и здесь не уберёг от жара. Он оказался еще разгорячённей, чем на залитой слепящим светом Виа Ректе. Даже порыв обманчивого ветерка, подувший в лицо, мне не помог.

Ускоряя шаг и не давая себе оглянуться, я направилась дальше, крепко сжимая новоприобретение в поисках мнительного успокоения. Чувство, пробуждающее тревогу в сердце, не покинуло меня, внушая чудовищную мысль: словно кто-то неустанно шествует за мною по пятам, украдкой продолжая тот же путь.

Наконец преодолев улицу и свернув налево, я вбежала по тёмной лестнице и отворила дверь с ржавой вывеской. Там, в полумраке, меня встретил извечный хозяин лавки, и лишь узрев его благосклонную улыбку на устах, я вздохнула с облегчением, прикрыв дверь чуть резче, чем обычно.

– Синьорина Романо, рад снова видеть вас! – Пинхас сделал вид, что не заметил моего смятения. – В такое пекло покидать прохладу родных стен – настоящий подвиг. Не угодно ли вам испить воды, чтобы избежать головных болей?

Благодарно улыбнувшись, я подошла к полкам, где со скрупулёзной деликатностью и глубочайшей любовью к своему делу был расставлен товар, и, одновременно поглядывая в маленькое окошко, ответила:

– Grazie[2]. Мне действительно не хотелось бы занемочь.

Приговаривая себе шёпотом, чтобы Господь ниспослал хоть ещё один дождливый денёк, хозяин лавки ненадолго скрылся в соседней комнатке, являющейся для него жилой, а после вернулся с глиняной чашей, до краёв наполненной водой.

– Ещё раз благодарю, торговец Пинхас, – смочив горло, произнесла я.

– Вам, как моему самому достойнейшему покупателю, я услужить всегда готов, – склонив голову в почтении, заверил он. – Вы сегодня заглянули из жалости к одинокому старику или с намерением что-то приобрести?

– Вы слишком строги к себе, но намерение у меня всё же имеется.

– Замечательно! – поправив своё бедное платье, обрадовался хозяин лавки. – Надеюсь, что смогу помочь вам, а также…

И он пустился в рассказ, показывая лучшие красящие порошки, что пару дней назад доставили с Востока, описывая их уникальные свойства при смешении с определённым маслом.

Спустя приятных полчаса, что я потратила на тщательное изучение товара и оживлённую беседу, вернувшие мне присутствие духа, я покинула лавку, удовлетворённая тем, что не только удалось приобрести недостающую охру, но и пару других оттенков. Но как только я возвратилась на тихую улочку, неприятное чувство вновь постучалось в грудь. Возможно, мне следовало, как и всем синьоринам моего положения, взять с собой провожатого, и тогда бы в сей момент не было бы такого волнения, – я давно научилась ходить по Риму без прислуги, отдавая предпочтение самой выбирать путь без пристального надсмотра.

Однако все мои опасения остались позади через пару поворотов, когда я вновь окунулась в людскую толпу. Благополучно вернувшись на виллу и миновав столовую, я поднялась в свою любимую мастерскую, где и провела оставшуюся часть дня, раздумывая, что сей трудный процесс поможет мне отвлечься от неприятного чувства, закравшегося по пути в лавку.

Медленно и неотступно, полыхая на всё необъятное небо, горел закат. Я оторвалась от работы, лишь когда комната полностью погрузилась в сумрак и появилась необходимость зажечь свечи. Перед тем как направиться к отцу, я оценивающе оглядела проделанное за день и осталась вполне удовлетворена: зелёные аллеи холма вдали пейзажа заиграли на контрасте с охрово-серыми сводами старинных римских развалин… Теперь картина будет чудесно смотреться в гостиной!

Протерев наскоро руки от остатков краски, я вышла из мастерской в уже освещённый свечами коридор и направилась в противоположное крыло, где находился рабочий кабинет отца. Но у самых дверей я остановилась, бездумно разглядывая узор и каждый поворот резьбы на красной древесине. Словно что-то предупреждало меня, кричало мне, что после у меня больше не возникнет ни возможности, ни времени предаться таким умиротворённым и одновременно простым занятиям. Выдохнув душный воздух, ибо ночь не принесла с собой отдохновения, я опустила литую бронзовую ручку и неспешно вошла внутрь, взглядом сразу пытаясь найти отца.

Он не сидел как обычно, склонившись над чертежами своих проектов, а стоял вполоборота у распахнутого окна, скрестив руки за спиной. Одна сторона его лица освещалась тёплым светом канделябра, а другая – холодными лунными лучами. Его фигура показалась мне надломленной, он словно сгорбился и постарел за один долгий и жаркий день. От меня не ускользнула перемена в настроении; папа был напряжён и настойчиво смотрел в окно.

– Розалия, милая моя, благодарю, что зашла пораньше. Как прошёл твой день?

Ещё ни разу за жизнь отец не говорил со мной столь холодно. Сердце моё мгновенно почувствовало приближение чего-то необратимого, несущего нечто недоброе. Выдавив из себя улыбку, я подошла ближе, перед этим затворив дверь.

– Всё по обыкновению, папа: до полудня я успела сходить в лавку и купить недостающие краски, а потом…

К смятению моему, продолжения отец не намеревался слушать, как и начала. Вопрос скорее был задан из вежливости, нежели в желании узнать правду, – он продолжал пустым взглядом взирать в окно, где то тут, то там зажигались ночные огоньки.

– Padre[3], с вами всё в порядке? – чуть громче спросила я. – Вы выглядите измотанным.

Наконец, полностью повернувшись в мою сторону, он тепло улыбнулся – улыбка эта была наполнена неприкрытой печалью и сожалением, – а после указал на кресла вблизи книжных стеллажей:

– Присядь, дочка. Нам предстоит важный разговор.

Когда я присела на самый край, то ощутила непривычное доселе напряжение от недомолвки, что повисла между нами. Отца словно подменили, и в его взгляде – потухшем и потерянном – я не могла предугадать никаких мыслей.

– Слушаю вас. О чём вы хотите поговорить?

Выражение лица его тут же помрачнело; глубокие морщины, что проявились от несдерживаемого недовольства, изрезали кожу вокруг глаз и лба. Задумчиво метнув взгляд на распятие, висевшее на противоположной стене, будто мысленно обращаясь к Богу, он глубоко вздохнул, а затем медленно заговорил:

– Накануне, когда ты отбыла с Катариной на холм Палатин[4] делать наброски для картины, ко мне с кратким визитом пожаловал один достопочтенный гость…

Внезапно смолкнув, отец начал нервно отряхивать края почерневшей от графита рубашки.

– Сиим гостем был помощник знатного синьора… – спустя долгую паузу, что я не осмелилась прервать, продолжил папа. – Чезаре Борджиа… Ты, верно, наслышана о нём?

Вопрос был сомнительный по своему содержанию, ибо в том месте, где мы впервые встретились с синьором Чезаре Борджиа, со мною был отец – торжество по случаю Дня непорочного зачатия Девы Марии[5], что устроил Его Святейшество в Апостольском дворце. В тот ветреный, дождливый день он созвал всю знать на пышный пир, и мой папа решил впервые взять меня с собой, объясняя тем, что пора бы мне показаться на официальном торжестве. Сейчас же единственным ярким воспоминанием того дня являлись мои дрожащие коленки, когда мы стояли перед входом во дворец. Отец крепко поддерживал за руку, пытаясь успокоить моё бешено бьющееся сердце… А после образы смешались, краски слились в одно ослепляющее золотое пятно, ведь всё – от кресла до вензелей – было им покрыто. Вторгаясь воспоминаниями вновь в сей напряжённый вечер, я смутно припомнила синьора Борджиа, горячо спорящего с другим кардиналом, что сидел по правую руку от него. Вроде бы я не сумела создать себе никакого мнения о нём, впрочем, по моей памяти, как и обо всех других гостях… Очень скоро атмосфера празднества стала приобретать какой-то странный, я бы даже осмелилась подумать, пошлый характер. И тогда отец поспешил со всеми распрощаться, и мы вернулись в оплот умиротворения нашего родного дома.

– Я смутно помню кардинала Борджиа, – ответила я неуверенно. – Впервые мне удалось лицезреть его на званом ужине у Его Святейшества.

– Он уже с год не состоит в сане кардинала, – поправил меня padre. – А совсем недавно Его Святейшество назначил его на новый пост. Теперь он гонфалоньер Церкви[6].

Смысл разговора оставался для меня загадкой: я отчётливо не понимала, почему мы вели довольно будничную беседу, сродни торговцам на рынке любой из шумных пьяцца, обсуждая личность синьора Борджиа… Неужели именно ради сего пустословного обмена мнениями о человеке, который для нас обоих не представляет никакой важности, кроме той, что он является гонфалоньером, меня и пригласил отец?

– Отрадно, что вместо следования заветам Господа в роли кардинала синьор Борджиа встал на защиту всей колыбели Святой Церкви… – только и могла произнести я.

– Всё верно, милая, – слегка кивнул отец. – Но чины и звания не показатель добродетели. Можешь ли ты ещё что-нибудь вспомнить о синьоре?

– Мне не представилось чести разговаривать с ним, а судить по сплетням и размытым слухам не в моих правилах, – заметила я, подавляя растущее недоумение. – Но, судя по всему, синьор Борджиа обладает целеустремлённостью и крепким нравом, раз в столь юном возрасте добился таких высот.

Впервые за наш загадочный разговор выражение лица папы сделалось мягче и приветливее; он позволил себе опустить плечи, и руки его расслабленно повисли вдоль тела, после чего левая упёрлась о край рабочего стола.

– Похвально, что у тебя нет никаких злоречивых предубеждений на его счёт, поскольку вскоре тебе представится возможность сложить более полное впечатление о нём.

– Что вы имеете в виду, padre? – удивлённо оглядела я лицо родителя. – Нас вновь пригласили на какой-то праздник?

– Почти…

Словно с трудом оторвав ноги от пола, он приблизился, пугая меня своей нерешительностью и страхом, мелькающим в его карих, уставших от неизвестной тяготы глазах.

– Розалия, – обратился он, вскоре грузно усевшись в кресло, стоящее напротив, – от синьора Борджиа с час назад прибыл гонец с целью узнать, согласен ли я, чтобы ты стала его супругой. Его Святейшество изъявил волю скрепить браком союз наших семей, заранее благословив его…

– Но… Отец… Я… я… – запинаясь начала я. – Простите меня за дерзость, но надеюсь, вы ответили, что решительно отказываетесь от предложения Борджиа!

Это… Это просто немыслимо! Предложение противоречило всем принципам, в которых мы с отцом жили и придерживались: идти против чувств и на поводу жестоких условностей.

В бессмысленных попытках я ловила взгляд родителя, но тот словно избегал меня, впав внезапно в лихорадку: на его круглом лбу проступили капельки пота, а глаза забегали по комнате, словно он искал место, где можно поскорее скрыться.

– Напротив, дочка, – промолвил наконец он, – я согласился.

Люцифер

С видом истинного защитника сирых и убогих я стал постоянно наведываться к жемчужине своей коллекции – красавице Империи. С последней нашей встречи она стала вести жизнь, полную удовольствий и развлечений. Благодаря моему покровительству у нового дома красавицы, подаренного мною больше из великодушия, стали выстраиваться очереди из мужей самого высокого происхождения, готовых щедро осыпать её драгоценными камнями и золотом. Она была поистине роскошной женщиной, обладающей недюжим даром: при должной обстановке и наличии вкуснейшего вина Империя помыкала мужчинами, словно ни на что не годными овечьими стадами. А взбалмошный характер и весёлый нрав быстро дали осознание, сколь высокую цену пришлось бы заплатить любому, возжелавшему её.

В один из вечеров я так увлёкся, проводя время с этой куртизанкой, что не заметил наступления ночи. Покинув уютное пристанище, неспешным шагом я пошёл домой более длинным путём, чтобы насладиться красотами тёплой ночи. Ни единого ама не жалел я, что затянувшееся пребывание на Земле привело меня в сей прекрасный город, навевающий приятное чувство вседозволенности. Рим – он словно провидение для всякого, даже искушённого путника – сражает наповал и утягивает на самое дно развращённого болота.

Я не заметил, как ноги сами привели меня на самую неоднозначную улицу… Виа Ректа – оплот грехопадения и святости. Место, где у плотно закрытых дверей спали попрошайки, а с другой стороны, спотыкаясь о ступеньки, лениво бродили немногочисленные прохожие – захмелевшие и весёлые.

Неожиданно внимание моё привлекла женская фигура, суетливо спускающаяся по лестнице в сторону церкви Санта-Мария-делла-Паче. Девушка будто не замечала горестно-весёлой обстановки, идя строго вперёд, уперев взор на дорогу. Широкая юбка изысканного голубого платья, ниспадающего волнами до пола, вздымалась в такт семенящему шагу, а короткие рукава в виде буфов переливались в лунном свете дорогим атласом. Даже на достаточно далёком расстоянии я сумел уловить себя на мысли: где-то я уже имел возможность лицезреть сию знатную синьорину.

Удивительно! Обыкновенно богато разодетые девицы не разгуливают по городу в столь поздний час. Притягательное любопытство в мгновение ока взяло верх, и я медленно, не привлекая внимания горожан, последовал за ней до тех пор, пока силуэт не скрылся за дверьми церкви с противно скрипящими петлями, а после, без промедлений, решившись провести забавное плутовство, по щелчку пальцев переместился внутрь, прячась в тени бокового нефа. Таинственная незнакомка встала недалеко от входа, ожидая прихода священника, – кажется, он находился в служебных комнатах и не догадывался о её прибытии.

Хм, отличная возможность оказаться в роли направляющего на путь «истинный». Упустить эту возможность, лишиться шанса на потеху было бы сродни преступлению.

Я невольно улыбнулся и, незаметно проскользнув мимо, ловко прячась там, куда не добирался свет редких свечей, оказался в исповедальне. Специально воссоздал шорохи, дабы привлечь её внимание и внушить ложное впечатление, что служитель церкви ждёт не дождётся своей очередной паствы.

Через краткое мгновение девушка решительно отперла хлипкую дверцу и шагнула внутрь. Сквозь решётчатую перегородку я уловил едва сдерживаемые всхлипы, прерываемые тяжёлым дыханием, но узреть лица не сумел: лишь силуэт с поникшими плечами.

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen![7]

Голос её пронзил густой воздух, овеянный запахом пчелиного воска и какого-то аромата, что я ещё не успел различить…

Девушка говорила тихо и мелодично, несмотря на печальное состояние, и только по её римскому говору безо всяких чуждых акцентов я верно утвердился, что она принадлежала к обществу, не лишённому достатка.

Дабы не выдать себя одномоментно и не поселить в ней сомнений, я подыграл, твердя слова, что много раз встречал в прочитанных мною книгах:

– Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди… К слову, дитя моё, как давно ты исповедовалась?

Я придвинулся ближе, попытавшись сквозь перегородку разглядеть лицо. Но упрямица была пристыжена и, не поднимая головы, слегка дрожала от нервного возбуждения.

– Отец мой, привычно я исповедуюсь каждое воскресенье. Так и в этот раз… – прожурчал её голос и смолк на краткий миг. – Но сегодня я просто не знала, куда податься…

Хотелось от чистого сердца рассмеяться столь благочестивому усердию, но я вовремя остановился, не забывая об отведённой роли:

– Прошло совсем немного времени… Какая же беда привела тебя в столь поздний час?

Мой вопрос побудил её поднять взор на перегородку, и передо мной открылся образ… Я поймал неуверенный взгляд и уловил себя на мысли, что моё чутьё вновь не ошиблось…

Это была она. Девушка, покупавшая платочек сегодня утром.

Да-да, это была именно она – златокудрая девица, чьи пряди отливали накалённой медью при свете свечей, с белоснежной кожей и большими синими глазами, но в сей момент потемневшими, будто морская бездна. Чёткое обрамление губ, напоминающее охотничий лук богини Дианы[8], и ровный нос, имеющий яркую деталь – высокую переносицу, подчёркивающую богатую родословную.

Несомненно, эту девушку можно было назвать примером чистейшей красоты. Только сейчас вся её прелесть сникла – спряталась, свернувшись, будто цветок в бутон, учуяв приближение ночи. Утром она выглядела куда более воодушевлённой… Шла по Виа Ректа, созерцательно рассматривая каждого прохожего, светясь полнотою жизни. Из-за сильной перемены мне стало вдвойне заманчивей узнать, что же такого приключилось, ибо на меня смотрели глаза, полные глубокой печали и отчаяния.

– Простите, но голос ваш звучит столь юно… – прервала мои умозаключения девушка. – Я знаю, подобное неверно спрашивать… Но молю вас ответить, вы ведь не отец Августин?

Мне импонировала её сообразительность – она усомнилась и не стала сразу же говорить о всех своих прегрешениях незнакомому священнику.

– Верно, дочь моя, – лгать стало бы большой ошибкой, посему я решил слукавить, отдав должное. – И твои извинения напрасны, ибо Господь только возрадуется столь незапятнанной честности. Сегодня отца Августина вызвали по долгу службы. Я временно вызвался помочь ему в делах. Можешь обращаться ко мне отец Луиджи.

Девушка глубоко задумалась, умолкнув, решаясь, исповедоваться или нет, долго не отнимая взгляда от перегородки, и кроме её учащённого дыхания и шороха платья ничего не нарушало тишину.

– Святой отец, – сдалась она, виновато опустив голову, – я согрешила, позволив гордыне возыметь надо мной власть. Padre изъявил волю выдать меня замуж… А я… Я всячески воспротивилась, не вздумав и мысли допустить, как мой ответ болью отзовётся в его сердце…

Спрятав громкую усмешку, прикрыв ладонью рот, я был преисполнен удивления, сколь много в ней таилось девичьей наивности.

– Дочь моя, этот поступок по природе своей сложно ознаменовать гордыней, – снисходительно промолвил я. – Ты не должна излишне отягощать им свою совесть.

– Вы говорите мне это в утешение? Прошу вас, не нужно, – решительно возразила она. – Вы знаете не хуже, что всё на свете, совершаемое ради Господа, должно делаться без злого умысла и скверны… А тот, кто поступает иначе, – расчищает себе дорогу в Ад.

– Где же ты узрела скверну, дочь моя? – удивился я. – Прошу, поясни мне.

– В самой себе, святой отец, – продолжала она дрожащим голосом. – Гнев впервые в жизни застелил мои глаза. Столь яро меня охватила злоба, что я ушла, громко хлопнув дверью, и первой мыслью моею было поскорей сбежать из дома… Но как только я оказалась на улице, пыл мой охладел, а стыд пронзил насквозь… Поэтому я и пришла сюда в поисках прощения Всевышнего за свои прегрешения.

Как же мне хотелось прервать её стенания и согласиться с наказанием, что она так ждала услышать… Должно быть, девушка принадлежала к тем людям, что испытывают страх за каждый свой неверный шаг… Высшей степенью проявления гнева является хлопок дверью? Вот изнеженная невежа, верно жившая до этого в воссозданном её отцом Эдеме! Надо бы слегка раскрыть перед ней истину, что большинство блюстителей Церкви столь яростно скрывают от обычных прихожан.

– Гнев не всегда является греховным. Ибо если вспомнить заветы, то существует гнев, одобряемый Святой Библией, где часто указывается как гнев праведный. Твой гнев святой, и на него ни один священнослужитель не наложит епитимии[9].

Как я и ожидал, девушка погрязла в смятении, растягивая долгую пронзительную паузу.

– Мне с трудом верится в ваши слова, святой отец, – вынесла она весьма ясную мысль. – Вы пытаетесь внушить мне, что я пришла исповедоваться зазря…

– Ничто не происходит просто так… Уверуй, дочь моя, я посвятил десятки лет изучению слова Господня, и там нет ни намёка, ни строчки, ни единого слова про то, как откликаться на брак по принуждению или без любви.

Два маленьких бриллианта скатились из покрасневших глаз по пылающим щекам и медленно, ускользая вниз, скрылись в корсете платья. Девушка вновь подняла голову, пытаясь рассмотреть моё лицо; во взгляде бушевало ярое сомнение, чьё крошечное зерно было посеяно моими изречениями. Поразительно, что она почти не поддавалась моему дьявольскому очарованию…

Интерес мой всё более разгорался, и я осмелился пойти дальше, произнося следующие слова нарочито медленно и пристально вглядываясь в синеву широко распахнутых очей:

– Скажи сердцу своему: я сама себе творец! Не поддавайся ничьей воле, останови на пути тех, кто желает поработить тебя. Пусть все, кто замыслил разделаться с тобой, да будут отброшены в смятение и падут в бесчестие. Да сгорят таковые, рассыпаясь прахом перед ногами твоими, и да не будет дано им возрадоваться собственной незавидной участи!

Девушка замерла, перестав плакать, милые брови сдвинулись к носу, да и сама она склонилась так близко, что я тут же почувствовал её дыхание… Мягкий запах кожи вперемешку с утончённым нежным ароматом, напомнившим дикую фрагарию, мгновенно вскружил мне голову. Поистине притягательное амбре, словно передо мной находился не человек, а существо, равное мне по происхождению…

В одночасье ужас накрыл идеальные черты лица, и, резко отпрянув к дальней стене, она прижала руки к высоко вздымающейся груди, раскрыв рот в молчаливом крике. В отражении её глаз я лицезрел самого себя, потерявшего самообладание, явившего смертной образ, внушающий животный страх.

Эта непростительная оплошность вынудила меня прекратить маскарад: щёлкнув пальцами, я вернулся в тень, не в силах лишать себя грандиозной кульминации первого акта начавшейся игры.

Я желал взглянуть, что же милая синьорина будет делать дальше…

Поспешно открыв дверцу, она тотчас выбежала прочь из исповедальни, обливаясь горькими слезами, мотая головой из стороны в сторону, ища спасения из оков панической лихорадки. На немой зов из служебной комнатки пришёл её спаситель – старый немощный священник, которого она спутала со мной вначале, ибо, завидев его затуманенными очами, она бросилась к нему в объятия.

– Дочь моя, что с вами? – произнёс сутулый проповедник, снисходительно обнимая девушку.

– Святой отец, слава Всевышнему, вы здесь! – взмолилась девушка, впиваясь пальцами в его мрачную сутану, покрытую копотью и грязью на подоле.

– Синьорина, успокойтесь, прошу вас…

Он подхватил её за локоть и помог удержаться на месте, а после усадил на ближайшую деревянную скамью. В его мутных глазах читался яркий испуг и вертелись тысячи вопросов.

– Это невозможно… – запинаясь произнесла она. – Если бы вы знали, отец мой…

– Вы в доме Господнем, вам нечего бояться… – благодушно произнёс священник, утешающе поглаживая девушку по плечу.

Утерев смятым платочком слёзы, что не останавливаясь катились по щекам, она закивала головой.

– Вы правы, правы… Но вряд ли сможете поверить мне… – неуверенно промолвила она после. – Вы сочтёте меня помешанной. Моя правда прозвучит ужасно, если не сказать противоестественно…

Какая отчаянная девица! Неужели она готова поведать старику о встрече со мной? Либо она совсем глупышка и не знает, что за подобные сказочки её могут предать аутодафе[10] за откровенную ересь… Либо она настолько доверяет своему исповеднику, что надеется на его снисхождение.

– Говорите, синьорина Розалия, – продолжал убеждать её старик, – я никогда не сомневался в вашей искренней порядочности.

Тяжело дыша, она некоторое время в смятении поглядывала на священника, не отпуская его сутаны из своих рук, а после тихо заговорила, ведая о причине своего прихода в церковь, – рассказывала то, что я без того успел услышать. Вскоре хронология её повествования подошла к самой увлекательной части – к той, где появляюсь я.

– И вот сердце привело меня сюда, отец мой, – продолжала она, усмирив дрожащие нотки в голосе. – Услышав шорох в исповедальне, я обыкновенно решила, что вы там… Но вместо вас там сидел некто, представившийся отцом Луиджи… Его тембр разительно отличался от вашего: бархатный, низкий, с лёгкой хрипотцой… Он был столь успокаивающий, сколь и будоражащий. А что он произносил, Господь, помилуй! Прегрешения мои он не воспринял за нарушение заветов, всячески стараясь убедить в обратном, а в ответах скользило нечто отталкивающее любого богобоязненного человека. У меня не хватит сил их повторить сейчас…

Задумавшись, синьорина смолкла, отчего я тихо ухмыльнулся. Уверен, что ей не хватит мужества признаться. Коварство Церкви столь изумительно, что одновременно с внушением веры в чудо и высшие миры она скептически наказывала всякого, кто смог соприкоснуться с ними. И благим будет простое причисление к потерявшим разум.

– Но самое ужасное содержалось не в словах, самое устрашающее таилось в его взгляде! Отец мой, его глаза… Они точно вспыхнули алым пламенем, озаряя мимолётным красным светом поистине дьявольское лицо! Это был не человек! Нечистый пришёл по мою душу! За грех, что я совершила…

Речь её была неспокойна и прерывиста; на щеке собралась сорваться очередная капля, но девушка смазала её платком, судорожно всхлипнув.

– Полно, дочь моя, – остановил её старик почти с комичной озабоченностью. – Не в согрешении суть…

– Тогда в чём же? Отец Августин, прошу вас, не молчите! – упрямо настаивала синьорина. – Скажите мне, что это лишь игра моего воображения…

Раздумывая над вопросом, священник ожидал, когда успокоится девичье дыхание, а после, положив руку на всё ещё дрожащую ладонь, метнул взор на распятие.

– Вспомни, дочь моя, про искушение в пустыне[11], что учит нас, творений Божьих, противиться злу и идти по пути праведному, – начал старик, перекрестившись. – Когда жизнь сталкивается с испытаниями, вера поможет тебе выстоять…

Ого, как интересно – старик не назвал синьорину выжившей из ума клеветницей! И у меня было предположение на сей счёт: священник ради своей паствы был готов поверить даже словам молодой избалованной богачки, лишь бы не потерять благосклонности и положения, ибо церковь, где он проповедует, явно требовала немалых вложений.

Их разговор растерял всякую значимость: все нужные и интригующие меня слова были сказаны. Я уже предполагал, каким образом пойдёт дальнейшая судьба этой девушки… Мне не было дела до несчастья, что скоро ниспадёт на её плечи: она верно выйдет за какого-нибудь обрюзгшего старца, который не видит собственных чресел из-за выпирающего живота. Уверен, он будет изменять ей постоянно с нескончаемой чередой дешёвых куртизанок. Картинка, представшая перед глазами, вызвала улыбку на моём лице… Банальность жизни во всём её проявлении.

Но насладиться трагедией мне не позволило болезненное ощущение. Отец окликнул меня, о чём свидетельствовала полыхающая татуировка на шее в виде змея, обвивающего многочисленными кольцами запретный плод. У него было своеобразное чувство юмора: уж больно прельстила ему человеческая идея, что именно он склонил к первородному греху Адама и Еву. Вынужденный отложить на краткий срок начало преинтереснейшей забавы, я звонко щёлкнул пальцами…

Даже и не припомню сейчас, когда в последний раз виделся с ним: Едэлем в последнее время стал ценить уединение и покой, а основными заботами теперь занимались его верные помощники. Для меня же такая перемена открыла прекрасную перспективу – окончательно перебраться к смертным, чтобы хорошенько повеселиться, чем я и занимался. Более сорока лет по людским меркам я беспрерывно странствовал, изредка навещая Гиенум, дабы свидеться лишь с парочкой мне лицеприятных шедимс.

И если в Гиенум всё до омерзения было пронизано обыденностью – жарко, пыльно, до безобразия громко, то на Земле я чувствовал себя в своей истинной стихии, ибо был исполнителем людских страстей, судьбоносным решением всех их проблем. Смертные прославляли меня, чуть ли не расшибая в кровь лбы от благодарности, думая, что беды их окончены… Как бы не так – человеческое сердце не знает меры. Ему хочется ещё и ещё, всё больше и больше, сверх того, что есть, сверх возможного… Именно данное неумолимое рвение «никогда не останавливаться» и приводит вопрошающих к гибели.

Ах, как же мне это нравилось! Нравилось наблюдать за молниеносным возвышением и ещё более стремительным падением. Смертная жизнь – как особый вид искусства, а я – как её незаметный вершитель и подстрекатель низменных порывов.

Ступив на раскалённую потрескавшуюся почву, я оказался неподалёку от своего родового Сэгив. За время, пока ноги моей не было в Гиенум, он заметно преобразился: сейчас вокруг него «красовался» глубокий ров, заполненный раскалённой лавой, за которым высилась крепостная стена. Отныне единственным проходом в обитель Едэлем служил узкий каменный мост, отделяющий весь остальной Гиенум от Сэгив – недосягаемого и неприступного.

Но мало этого… Отец призвал с Охнегав Гахдис трёх эймевс, которых приковали цепями прямо к стенам, и теперь они бродили вдоль рва, озираясь по сторонам в поисках нарушителей спокойствия. В их пустых глазницах пылал яростный огонь, из черепов росли завитые рога, а меж костей торчали шипы и свисали остатки кожи с ошмётками гнилого мяса. Отвратительные создания, с самого сотворения Гиенум подчинявшиеся лишь Едэлем, были его личными рабами: безмозглыми, но слепо преданными.

Когда я прошёл к Сэгив, гиганты в сей же миг замерли – одни огоньки в глазницах шевелились вслед моему пути, и более никаких движений. Хмыкнув в ответ на их безмолвное послушание – ещё бы они посмели тронуть Йорев Гиенум, – я миновал центральные ворота, над которыми всех пришедших гневливым взором встречала голова мантикоры, вырезанная из обсидиана, а затем, пройдя через величественный холл, направился по коридору мимо высоких колонн с капителями, где красовались вырезанные морды вопящих гарпий, освещаемые тусклым кровавым светом мигающих на сквозняке факелов.

И с каких пор некогда благородный и привлекающий своим строгим строением Сэгив стал походить на символ порабощения и превосходства?

Как только я остановился у тронного зала и потянулся к одному из двух золотых колец-ручек, двери сами стали отворяться передо мной. Взору моему открылся знакомый просторный холл с высокими окнами, только теперь они заменились витражами – по семь с каждой стороны. Они изображали сцены страданий грешников, утопающих в собственной крови, со слезами на глазах или вскинутыми в мольбе о прощении руками. Сколь находчиво! Теперь сквозь тонкое стекло не струился свет вечно красно-фиолетового небосвода. Стояла полутьма, свет исходил лишь от нескольких зажжённых синим пламенем огоньков, парящих прямо в воздухе, словно сопровождая узким коридором сквозь мрак к пьедесталу с троном, где должен был восседать отец… Но там его не оказалось – у бокового же прохода зажёгся одинокий факел, указывая, что Едэлем сейчас находился в рабочем кабинете, куда я и направился.

Он, как и прежде, был в разы меньше зала, отныне храня в себе установленные вдоль стен стеллажи, заваленные книгами и манускриптами. Единственное, что оставалось неизменным, – в дальнем углу пылал камин с тем же синим пламенем, а в кресле за внушительным столом восседал родитель.

– Давно не виделись, Эйлель.

Раскатистый голос пронизывал и обдавал холодом; алые зеницы устало оглядели меня, отчего энергия отца мгновенно отдалась в груди, давя всей силой. У него всегда получалось искусно скрывать её оттенок… Единственное – после на языке всегда ощущалось жжение.

Безмолвно отвесив низкий поклон в знак приветствия, я вскоре получил приглашение сесть в одно из кресел у камина. Так, чтобы быть у него как на ладони.

– Маасухим. Чем обязан? – спросил я, намекая, чтобы он сразу переходил к сути.

– Основа мудрого правления есть терпение, – начал отец, закуривая свёрнутые в трубочку листья табака.

Ох, опять эти глупые церемонии и философские наставления…

– Не думаю, что я располагаю временем, – недовольно изрёк я, не отрывая взгляда от родителя. – На Земле сейчас премного интересней.

Взгляд Едэлем стал жёстче и серьезней; я почувствовал его влияние на себе ещё сильней. Голову пронзила боль – он точно копошился в ней, считывая мысли и энергию, будто я не прожил больше менур, а только что явился в Имморталис.

– Я поэтому и вызвал, ибо твои никем не контролируемые вылазки на Землю пора немедля прекратить, – ровно промолвил он, выдыхая клубы голубоватого дыма.

– И в чём причина такого решения? До сего момента ты и словом не обмолвился об этом…

– Не заставляй меня думать, что я впустую назначил тебя Ниссах, раз ты полагаешь, что можешь в любой момент всё бросить, – прервал он. – Немыслимая роскошь для Йорев.

Занавес. Неужели отец вызвал меня ради того, чтобы напомнить о моём «значимом» статусе? Да плевать я хотел на этот чин! Едэлем ждал, что я так же, как и он, буду восседать в тёмных покоях, решать проблемы подданных и следить за тем, как стенают грешники, утопающие в собственных мучениях? Может, кому и интересна такая «служба», но только не мне. Я желал творить бесчинства на Земле, склоняя смертных совершать ошибки, а не наказывать за них.

Я стал тарабанить пальцами по подлокотнику, тщательно обдумывая ответ. Нет, не вижу никакого смысла сейчас распалять родительский гнев, ибо он один властен помешать моему возвращению на Землю. А мне бы этого очень не хотелось: там, среди смертного люда меня, сама того не ведая, ждала миленькая златокудрая Розалия. Поэтому, старательно скрыв внешне раздражение, я выдохнул и ответил как можно мягче:

– Отец, в Гиенум довольно подданных, что прекрасно выполняют всю возложенную на них работу. Для чего неожиданно понадобилась именно моя персона?

– Ты не умеешь слушать, Эйлель. Мною не просто так упомянуто о такой полезной даже для шедим благодетели, как терпение.

Холодный голос и ни единой живой искорки в глазах родителя – он словно лишился всяческих эмоций. До этого момента я не помню случая, когда отец не скупился бы на эпитеты. А сейчас он степенно сидел в кресле, потягивая шипящие листья табака. И единственное, что выдавало его внутреннее напряжение, – огонь в камине стал пылать немного ярче.

Я промолчал, великодушно ожидая, когда он продолжит и наконец раскроет суть моего появления в Гиенум.

– Вскоре состоится важное событие – совет, где впервые за долгое время соберутся представители со стороны шедимс и хадурс. Мне нужно, чтобы ты был там и гласил от моего имени, – заговорил Едэлем. – Кагеильс изъявили желание открыть общий для обеих сторон Ликей, дабы положить начало к примирению между высшими созданиями. Твоя задача выслушать прошение и выказать моё абсолютное несогласие. Сему не бывать. Никогда.

От этой новости мне сначала захотелось рассмеяться – громко и звонко. Общий Ликей? Видимо, на своих кучерявых облаках белокрылые окончательно помутились остатками рассудка. Разве держаться друг от друга как можно дальше – не верное решение, не главный вывод Надер Оцемуш? Ликей, где будут обучаться юные бессмертные, взращённые на принципах многовековой нелюбви друг к другу… Абсурд! И сейчас я был полностью согласен с отцом, ибо это плохо кончится для всех.

Единственное, в чём я сомневался, так это в необходимости моего участия в этом фарсе.

– Я не понимаю, как ты допустил, что ситуация вышла из-под твоего контроля и дело дошло аж до общего совета. Почему ты желаешь, чтобы я ввязывался в это вместо тебя? Шанас тебе был безразличен я, а теперь вдруг понадобился, чтобы решать проблемы Гиенум, пока ты меняешь архитектуру Сэгив?

Я резко ощутил, что не в силах даже сделать слабого вздоха. Точно, отцовское влияние. В кабинете всё окутал кромешный мрак, хотя огонь в камине вспыхнул яркой яростной волной – леденящей и холодной.

– Довольно, Эйлель! Мои решения не обсуждаются отныне, – проговорил Едэлем, вкладывая в слова всё своё негодование.

Вот это больше было похоже на него…

Поднявшись с кресла, он направился к окну, оставив табак тлеть в пепельнице, и, сложив руки за спиной, не глядя на меня, продолжил:

– На этом всё. Оставь меня. Но повторяю в последний раз – водиться со смертными не подобает Йорев Гиенум. Пора браться за голову.

Слова прозвучали чётко, настойчиво, и дабы не разозлить его ещё больше, я молча откланялся и вышел…

Когда массивные железные двери закрылись с оглушительным грохотом, а синий свет сменился привычным жёлтым, я вздохнул полной грудью. Стоило поскорее покинуть Сэгив, и в первую очередь я посчитал разумным поподробнее справиться у Ницнуцаль о происходящем – доподлинной кладовой сплетен. Она-то уж точно знает, что за идею предлагают белокрылые…

Предполагая заранее, где её искать, я щёлкнул пальцами, оказываясь на краю высокого обрыва перед вратами, что вели в шидеах – школу, основанную Ма-Амоном с Веельфегором. Меня обошла стороной участь обучаться здесь, ибо воспитанием моим занимались отдельно и совсем по иной программе. Но я всё же лелеял тёплые чувства к этому месту, в основном к главной библиотеке Гиенум, где в запутанных коридорах, уходящих глубоко под землю, можно было с лёгкостью затеряться от наставлений отца.

Чтобы встретиться с саззи мне пришлось преодолеть три лестничных пролёта до нужной башни, которых всего было возведено семь. Там, в самом конце изогнутого коридора, чьи стены были украшены старинными гравюрами, изображающими события давно ушедшие, в покоях, обозначенных красной цифрой три, и обитала Ницнуцаль.

Какое совпадение! Дверь была не плотно затворена, и, остановившись перед ней, я заприметил её, расположившуюся на шёлковых подушках у высокого витражного окна, заострённого кверху. Она была чем-то явно недовольна: надула свои губки, сложив руки на груди, а рядом с ней, устремив на девушку болотно-зелёные глаза, о чем-то вещал отпрыск Веельфегора.

Саззи хотела возразить, но взгляд её мгновенно упал на меня. Умница, довольно быстро уловила мою несокрытую энергию. В то же мгновение она подскочила с подушек, трепеща пепельно-серыми пёрышками, и, рывком распахнув дверь, бросилась ко мне на шею, сжимая в своих с виду хрупких, но очень цепких объятиях.

– Люцифер! – взвизгнула она. – Не верю своим глазам! Наконец-то ты вернулся! Яззар!

Я сдержанно приобнял её в ответ, а она же напротив – продолжила сильней сжимать несчастную шею, невнятно говоря что-то в моё плечо.

– Ницнуцаль, ты меня сейчас задушишь, – подметил я, нарочито назвав девушку полным именем.

Отпустив меня, она сделала пару шагов назад, по-детски нахмурив чёрные как сажа брови и сложив руки на груди.

– Прости, тебя так давно не было, что я уже было решила, будто ты вознёсся к праведникам…

Саззи была в своём амплуа, пытаясь с ходу меня пронять, вызывая совестливое чувство. Но мне были доподлинно известны все её бесовские уловки, посему я решил немного подыграть и произнёс с сочувствием:

– Всего-то семь лет прошло по меркам смертных…

– Всего-то! – передразнила она. – Пару раз я подумывала на свой страх и риск показаться на Земле, чтобы поставить за тебя свечку в церкви, – промолвила Ницнуцаль, задрав подбородок.

– А вот тут ты впадаешь в крайность, – настойчивее произнёс я. – Избавь меня от всего этого.

Саззи разумно отмолчалась, за что я в мыслях похвалил её за это. Она умело предугадывала, какие последствия могут привнести нечаянно обронённые слова в мой адрес, и при первом же намёке могла закрыть свой ротик на замок, однако в других случаях её пылкий характер почти никто не мог приструнить…

Шагнув внутрь и окинув быстрым взглядом комнату, я убедился, что хотя бы здесь ничего не изменилось с момента последнего визита: любовь дочери Ма-Амона к гротеску и роскоши была естественной, пусть и излишне утомляющей. Комната утопала в шёлковых тканях и дорогой деревянной мебели.

Устроившись поудобнее в излюбленном кресле из бордового бархата с массивными тяжёлыми ножками, я перекинул взор на Матхуса. Тот почтительно склонил голову, приветствуя меня, оставаясь молча сидеть на месте: этого было достаточно при данных неофициальных обстоятельствах.

– И всё же что заставило тебя вернуться? – заинтересовано спросила Ницнуцаль, устраиваясь на прежнее место. – В Гиенум тебя обычно силком не затащишь…

– Едэлем… – кратко пояснил я.

Шедимс вмиг понимающе кивнули – когда дело касалось моего родителя, излишние объяснения были ни к чему.

– Тогда вина?! – засуетилась саззи. – Или есть яар из погребов отца!

– О, от такого невозможно отказаться.

Она щёлкнула пальчиками, и на столе появилась ещё пара графинов, а в моей руке – наполненный золотой кубок с драгоценнейшим напитком.

Вот он прекрасный момент – невзначай спросить о ситуации с Ликеем. Но выведывать напрямую при сыне Веельфегора… Может привести к неоднозначному результату. Каким бы Матхус ни казался славным малым, доверия к нему я не испытывал. Пришлось начинать издалека…

– С последнего моего появления Гиенум претерпел значительные изменения, – подметил я, пригубив пару глотков. – Согласен, Матхус?

Тот заметно приободрился и с нескрываемым рвением заговорил, так же не отказавшись от яар:

– Ваша внимательность достойна восхищения, Ниссах. От нас это тоже не ускользнуло.

– Давай без формальностей и пустого лицемерия, Матхус. Сиим я разрешаю тебе обращаться в личных разговорах в свободной форме.

Шедим кивнул, почти что благодарно выдохнул и без промедления продолжил:

– Всё началось, когда Едэлем перестал выносить вопросы безопасности на обсуждение в Изем. Затем начался ряд реформ, которыми не были довольны некоторые Ниссахс. Самое заметное изменение коснулось легурс – теперь они могут появляться в киссевс по мановению руки Едэлем, а это напрямую нарушает Иммет Раэконот! Да и в самой столице ужесточились наказания…

– Ой, пусть наведываются… Есть кое-что пострашнее каких-то там легурс в киссевс! Вы спросите что? А я отвечу: закон о запрете содержать в домах зверей и прочую нечисть! – цыкнула обиженно саззи, закатывая глаза. – Мне пришлось отпустить любимую Муттиим на волю… А ты знаешь, Люцифер, как я её любила…

А вот эта новость поистине звучала удручающе. Мутти и правда имела большую ценность для неё: размером с саму дочь Ма-Амона шестиглазая летучая мышь с огромным рылом и жёсткой шерстью на брюшке, невзирая на свою устрашающую наружность, обладала милым и безобидным нравом.

– Хм, любопытно… – задумчиво произнёс я, ленно наблюдая за тем, как колышутся шёлковые занавески. – Узнать бы причину новшеств…

– Ну, если ты пришёл именно ради этого – вынюхать достоверные ялутс, а не ради встречи со мной, то тут я, к своему прискорбию, ничем не могу помочь, – обиженно вздохнула Ницци, обводя рукой покои. – Ялутс обходят меня стороной, потому что эти каменные стены стали нашей с Матхусом тюрьмой.

– Невольники, которых Геридон завалил заданиями… – подыграл тот, театрально понурив голову.

Трудно было удержаться от улыбки: сын Веельфегора отличался удивительным талантом сводить любое печальное обстоятельство в нечто потешное, и сейчас его шутка прозвучала довольно к месту. Их расстроенные чувства не являлись для меня непостижимыми – Геридон был справедливым, но достаточно требовательным хадрев, который никогда не проявлял жалости.

– Старый доставала всё никак не уймётся? – произнёс я, вспоминая его вечные наставления и лекции.

– Нисколечко! – согласно покачала головой Ницнуцаль. – Он окончательно ополоумел! Я поняла это, когда недавно он водил нас в Сар Меазохи!

– Действительно. Геридон перестарался, – усмехнулся я. – С этим лесом у меня связаны самые «прекрасные» моменты. Места для тренировок хуже не сыскать.

– А мне понравилось! – с воодушевлением добавил Матхус. – Не знаю, как у него получилось добиться разрешения в нынешних обстоятельствах, чтобы провести нас в самое неизведанное место во всём Гиенум.

– Мадукер етахиш, Матхус! Ну нет! Мне даже страшно вспоминать об этом! – взвыла саззи, прижав к своей спинке крылья. – Я свой идеальный носик туда больше не суну!

Другого впечатления я от Ницнуцаль и не ждал – она ни за что самовольно не стала бы марать изнеженные ручки. Хмыкнув, я решил пойти на довольно плоскую уловку – подкупить дочь Ма-Амона самой откровенной лестью, ибо ни за что бы не поверил, что она совсем ничего не слышала о причинах изменений в Гиенум.

– И всё-таки твой идеальный носик иногда лезет куда ему не следует, – прищурился я, настойчивым взором оглядывая Ницнуцаль. – В этом тебе нет равных, саззи, и я надеюсь, что мне ты не станешь умалчивать…

Услышав эти слова, ею овладело неловкое смущение, что изменило настроение духа: она с улыбкой отмахнулась и, подавшись вперёд, произнесла:

– Ладно, подлиза, только самую малость… Не люблю разбрасываться недостоверными фактами, ведь источник никак нельзя назвать надёжным.

– Сейчас меня устроят любые, – кивнул я.

– Среди шедимс растекается молва, будто кагеильс вновь стали появляться на наших территориях. Но, по мне, это всё вздор… А интуиция редко меня обманывала.

– Согласен, они ведь все как на подбор праведники – после своего поражения только и способны, что молиться своему Богу, да оплакивать погибших, зализывая раны, – добавил Матхус.

С ними сложно было не согласиться: хадурс вряд ли было дело до Гиенум. Отстроиться практически с самого начала в заоблачном Раю – дело не одного амер.

– Занятные происходят вещи, – подытожил я. – Никогда бы не подумал, что шедимс станут уподобляться вошканью малодушных смертных.

– О, точно! – воодушевилась Ницнуцаль. – Судя по твоим предыдущим рассказам о людях, там что ни ама – то море впечатлений! Расскажи нам… Пожалуйста!

Перед умоляющим взглядом её больших серых глаз было сложно устоять: тут я всё ещё не обрёл достаточной стойкости.

– Так уж и быть… О чём именно вы хотите послушать? – сдался я. – Как европейцы наконец-то поняли, что одними догматами сыт не будешь? Или какие по Риму гуляют куртизанки? Или как я уговорил французского короля пойти на Неаполь, где по итогу он нашёл лишь груды мертвецов с чумными язвами?

– Хотим услышать всё! – в унисон восторженно ответили они, смотря жадными до историй глазами.

Конечно же, я утолил их любопытство, начав ведать по порядку: что видел и какие страны успел посетить. С исключительным вниманием вслушивались они в мои слова, не перебивали, лишь изредка задавали уточняющие вопросы. Например, когда повествование коснулось Апеннинского полуострова, Ницнуцаль стала страстно расспрашивать о Венецианском карнавале, но мне пришлось её расстроить: на Земле сейчас буйствовала весна, и до нового празднества нужно было ждать целый смертный год. Окончил я рассказом о моих последних шанас в Риме, всё меньше затрагивая детали.

Когда же истории о моих странствиях сами себя исчерпали, я задумался о том, где мне узнать об этом Ликее как можно больше. Жаль, что саззи никак не помогла, однако шавон определённо должен был быть курсе обстановки, ведь он, в отличие от меня, посещает каждый Изем Ниссахс…

– К слову, а где сейчас пропадает Левиафан? Он обычно не пропускает такие уютные посиделки.

– Ой, Едэлем поручил ему грязную работёнку – корпеть над бумажками. Теперь извивается как грешник в котелочке, – вздохнула заметно охмелевшая Ницнуцаль, наматывая на пальчик чёрный локон.

– Тогда мне срочно необходимо его проведать, – сказал я, вставая с кресла. – Дела ждут!

Искривив в недовольстве губы, она тут же позабыла о своих волосах и, заранее отчаиваясь из-за моего скорого ухода, справилась:

– После ты снова вернёшься на Землю?

– К сожалению, так оно и будет, саззи.

В очах Ницнуцаль мелькнул грустный розовый огонёк; она кивнула, ничего более не промолвив, что было в сей момент весьма разумно, ибо ни один её довод не смог бы переубедить меня остаться в Преисподней.

Кивнув напоследок Матхусу и покинув стены шидеах, я переместился в столицу – в надоевший, как сам Гиенум, пространный и шумный Хамесдар.

Моё появление не осталось незамеченным. Ещё бы, сын Едэлем заявился после долгого отсутствия на самую оживлённую площадь города – Хазоршела. Шедимс всех возрастов и рангов кланялись и расступались, расчищая мне дорогу к Каберсеву, где решались все главные вопросы. В том же месте находился архив; если Леви и занимался где-то бумажной волокитой, то лучшего места для этого было не сыскать.

Поднявшись по лестнице к главному входу, над которым на каждого вошедшего испытуемым взглядом смотрел грозный, рычащий кровожадным оскалом каменный эймев, я поправил ворот своего платья и стал ожидать. Зловещее сооружение со множественными шипами, торчащими из массивного фасада, выполненного из тёмного монолитного камня, выглядело внушительно и боязливо. Во множестве маленьких окон, где вместо стёкол были вставлены кусочки разноцветной слюды, горели тусклые огни, тем самым превращая храм адского правосудия в некое подобие живого организма со множеством сверкающих глазниц.

Двери отворились с монотонным гулом, позволяя мне лицезреть тёмную залу, охраняемую стражами при полном обмундировании, которые с почтением поклонились и дали указание смертным душам, чьим пожизненным наказанием являлось двигать древний механизм, закрыть двери обратно. Уточнив, где сейчас страдает Леви, я размеренным шагом направился в левое крыло, встречая на своём пути мельтешащих то тут, то там шедимс, озабоченных извечными заботами: кто-то тащил на себе груды бумаг из кабинета в кабинет, кто-то вёл за собой целую вереницу очередных грешников, скованных единой цепью. Эхо разносило их мольбы и недовольные притязания охранников.

Здесь всегда творился неподдельный хаос.

Свернув в нужном направлении, я вышел в сторону холла, представляющего собой большое круглое пространство со множеством дверей, освещаемое необъятной люстрой с сотнями свечей. Воск капал прямо на гранитный пол, мастерски сложенный в виде символа Гиенум – загнутой, как змея, воронки с точкой в центре. Между пролётами затаились каменные статуи с изображениями грешников, подвергшихся различным видам наказаний: таскающие камни, терзаемые, как бы выразились смертные, адскими псами или, наоборот, пребывающие в полнейшем одиночестве.

Меня отвлёк приглушённый грохот, раздавшийся со стороны одной из дверей, словно сотни книг повалились на пол, а затем донёсся знакомый голос, стенающий что-то нечленораздельное. Оказавшись у нужной двери, где всё это время велась какая-то мышиная возня, не стучась, я надавил на ручку и открыл её, наблюдая презабавную картину: Левиафан стоял, утопая в море пожелтевших от времени пергаментов, и горько сокрушался:

– Кишур! С этим невозможно сладиться!

Ухмыльнувшись с пониманием на его слова, я облокотился о косяк, сложив руки на груди, и молча стал наблюдать, как он пытается вновь расставить по местам валяющиеся по кабинету фолианты, свитки, приказы и клочки разорванной бумаги. Но спустя мгновение его старания вновь пошли прахом – аккуратненькие стопочки вновь упали, и из уст Леви вырвалось протяжное недовольное мычание.

– Душераздирающее зрелище… – промолвил я беззлобно.

Леви одним махом развернулся, не скрывая радостной улыбки – обворожительной и сладкой, со своей фирменной хитринкой, когда один уголок тонких губ приподнят выше, чем другой. Его светло-русые волосы, вьющиеся на концах, отросли до самых плеч, обрамляя острые черты лица: высокий прямой лоб, скулы, нос и подбородок. Длинная шея была прикрыта меховым воротником русского кафтана, расшитого золотой нитью поверх плотного изумрудного сукна, сидящего чётко по вытянутой фигуре. Из-под полов наряда выглядывали бордовые сафьяновые сапоги, на длинных бледных пальцах красовались золотые кольца с россыпью изумрудов, а с мочек ушей свисали женские серьги на тонкой ниточке с маленькими сапфирами. Ого, да он заметно преобразился с нашей последней встречи.

– Люцифер, братец! – ещё шире улыбнулся он, подходя ко мне, прорываясь через горы свитков. – Какими судьбами?

Когда он встал почти вплотную, мы обнялись, и я почувствовал его приторную энергию, мгновенно заполнившую лёгкие.

– Да так, отец вызвал, и я заодно решил заглянуть, – ответил я, заходя вглубь кабинета… – Вижу, тебя недурно обременили.

– Что верно то верно, – обречённо вздохнул Леви, нервно стряхивая пыль со своего кафтана. – Едэлем наказал разобрать военные записи… Я, конечно, рад такой службе, однако ж не учёл, что им нет конца и края, Люци! Но работа не волк, в лес не убежит… Как же отрадно тебя видеть!

Он мигом расчистил стол от бумажек и единственное шаткое кресло, куда любезным жестом пригласил меня присесть, что я, собственно, и сделал.

– Неугодно ли Дьяволу испить немного красного? – обрадовался Леви, указывая на бутылку и парочку железных кубков. – Без него я бы давно лишился ума-разума, перебирая эти приказы.

Уже второй раз за сегодня мне предлагают вкусить вина… Видимо, это начало новой приятной традиции – встречать сына Едэлем с наполненным кубком. Прерогатива весьма заманчивая, на которую я с удовольствием согласился.

Шавоним разлил вина, а сам же облокотился о край стола, упёршись свободной рукой в громоздкую столешницу.

– Итак, поведай же мне о своих странствиях… – пропел Леви.

Он всегда так говорил, когда был в хорошем расположении духа или чем-то крайне был заинтересован, однако я не горел желанием вновь распаляться.

– Всё как обычно – дивлюсь людским порокам. Сейчас осел в Риме и живу в шикарнейшем палаццо, – произнёс я, неторопливо испивая выдержанное вино, развалившись в кресле и кладя ноги на стол, перекинув одну на другую.

– Завидую тебе самой чернейшей завистью, – подмигнул он, мотнув головой, чтобы смахнуть с лица нависшие волосы. – Я из Каберсева носа не показываю который ама. Но мне в радость! А для большей пользы я подумываю, что пора себе и спальный уголок здесь обустроить, чтоб зазря не мотаться в Сэгив на краткий сон…

Издав не присущий ему нервный смешок, Леви продолжил рассказывать, как ему «не в тягость» даётся разбор архивов. Однако через какое-то время я почти перестал слушать: медленно лакал напиток и разглядывал, в какой преотвратной обстановке мы находились. В этом кабинете, судя по всему, никто не убирался с самого Надер Оцемуш, и если бы не энергия Леви, то я – в точности в этом уверен – почувствовал бы затхлый запах лежалой пыли. И шавоним в полной мере соответствовал сей унылой и безысходной картинке, ибо выглядел плачевно: лицо осунулось, а под его небесно-голубыми глазами, прячущимися за длинными русыми ресницами, залегли глубокие синяки.

Отец и прежде не особо щадил его, заставляя исполнять повеления самого различного толка, не скупясь на наказания, если приказ его был выполнен не в срок или неверно. Много раз я заступался, пытаясь доказать, что Левиафан стоит намного большего, но Едэлем никогда не внемлел, а по итогу нам обоим доставалось от него. Посему сейчас я лишь мог молча наблюдать за такой неблагодарной и рутинной работёнкой, что он, пусть и с раболепием, но исполнял через силу, ибо Леви никогда не любил однообразие. Впрочем, как и я.

– Я пришёл сюда не просто так, – пришлось прервать его тягучий монолог, желая сменить тему на более животрепещущую. – Ты что-нибудь слышал о совете по поводу открытия Ликея?

– О, Люци, ты обратился к кому нужно! К счастью моему, наслышан, и немало. На прошлом Изем коснулись данного вопроса.

Исполнив лёгкий поклон, он поставил свой пустой кубок, взял в руки бутылку и подошёл поближе, чтобы подлить остатки мне.

– Хадурс взаправду предложили такую идею, настояв на открытом обсуждении при присутствии обеих сторон. Но самое занятное даже не то, что бессмертные будут учиться там бок о бок, – взяв паузу, он протянул мне кубок, наполненный до краев, – они предлагают, чтобы и кое-кто тоже получил этакую возможность.

– Уж не о смертных ли ты твердишь? – не сдерживая смех, уточнил я.

– Так точно, – облизнув свои сухие губы, промолвил Леви. – Особенные души. Хадурс называют тех инсертумами. Интересная затейка, не находишь? – с каким-то загадочным энтузиазмом изрёк он.

– Да это полнейший абсурд! – произнёс я, раздражаясь вмиг. – Пускай они берут в свои ряды какой угодно сброд, но нам на кой такое нужно?

– Ну… Да, да. Ты прав, конечно, – чуть погодя кивнул Леви, поправляя воротник. – В Гиенум такое никогда не практиковалось. Тут своих грешников хватает.

– Хорошо, даже если вдруг это и случится, – предположил я, хотя это было уму непостижимо, – кто будет руководить сим балаганом?

– Геридон со стороны шедимс, а кто от хадурс – я в душе не чаю…

– И он на это согласился?! Что за нелепица… – недоумевал я, во всех красках представляя, как директор шидеах, должно быть, раздражён такой идеей.

– Он как раз и вызвался, а собор Серафимов поддержал. Однако… И это не самое худшее…

– Что может быть хуже?

Но Леви не спешил с ответом. Сделав виноватый вид, словно сожалея, что именно ему выпала такая участь – рассказать мне эту новость, – он запнулся, подбирая нужные слова. И после того как я намекнул, что терпеть это больше не намерен, Левиафан поднял свой взор обратно в мою сторону и с сочувствием произнёс:

– Ликей будет располагаться на нейтральной части Имморталиса.

Ну это уже было сверх допустимого. То есть фактически это будет на Каэлтаре, вдали от Гиенум, среди пушистых облаков и парящих островов. Теперь я прекрасно понимаю, почему Едэлем против. Данный жест в пользу несуществующего равновесия похож на хитрую уловку белокрылых. А ещё твердят без устали кому не лень, что именно шедимс – воплощение всех низменных пороков, что в корне является неверным. Любому хадурс с лоснящимися светленькими перьями достаточно взглянуть на собственное отражение в зеркале, дабы узреть истинное воплощение греха…

И я совсем не горю желанием участвовать во всём этом фиглярстве. Там, наверху, среди городской суеты, меня ожидали дела куда более интригующие. Перед взором сразу же возник печальный образ девушки сквозь перегородку исповедальни. Милая Розалия, обладательница дивных синих глаз с необычайной глубиной и загадочным ароматом фрагарии… Одно маленькое обстоятельство решительно подталкивает меня вмешаться, вторгнуться в коротенькую жизнь синьорины, продолжить свою невинную игру, что намного интереснее подковёрных интриг бессмертных… Её слепая вера в божественное провидение, неспособность быть скульптором собственной жизни – высшая форма человеческой глупости, что вскоре станет для неё губительной.

Глава 2. Огни Чикаго

Роуз Агата Уильямс

Спускаюсь вниз, кутаясь в толстовку с потёртой эмблемой «Булз»: сегодня необычно прохладное утро для конца лета. В открытой оконной створке туда-сюда мелькает ворчливый мистер Новаки. Сегодня он под видом заядлого садовника стрижёт газон старой гремящей машиной, собранной им из трёх ещё более старых. Из небольшой трещины постоянно течёт масло, отчего кое-где на участке образовались пустые клочки земли. Но на самом деле его мало волнует трава и газон – главное, неусыпно следить за соседями и в случае чего пользоваться накопленными фактами при следующей игре в нарды в местном клубе.

– Доброе утро, мистер Новаки.

Даже не надеюсь, что пенсионер услышит мой голос сквозь гул адской машины. Но не стоит недооценивать бывшего военного: заметив меня, он дежурно улыбается и продолжает методично заниматься своим делом.

Однозначно соседство с нами не даёт ему полностью проявить весь свой потенциал шпиона – у нас никогда ничего интересного не происходит.

Закрыв окно, я оглядываю первый этаж родного дома, который встречает меня лишь тихим писком датчика дыма и скрежетом половиц под босыми ногами.

Надо бы приготовить что-нибудь отцу на завтрак, полагаю, у него совсем не будет на это ни желания, ни сил после смены. Открыв дверцу холодильника, из съестного нахожу лишь пакет молока – сгодится, чтобы залить им шоколадные хлопья. На полке рядом с кетчупом примечаю и открытую банку джема. На пару тостов хватит – главное, чтобы не подгорели как в прошлый раз. Но старенький тостер решает иначе, и спустя минуту из него начинает тонкой цепочкой виться серенький дымок.

– Вот блин! – вырывается вслух, и я одёргиваю руку, роняя подгоревший тост на пол.

Хлеба для новых тостов не осталось.

Скрип входной двери отвлекает меня; по тяжёлому шагу и глухому удару подошв понимаю, что домой после ночного дежурства вернулся папа.

– Роззи, я дома! – доносится в подтверждение его уставший голос.

Сняв с себя лёгкую куртку и фуражку, Джо вешает их на крючок и проходит в гостиную. В последнее время он заметно осунулся, отчего полицейская форма стала ему немного велика. Появилась небольшая залысина, которую он всячески пытается скрыть, зачёсывая поседевшие волосы набок. Однако это не никак не портит его мягкой привлекательности, или просто для меня он навсегда останется самым замечательным мужчиной на свете.

– Как прошло дежурство?

– Тихо. Было всего пару вызовов… По большей части я просидел в участке, – вздохнув, произносит Джо, потирая лоб. – Что ты решила насчёт Гарварда?

– Пап, ты же только с работы… Может, ты хотя бы поешь? Только с тостами незадача случилась…

Не снимая формы, он садится в любимое кресло, жестом отказываясь от завтрака.

– Сейчас твоё решение для меня самое важное. Я всю ночь ни о чём другом не мог думать.

Кажется, он не отстанет, пока я не дам точного ответа. Надо было видеть его лицо, когда я вчера сообщила ему эту немыслимую новость: улыбался как ребёнок, случайно выигравший игрушку в автомате.

– Честно? Я не знаю… – замявшись, отвечаю я, закусив внутреннюю сторону щеки. – Мне, с одной стороны, так хочется…

Вчера мне поступило приглашение перейти в магистратуру в другой университет. Да и не в какой-нибудь, а в сам Гарвард! Предложение настолько заманчивое и до неприличия привлекательное, что я поначалу растерялась. Как же мне поступить? Я никак не могла решиться переехать в далёкий Массачусетс и оставить в Чикаго своего любимого отца.

Джо растил меня один, отдав всего себя ради моего воспитания, за что я навсегда останусь ему признательна и благодарна. Не каждый, найдя в двадцать семь лет брошенного младенца у порога дома, решится оставить его, принять и вырастить как собственного…

– И этого достаточно! – прерывает меня Джо, недовольно нахмурившись, но всего лишь на секунду. – Роззи, ты ведь такая молодец! В прошлый раз, отказавшись от мечты, ты четыре года провела в институте, который не соответствует твоему уровню! Да и что тут думать, дочка, тебя ждёт самый престижный университет Штатов!

И в действительности так и было… Но мысль, что на протяжении всей учёбы мы будем видеться слишком редко, меня не отпускает – папа почти уговаривает меня уехать из родного города!

– Ты знаешь, я никогда не давил на тебя, Роззи, но на этот раз я настаиваю! – почти строго добавляет Джо. – Напиши им, что ты согласна!

– Хорошо, – соглашаюсь я, потому что не верю в этот наигранный ажиотаж. – До сих пор не верится, что меня пригласили…

– А я ох как верю! Нам обязательно нужно это отпраздновать!

– Ты уверен? – спохватываюсь я. – Не хочешь отдохнуть после дежурства?

– Я полон сил и энергии! – заверяет он, показательно выпрямив спину. – Давай закажем пиццу и посмотрим какой-нибудь фильм.

– Отличное предложение! А я тогда сделаю лимонад.

Джо уходит наверх переодеться, а я возвращаюсь к холодильнику, чтобы порезать лимоны и достать льда, а потом – к шкафчику с кассетами.

Папа всё-таки прав – мне нужно согласиться. Разве не приглашение в Гарвард является ярким показателем моего успеха?

– Я заказал как ты любишь – с двойным сыром и пепперони, – произносит за моей спиной папа, вернувшись, как обычно, незаметно.

– Класс, спасибо! Какой фильм будем смотреть?

– На твой вкус… Что ты в последний раз брала напрокат?

Оглядываю названия в поисках какой-нибудь непритязательной комедии, но что-то под руку попадаются одни драмы да серьёзные киноленты. Хватаю кассету с забавным боевиком «Час пик»[12].

– Ой, Роззи, я совсем забыл… – спохватывается Джо. – Давно подобным не занимался… Не устраивал сюрпризов.

Он встает рядом и, продолжая тепло мне улыбаться, протягивает маленькую коробочку.

– Это тебе, дочка.

Взяв её из рук, я бережно открываю крышку и достаю оттуда кулон из цельного рубина на тонкой золотой цепочке. Как только кладу его на свою ладонь, чтобы получше рассмотреть, у меня возникает необычное ощущение, будто я уже держала его в своих руках когда-то. Броское чувство дежавю посещает меня, мурашками пробегаясь по спине.

– Какая красота… Пап… – выпаливаю я, на секунду потеряв дар речи. – Я… я… Не знаю, что сказать!

– Ты заслужила. Я сначала думал приобрести кольцо, но потом решил, что с ним тебе будет неудобно писать картины, – смущённо зарделся Джо.

– Пап, да ты что… Спасибо! – не в силах оторвать глаз от рубина, отвечаю я. – Он такой красивый… В жизни не видела оттенка насыщеннее… Где ты его нашёл?

– На Нью Максвелл[13] у одного очень фактурного продавца антикварных безделушек.

Взяв из моих рук кулон, он застёгивает замочек на моей шее. Драгоценность идеально ложится в ложбинку между ключицами, будто длина цепочки специально была подобрана заранее.

– Он, наверное, стоил огромных денег, – говорю я, проводя пальцем по идеальным граням камня. – Не стоило так разоряться.

– На удивление кулон достался мне по весьма привлекательной цене. Хотя продавец долго и упорно заверял, что он стоит намного больше, подтверждая это какой-то жуткой средневековой легендой… Такими страшилками только детей пугать на Хэллоуин.

Он выглядит довольным и капельку счастливее, видя мой восторг.

– Ну расскажи… Ты же знаешь, я теперь не успокоюсь!

– По мне, так это просто неудачная реклама. Якобы в Риме, в бывшем дворце одного знатного синьора, где сейчас располагается небольшая галерея, висит любопытная картина. Портрет девушки, а на пальце у нее перстень с этим самым камнем. Но лица девушки никто никогда не видел…

Подхватив стакан с лимонадом, он с удовольствием выпивает половину.

– Портрет был испорчен, точнее, только обезображено лицо девушки, поэтому, когда картина была найдена в одной из комнат, от неё хотели избавиться. Говорили, мол, не представляет ценности… Но потомок того самого синьора – по совместительству владелец дворца – запретил избавляться от какой-либо мало-мальской вещицы… С тех пор она и висит там.

– Хм… История и впрямь звучит уж совсем неправдоподобно.

– Классический способ набить цену, – заверяет папа. – Но это ещё не всё. Продавец уверял меня с пеной у рта, что тот синьор, живший пять веков назад, подарил перстень этой девушке: якобы она была художницей, и это был её автопортрет. А затем они оба погибли при неизвестных обстоятельствах.

Джо вдруг прекращает повествование, хмыкая собственным мыслям, будто сам не верит в то, что собирается сказать.

– Ну не томи же, пап, – я подначиваю его, потрепав за плечо. – Ты не договариваешь!

– Опять же якобы ходили слухи, что синьор был чуть ли не сам дьявол. И что он не погиб, а забрал невинную душу девушки с собой в Преисподнюю.

В конце он миленько завыл, изображая привидение.

– Точно байка! – заключаю я, закатывая глаза, не в силах сдержать смеха.

И чего только люди не придумают, чтобы обосновать что-то непонятное или достоверно неизвестное. Дьявол, скажешь тоже. Сколько таких сказок существует – не сосчитать. Просто девушка отказала настойчивым ухаживаниям синьора, вот он и вспылил.

– В любом случае этот камень очень идёт тебе, – улыбнулся Джо.

– Ещё раз спасибо тебе, пап. Подарок замечательный! Обещаю, что буду носить его не снимая!

Остаток дня мы провели, как и хотели, в компании с пиццей и домашним лимонадом. Однако всё это время меня не покидали слова Джо о картине с девушкой и её рубине. И почему я никогда прежде не слышала об этой галерее в Риме? Поэтому ближе к вечеру, когда пицца была съедена, укрыв пледом заснувшего на диване Джо, я решила узнать о ней побольше. Достав с полок все имеющиеся книги, касающиеся живописи, я стала перелистывать их в надежде найти хоть какое-то упоминание о загадочном полотне, но, потратив на поиски несколько часов, так и не нашла ничего схожего… Откинувшись на спинку стула, я раз за разом прокручивала в голове все лекции по истории искусств, так и не находя ответа.

Уже решив поискать информацию в интернете, я направляюсь в папин кабинет, как вдруг раздаётся телефонный звонок. И чтобы противная трель старого аппарата не разбудила Джо, я беру трубку, заранее предполагая, что звонят именно ему.

– Роуз можно к телефону?

Из трубки доносится звонкий женский голос, напоминающий мне…

Рэйчел?

С чего вдруг? Она была моей однокурсницей, но за все четыре года обучения мы даже не перекинулись и парой фраз.

– Привет, Рэйчел. Это я.

– Ой, как приятно, что ты меня узнала! – как-то слишком радостно восклицает девушка. – А я вот только сегодня вернулась из Майами, и тут, представляешь, звонит Эштон и предлагает собраться в ночном клубе! Выпивка за его счёт! – тараторит она, не давая мне вставить и словечка. – Круто, правда? Музыка, танцы, алкоголь. Вот я и подумала о тебе. Приходи!

Несусветная какая-то происходит чушь – «элита» с нашего потока никогда не приглашала меня ни на какие вечеринки. Да я и особо не горела желанием; мне было интереснее проводить время дома с отцом, чем тусоваться с людьми, с которыми я даже не знала, о чем поговорить. Нет, не могу сказать, что они были меня не достойны, я не сноб. Но что мы были из разных слоёв общества и интересы наши разительно отличались – неоспоримый факт. А тут вдруг звонит Рэйчел – «королева прайда» – и приглашает меня с ними, да и ещё в клуб?

– Я… Э-э-э… Чем обязана такой чести? – запинаясь отвечаю, всё ещё не укладывая в голове происходящее.

– Просто мы так толком и не познакомились за целых четыре года. И мне показалось, что это несправедливо по отношению к тебе. Поэтому я хочу исправить ситуацию. Приходи! Я познакомлю тебя со всеми!

Как-то неестественно дружелюбно звучит её голос на том конце трубки: говорит слишком быстро, будто заранее заучила речь. Но вдруг Рэйчел искренне хочет всё исправить? Думаю, мне стоит ненадолго отвлечься и немного повеселиться… В конце концов, я могу в любой момент вызвать такси и поехать домой.

Зато представляю, как будет рад Джо; он давно пытается вытащить меня куда-нибудь помимо музеев и турпоходов по окрестным глухим лесам и холодным озёрам. Даже один раз предложил составить компанию, но затем сам рассмеялся и сказал, что выглядеть это будет весьма нелепо.

– Хорошо, Рэйчел, я приду, – спустя небольшую паузу отвечаю я.

– Отлично, подруга. Завтра в девять у клуба «Огни Чикаго». Буду ждать!

Не дождавшись моего ответа, Рэйчел кладёт трубку, и связь обрывается.

На следующий день я рассказала Джо о странном приглашении. Как я и предполагала, он был вне себя от радости, словно это его позвали на вечеринку.

После завтрака в нашем любимом кафе, расположенном в квартале от дома, папа сразу потащил меня сначала на почту – отправить ответ в Гарвард, а потом в бутик, где работает его давняя знакомая, чтобы она подобрала мне подходящее платье. Я отпиралась до последнего: представленная одежда стоила немалых денег. Но Джо не хотел ничего слышать и вёл себя как какая-то подружка-сводница.

– Ты должна блистать сегодня вечером! Пусть все попадают штабелями!

Его поведение умиляло меня. В такие моменты мне казалось, что он чувствовал себя чуточку счастливее, поэтому я позволила нарядить меня к вечеру совсем не так, как я привыкла. Вместо джинсов, футболки и кроссовок – элегантное бордовое платье в пол с открытыми плечами и неглубоким декольте, что мне очень шло, как уверила меня подруга Джо. И кажется, что она строила ему глазки и отвечала не совсем по-дружески.

В довершение они заставили меня надеть кремовые туфли-лодочки и небольшую поясную кожаную сумочку. Неяркий макияж, серьги с гранатами и кулон с рубином завершили странный для меня образ.

И вот я уже стою у входа в клуб «Огни Чикаго» и пытаюсь отыскать глазами Рэйчел. Не думаю, что без неё меня так просто пустят внутрь, тем более никого с нашего курса я так и не увидела. Народу не протолкнуться: длинная очередь тянется от входа вдоль улицы и ей нет конца и края.

Ковыряю носком туфли асфальт, пытаясь успокоиться. Постепенно закрадывается мысль, что это всё какая-то злая шутка. Но в этот же момент слышу своё имя и оборачиваюсь – ко мне на высоченной шпильке бежит пышногрудая брюнетка в облегающем красном платье с маленьким чёрным клатчем в руке.

– Роуз! Салют! – подбегает она ко мне, тяжело дыша. – Прости, что опоздала. Представляешь, этот таксист-индус совсем не знает города! Привёз меня сначала не туда, болван…

Она начинает быстро что-то лепетать про некомпетентность приезжих, и я сразу успокаиваюсь. Вот бы Джо удивился, если бы я вернулась так скоро.

Наконец Рэйчел заканчивает свою тираду, которую я даже не слушала, и обвивает меня любопытным взглядом.

– Выглядишь потрясно, никогда не видела тебя… такой, – произносит она, но без особого восторга, и, не дав мне ничего ответить, хватает за руку. – Пойдём, Коул пропустит нас без очереди.

Она выпрямляет спину и быстро, как на подиуме, ведёт в сторону горящего яркими огнями входа. Я еле поспеваю за ней, постоянно спотыкаясь, – каблуки, пускай и не такие высокие, как у Рэйчел, для меня в новинку.

Мы подходим к Коулу – огромному секьюрити, грозно смотрящему на каждого, кто хотел проникнуть внутрь. Увидев его сердитое лицо, я опускаю глаза и чувствую, как начинают невольно трястись поджилки, но Рэйчел уверенно останавливается перед ним, кокетливо улыбаясь, и тот без проблем впускает нас, самолично придерживая дверь.

Ну что ж, добро пожаловать?

Внутри «Огней Чикаго» происходит настоящее веселье. Полукруглое помещение, вдоль стены которого располагается барная стойка, где вьётся целая толпа народу, пытающаяся перекричать музыку, чтобы озвучить свой заказ. По центру – танцпол, полностью забитый людьми, совершенно не обращающими внимания ни на что, кроме музыки, бьющей по ушам, а приглушённый бледно-оранжевый свет придаёт клубу атмосферу вседозволенности.

Рэйчел, не расцепляя хватки, ведёт меня мимо танцпола и бара к лестнице, ведущей на второй этаж, чем-то напоминающий балкон театра. У стены располагаются полукруглые кожаные диваны и низкие столики из прозрачного стекла на железных ножках. За одним из таких столиков сидит завсегдатая компания Рейчел: вот сёстры Маргарет и Кэтрин – богачки, самомнению которых можно только позавидовать, рядом с ними сладкая парочка Уильям и Моника, а также Гарри, Рик и Эштон – сын хозяина клуба, высокий плейбой в дорогом костюме.

– Вау, смотрите! – удивляется Кэтрин, кивая в нашу сторону. – Кто тут у нас!

– Я же сказала, что придёт! – восклицает Рэйчел, подмигивая сёстрам, как будто меня здесь нет.

– Никто и не сомневался в твоих способностях, – одёргивает её Эштон.

Девушка в ответ недовольно хмыкает и усаживает меня между собой и плейбоем. Тот слегка наклоняется ко мне и тихо произносит:

– Прекрасно выглядишь, Роуз. Что будешь пить? Дамы вроде как по игристому, мальчики по виски.

Эштон вместе с Маргарет учился на другом направлении и окончил на год раньше нас. Он никогда не отличался особым талантом к живописи, зато умел подать себя так, что ему он был и не нужен.

– Не откажусь от шампанского, – вежливо отвечаю парню, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. – Спасибо, Эштон.

Следующие пару часов он всячески старается ухаживать за мной, будто пряча за своей широкой спиной от пытливых взглядов «прайда». Эштон постоянно подливает пузырящуюся жидкость со сладким привкусом спелых фруктов и ведёт непринуждённую беседу об искусстве. Я прежде и не думала, что он хорошо разбирается в живописи и обладает настолько широким кругозором. Рэйчел первое время пыталась встревать в наш диалог, изредка задавая вопросы, но после пересела ближе к Гарри, не переставая поглядывать в нашу сторону.

– Роуз, как прошло лето? – ехидно улыбаясь, спрашивает Маргарет, своими ноготками тарабаня по высокому бокалу, нарушив наш ладный разговор.

– Замечательно. Меня пригласили в магистратуру в Гарвард, – осмелев от выпитого, произношу я, замечая, как недовольно фыркает Рэйчел и как удивлённо таращатся Рик и Гарри с Кэтрин.

Ну и кто меня за язык дёрнул? Чёртово шампанское! Сижу и хвастаюсь, как маленькая.

– Да ты молодец, подруга! – как-то слишком озлобленно комментирует Рэйчел.

– А если дело не выгорит, что тогда? Пойдёшь на Магнифисент-Майл[14] рисовать шаржи за пять баксов? – посмеиваясь, произносит Уильям, делая глоток янтарного виски.

– Лучше в Гарфилд-Парк[15]. Только вот ошибочка – её быстро припрут к стенке местные криминальные авторитеты, – добавляет Кэтрин, гадко хихикая. – Упс!

Я будто снова вернулась в институт, выслушивая очередные насмешки в свою сторону. Зачем они поступают так? Для меня данная разгадка навсегда останется под завесой страшной тайны. Мне становится безумно неуютно в их «золотой» компании, и я чувствую, как к горлу подступает ком. Пытаюсь отвлечься и, чтобы не показать свою слабость, остервенело сжимаю в руках складку платья.

– Знаете, мне кажется, что наш «великосветский» разговор зашёл не в то русло, – стараясь не обращать внимания на их мерзкие выпады, отвечаю я. – Я, пожалуй, пойду.

Но тут Эштон первый врывается в разговор, разворачиваясь ко всем своим друзьям спиной:

– Роуз, не уходи. Может, хочешь потанцевать? А то мы что-то засиделись…

– Хочу, – отвечаю не раздумывая, потому что хочется поскорее покинуть общество «элиты», возомнивших о себе незнамо что.

Рэйчел первой вспыхивает от моего ответа; я уже понимаю, что она не для того открыла свой рот, чтобы испить ещё шампанского, но почему-то не произносит ни единого звука. А Эштон, тепло улыбнувшись мне в ответ, встаёт с дивана и протягивает руку под ошеломлённые взгляды своих друзей. Он помогает мне, как настоящий джентльмен, спуститься с лестницы и не торопясь ведёт в самый центр танцпола, поднимая руку вверх, жестом указывая что-то диджею. Тот реагирует незамедлительно и включает популярный трек.

– Обещаю, приставать не буду, – произносит он ухмыляясь, но как-то безобидно.

Улыбаюсь в ответ и одобрительно киваю. Мы начинаем танцевать под ритмичную музыку, и я подмечаю, как хорошо он владеет своим телом, будто тем самым пытаясь придать мне больше уверенности в себе. Так странно… В институте мне казалось, что он вёл себя совсем иначе, был задирист и высокомерен. Избалованный сын успешного бизнесмена. Но сейчас, танцуя с ним рядом, чувствуя приятный холод пальцев, я вижу, как он почти не сводит взгляда будто таких знакомых глаз, ощущаю абсолютное спокойствие, совсем не осознавая, сколько успело за это время смениться песен.

Но тут динамичная музыка стихает и вместо неё звучит медленная романтическая мелодия. Эштон останавливается, исполняет старомодный лёгкий поклон, а затем делает шаг вперёд, становясь почти вплотную. Хорошо, что я надела каблуки, ведь даже с ними я дышу ему в грудь.

– Позволишь? – спрашивает он, протягивая руку в ожидании ответа.

– Угу, – немного обомлев, произношу, обнимая его за шею, а он тем временем кладёт свои руки на мою талию.

Его взгляд, немного затуманенный от виски – не пошлый и не агрессивный, – вновь навевает мне что-то знакомое до дрожи в коленках. Словно мы не впервые проводим так время… Нет, скорее всего, это просто эффект от шампанского.

– Знаешь, я жалею о том, что они так и не приняли тебя. Ты очень необычная девушка. Наверное, слишком необычная для таких оболтусов, – произносит парень, и я неожиданно для себя слышу оттенок грусти в его тихом певучем голосе.

– Жалость – самое худшее из всего, что можно предложить женщине[16], – вспоминаю я небезызвестную фразу одной австрийской писательницы. – Я ни о чём не жалею. Всему своё время, Эштон.

– Ты права, – кивает он. – Эти ребята, конечно, внесли свою лепту. Уверен, что всю учёбу они грызли себе ногти, пытаясь придумать, как обойти тебя.

Получается, что они всё-таки завидовали мне… Но почему? Никогда не понимала людей, которые вместо того, чтобы добиваться успехов своими силами, начинают думать о том, как с ними жизнь обошлась несправедливо, и видеть в окружающих причину своей несостоятельности. Проблема ведь заключается только в них… Или я ошибаюсь?

– Прости, Эштон, но я не хочу сейчас обсуждать это.

И правда, к чему сейчас ворошить прошлое, которое я не в силах изменить?

– Вот поэтому я и говорю, что ты необыкновенная, Роуз, – ещё больше прижимая меня к себе, произносит он, приближаясь губами к моей шее.

В голове сразу возникает мысль, что он хочет поцеловать её, из-за чего мне на какой-то миг даже становится трудно дышать, а мурашки бешено пробегаются по спине, не давая сосредоточиться. Но вместо этого Эштон замирает в дюйме от моей кожи, опаляя её необычайно ледяным дыханием.

– Я не Казанова, не люблю торопить события, – шепчет он, после чего оставляет невинный поцелуй на моей щеке.

Музыка заканчивается, но Эштон не ведёт меня обратно в «прайд», а подходит к бару, нежно сжимая мою ладонь.

– Что будешь пить?

– Пожалуй, я не откажусь от вина на этот раз. Мне бокал красного полусладкого, если можно, – произношу, видя одобрение в его глазах.

Он наклоняется ближе к стойке, о чём-то переговариваясь с молодым барменом, а через несколько секунд у него в одной руке уже находится бокал с вином, а в другой – стопка с водкой. Приняв алкоголь, я краснею от смущения: встреча выпускников бакалавриата превращается в какое-то свидание.

– За тебя, Роуз!

И только я собираюсь ответить, как вдруг к нему, прорвавшись сквозь охмелевшую толпу, подходит управляющий и, не обращая на меня внимания, что-то судорожно начинает говорить, но из-за громкой музыки мне не слышно предмета разговора.

Выслушав его, Эштон делает расстроенное выражение лица и обращается ко мне:

– Прости, вынужден оставить тебя ненадолго.

– Да, конечно, я подожду тебя здесь.

Он, поджав губы, взглядом указывает на управляющего, закатывая глаза, а после уходит вместе с ним к подсобным помещениям.

Прослушав три песни и допив вино, я начинаю искать среди танцующих и пьющих Эштона, но его нигде не видно. Пока он не вернулся, решаю сходить в уборную, чтобы привести себя в порядок.

Поставив бокал на стойку бара, начинаю протискиваться через толпу желающих заказать ещё, как вдруг замечаю рядом Рэйчел. Крепко сжимая что-то в руке, она сдавливает неразличимый мне предмет – столь яростно, что побелели костяшки пальцев. Не желая вступать с ней в разговор, я пытаюсь незаметно обойти её, но уже поздно: она успевает заметить меня и, сдвинув от необъяснимой злости брови, преграждает путь.

– Я думала, – шипит змеёй Рэйчел, – что после провала в конкурсе ты перестанешь наступать мне на горло, но…

Она неожиданно хватает меня за руку, впиваясь ногтями в кожу; я пытаюсь вырваться, оборачиваясь на толпящихся вокруг людей, но никто не замечает, что происходит. И отстраниться от неё не получается.

– Что ты творишь? Отпусти меня! – проговариваю я, совершенно не понимая, что она собирается делать.

– Ты отняла у меня всё! Признание, место в Гарварде, а теперь ещё и хочешь заграбастать себе Эштона? – срывается на крик девушка, но он растворяется среди грохота происходящего.

– Да ничего я не хотела… – отвечаю ей, но она всё никак не унимается, заставляя меня нервничать.

– Врёшь, тварь! – верещит девушка, пытаясь притянуть меня к себе.

Меня охватывает паника, ноги становятся ватными, хотя безумно хочется убежать подальше. Я пытаюсь вновь поймать на себе хотя бы один заинтересованный взгляд, но все будто назло не смотрят в нашу сторону. Я тяну руку на себя, а Рэйчел, будто помешанная, не отпускает, оставляя на коже глубокие царапины.

И тут замечаю проблеск стали… Предмет в её руке напоминает небольшой нож. Им обычно режут на дольки лимоны для коктейлей или что-то вроде того. Зачем он ей? На столе – кроме бокалов, бутылок из-под шампанского и виски – не было никаких закусок. Мне становится не по себе – верить в то, что она использует его не по назначению, не хочется.

В следующий миг я сама не понимаю как, но Рэйчел, раскрасневшаяся и со слезами на глазах, прислоняется ко мне вплотную, крича прямо в лицо:

– Это тебе за всё, сучка! Будешь знать, как отбирать у меня мою жизнь!

Один. Два. Три.

Три удара в живот острой сталью с мелкими зазубринами.

Я чувствую резкую колющую боль, внутри разливается пугающее тепло. Голова резко начинает кружиться, а тело без моей воли обмякает, полностью теряя остатки сил. Начинаю стекать на пол, неосознанно пытаясь ухватиться за свою убийцу, но она делает два шага назад и скрывается в толпе танцующих, оставляя меня наедине с болью, что резко переходит в ноги от падения. Я мотаю головой, желая сфокусироваться на животе. Из него обильно течёт кровь, впитываясь в бордовую ткань, делая её ещё насыщенней… темнее. Вижу торчащий из живота нож, за рукоять которого пытаюсь ухватиться и вытащить. К глазам подступают непрошеные слёзы, а из горла вырывается сдавленный вопль, который никто так и не слышит из-за громкой музыки.

Неужели это конец?

Джо… Он не переживёт…

Кто-то подходит ко мне и трясёт за плечи, но я уже почти ничего не соображаю. Боль импульсами бьёт по всему телу, не давая здраво мыслить.

– Роуз! Вот чёрт! Кто это сделал, скажи мне? – знакомый голос хочет достучаться до меня…

Эштон? Нет, не он. Ничего не могу ответить, к горлу подкатывает собственная кровь, и я сдерживаюсь из последних сил, чтобы не вырвать.

– Артур, звони 911 срочно! Хватит толпиться, дурни! – кричит…

Всё-таки Эштон.

Он вроде хватает меня холодными руками за лицо и всматривается в глаза. Голубые, полные отчаяния и страха… Никогда прежде не придавала этому значения. Не Эштон. Но ведь… Я уже виделась с тобой?

– Всё будет хорошо! – голос его дрожит, как и пальцы на моей коже. – Роуз! Роззи! Только не теряй сознание! Скажи, кто это сделал? Говори со мной!

Я хочу ему ответить, но вместо этого изо рта начинает стекать кровь, отдавая металлическим привкусом в лёгких и чем-то ещё странным и неприятным. Чувствую, что словно не со мной всё это происходит. Будто не меня Эштон продолжает трясти за плечи, а затем берёт на руки и несёт куда-то. Лишь чётко осознаю надвигающуюся темноту и ощущение озноба, что распространяется от живота. Мне даже кажется, что я слышу сквозь весь этот назойливый гул, как кровь капает на пол, отдаваясь звонким эхом.

– Эштон… – собираю остатки разума, чтобы не забыть сказать главного, чувствуя, как глаза предательски закрываются. – Передай Джо, что я люблю его…

Позволяю тьме, пробирающей своей неизвестностью, накрыть меня холодными объятиями. Но перед тем как окончательно упасть в неё, в голове всплывает образ с горящими в кромешной тьме алыми глазами, а из его уст слышится такой знакомый и приятный бархатный голос, полный удивления:

– Розалия?

Эйлель

Распахиваю глаза и резко сажусь. В области живота словно режут тупым ножом, вспарывая плоть до самых кишок. Девра хаса! Смахиваю пот, градом стекающий по лбу, и пытаюсь вспомнить, что мне снилось, что послужило причиной такого странного пробуждения. Всё тщетно, и сна больше ни в одном глазу.

Раз уж проснулся, то поднимаюсь с кровати и иду в душ, чтобы немного прийти в себя. Включаю ледяную воду и терплю отрезвляющие струи, что безжалостно врезаются в кожу. Стою упёршись руками о не менее холодный шершавый камень. Я просто вчера слишком много выпил. Но вдруг перед глазами неожиданно темнеет, словно кто-то ударил по затылку, и резко всплывает её образ.

Ливах! Нет! Хватит!

Меня снова переполняет злость, переливающаяся через край; тело начинает нагреваться, заставляя испаряться воду, что попадает на кожу. Чтобы выпустить накопившуюся ярость, бью кулаком о керамогранит, который податливо сыплется на пол, превращаясь в мелкую крошку.

Эйлель, я ведь запретил ему вспоминать её. Он раз и навсегда попрощался с ней в тот весенний день…

Я – тень былого – стоял, докуривая сигарету, ожидая, когда последние прихожане покинут старинную церковь. Сегодня я твёрдо решил, что это в последний раз. Сегодня окончательно отпущу и перестану приходить сюда, ведомый призраками далёкого прошлого, которого уже никогда не вернуть.

Когда последние смертные вышли из пристанища глухонемого Господа, затворяя за собой массивную двустворчатую дверь, скрипящую на всю узенькую улочку Арко Делла Паче, я сжёг в пальцах окурок и медленно подошёл к церкви, освещаемой закатными лучами солнца. Внутри неё уже царил полумрак – священник потушил практически все свечи, оставив лишь несколько догорать у статуи Девы Марии с потрескавшейся краской. Самого проповедника нигде не было видно – видимо, он вышел через чёрный ход, – а я тем временем зашёл в служебную комнатку и машинально достал из шкафа цельную свечу и садовые ножницы. Всё происходило как обычно, как и все прошедшие амерс, но было одно отличие – внутри меня это более не вызывало никаких чувств.

Подойдя к старой покосившейся двери, что скрывалась в тени бокового нефа, я достал из кармана ключ и открыл замок. Пред моими глазами раскинулся крошечный розовый сад – благоуханный и умиротворяющий. Сколько отвратительных воспоминаний навевает это место, и вроде я должен был давным-давно забыть о нём и сторониться, как грешники страшатся Гиенум, но почему-то вновь и вновь возвращался, почему-то именно здесь находил такое нужное мне состояние покоя… Только здесь, когда на вечный город опускалась ночь, я мог насладиться тишиной. Хотя если подумать, неужели кроме этого проклятого сада нет более ничего другого? Есть, конечно, однако только тут, как мне казалось, я мог думать более трезво. Во мне на краткое мгновение просыпалось что-то, что он потерял уже очень давно.

Но этот раз был последний. Всё решено.

Внутри меня царило абсолютное ничего. Пустота, будто безвоздушный вакуум – плотный и недосягаемый.

Ступая по разбитой каменной дорожке, я направился сразу к склепу, поменял свечу в лампаде, а после оглянул в поисках изъянов розовые кусты, растущие вокруг недавно мной же выбеленной постройки. Следующий час я бездумно посвятил себя цветам, срезая поникшие от необычного для этого времени года зноя ветки и убирая с земли иссохшие листья, отмечая про себя, что больше этим мне никогда не предстоит заниматься.

Но даже в тот момент у меня возникал вопрос: зачем я это делаю? С наступлением осени цветы увянут и цикл повторится вновь, и так из года в год, но такое произойдёт лишь с растениями. В отличие от людей, что неизбежно умрут, оставив после себя только корм для земляных червей, цветы на ветках вырастут вновь, наполняя ароматом воздух.

Закончив с садом, я по привычке сел около склепа, подминая под себя зелёную траву. Вытерев тыльной стороной ладони покрывшийся потом лоб, пустым взглядом посмотрел на барельеф над дверцей.

– Тебя здесь нет. Твоя энергия, что мне постоянно здесь мерещится, лишь злосчастная игра разума. Я более на неё не поведусь…

Я говорил вслух по глупой привычке, одновременно ощущая собственный горько-острый привкус, всегда проявляющийся, когда я злился. Ведь гнев – единственное чувство, которое у меня осталось жизнеспособным к проявлению. Теперь я полностью соответствовал дарованному отцом званию – Эйлель, Ниссах Гнева и Ярости. Так намного легче существовать.

– Твоя душа давно в Хакелум.

И после этих слов я познал, как начинаю беспочвенно закипать, раздражаясь от того, что вновь сюда пришёл, что вновь поддался его слабости. Нужно попрощаться, а с кем? Какой смысл был мне здесь сидеть и разглагольствовать, как помешанный? Не такого итога я ждал от прощального ритуала, сути которого я и вспомнить был уже не в силах – все пережитые эмоции стёрлись, притупились и спрятались на задворках подсознания.

– Я желаю лишь одного – забыть о том, что когда-то встретился с тобой, синьорина Романо, – шёпотом произнёс я, вставая с места и отряхивая со штанов пыльцу многочисленных цветов.

Желая уже было переместиться, я приподнял руку, но меня остановил шорох у крошечного сарая – проповедник заявился.

– Люцифер, неужели ты пришёл попрощаться?

Дребезжащий голос старика прозвучал как будто гарпия провела когтями по глухому камню.

– Какая проницательность, Августин, – холодно ответил я ему, не поворачиваясь лицом. – Ты прав, он больше не придёт.

– Понимаю твоё состояние, но…

– Никаких но, старик, – процедил сквозь зубы я, унимая участившееся дыхание. – С него хватит.

– Тебя постигла сугубая скорбь и стенание от воспоминания о прошедшем… [17]

– Заканчивай немедля, – отрезал я, чувствуя, как загораются мои глаза.

Всё нутро мгновенно затряслось от неимоверной ярости, будто мне под кожу впивались гвозди, забиваемые молотком.

Однако Августин не собирался затыкаться, восклицая очередную чушь из лживого Писания:

– Ибо крепка, как смерть, любовь! [18]

Сам напросился, религиозный фанатик!

Один щелчок пальцев – и я придавил его к стене церкви, слыша хруст дряхлых косточек, а в расширенных зрачках читалось лишь смирение и никому не нужное сожаление.

– Не для того я, сын Самаэля, снизошёл до тебя и «подарил» вечную жизнь, чтобы ты, чернь, читал мне нотации из своей горячо любимой книжонки! – прорычал я сквозь зубы, устремляя крылья вверх, и сдавил сильнее тонкое горло.

– Люцифер… гхк… я стремился искупить свою вину… Все эти века я смиренно нёс своё бремя, – тихо и сбивчиво прохрипел он, и если бы не договор, то уже давно инфаркт поразил бы его щупленькое сердце. – Прошу, забери меня с собою в Ад…

– Ты отдал мне свою душу, когда согласился охранять её вечный покой. Так исполняй! – произнёс, скинув его наземь из своих силков, и сложил обратно крылья, сплёвывая под ноги. – Я – твой Хозяин.

Глупые люди, особенно те, кто связал себя по рукам и ногам с религией. Прошло столько времени, а он всё надеется на… На снисхождение от самого Дьявола? Проповедник так и не понял, что его смысл существования отныне – это виться коршуном над своею «добычей» и никогда не заполучить её.

Развернувшись к нему спиной, последний раз окидывая взором сад, я хотел переместиться прочь, как вдруг услышал мерзкое шуршание поношенной рясы.

– От неё, как огонь, загорается любовь [19], Люцифер! – молвил он последнее из своих глупых наставлений, но мне уже было плевать.

Я щёлкнул пальцами, а в голове пронёсся законный ответ…

Она давно угасла.

Надев туфли на босу ногу, смахиваю лишнюю влагу с волос и выхожу из своих покоев в коридор, освещённый редкими синими факелами. Дойдя до широкой винтовой лестницы, по привычке обращаю взгляд в узкое окошко, где меня встречает скучный и унылый пейзаж – вид на Врата Гиенум с тёмным пятном из толпы грешников, ожидающих приговора. Спускаюсь вниз пролётом за пролёт, бездумно слушая дребезжащее эхо собственных шагов. Вся нешашерс спит: никто не бродит по лестницам и коридорам Сэгив, лишь отдалённо слышны завывания ветра за окнами.

Оказавшись у тронного зала, я чувствую, что помимо отца внутри есть кто-то ещё, но энергия слишком слабая, и мне сейчас не различить, кому она принадлежит. Толкаю двери руками, и передо мной открывается та же картина, что и несколько амас назад, – Едэлем сидит на своём пьедестале, подле зверь из Сар Меазохи, что он возжелал держать подле себя. Кроваво-красного цвета шерсть и грива, как у льва, и скорпионий хвост, оканчивающийся внушительной твёрдой булавой с огромным ядовитым шипом, которым чудище готово в любой момент пронзить свою жертву, если того, конечно, пожелает Едэлем Гиенум. Животное явно наслаждается медленными поглаживаниями своего хозяина: выпученные голубые глаза блаженно прикрыты, а рот с тремя рядами острых зубов и вываливающимся от наслаждения языком, напротив, приоткрыт.

Не переставая гладить свою любимицу, отец нехотя переводит взгляд в мою сторону – ледяной, но при этом раздражённый. И только сейчас я примечаю у самых ступенек, ведущих к трону, его сиятельство Ниссах Ревности и Зависти. Левиафан, немного опустив голову, покорно ожидает, когда он скажет слово.

– Эйлель, ты вновь позабыл, что ждать я не привык, – нарушает тишину Едэлем, взглядом указывая на Милецет. – Учись у Левиафана, он явился безотлагательно.

Но я отвечаю не сразу – подхожу к ступеням, вставая так, чтобы Левиафан остался за спиной, и отвешиваю небрежный поклон:

– Я был в своих покоях и крепко спал…

– После очередной попойки, – додумывает за меня Едэлем и перестаёт гладить своего пушистого зверька. – Ты отлыниваешь от обязанностей Йорев.

Чушь собачья! И почему он вообще решается говорить об этом при посторонних? Когда это Левиафан удостоился чести присутствовать при наших разговорах? Ничего не отвечаю на фразу Едэлем, ожидая его дальнейших слов.

Отец немного остывает – это ощущается по энергии, что перестаёт сдавливать лёгкие, – откидывается на спинку кресла и щёлкает пальцами. В руке его оказывается бокал с горячительной жидкостью, и, сделав глоток, он произносит, наконец-то переходя к причине сего странного собрания:

– Совсем скоро в Эрите состоится торжество по случаю его бесполезного существования. Кагеильс прозвали этот праздник абсурда балом Эквилисит. Я, как вы понимаете, не имею никакого желания присутствовать на нём, посему возлагаю эту «непосильную» ношу на тебя, Эйлель. А ты, Левиафан, проконтролируй, чтобы мой сын безоговорочно исполнил повеление.

– Слушаюсь и повинуюсь, Рашевим, – почтенно кланяется Милецет, чуть ли не целуя землю лбом. – Сделаем всё в самом лучшем виде.

Ещё бы, ты на всё готов, «братец». Только и мечтаешь услужить папочке, так ведь? Вон с какой довольной ухмылкой на лице Едэлем кивает тебе в ответ, прям аж скулы сводит от такого лицемерия! Теперь у меня в роли персональной няньки будет крутиться Левиафан, прям как в детстве? Еле сдерживаю смех, напрягая челюсть и сжимая плотно губы. Проведя столько времени рядом с хадурс, он, скорее всего, и ангельские хороводы с ними запросто начнёт водить.

Всё это просто замечательно, но только возникает один-единственный вопрос…

– И с чего вдруг мне там быть? Я был против открытия этого Содома[20].

Ощущаю всем естеством, что отцу не нравится мой вопрос, притом настолько, что он молча ставит бокал на подлокотник трона и через мгновение оказывается прямо передо мной. Один уверенный взмах – его кулак бьёт мне в солнечное сплетение, и кажется, что в моём теле что-то смачно хрустнуло – скорее всего, одно из рёбер. Я сгибаюсь пополам, но не издаю ни звука.

– Как же ты недальновиден… – медленно проговаривает Едэлем, смотря на меня снизу вверх. – Не заставляй меня разочаровываться в тебе окончательно. Ты явишься туда как мой законный представитель. Как Йорев всего того, что я выстраивал не один менур. И только попробуй опозориться… – заключает он, силой заставляя меня выпрямиться.

Удар получился настолько сильный, что мне в глотку подступает собственная кровь, отдавая противным привкусом железа. Отец не шутит, и сейчас намного проще согласиться, чем вновь терпеть показательную порку, да ещё и в присутствии Милецет. Ну спасибо хоть на том, что тот даже не смотрит в нашу сторону, делая вид, что ничего не происходит.

– Да, Рашевим, я всё понял, – сглотнув вязкую кровь, произношу я и дёргаю плечами, сбрасывая с себя влияние отца. – Вы не будете разочарованы.

– Время покажет, – отвечает Едэлем и переводит взгляд на Левиафана.

Перестаю слушать своего родителя, начинающего что-то активно обсуждать со своей шестёркой; в голове неприятно гудит и вновь даёт знать о себе боль в животе, будто я какой-нибудь слабый смертный с алкогольным отравлением. С чего вдруг такое недомогание? У бессмертных не бывает вохеахс такого рода… Ты хоть обдолбайся или упейся в хлам, максимум, что тебя ждёт, – лёгкое головокружение после пробуждения. Сейчас же мне плохо настолько, что хочется лишь одного: поскорее вернуться в свои покои и забыться крепким беспробудным сном. Но теперь непонятные веления отца мне не дадут насладиться отдыхом.

Грёбаный Эрит сидит у меня в печёнках… С самого начала я не собирался участвовать в благоустройстве места, где отщепенцы с Земли, обласканные солнышком, пытаются что-то доказать, вальяжно расхаживая по цветущим садам там, где могли ранее ступать лишь благородные бессмертные. Полный бред. И теперь Едэлем посылает в этот балаган меня разгребать ангельский нужник. Я должен прыгать от счастья, что он позволяет мне перенять часть его житейских проблем? Может, ещё сесть за парту вместе со всеми, выслушивая заумные трели белокрылых етахс, дабы он был доволен, что всё под контролем? Спасибо, но я пас.

Снова отец забывает о том, что я с рабской слепотой исполняю каждое его веление, и вновь наказывает меня, выставляя напоказ свою бойцовую рептилию. После изгнания я не пренебрёг ни одним его приказом, даже когда они были неразумными или чрезмерно жестокими. Неужели он до сих пор отплачивает мне за Рим, куда я и после наказания соизволил перемещаться?

– Эйлель, тебе пора вспомнить о том, что главная обязанность Йорев – это не прохлаждаться ама от ама, а исполнять свои непосредственные обязанности, – отвлекает от раздумий отец, напоследок кидая мне очередное поучение. – Если бы ты помнил об этом, то никто и никогда не следил бы за твоими действиями.

Затем он замолкает, возвращается на трон и начинает вновь поглаживать гриву чудища, давая этим жестом разрешение покинуть Тронный Зал. Я и Левиафан синхронно отдаём поклон Едэлем и выходим.

Как только двери за нашими спинами закрываются, я тут же сплёвываю скопившийся сгусток крови прямо на пол, не в силах сдерживаться.

– Касательно вопроса, что тебе нужно появляться на территории Эрита… – неуверенно начинает Милецет, нервно поправляя рукава своего болотного пиджака. – Я прекрасно понимаю твоё нежелание там находиться. Тебе и не придётся. Я буду докладывать Едэлем, что всё под твоим неусыпным контролем.

О, какая щедрость! Теперь будешь и ко мне подлизываться, чтобы угодить? Нет, я давно всё понял, твои слащавые речи на меня не действуют. С тех самых пор…

Но отвергать предложение Милецет было бы глупо, ведь оно и правда приходится мне по вкусу: я не желаю, чтобы нога моя ступала в стены этого гадюшника.

– И как ты согласился стать одним из болванов-администраторов… Ещё и наравне с Серафимом. Тебя ещё не блевануло?

Он глубоко вздыхает и как-то виновато пожимает плечами, смотря в даль коридора, а его приторно-разъедающая энергия, которую он и вовсе перестал контролировать, сочится безостановочно, заполняя пространство едким запахом. При отце Милецет выглядел более уверенным, а сейчас больше походит на побитую жизнью псину: взгляд потухший, плечи опущены и брови домиком.

– Я ничего не могу сделать. Приказ Едэлем, – отвечает Милецет после недолгой паузы. – Так ты согласен? Я буду сообщать тебе о происходящем. А если что… Замолвлю словечко перед Рашевим.

А вот тут в плане есть явный изъян – так просто от отца не скроешься. Рано или поздно он узнает о нашем маленьком обмане, и потом от его гнева никуда не денешься. Из-под гиенумав земли достанет. Да, первое время это будет работать, но затем придётся всё хорошенько обдумать, нужны ли мне все эти вытекающие проблемы. Однако видеть кагеильс вместе с жалкими смертными душонками, которые никоим образом не достойны быть наравне с нами, и тем более со мной, крайне не прельщает…

Решаю отложить раздумья на потом, пока, заочно приняв предложение, киваю Левиафану и отвечаю перед тем, как наконец-то удалиться к себе в покои:

– По рукам. А там посмотрим.

Глава 3. Лимбус

Александр VI сидел в тенистом саду в плетёном кресле и наблюдал, как сверкает вода в фонтане, неспешно протекая по белому мрамору, а после резко опадает вниз, окропляя мелкой россыпью искрящихся брызг аккуратно подстриженную молодую траву. На лбу Его Святейшества образовалась глубокая морщина, и сие значило только одно: думы одолевали Родриго Борджиа – слишком много проблем свалилось на него и его папскую долю. Разногласия и козни противников не давали покоя, но сейчас необходимо было решить главную проблему – уговорить Чезаре жениться на дочери Романо. Данный союз стал бы очень важным шагом, помогающим не только объединить семьи, но и являлся шансом… Шансом показать всей разрозненной Италии, что коренные итальянцы поддерживают его, испанского понтифика.

И Розалия Романо была лучшей претенденткой на эту роль. В день торжества непорочного зачатия Родриго сразу обратил на неё своё пристальное внимание: она держалась скромно и послушно, особо ни с кем не ведя бесед, однако каждый жест её был выверен, и понаблюдав ещё немного, понтифик смекнул, что девушка обладает изысканными манерами. Ну чем не достойная будущая невестка?

Что касается окончательного решения Джорджиано Романо по вопросу будущего объединения их семей, то здесь у папы изначально не было никаких сомнений – градостроитель чтил Святую Католическую Церковь и при отказе корил бы себя, а папа бы ему обеспечил «весёленькое» существование, ведь он-то обязан Родриго всем…

– Кардинал Сфорца, будьте любезны, пригласите сюда синьора Романо. Мы хотим обговорить с ним в тихой обстановке, дабы нас никто не побеспокоил, – изрёк медленно понтифик.

– Как вам будет угодно, Ваше Святейшество, – поклонился кардинал и покинул стены своего же кабинета.

Через несколько минут в дверях показался градостроитель; Родриго подметил своим пытливым взором, что тот нервничал, даже не пытаясь скрыть этого, ибо Романо не знал, по какой причине его вызвали в Ватикан.

– Ваше Святейшество…

Джорджиано уже хотел совершить все возможные поклоны и поцеловать перстень папы римского, но тот остановил его мановением руки – слегка приподнял ладонь, а указательным и средним пальцами повелел сесть в кресло напротив рабочего стола.

– Не нужно, синьор Романо, – произнёс Александр VI, садясь за стол кардинала Сфорца. – Мы с вами давно знакомы и можем обойти все эти церемонии, отнимающие так много времени и сил.

Джорджиано поначалу опешил – находиться в такой приватной близости с понтификом ему прежде не приходилось, однако, чуть повременив, он послушно сел на указанное место.

– Мы имеем честь знать вас много лет, синьор Романо, и весьма довольны вашей службой… – начал издалека Александр VI. – С самого начала вы произвели впечатление уважаемого и богобоязненного человека, и мы без сомнений вверили вам очень важную работу по улучшению нами горячо любимого города, которого превозносим в молитвах наших…

Градостроитель смог лишь едва кивнуть в ответ на слова папы, который продолжал речь задумчиво, словно говоря сам с собой, устремив взгляд в сторону окна:

– Недавно мы справлялись о состоянии построек и остались поражены результатом. Поистине вы одарены талантом, синьор Романо!

– Ваше Святейшество слишком благосклонен… – ответил неуверенно Джорджиано охрипшим голосом, перед этим чуть прокашлявшись.

– Как вы верно знаете, кардинал Борджиа уже как с год стал мирянином, а с недавнего времени был наделён должностью иной, – продолжал свою мысль понтифик, уводя разговор в нужное ему русло. – Теперь он гонфалоньер папских войск, и мы намерены в скором времени найти ему супругу, достойную его статуса и положения.

В сей момент Родриго почувствовал на себе обескураженный взгляд, что отражал полнейшее изумление. Очевидно, глуповатый вид архитектора вызвал внутреннюю улыбку у понтифика, но он с талантом искусного оратора продолжил говорить, не изменившись в сухих чертах лица:

– Мы наслышаны о красоте и великолепии вашей дочери, а в недалёком прошлом имели честь воочию лицезреть её. И если бы сын наш…

Александр VI смолк, поджимая губы в недовольстве. Чезаре… Точнее, его упрямство. Оно как жуткая заноза впилось в палец и ушло глубоко под кожу, садня и действуя на нервы, готовясь загноиться в любой момент. Его предсказуемое сопротивление могло нарушить такой грандиозный план.

До встречи с Романо в этом самом кабинете Чезаре слишком вспыльчиво отреагировал на решение отца женить его на дочери главного архитектора. Битый час понтифик убеждал сына, приводя всевозможные доводы и аргументы за. Но в конце концов отчаявшись, ему пришлось прибегнуть к самому действенному и одновременно нежелательному способу – надавить властью, явно намекнув, что как он подарил ему все блага жизни, так может их с лёгкостью отнять. И Чезаре пришлось повиноваться, ибо тот был честолюбив, привык жить в достатке, не зная лишений и забот с самого рождения.

– Мы надеемся, что в скором времени такие достойные друг друга фамилии, как Борджиа и Романо, объединятся благодаря священному союзу наших детей, – смягчился Александр VI, опустив руки на бархатную поверхность рабочего стола.

Он был уверен, что выбор Розалии Романо в качестве невестки понесёт за собой неоспоримую выгоду. Дом Романо имел прекрасную репутацию и древнюю родословную, происходя от знатной римской фамилии: праотцы Романо в своё время стояли у самой верхушки власти Империи. В действительности Джорджиано обладал обширными связями не только по всему Риму, но и в других городах Италии: близкими по крови родственниками ему приходились сами Медичи [21], хоть он по скромности своей никогда не кичился этим, ведя жизнь тихую и уединённую.

Видя, что Романо не понимал, как ответить на такое предложение, которое в большей степени таковым и не являлось, ибо слова Его Святейшества прозвучали не как просьба, а как настойчивый указ, Александр VI перевёл взор на собеседника, глядя на того с вызовом. Тишина в кабинете сдавила своей напряжённостью; каждый из мужей думал о преимуществах и проблемах, которые могут возникнуть в случае отказа или согласия.

В конечном итоге понтифик решил прибегнуть к давлению, но аккуратно, представ перед градостроителем самим воплощением снисходительности и терпения. Он скользнул пальцами по бархату, глубоко выдохнул и доброжелательно промолвил:

– Мы не будем настаивать принимать решение прямо сейчас. Такие серьёзные вопросы требуют разумного подхода, но и откладывать с ответом не стоит, ибо при неудовлетворительном исходе каденция [22]ваша, увы, может весьма сократиться… Вскоре сын наш нанесёт визит в ваш дом, тогда вы и огласите свой ответ.

Вспомнив сей момент, папа нахмурился ещё сильнее – его уже не расслаблял весёлый плеск воды в фонтане – и облокотился подбородком на сложённые перед собой руки. Уже больше недели прошло с того разговора, а сын его никуда не торопился, тем самым принижая своё значение перед отцом невесты безответственным малодушным отношением. Неужели Чезаре полагал, что, став мирянином, он будет долго обходиться без супруги? Ему нужна была опора, и этой опорой должна была стать Розалия Романо. Эти беспричинные бунт и сопротивление воле понтифика и вводили его в состояние неподдельного расстройства. Даже злости.

«Упрямый отпрыск», – думал про себя Родриго.

Он ожидал возвращения Чезаре на вилле, где он жил до того, как Родриго был назначен папой: сын вот-вот должен был вернуться после утреннего осмотра папских войск – до того малочисленных и до слёз неопытных, что не смогли бы дать отпор ни одному из их врагов, готовящихся в любой момент низвергнуть семью Борджиа в пучину страшного позора. И проведя в размышлениях не один час, почти неподвижно сидя в кресле, понтифик всё-таки дождался: Чезаре вышел навстречу отцу и безмолвно поклонился, выражая тем самым отрешённость к предстоящей беседе.

– Не нужно вести себя так с нами, сын наш. Мы дали тебе достаточно времени осмыслить то, что предложили при нашей последней встрече.

Он перевёл взгляд на сына, который уселся напротив него в плетёное кресло, однако весь его внешний вид свидетельствовал о внутреннем напряжении: спина его вытянулась, взгляд был холоден, будто мыслями гонфалоньер был совсем не здесь, а где-то очень далеко…

– Лукреция! – крикнул Чезаре, с грохотом захлопывая входную дверь виллы Сфорца.

Он остановился посреди богато обставленной комнаты и стал ждать. Ждать, когда к нему спустится его сестра, но она так и не соизволила почтить своим присутствием. Он вновь позвал её, но ответа не последовало, и тогда, наплевав на приличия, мужчина стал подниматься по лестнице, ведущей к её покоям.

Обуреваемый каким-то необъяснимым раздражением, словно внутри горел всепоглощающий пожар, Чезаре ощущал всем телом, что если сейчас он не остудит пыл, то его просто разорвёт на мелкие кусочки.

Дойдя до спальни, он резко дёрнул ручку и ступил в освещённую утренним солнцем нежно-розовую комнату. Его лучи достигали и до дальней стены, где стояла высокая кровать с голубым балдахином и золотыми кисточками на концах, а среди горы кипенно-белых подушек во всём этом сказочном великолепии спала она…

Его единственная любовь, что для всего человеческого мира являлась неестественной и порочной, но только не для Чезаре Борджиа.

Лукреция спала тихо: её грудь, прикрытая полупрозрачной сорочкой, медленно вздымалась, а белокурые локоны спутались, прикрывая кругленькое миловидное личико. Чезаре навис над ней и одними пальцами убрал волосы, любуясь её маленьким курносым носиком. Затем внимание его перешло на губы: чёткие, пухлые, цвета нежнейшей розы – манящие и дурманящие. Всякий раз, когда он лицезрел Лукрецию, внешне столь невинную и хрупкую, внутри всё переворачивалось с ног на голову. Её запах, сравнимый лишь с благоуханием лилии, и красота притягивали настолько, что даже сейчас он чувствовал, как затряслись его руки, а в голове вмиг возникли всевозможные образы того, как он соприкоснётся с её безупречным естеством.

Отодвинувшись, попутно стягивая с себя удушающую форму, он снял ремень, отстегнул ножны и, стараясь не разбудить девушку, туго стянул им её тоненькие запястья. И хотя Чезаре знал, что она никуда не сбежит, ему приносило особое удовольствие ощущать превосходство. Знать, что Лукреция принадлежит хотя бы в такие редкие моменты только ему одному. А затем, не дожидаясь, пока сестра проснётся, впился губами в нежную кожу на шее, припадая всем телом.

После грубого третьего поцелуя Лукреция проснулась, её серо-голубые глаза встретились с тёмно-карими, почерневшими от вожделения. Улыбнувшись уголками пленительных губ, она попыталась обвить его шею, но тут же поняла, что руки прочно связаны ремнём. Принимая игру, девушка выгнула спину и запрокинула голову назад, оголяя шею, а слабый узел на сорочке сам собою развязался, открывая взор на вздымающуюся грудь.

Этот жест побудил Чезаре к действию, будто Лукреция позволила делать с ней всё, что его душе угодно. Он опустил сестру на кровать и одним движением отбросил ткань, начиная цепочку страстных поцелуев от шеи до пупка, аккуратно утопающего внутрь. Дыхание девушки стало сбиваться, становясь тяжёлым, а глаза заблестели от желания; став подначивать изнывающего страстью брата, она, согнув колено, коснулась самой высокой точки напряжения. Чезаре вмиг остановился и, шлепнув по ягодице, вырвал из Лукреции крик, преисполненный порочным сладострастием.

– Будешь знать, как меня дразнить, сестрёнка, – шёпотом произнёс Чезаре.

Он избавился от рубахи, оставшись в одних штанах, что лишь немного приспустил, и без раздумий притянул к себе Лукрецию. Он не любил церемониться и проявлять ласку; движения его были быстрыми и грубыми. Он упивался близостью, без остатка лишаясь разума от её прерывистых, но таких мелодичных звуков, порой срывающихся на рваный крик.

В покоях стало моментально душно: всё погружалось в сладкую истому, наполняясь скрипом кровати, бьющейся изголовьем о стену. Тела, мгновенно покрывшиеся испариной, издавали приглушённые шлепки.

– Чезаре…

Связанными руками Лукреция обняла его, запустив пальцы в волосы, и начала тянуть, на что он рыкнул на неё, прикусив влажный язычок. Она вводила его в звериное исступление…

– Сын наш, ты не заболел?

Родриго вывел из оцепенения Чезаре, склонив голову набок, разглядывая его с ног до головы, пытаясь разгадать причину столь загадочного состояния.

– Нет, отец, всё в порядке. Просто осмотр войск оказался… весьма изматывающим занятием, – ответил он, пытаясь отвлечься от образов сегодняшнего утра, что преследовали его беспощадно и навязчиво.

– От всякого труда есть прибыль[23], – произнёс понтифик, постепенно понимая, что его терпение на исходе. – Но о состоянии армии поговорим после. Ответь нам наконец, что ты решил касательно женитьбы?

– Я был не прав, отец, – неожиданно для папы проговорил Чезаре, – и прошу простить за слова, сказанные в гневе. Обдумав всё со спокойным сердцем, я решил, что брак этот значим и необходим нашей фамилии.

Родриго едва заметно улыбнулся, ибо сын, вечно любящий спорить, наконец-то внял его мольбам! На краткое время задумчиво обратив взор на фонтан, понтифик спросил, искоса поглядывая на Чезаре:

– Утоли наше любопытство, что сподвигло тебя согласиться?

– Чезаре, любовь моя, тебе не стоило перечить отцу, – шёпотом промолвила Лукреция, проводя своими тонкими пальчиками по груди мужчины. – Ты не должен идти против его воли…

Уставшие и удовлетворённые, они лежали на кровати, унимая учащённое дыхание: девушка запрокинула свою ножку на его бёдра, игриво мотая ею, с упоением любуясь красотой Чезаре.

– Я так не могу, Лукреция, – с раздражением ответил он, начав выпутываться из её объятий.

Поднявшись с постели, гонфалоньер стал медленно одеваться…

– Я еле пережил тот факт, что отец выдал тебя замуж за этого пустоголового старика! – чуть ли не прорычал Чезаре, сдвинув густые брови. – А теперь он хочет и меня использовать в своих жестоких играх!

– Он хочет обезопасить нас, – примирительно заявила Лукреция.

Она приподнялась над кроватью, на коленях подобралась к брату, начав неторопливо поправлять помятые рукава рубашки.

– К тому же этот пустоголовый старик оказался ни на что не годным на семейном ложе, и это оказалось весьма кстати – Альберто так боится, что я расскажу об этом на весь свет, отчего вынужден закрывать глаза на происходящее здесь, терпя нелицеприятные для него слухи. А их сейчас бродит по городу немало…

– Какие именно? – прервал её Чезаре, взяв за подбородок и приподняв его, чтобы их глаза встретились, ибо сестра говорила со сдержанным оттенком недовольства.

В моменты разногласий он всегда пытался понять смысл сказанных ею слов – девушка любила излагаться загадками, недоговаривая и вуалируя завесой многочисленных намёков. Она откуда-то знала всё, предугадывая события на несколько шагов вперёд, и родись она мужчиной, то уже владела бы целым миром. Но отец предопределил её судьбу, первой выдав замуж, и теперь Лукреция с четырнадцати лет исполняет роль заботливой жены высокородного человека, поддержкой которого заручился их отец.

– А ты не разумеешь, любовь моя? – совсем не ласково она сделала акцент на последних словах, закончив с рукавами. – Сплетни о нашей греховной связи распространяются с недюжей скоростью. Если ты был бы более… кхм… осторожен, то о нас не судачили бы вокруг. Я слышала, как служанки обсуждают каждый твой приход сюда.

– Так погони их прочь! – возмутился брат.

– На их место придут другие. Я не вижу смысла… – пожала плечами девушка, взяв с края кровати разорванную сорочку в стремлении прикрыться ею. – И поэтому, пока молва не дошла до нашего отца, я прошу тебя, Чезаре, принять предложение. Ты должен это сделать, чтобы смыть подозрения на наш счёт. И когда ты женишься, мы сможем быть вместе как раньше.

– Ты хочешь сказать, что пока я не остепенюсь, то не смогу видеться с тобой? – вспылил гонфалоньер, сжимая руки в кулаки так, что суставы неприятно захрустели.

– Ради всеобщего блага – да, нам лучше не встречаться.

В ответ она тепло, но горько улыбнулась и, приблизившись к нему вплотную, захотела коснуться его лица, но Чезаре вмиг отпрянул. Ему показалось, что единственный смысл жизни отвергла его сейчас, отвернулась из-за жалкой горсточки выскочек и их никчёмного мнения. Любые попытки раскрыть тайную и почти благоговейную любовь он бы мгновенно пресёк! Гонфалоньер был готов поступить подобным образом со всеми неугодными, кто вздумал бы пойти против него и чести семьи Борджиа.

– Пожалуйста, прислушайся к моим словам, Чезаре, – нарушила тишину Лукреция, глядя на своего возлюбленного брата глазами, полными печали. – Не заставляй меня сожалеть о том, что наша любовь испортит тебе жизнь…

– Как странно… Господь, почему сын наш сегодня витает в облаках? – бросил в воздух папа, вновь привлекая к себе внимание.

– Простите меня, отец, немного притомился, – соврал Чезаре, всё ещё обдумывая разговор с сестрой. – Я решил, что завтра же поеду к синьору Романо и обговорю детали.

Гонфалоньер уже хотел откланяться и поспешно удалиться, но понтифик остановил его небрежным движением руки.

– Постой, есть ещё одно дело, – произнёс Родриго. – Как бы ты ни «притомился» от своей нелёгкой службы, что мы так великодушно передали тебе, данный вопрос не терпит отлагательств.

Чезаре кивнул в знак согласия. Он догадывался, что отец явно собирался сказать что-то важное: разговор предстоял приватный, ведь вилла Борджиа была единственным местом, где они могли беседовать, не опасаясь слежки.

– Тебе нужно нанести визит к одному очень влиятельному человеку, Чезаре. Несколько лет назад он появился из ниоткуда… Ходили разные толки, но большинство склоняются к версии, что прибыл он из Флоренции… Выкупив землю в самом центре Рима, он небывало наскоро построил почти точную копию палаццо Питти[24], дав своему творению название – палаццо Лимбус. Не находишь это странным?

Чезаре вновь кивнул, готовый внимательно слушать дальше. Раз под прицел отца попал этот человек, упускать детали было неразумно.

– Насколько нам удалось узнать, он имеет родство с венецианскими дожами, однако определённо что-либо выяснить не представляется возможным. Хозяин Лимбуса не появляется среди знати, предпочитая общество бедняков и обычных горожан. Зеваки шепчутся, что порой у его дома собираются с десяток малоимущих и сирот, и он якобы за грош помогает им решать дела насущные… В честь перечисленных достоинств его даже прозвали соответственно – синьор Дженерозо[25].

– Я полагаю, вы хотите, чтобы я узнал об этом чудаке как можно больше? – уточнил Чезаре, дивясь подобного рода поведению незнакомца.

– Именно. Кто он на самом деле, откуда он, какие его устремления, мысли, взгляды… Быть может, мы сможем с ним найти общий язык, и он привнесёт весомую пользу Святой Церкви.

– Это всё, что о нём известно?

– К прискорбию… – произнёс понтифик, складывая руки перед собой. – Говорят, на вид ему не более двадцати. Слишком молод, дабы собственноручно обзавестись столь огромным состоянием. Подозрительно скрытен – фамилию свою не оглашает, представляясь каждому как Люцифер.

– Действительно… – задумчиво произнёс Чезаре, потирая подбородок. – Хорошо, отец, я выясню, кто этот человек.

– И как можно скорее, сын наш, – подметил Родриго. – Не ровён час, мы будем вынуждены вновь начать борьбу за земли: посланные буллы[26] лишь распалили гнев властителей Имолы, Форли и других городов…

– Займусь этим сейчас же.

На этом разговор их окончился. Попрощавшись с отцом, Чезаре прямиком направился в конюшню, где его ждал телохранитель – верный помощник Микелетто, в прошлом испанский кондотьер[27], который давно присягнул ему на службу.

Поравнявшись с ним, гонфалоньер безмолвно принял из рук его вожжи своего коня и тотчас отдал повеление:

– Планы изменилось. Едем в палаццо Лимбус.

Путь туда оказался скорый – интересующий понтифика чудак и впрямь выбрал удачное место для своей обители: вблизи набережной Тибра. Оставив коней, коих никто бы не посмел украсть – вороного турецкого жеребца Борджиа, подкованного золотом, знал весь Рим, – они подошли ко входу в палаццо.

Став у центральной арки, что служила главным входом на территорию, гонфалоньер поразился великолепием постройки – монументальное и впечатляющих размеров здание, бывшее, на удивление, совсем без охраны. Здесь не постыдились жить бы и короли, ибо построено было оно изысканно и со вкусом. Фасад палаццо, полностью лишённый всякой декоративности, имел строгие чёткие пропорции, сложенный из грубых неотёсанных камней в современном стиле рустик, резко делясь горизонтальными поясами на три высоких этажа. Окошечки-бойницы в виде голов разъярённых змей располагались между этажами, придавая дому суровый вид, а окна первого этажа, закрытые решётками, подчёркивали это ощущение. Хозяин находился дома – на первом этаже сквозь плотные шторы горели тусклым светом высокие окна, но различить в вечерних сумерках происходящее внутри не представлялось для Борджиа возможным.

Двери, словно ожидая прихода гостей, сами отворились, и перед взорами Чезаре и Микелетто предстал вид поистине роскошный: белая и золотистая лепнина обрамляла стены и потолки с поражающими фантазию фресками – сценами из Библии. По периметру гостевого холла – обилие утончённой и причудливой для Рима мебели. И повсюду свечи, свечи, свечи… Языки пламени плавно танцевали, хотя никакого сквозняка ни телохранитель, ни Чезаре не успели заприметить.

Оказалось, их впустила в дом хрупкая девушка. Её янтарные глаза необычной круглой формы пристально оглядывали новоприбывших незнакомцев, особенно остановившись на телохранителе – рыжем, как дикая лисица. Она не походила на прислугу: яркие шёлковые шаровары с затейливым рисунком, полотняная рубашка, откровенно облегающая стройное тело, а сверху длинный узорчатый полукафтан с широкими рукавами, повязанный кушаком, точно не был схож с облачением служанки. На шее, тонких запястьях и открытых лодыжках с босыми ногами бряцало огромное количество золотых украшений, а длинные серьги с розовыми рубинами озорно проглядывали из-под густой копны распущенных волос. Лицо её скрывал низ от чадры, что обычно носили девушки с востока, но и с ней по глазам было заметно, как она загадочно улыбнулась, а после почтительно поклонилась, делая это нехотя, почти с издёвкой.

– Приве-е-етствую вас, синь-о-оры. Проходите, Хозя-я-яин ждёт…

Голос девушки навёл мужчину на некие сомнения, ибо она будто не говорила, а тихо шипела, как это обычно делают змеи. Было очень странно слышать, как кого-то называют «хозяином», так ещё и с таким благоговейным трепетом.

Не дожидаясь ответа, девушка плавной походкой повела гостей внутрь. По дороге она постоянно оборачивалась на них, стреляя глазками на Микелетто, но тот оставался невозмутимым, что, судя по всему, раззадорило её ещё больше. Вскоре они подошли к высоким позолоченным дверям, покрытым россыпью драгоценных камней самых причудливых размеров и форм, искрящихся в полумраке коридора. Такого обилия цветов и оттенков Чезаре не видел даже на папских украшениях…

– Вы ещё внутри не-е-е были, – произнесла девушка, пропуская их вглубь просторной залы – огромной, величественной и мрачной.

Здесь преобладали бордовые, тёмно-фиолетовые тона и бесчисленное множество полотен – от малых до великих, обрамлённых в золочёные рамы. Борджиа на краткий миг почудилось, что изображённые на картинах люди двигаются и переводят в его сторону свои заинтересованные взгляды. На противоположной стороне от двери выстроились шесть мраморных колонн, а далее находился высокий камин. Вдоль стен расположились буфеты и комодики, привезённые из разных концов света, многие из них были выполнены из неизвестной Чезаре древесины и были заставлены до отказа статуэтками из драгоценных металлов, фигурками, посудой и другой непонятной утварью. В центре же стоял длинный стол, сервированный хрусталём и китайским фарфором, а напротив камина – несколько кресел и огромный диван. С первого взгляда могло показаться, что в зале творится полный бардак и неразбериха, но, осмотревшись повнимательнее, Борджиа понял, что каждая деталь определённо находилась на своём месте.

Подойдя ближе к дивану, к которому их сопроводила девушка, гонфалоньер увидел развалившегося на нём мужчину, неряшливо держащего между средним и безымянным пальцами кубок, наполненный вином.

– Хозя-я-я-яин, ваши гости, – прошипела девушка, почтенно кланяясь тому, кто и не помыслил самолично встретить их.

Да и что уж говорить, он даже не встал в знак приветствия, так и оставаясь лежать на месте, лишь рукою указал на кресла рядом с камином и голосом, в коем читалась непомерная скука, произнёс:

– Сагрет, дорогая, принеси нашим гостям вина и угощений. И позови своих гурий[28], пусть немного развлекут нас.

Девушка в ответ ещё раз поклонилась и почти вприпрыжку направилась к выходу – это поведение ещё больше повергло в смятение Чезаре, ибо ему был непонятен статус их провожатой и ещё больше непонятно своевольное поведение хозяина дома, что явно относился пренебрежительно ко всем существующим условностям. Это выглядело вызывающе и высокомерно, но проявлять неуважение Борджиа не мог, ведь отец дал чёткий наказ – выяснить о чужаке как можно больше. Чезаре с Микелетто так и остались стоять, что вызвало усмешку на устах лежащего мужчины.

– Дорогие гости, что же вы… – промолвил он с большей настойчивостью. – Прошу вас, присаживайтесь.

– Благодарю, – только и смог коротко ответить Чезаре, садясь в кресло, обитое плотной синей тафтой.

Однако его телохранитель не шелохнулся, и судя по тому, как Люцифер нахмурил брови, этот факт ему не совсем понравился.

– В моём доме все равны, будь то король или бездомный. Так что уважьте меня и сядьте. Не думаю, что ваш господин будет против.

Чезаре жестом указал Микелетто сесть рядом и, только сейчас привыкнув к полумраку, смог внимательнее разглядеть мужчину, который для чего-то встал с дивана. Он оказался выше Борджиа на голову и крупнее Микелетто: ранее эта разница была не ощутима. Чёрные как смоль волосы, густые и блестящие, были необычно уложены назад, открывая обзор на чёткие черты лица с идеальными пропорциями. Немного смуглая кожа, прямой нос, средней ширины лоб, но больше всего Борджиа привлекли глаза с опущенными уголками. Они отливали яркими отблесками алого, словно свежая кровь, внушая устрашение. Взгляд его был властный и уверенный, однако мужчина вёл себя весьма расслабленно, почти пренебрежительно, будто всё происходящее никак его не интересовало. Одет хозяин дома тоже был весьма причудливо: фиолетовый тонкий кафтан, расшитый атласной нитью, под ним белая рубашка, расстёгнутая у горла, открывающая взору Борджиа затейливые рисунки на груди, чёрные плотные штаны, а на ногах – туфли без задника из жёлтого сафьяна. На безымянном пальце мужчины Чезаре невольно углядел перстень с огромным рубином, переливающийся красным, – единственное драгоценное украшение, что было на нём в сей момент.

Хозяин дома подошёл к небольшому столику, привезённому, по-видимому, из далёкой арабской страны, с синими орнаментами и искусно вырезанными графическими узорами, на котором покоился графин вина. Медленно подлив себе в бокал, он повернулся лицом к гостям, задав животрепещущий вопрос:

– И с какой же целью сын папы римского самолично прибыл в моё скромное жилище?

Хотя вопрос его был справедлив, Чезаре стало не по себе. Взор вишнёвых глаз окинул его с ног до головы, и гонфалоньер вдруг почувствовал, как что-то вязкое и тёмное окутывает его, будто пытаясь проникнуть в самую душу. Мелкой дрожью покрылось тело, а сердцебиение участилось; у Борджиа промелькнула мысль тут же встать и уйти прочь из этого загадочного дома. Воздух в зале стал густым и плотным, как болотная трясина, однако Чезаре постарался списать неприятные ощущения на невыносимую духоту, что мучила Рим уже с неделю.

– Достопочтенный синьор… – начал было гонфалоньер, стараясь предстать учтивым.

– Ох! Я вроде бы ясно дал понять, что не приемлю всех этих условностей, – прервал его хозяин дома, заметно раздражаясь. – Обращайтесь ко мне проще.

Но разговор оборвался, так и не начавшись, ибо в этот же момент в комнату вернулась Сагрет в сопровождении трёх девиц: одетые чуть более скромнее, они держали в руках всякого рода яства и кувшины с молодым вином. Лёгкой походкой девушки приблизились к обеденному столу и аккуратно расставили всё на неожиданно откуда появившиеся столики у кресел. Внушив себе, что изначально их попросту не заметил, Чезаре всё же никак не мог отринуться от мысли, какой мистической ему казалась обстановка в зале. А смуглянка, бросив искрящийся любопытством взгляд на Микелетто, которому всё труднее становилось оставаться невозмутимым, хлопнула своими утончёнными ладошками, и в противоположном конце комнаты расположились несколько молодых юношей с музыкальными инструментами, что стали играть какую-то восточную мелодию. Закончив сервировать столики, девушки во главе с Сагрет встали чуть поодаль и начали танцевать, очаровывающе переплетаясь друг с другом. Чезаре, сам того не понимая, заворожённо стал следить за их движениями, погружаясь в некое замутнённое состояние.

– Мои гурии пришлись вам по вкусу, – ехидно подтвердил мужчина и уселся обратно на диван, закинув ногу на ногу. – Но перейдём же к делу, ибо я привык решать всё без промедления, а уж после мы обязательно предадимся удовольствиям, невзирая на исход беседы.

Борджиа сразу себя отдёрнул, чувствуя заранее проигравшим, полагая, что весь этот спектакль был заранее спланирован для него и Микелетто, дабы создать обманчивое впечатление. Однако он был не настолько глуп, он видел и понимал: где-то существовал подвох.

– Его Святейшество изволил поближе познакомиться с вами, Люцифер, – начал Чезаре, говоря как можно вежливее. – Как папа Католической Церкви, защитник истинной Веры и Рима, он должен знать о всех важных людях, что живут здесь.

– Раз Его Святейшество так заинтересован моей персоной, то он мог просто пригласить меня на любое из светских мероприятий, а не отправлять в мой дом своего сына, готового выполнять любое глупое поручение, – изрёк мужчина, высокомерно закатив глаза.

Голос его звучал холодно; гонфалоньер сразу напрягся от того, что хозяин дома не только назвал его фамильярно, без почтения, так ещё и насыпал соль на незаживающую рану.

– Всё совсем не так… – стушевался Борджиа, не зная, как подобрать нужные слова для более деликатного ответа.

– Прошу, только без лукавства, – прервал Люцифер, смотря на Чезаре исподлобья, отчего непонятно по какой причине это вызывало в Борджиа ещё больший страх. – Я прекрасно понимаю, зачем вы здесь – изучить меня, и если я сойду за послушного щенка, то перенять на свою сторону, заручиться моей поддержкой и влиянием.

Чезаре вмиг вжался в кресло, совершенно растерялся, не понимал, почему он – правая рука понтифика – ощущал полнейшую беспомощность, не в силах ответить Люциферу с присущей ему твёрдостью и достоинством. Но вот его приятель Микелетто среагировал немедленно – завёл руку за спину, где по обыкновению у него хранился острый кинжал. От хозяина дома этот жест не остался незамеченным.

– Зачем же прибегать к оружию? – усмехнулся он, как ни в чём не бывало оставаясь на диване, делая глоток вина. – Мы просто говорим… Синьор Борджиа, это ведь смешно – прикажите своему головорезу остановиться.

Борджиа кивнул Микелетто, давая понять, чтобы тот не усугублял ситуацию, мысленно обдумывая свои дальнейшие действия. Разговор явно ушёл не в то русло, и мужчина не понимал, как теперь продолжать сей странный диалог, что с самого начала претерпел фиаско.

– Я прошу прощения за Микелетто… – только и смог сбивчиво произнести Чезаре.

– Его рвение защитить честь своего господина мне ясно, а вот ваше желание использовать меня для своих подковёрных интриг… немного удручает. Неужели вы думаете, что мне интересно участвовать в сих недостойных меня баталиях? Немыслимо, чтобы такой, как я… – раздражённо изрёк хозяин дома, не договорив оконечную мысль.

Он посмотрел куда-то в сторону, стараясь сдержать недоумение и выглядеть совершенно отстранённым, словно только что никто не пытался напасть на него с кинжалом наперевес, а после улыбнулся сам себе и, вскинув бровь, щёлкнул пальцами.

– А впрочем, это всё пустое. Я думаю, нам всем просто необходимо перевести дух. Начало нашего знакомства несколько не задалось. Я бы хотел это исправить.

Люцифер говорил медленно, обволакивающе и так искренне, что у его гостей будто и не было никакого повода до сего момента не доверять ему.

– Выпейте вина, расслабьтесь. Моим гуриям я давно наскучил. Они совсем истосковались по мужскому вниманию…

Издав лёгкий смешок, хозяин дома махнул рукой, подзывая Сагрет. Когда она подошла к нему и наклонилась слишком вызывающе, он что-то неразборчиво шепнул ей на ушко, после чего та улыбнулась глазками в ответ – гонфалоньеру показалось, что янтарные глаза вспыхнули каким-то ярким огнем, – а затем куда-то поспешно удалилась…

Люцифер

Из крепкого капкана бодрящих сновидений меня вырвало шипение Сагрет; своим язычком она нежно щекотала мне за мочкой и, играючи заискивая, прошептала:

– Хозя-я-яин, вы просили разбудить вас до полудня.

Открыв глаза, я подивился собственной расторопности: оказалось, я заснул прямо в мраморной зале на кушетке у открытого окна, бережно укрытый куском дамаста[29].

– Благодарю, дорогая, – произнёс я, переведя взор на Сагрет, сидящую на полу подле меня. – Ох, прошу, прикрой лицо… Наши гости ещё не готовы к подобного рода печальным неожиданностям.

Она обидно зашипела и мгновенно отстранилась, однако понимая, что ей лучше исполнить сей вежливый приказ, стала озираться по сторонам в поисках столь необходимой части гардероба. Ибо вместо пухленьких щёчек и мягких нежных губ, что ранее были значимым элементом её несомненной прелести, теперь была зияющая дыра, обнажающая челюсти с тонкими острыми клычками и змеиным раздвоенным языком, извечно пробующим на вкус воздух.

– А ночью сме-е-ертный не испугался… Ему да-а-аже понравилось, – прикрыв лицо, изрекла она, поправляя спутавшиеся волосы.

– Он был опьянён вином и твоими ласками, – поправил я, привстав на локти. – Ему вчера даже сам Гиенум показался бы Хадая.

После моего уточнения она тихо рассмеялась, указывая пальчиком в сторону камина. Направив взгляд свой вслед за острым ноготком, я лицезрел забавный результат весёлой ночи: на диване среди других нагих шедимс спал головорез, а за ними в противоположном от меня углу в глубоком кресле бродил по долине Морфея Чезаре Борджиа.

– Каковы будут указа-а-а-а-ания? – отвлекла меня шедим. – Как поступить с ваш-ш-ш-ими «гостями»?

– Я самолично займусь ими, – кивнул я, поднимаясь на ноги. – Распорядись, чтобы здесь прибрали и накрыли стол. Я пока переоденусь.

Ночь удалась на славу. Залитая реками вина и угощений, наполненная вдохновенной музыкой и волнующими танцами, полными сладострастных откровений, она привнесла много интересного. Мраморная зала насквозь пропиталась запахами табака, вина и пота от разгорячённых тел; я до сих пор ощущал на себе дурманящую тень ласковых прикосновений одной из нешашерс… Но оставлять вот так последствия бурного веселья было бы слишком негостеприимно – это ввело бы охмелевшие умы в очевидное смятение после пробуждения. Пусть для Борджиа и его рыжеволосого приспешника эта ночь останется упоительным миражом, краткой страницей в жизни, что более они никогда не смогут прочесть.

Личность Чезаре показалась мне незаурядной; довольно редко на своём пути я встречал смертного, так отстранённо относящегося к Богу, словно он не существует как великий избавитель от всех бедствий, а необходим лишь для пользования его имени. Да, многие служители церкви придерживаются подобной тактики ради достижения целей или определённого влияния, но не так, как синьор Борджиа: он вовсе не испытывал даже обманчивых угрызений совести. Одно его отчаянное сопротивление и наглый приход сюда без предварительного оповещения было тому явным доказательством. Однако первоначальная смелость этого мужчины быстро сошла на нет, а мой подвешенный язык и чарующая магия Сагрет быстро сделали из него податливого и безвольного юнца. Отпрыск самого понтифика – прекрасный образец для изучения. Было бы прелюбопытно изведать его тайны и увлечения, особенно если учесть, сколько противоречивых ялутс шествуют по его душу.

Покинув Сагрет, успевшую разбудить своих помощниц и музыкантов, я направился прямиком в покои, где подобрал для сегодняшнего дня платье из чёрного бархата, сшитое искусными венецианскими портными, а когда вернулся, то всё было уже готово для приёма пищи. Стол ломился от еды, но не хватало одной маленькой детали.

– Ты просто умница, – похвалил я Сагрет, поправляющую подушки на кушетке. – Будь так любезна, принеси парочку графинов вина. Оно сейчас будет очень кстати.

– Будет исполнено, Хозя-я-яин, – прошипела она и упорхнула, будто ночной мотылек, своей соблазнительной походкой, пока я подходил к глубоко спящему Чезаре.

Судя по всему, он был очень измотан будничными делами, раз так и не проснулся за время моего отсутствия. Аккуратно хлопнув его по плечу, я отодвинул гардину, дабы свет полуденного солнца упал на его лицо. Резко вздрогнув, Борджиа замотал головой, удивлённо озираясь по сторонам, явно не понимая, где находится.

– Вы так крепко спали, и я был вынужден вам немного подсобить, – усмехнулся я.

В сей же миг наши взгляды встретились, и я уловил, что он почувствовал ярко выраженную неловкость.

Соскочив с кресла, словно ему срочно нужно бежать куда-то, Чезаре растерянно произнёс охрипшим голосом:

– Синьор, я прошу прощения…

– Пустое.

Я остановил его попытки быть излишне учтивым, ибо после таких увеселений каждому требуется время прийти в себя.

– За хорошее времяпровождение не извиняются, – добавил я, указывая на накрытый стол. – Завтрак на столе, и было бы славно, если вы составите компанию. О вашем помощнике позаботится Сагрет. Полагаю, вы более не допускаете, что здесь вам грозит какая-либо опасность?

Воспротивиться он не сможет: отказ прозвучал бы некорректно, выглядя неблагодарностью за оказанное радушие, посему Чезаре сам попался мне в капкан, и теперь я с лёгкостью смогу управлять всеми его побуждениями.

– Право, я боюсь, что злоупотребляю вашим гостеприимством, – произнёс Чезаре, используя единственную оставшуюся лазейку покинуть Лимбус.

Но у него ничего не выйдет – на все подобные попытки у меня заранее заготовлен устойчивый ответ.

– А вчера вам было весьма комфортно. Утро и краткий сон стёрли приятное впечатление? – искоса поглядывая на него, я сел за стол, рукой приглашая сесть напротив.

Он на мгновение опешил, судя по всему, перебирая в голове смешавшиеся в его хмельном разуме воспоминания, и в оконцовке сдался, занял отведённое для него место, перед этим поправив мятую рубашку, на которой остались следы от красного вина.

Вскоре в залу вернулась Сагрет с наполненным графином и, разлив его по кубкам, направилась будить всё ещё спавшего головореза. Он очнулся с тем же забавным выражением растерянности на лице, что и его хозяин. Чезаре одним кивком головы разрешил ему покинуть залу, когда Сагрет стала уверенно тянуть Микелетто за руку, тихо наговаривая что-то лишь ему одному.

Когда мы остались одни, я неторопливо принялся за пищу, но спустя краткое время подметил, что гость ест через силу, проявляя излишнюю нервозность.

– Вижу, что вы спешите… Дела насущные?

Борджиа молчал, что было мне некстати: его недоверие было естественно, однако являлось стойкой преградой к моим устремлениям узнать все обстоятельства.

Отложив серебряные приборы в сторону и запив вкуснейшее тушёное мясо глотком красного, я, усмирив зарождающееся раздражение, произнёс, подталкивая Чезаре подчиниться моей воле и стать менее осмотрительным в словах:

– Не будьте столь скрытны, если дело не касается вопросов государственной важности… Однако… если же ваши переживания связаны с чем-то оным, то полагаю, здесь отмалчиваться не стоит… Эта ночь сблизила нас и положила начало приятному знакомству.

– По правде говоря, никакой тайны не существует… – промолвил Борджиа. – Сегодня мне предстоит встреча с будущей невестой.

Становилось всё интересней, ведь по его опущенному взгляду и поникшим плечам было очевидно – он не горел желанием. Мне на ум приходила лишь одна догадка: должно быть, Его Святейшество настоял на браке.

– И кому же выпала честь стать вашей спутницей жизни? – с улыбкой на устах справился я.

Вероятнее всего, это какая-то жеманная дурочка с длинной родословной и солидным приданым. Сухая римлянка с крючковатым носом и тонкими бледными губами, которая рядом с горячим испанцем Чезаре будет выглядеть весьма прескверно.

– Дочери главного архитектора Рима, синьорине Розалии Романо, – промолвил Борджиа, потянувшись рукой к кубку с вином.

Имя будущей супруги гонфалоньера молниеносным рокотом грозы ударило в моём рассудке. Совпадения, как десятки горных ручейков, сливались в единое русло, но я пока не спешил с выводами.

– Что-то вы не очень воодушевлены предстоящей встречей… Вас расстраивает подобная перспектива?

Борджиа не сразу решился на ответ; делая вид, что занят пищей, он нарочно растягивал мгновение.

– Мне не доводилось прежде видеть синьорину, – вскоре промолвил он. – Но её отец – достойный и уважаемый человек.

Другого ответа я и не смел услышать: персона девушки не играла для него никакой значимости. Однако для меня данное обстоятельство стало основополагающим: со всей вероятностью девушка в исповедальне и девушка, о коей молвил Чезаре, – это один и тот же человек.

– Раз так, то я решительно настроен отправиться вместе с вами, – настойчиво промолвил я.

Он поднял взор в мою сторону, не скрывая подлинного удивления.

– Со мной? – подал голос Борджиа. – Но… Для чего вам это?

– Любопытство, – немедля ответил я. – К своему упущению, я не успел обрести знакомств среди римской знати, предпочитая много более скромное общество, но судя по тому, что сама судьба свела нас, синьор Борджиа, мне пора выйти в свет, переставая сидеть в уютной золотой скорлупке.

Встав из-за стола, я был преисполнен позвать Сагрет, дабы отдать необходимые распоряжения, но Борджиа остановил моё рвение своим беспочвенным смятением:

– Но… Синьор Романо может неправильно понять…

– Полагаю, он воспримет это весьма здраво: вы прибыли с другом, который решил оказать вам посильную поддержку, – произнёс я медленно, теряя терпение.

Но Чезаре замотал головой, словно я держал его в плену и собирался предать самым жестоким пыткам.

Упрямец. Он сам вынудил меня решить вопрос иначе.

Сцепившись с ним глазами, я заставил его застыть, почти что не позволяя сделать вдоха, и, полностью направив на него влияние, склонил голову набок, делая вид, что просто поправляю ворот платья.

– Я пойду с вами, – заверил я непоколебимо, пробуждая Борджиа дать положительный ответ. – Как порядочный человек, я просто и помыслить теперь не в силах, дабы оставить вас без своей протекции. В конечном счете, вдруг вам вздумается узнать получше свою невесту? Тогда моё присутствие окажется весьма кстати – я смогу занять её отца какой-нибудь бесполезной беседой…

Гонфалоньер молча кивнул и, испив до дна из кубка, встал из-за стола, взглядом разыскивая остальные предметы своего наряда.

После недолгих приготовлений мы оседлали коней и направились к вилле Романо в сопровождении угрюмого Микелетто. Было видно невооружённым взглядом, каким подавленным выглядел Чезаре…

Несчастный, всю жизнь ведомый волей властного родителя… Удивительное сходство? Судя по всему, он так же, как и я, пытался и пытается доказать отцу, что чего-то стоит… Но как докажешь слепцу, что ты умеешь писать шедевры? Никак. Мне понадобился не один амер для понимания сей примитивной истины, а у Чезаре на это слишком мало времени – всего лишь короткая человеческая жизнь.

Вскоре цоканье подков по неровной дороге набило мне оскомину и я решил разбавить надоедливую тишину, дружелюбно поддержав гонфалоньера:

– Вы зря придаёте этому столь большое значение, синьор Борджиа. Брак – это не приговор… Скорее небольшое обременяющее условие.

Всегда дивился, для чего смертные придумали такое понятие, как брак? Давать голословные клятвы у распятия на виду у сотен глаз и надменного священника в том, как вы благоговеете перед своей пассией, вверяя ей руку и сердце, хотя это может быть наглый низменный обман. Тратить годы и так краткой жизни не на развлечения и потакание своим желаниям, а на однообразие и скуку: чтобы каждый день засыпать и просыпаться рядом с той или тем, кого по итогу станешь презирать и ненавидеть. Фарс! Но даже если представить идиллическую картинку словно в доброй и наивной сказке, что чувство реально и взаимно, то всё равно исход один – расставание. По причине остывания порыва или смерти. По моему стойкому убеждению, брак не сможет привнести ничего, кроме разочарования.

Сейчас Чезаре походил на загнанного зверя, что сидит в своей клетке и с грустью следит за дорогой, поминая былую свободу, коей у него никогда и не было. Он недоуменно посмотрел на меня, и в потерянном взгляде читалось желание всё бросить и бежать куда глаза глядят. Будто если он сегодня доберётся до виллы невесты, то попадёт в ловушку, из которой ему уже не выбраться.

– Если бы можно было отказаться от этого, то я бы отказался, – произнёс он, полностью подтверждая мои предположения.

– Вы вольны отказаться, – изрёк я с намерением распалить в нём большие метания.

– Не могу, – на выдохе ответил он.

Бедняжка… Он даже не понимает, что сейчас полностью находится под моим влиянием, готовый вывернуть наизнанку свою душу и сознание.

– Почему?

– Понтифик…

Ну конечно же. Во всём виноват отец, а не твоя неспособность оказать жёсткое сопротивление.

– Разозлится?

– Будет огорчён, но даже не в нём я вижу первопричину, – проговорил он горько. – Моя сестра тоже считает сей брак весьма необходимым.

– Прекрасная Лукреция? – восторженно произнёс я, складывая руки на груди и делая вид, что очарован синьорой Сфорца. – Видел её однажды мимолётно. Живой ум и красота – дьявольское сочетание для женщины.

После моего ненавязчиво брошенного комплимента лицо Чезаре вспыхнуло и его сердце стало бешено биться в груди. Неужели ялутс верны и гонфалоньер действительно испытывает столь незавидный грех по отношению к собственной сестре?

Какое же это упоение – наблюдать над чаяниями смертных, что вынуждены жить, обуреваемые собственными страстями и переживаниями, ничего не подозревая о том, что грош цена их чувствам и амбициям. Их всех ждёт лишь одно – забвение.

– Да, вы правы, Люцифер, – немного остыв, промолвил Чезаре. – После смерти Джофре и свадьбы младшего Джованни она единственная, кто привносит свет в мою жизнь.

Интересно, каким же образом? Естественно, я не воспроизвёл данную порочную мысль, сочувственно кивая Борджиа.

– Скоро будет второй повод радоваться! – ответил я в момент, когда мы одновременно остановились перед высокой оградой.

– Вот мы и прибыли, синьоры, – раздался за моей спиной хриплый голос Микелетто. – Вилла Романо.

Глава 4. Инсертум

Геридон

Который час отсиживаю свой шедимав зад за столом, заваленный бумагами и кусками пыльного пергамента. Работы навалилось перед началом учебного цикла просто непочатый край! Мелкие поручения я уже успел распределить между остальными учителями терсии, но всё равно зашиваюсь от накопившейся бумажной волокиты.

Хочется выть и отправить себя на скамейку запасных. Беру в руки очередной «важный» документ… Опять нужно подписать писульку, связанную с этим балом, будь он неладен. Несомненно, что такое событие требует особого контроля, – впервые за историю существования Имморталиса в непринуждённой обстановке, попивая горячительные напитки, соберутся все высшие сливки бессмертного общества, но… Ливах, как бы чего дурного не случилось! В организации таких высококультурных мероприятий я сам ещё ни разу не принимал участия.

И не только я который ама хожу сам не свой – Фаэ тоже был по уши завален работой и мыслями, чтобы бал прошёл пускай хотя бы без катастрофических эксцессов.

Как же дожить до этого и не сойти с ума?

Достаю из кармана брюк любимые чётки и начинаю привычно перебирать бусины из кремового селенита[30], постепенно возвращая себе необходимое спокойствие. Видимо, я перегорел. Срочно нужно дать себе хотя бы немного отдыха и проветриться. Охота, конечно, сходить на земной матч, сбросить напряжение, глазея на игроков, попивая пшеничный лагер…

Бросив уставший взгляд на незаконченный отчёт для Каберсева, недовольно отодвигаю бумаги в сторону, из-за чего лежащие на краю книги гулко падают на пол.

Девра с ними!

Мне просто необходимо покинуть обитель пыли и шедимав бюрократии, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

Выхожу из кабинета, даже не подумав запереть за собой дверь – никому, по правде, не сдались эти бумажки, – и бреду по давно изученному маршруту на задний двор. За время каникул Эрит выглядел опустевшим, но уже сегодня сюда начали прибывать ученики, хотя до начала учёбы ещё есть несколько амаишс. В высокие витражные окна бьёт закатное солнце, играя на стенах коридора разноцветными бликами благодаря мозаике, где изображены сюжеты из истории бессмертных. Сколько я работаю и почти живу здесь, но так и не привыкну к этой красоте, к небу, поражающему оттенками синего и голубого, к постоянно ясной погоде и мягкому климату. Последний раз, когда я спускался в Гиенум, долго не мог там продержаться – слишком жарко, слишком душно, слишком шумно. Либо я «старею», либо просторы родного дома больше не внушают мне былого удовольствия.

Дойдя до широкой арки, являющейся проходом на задний двор, где ученики во время перерыва обычно сидят на скамейках и миленько беседуют или готовятся к урокам, останавливаюсь и облокачиваюсь о холодный камень, складывая руки на груди и наблюдая, как вдали парят кучевые облака с небольшими островками суши. Вокруг царит безмятежность…

Тишина. То, что нужно для моей головы, забитой под завязку.

По саду неспешно прогуливаются ученики. По их нежным оттенкам перьев, которые переливаются в лучах оранжевого солнца, сразу понятно, что в Эрит возвращаются ангелы. Большая часть из них уже учится не первый цикл, но вот последняя группа – точно новенькие. Они с любопытством озираются по сторонам, разглядывая монументальную постройку, выполненную в готическом стиле, – таких у них сейчас не водится.

И всё это – наше с Фаэ достояние…

Я шёл и шёл по плохо освещённому тёмному коридору Каберсева, ведущему к главной зале, где обычно проходили самые значимые собрания. И сегодняшний день был для меня почти что роковым: предстоял важный, но одновременно тяжёлый разговор с Ниссахс. Откладывать столь судьбоносное решение никак было нельзя – слишком долго мы с Фаэ добивались открытия Эрита. Прошлый раз претерпел неудачу, но теперь что-то подсказывало мне – вроде смертные называют это внутренним голосом, но мне кажется, что это зов отчаяния, – в этот раз должно получиться.

Всё или ничего.

И если сейчас ситуация не сдвинется с мёртвой точки, то я потеряю всякую веру в справедливость. Зря, что ли, я столько шанас думал, каким образом мне выбраться со дна кагеиль иза! Как наконец-то воспрять духом и перестать околачиваться на отшибе… И шедимав иерархии и самого Гиенум. Я просто обязан справиться. Да и помимо прочего многие давно стали понимать, что обучение молодняка неполно: они, может, и знают досконально о законах Гиенум, но им не хватает более развёрнутой информации обо всём Имморталисе. И как я вместе с другими учителями-шедимс мог помочь им в этом? Ответ был ясен без всяких пояснений – никак. Поэтому в данный момент Эфаэль старался переубедить Серафимов, а я пытаю счастье с сильными мира Гиенум.

Остановившись у больших дверей, я глубоко вздохнул, наполняя самого себя хоть какой-то частичкой самоуверенности. Одно дело – объяснять правильность предлагаемого решения перед каждым Ниссах в отдельности, другое – когда они все вместе, да ещё и при Едэлем, который прежде был кардинально против.

Нужно как-то сконцентрироваться…

Подняв взгляд, я посмотрел на мрачный расписанный потолок, откуда на меня глядели тысячи глаз Аргуса [31]. Одна их часть спала, а другая бодрствовала, что делало его идеальным стражем. Жуткое зрелище, особенно когда знаешь эту тварь вживую.

Расправив плечи, я сотворил самое невозмутимое лицо из возможных, а после открыл двери…

Не помню уже, сколько шанас я не бывал в зале собраний, – он претерпел значительные изменения после моего последнего визита: фрагменты на стенах, что изображали безмятежные моменты истории, исчезли, а их место заняли новые фрески с высшими шедимс, облачёнными в доспехи, навевающие могущество и превосходство.

– Геридон, как всегда вовремя, – произнёс низкий голос, принадлежавший Рашев Гиенум.

Он сидел на небольшом возвышении прямо напротив меня, держа ладони перед собой, переплетая пальцы. По левую руку от него восседал Левиафан, что слегка кивнул мне в знак приветствия. Подле Милецет сидели Баал-Зевув, Ма-Амон, Веельфегор и Аэшма-Дэва, но место между двумя последними пустовало, равно как и место по правую руку от Едэлем. И если первое точно предназначалось мне, то второе – Йорев, которого здесь не было.

В полумраке помещения, что раньше освещалось ярким пламенем факелов, мне было не различить, в каком настрое находились собравшиеся. Почтенно поклонившись всем присутствующим, я немедля занял стул, любезно уготованный мне.

– Вот теперь все в сборе… Кроме вашего сына, Рашев. Долго нам ещё его ждать? – с явным раздражением спросил Баал-Зевув. – Ниссах Эйлель так и не научился пунктуальности.

– А ваши слуги, Ниссах Баал-Зевув, так и не научились быстро бегать.

В проёме стоял Йорев с гордо поднятой головой и искрящимися от ненависти глазами.

– Довольно, – жёстко проговорил Едэлем, указывая одним взглядом место подле себя сыну. – Геридон, мы готовы тебя выслушать.

Эйлель сложил крылья и медленно направился в сторону кресла, кивая по очереди каждому. Последний раз я видел его по возвращении из изгнания. Как же он стал походить манерами и характером на своего всесильного родителя. Он даже сидел в кресле точно так же, как и Едэлем, однако его взгляд – мрачный, наполненный тягостным равнодушием ко всему происходящему, – был для меня совершенно неестественным.

Одёрнув себя от размышлений и понимая, что Ниссахс ждали моего вступительного слова, я, выпрямив спину, начал:

– Я попросил вас, Рашев, об этой встрече, чтобы вновь поднять вопрос об открытии образовательного учреждения для бессмертных, но не в том статусе, что он должен был значиться прежде, а в статусе независимого образовательного института – Эрита.

– Опять заладил со своими институтами… – заворчал Баал-Зевув, недовольно скалясь, словно меня здесь нет. – Он попросту тратит ваше время, Едэлем!

– Ниссах Баал-Зевув, может, вы хоть раз за своё бессмертие проявите терпение и выслушаете нашего уважаемого директора? – сдержанным тоном произнёс Ма-Амон, благосклонно улыбнувшись мне. – Прошу, Геридон, продолжайте.

– А, да. Благодарю… После многочисленных собраний между заинтересованными бессмертными я и ангел Эфаэль пришли к выводу, что открытие Эрита для обеих сторон уже не является простым капризом. Это необходимость.

В зале поднялся бессвязный галдёж – каждый из Ниссахс начал активно что-то доказывать другому, и только Едэлем со своим сыном молча наблюдали за процессом, но затем громче и чётче всех прозвучал голос Веельфегора:

– Об этом уже заходил разговор, Геридон, но тогда озвученные хадурс идеи не возымели никакого результата. Что же изменилось в этот раз?

– Время показало, что раздельное обучение бессмертных неполноценно. Наши знания об Имморталисе разрозненны и однобоки.

– Но раньше-с как-то данная система работала-с и без таких кардинальных мер, – встрял Ниссах Похоти и Разврата Аэшма-Дэва, вытянув шею и слегка нависнув над столом. – Зачем менять то-с, что исправно работает?

– Возможно, до какого-то определённого момента это и работает, Ниссах, но не для всех шедимс достаточно обучения в шидеах. Для тех, кто будет управлять киссевс, полученных знаний мало. Насколько мне известно, Ниссах Веельфегор всеми силами пытается вложить максимум знаний в своего сына, сделать его достойным преемником, но, когда он будет вынужден действовать самостоятельно, как он сможет принимать разумные решения, если не имеет никакого понятия о мирах за пределами Гиенум?

Я пытался как можно мягче и нейтральней изъясняться, чтобы не разбудить в Ниссахс негодования. Направить поток их мыслей… чтобы не получить в свои ворота ненужного пенальти.

Веельфегор ничего не ответил, но в его молчании было больше положительного, как если бы он начал вступать со мной в диалог. По недовольному цоканью Баал-Зевува я сразу понял, что он в корне не согласен. Оно и ясно, как солнечный смертный ама. Полемика разрослась с новой силой, но среди обсуждающих, которых я старался слушать очень внимательно, на этот раз я не услышал голоса Левиафана – он молчал, задумчиво смотря куда-то в сторону. А в тот ама, когда я пришёл к нему с данным предложением, он был всеми руками, ногами и хвостом за.

– Я не отказываюсь от своих слов, – произнёс Ма-Амон, привлекая к себе всеобщее внимание, вынужденно начав говорить на тон выше. – Любезный Геридон пытается донести до нас простые истины, одним из первых подключив логику. Подросшее поколение нуждается во всестороннем развитии, а что, как не совместное обучение с хадурс, как бы это парадоксально ни звучало, позволит им получить необходимые знания? У нас появится прекрасная возможность познать обе стороны медали!

– Несусветная чушь, Ма-Амон. Никому из зуас такого счастья не надо! – разозлился Баал-Зевув, кривя своим огромным ртом. – Если твоей профурсетке Ницнуцаль нужно забивать хоть чем-то голову, то моему сыну такое не сдалось! Он и без этих «сакральных» знаний сможет в полной мере управлять Охнегав Гахдис. Знакомство с кагеиль хадурс никак на его способности не повлияет.

– Не горячись, шавоним-с, – проговорил Аэшма-Дэва, стараясь успокоить своего «приятеля». – Из всего можно извлечь пользу. Представь-с, какая это прекрасная возможность – пристроить всех своих чад. Твой сын быстро смекнёт-с, как ему себя вести в этом заведеньице… Я и сам бы не против, признаюсь, отправить-с на обученьице парочку своих надоедливых дочерей-с, но окончательное решеньице за Едэлемам, – чуть ли не промурлыкал последнюю фразу Ниссах. – На всё, Рашев, ваша воля.

– Твои доводы, Геридон, просто полный абсурд, ибо Ниссахс никто не обучал, и они прекрасно со всем справлялись, – неожиданно для меня произнёс Эйлель. – Сама мысль о создании Эрита, где шедимс будут вынуждены находиться рядом с кагеильс, претит мне в высшей мере!

Едэлем вдруг улыбнулся уголком губ и одним лишь жестом повелел всем успокоиться.

– На этом всё, Геридон?

Сглотнув мгновенно образовавшийся ком в горле, я растерялся, стараясь ни о чём не думать, ибо Рашев читал меня, как раскрытый фолиант. Но утаивать последнего факта было ни в коем случае нельзя.

– Помимо хадурс в Эрите наравне с шедимс будут обучаться полукровки, бывшие смертные. Инсертумы, что по задумке изначально не будут признаваться ни одной из сторон, – произнёс я не совсем уверенно, сразу ощущая на себе давление со стороны семи пар глаз, среди которых тяжелей всего чувствовался взгляд Йорев. – Это ключевое условие хадурс было озвучено моему – не побоюсь сказать этого слова – коллеге на последнем соборе Серафимов…

В зале Изем повисла тишина, нарушаемая противным пыхтением Баал-Зевува. Ниссахс нужно было время всё обдумать, и пока они не начали напропалую отказываться от моего предложения, я решил высказать своё искреннее мнение. Так сказать, бросить все имеющиеся силы для решающей атаки.

– Едэлемим, – обратился я напрямую, ведь именно от него зависело окончательное решение, – я руковожу шидеах не один амер и понял один ужасный факт… Мы застыли. Нам не преодолеть этот барьер, пока не будут предприняты кардинальные меры. И посему я дражайше прошу рассмотреть моё предложение.

– Ты в своём уме? – вспылил Эйлель, вскакивая с места и сжимая руки в кулаки. – Книжная пыль совсем припорошила твой рассудок? Давайте ещё усадим в Изем Каберсева мёртвые душонки, чтобы они помогали нам нести «мир и справедливость»! Это какой-то бред…

– Да, Ниссах, многие надеялись, что с наступления Надер Оцемуш никто из нас не будет иметь с хадурс дел, но уважаемый директор прав – мы не можем взять и забыть об их существовании, – мягко и тягуче произнёс Ма-Амон, поджимая губы, и я сразу понял, как сильно слова Эйлеля расстроили его. – Мы клялись не соприкасаться с ними, однако время показало, что это решение оказалось неверным. Без хадурс не будет нас, и наоборот.

Сын Едэлем отвёл взгляд в сторону, ничего не ответив Ниссах Алчности и Богатства. Судя по всему, где-то в глубине он все ещё уважал его мнение, не решившись встрять наперекор.

– Зачем-с кагеильс нужны эти так называемые инсертумы-с? – задумчиво протянул Аэшма-Дэва. – Неужели-с они надеются переманить на свою сторону полуземное отребье-с и развязать новый конфликт?

– У них ничего не получится, – хохотнул Баал, брызнув слюной и став еще более омерзительным. – Даже если они заберут себе всех полукровок, наша мощь неоспорима.

– Это условие выдвинуто, дабы выстроить так называемый паритет, – устало выдохнул я. – Чтобы установленное равновесие имело статус не только на бумаге…

– Одним словом, кишка у них тонка, – закончил мысль Эйлель.

– Вынужден согласиться с Геридоном и Ма-Амоном, их слова несут разумное зерно, – взял слово Веельфегор, переводя усталый взгляд на Едэлем. – Определённо, моих собственных возможностей, времени и даже знаний порой не хватает, чтобы доходчиво объяснить Матхусу мироустройство Имморталиса. Возможно, что такое место поможет ему почерпнуть нечто полезное. Я поддерживаю предложение, а что до так называемых инсертумов, то мне лично всё равно, кто ещё там будет учиться. Главное, чтобы моему сыну не мешались.

Когда Ниссах Уныния и Лени закончил изъясняться, Едэлем перевёл свой взгляд на Баал-Зевува, у которого от недовольства на лбу вздулась уже не одна сочная вена.

– Твоё слово, Баал, – обратился Едэлем, уперев голову о сложенные перед собой руки.

– Согласен с Йорев, Рашев. Смертные – навязчивая липкая грязь под нашими ногами, и позволить им учиться наравне с нашими преемниками? Никогда!

Я начал нервничать по-настоящему, как если бы мне пришлось бить штрафной у самых ворот противника, и совсем не скрывал этого. Два – за, два – против, а Аэшма-Дэва, который готов на всё, лишь бы не выглядеть неугодным в глазах Рашев Гиенум, своё решение полностью отдал ему во власть. Получается, что теперь исход зависел от подозрительно молчаливого Левиафана… Не считая варианта, что Едэлем уже заранее принял сторону и просто был заинтересован в мнении своих приспешников.

– Остался лишь ты, Левиафан. Каково твоё решение? – произнёс Едэлем.

Я впервые видел, чтобы он неподдельно интересовался мнением Милецет. Раньше присутствие и слова Левиафана не значили ровным счётом ничего, но затем Ма-Амон поведал мне, что вес Ниссах на Изем начал неуклонно расти вверх. И теперь мне самолично предоставилась возможность увидеть данное необычное явление.

Милецет ответил не сразу, по очереди растерянно оглядывая каждого из присутствующих.

– Рашев, я… Я скорее за, нежели против… – тоном тихим и покорным произнёс Левиафан, немного сгорбившись.

– Решено, – тут же заключил Едэлем, не дослушав до конца. – Геридон, твоё решение одобрено Изем. На этом всё.

Хлопнув по столу, он встал со своего кресла, а за ним, следуя примеру, поднялись все остальные, включая всё ещё ничего не понимающего меня. Пространство залилось более ярким светом, и я теперь воочию смог увидеть реакцию Ниссахс. Одно наслаждение было лицезреть совершенно потерянную морду Баал-Зевува, который не сводил взгляда с Едэлем, раскрыв рот от удивления. Но я знал точно – он не посмеет возразить. Аэшма-Дэва с Веельфегором выглядели безучастно, по их хладнокровным лицам не было понятно, удовлетворены ли они результатом. Ма-Амон же был более всех доволен – улыбнулся, искоса и хитро поглядывая на ничего не соображающего Баала. А вот на Эйлеля я боялся даже мельком бросить взгляд, ведь его реакцию было нетрудно предугадать – ясно это показывала его горькая и до слёз острая энергия, которую он под давлением эмоций перестал скрывать.

– Есть ещё кое-что… – обратил на себя внимание Едэлем. – Отвечать за это будут… Хм… Эйлель вместе с Левиафаном. Геридон, постепенно начинай вводить их в курс дела, – твёрдо добавил он и направился к дверям.

За ним последовали все Ниссахс, кроме его сына, который остался стоять на месте, прожигая меня ожесточённым взглядом, из-за чего я невольно попятился назад и пожелал только одного – поскорей убраться восвояси.

– Хоть отец и велел, но я не собираюсь заниматься делами вшивого Эрита, Геридон! – обратился он ко мне, когда двери за ушедшими затворились.

Я не знал, что ему сказать… Да и Эйлель точно не ждал от меня ответной реплики. Любое слово сейчас было бы использовано против. Взглянув на меня с явным презрением, он быстрым шагом направился в сторону дверей и, оказавшись подле них, кинул напоследок:

– Со смертными тем более. Пусть только попробуют попасться мне на глаза!

– Сальвдиум, вы ведь глава терсии демонов? Вы Геридон?

Проморгавшись, я по привычке оглядываю того, кто отвлёк меня от ностальгических воспоминаний: ангелочек самый обыкновенный – щупленькая, среднего роста блондинка с бледной кожей и светло-серыми глазами, за спиной белые крылья с лёгким серебристым переливом. Одета тоже слишком «по-ангельски» в светлые тона: белая рубашка, серые брючки и белые кеды. Ничего примечательного и как-то, кхм, совсем не женственно.

Молча киваю ей в ответ, едва заметно улыбнувшись, подмечая, как она побаивается стоять со мной рядом.

– Я – Самаэль, – говорит ангелочек своим высоким голосом. – Мой отец Михаэль решил, что мне пора начать обучение здесь…

Цокаю, чтобы остановить её пояснения. Здорово, конечно, что она дочь самого Архангела, но мне всегда было плевать на происхождение. Терпеть не мог все эти ранги, статусы и разделения – я признаю лишь силу, которой, к собственной гордости, обладаю в достаточном объёме.

– Ближе к делу, Самаэль, – проговариваю, чувствуя её сладкую энергию с небольшой кислинкой.

– Аг пинитет…

Девушка тушуется, прижимая свои крылья ближе к спине, отвечая мне на солус, но успевает вовремя опомниться, переходя на эквил.

– Впервые в своей жизни вижу демона, – поясняет она, поправляя ворот рубашки.

Значит, совсем молоденькая… Нелепая… Видимо, высокородный родитель ни разу не выпускал своего отпрыска из Хадая. Что ж, не завидую. Шедимс точно начнут высмеивать её за наивность, которую видно невооружённым глазом. Тазер тавах, бакуриш!

– Когда мы летели в Эрит, – продолжает ангел, постоянно делая паузы, подбирая подходящие слова, – на одном из юнаулосил я увидела девушку…

– И что в этом странного?

Даже бровью не веду, надеясь, что она оставит меня в покое. Не понимаю, в чём странность. Мало ли, что бессмертным взбредёт в голову.

– Ну… – мнётся та, кто назвала себя Самаэлем, – у неё были необычные синие крылья…

– Просто одна из «ваших» решила посидеть на камушке.

Пожимаю плечами, отвечая с привычным равнодушием, но в памяти сразу же перебираю всех учеников, у которых могло быть схожее оперение.

Таких в Эрите нет.

– Извините, – Самаэль отрицательно мотает головой, – я знаю почти всех жителей Рая и с уверенностью могу сказать, что никогда не встречала ангела с таким цветом крыльев.

Её слова звучат весьма убедительно… И тот факт, что дочь высокопоставленного Архангела видела хотя бы раз всех белокрылых, имеет место быть.

– Я взгляну? – как можно мягче спрашиваю, чтобы не напугать.

Самаэль кивает, сама делая шаг навстречу. Больше не медля, я всматриваюсь в её глаза, пытаясь увидеть необходимое воспоминание. Как я понимаю, новоиспечённая ученица вышла из библиотеки тицеля и направилась за остальными к краю парящего острова, где потом взлетела и постепенно начала отставать от основной цепочки. Хм, не думал, что у дочери Архангела могут быть такие немощные пёрышки.

Вскоре она и правда увидела девушку, которая находилась даже не на островке – на маленьком осколке парящей суши. Несколько раз прокрутив данное воспоминание, я пытаюсь понять, видел ли я её когда-нибудь… Но образ слишком расплывчатый, да и с такого дальнего расстояния Самаэлю не было видно.

Очень подозрительно.

– Может быть, это демон? – бросает бакур, но я тут же качаю головой в ответ.

Нет, среди наших уже давно нет представителей с синими крыльями.

– Почему не сказала вашему провожатому? – с упрёком спрашиваю я, отстраняясь от ангела.

Ведь с ними же должен был быть кто-то из «взрослых». Мурри упоминала, что как раз с новенькими прилетит сюда. И обычно она никогда не пустословит…

– Никто нас не провожал, – несвязно бубнит Самаэль, – нам просто сказали следовать за старшими учениками.

Ну, бессмысленно полагаться на «старших», которые ничего дальше своего носа не видят. Понятно теперь, почему никто, кроме юной и слишком впечатлительной белокрылой, не обратил внимание на девушку.

– Проверим, что за неженку ты нашла, – на выдохе произношу я. – Где?

– Я… – хмурится ангелочек. – Я помню лишь примерно.

– Тогда по старинке.

Одним взмахом оказываюсь в воздухе высоко над Эритом, чувствуя приятный прохладный ветерок. Но похоже, что полёт будет не таким быстрым, как я предполагал, – Самаэль еле поднимается, не в полной мере владея своими пёрышками. Что ж, трудно ей придётся на уроках, но ничего. Новый учитель по полётам дело своё знает.

Когда ангел наконец равняется со мной, то указывает направление, и мы летим на восток.

А вдруг это новый инсертум?

Но я отбрасываю мысль моментально. Не может такого быть – смертные души появляются в строго определённом месте: на краю скалы неподалёку от Эрита, и об их появлении всегда свидетельствует предшествующий метеоритный дождь. Но сегодня ничего подобного не наблюдалось. Неразбериха полная.

Помимо дум о загадочной девчонке мне приходится то и дело оглядываться и дожидаться еле поспевающего за мной ангела. Ей определённо не хватает опыта: парящие островки она облетает с трудом – от них нужно ещё успеть увернуться. Хорошо, что у меня отменная реакция, – в очередной раз хватаю её за руку и тяну, чтобы она – не дай Едэлем – не врезалась в парящую скалу. И чему только учат ангелочков?

Вскоре на горизонте показывается островок, где и правда виднеется размытый силуэт, и чем ближе мы подлетаем, тем отчётливее я осознаю, что ангелочек говорила правду.

Девушка. И перья синие, больше напоминающие крылья земных бабочек. Но что-то с ней точно не в порядке – она лежит у самого края и не шевелится.

Приземлившись, я первым делом помогаю Самаэлю устоять на месте, подмечая про себя, что над приземлением ей тоже стоит поработать. Девушка тяжело дышит от быстрого полёта, стирая со лба пот. Никакой выносливости. О стандартной разминке перед тренировкой она ничего не знает.

– Порядок?

– Да, спасибо… Просто не привыкла к частым долгим перелётам, – отвечает она, не отрывая взгляда от незнакомки.

После я подхожу к незнакомке поближе, чтобы лучше разглядеть. Из-за того, что левое крыло полностью закрыло тело, ничего не видно, кроме золотой копны кудрявых волос. На наше появление она никак не реагирует, продолжая лежать неподвижно.

– Она спит?

В голосе Самаэля читается испуг, она боится подойти к ней – продолжает стоять на месте, наклонив голову набок.

– Не знаю, – словно сам себе говорю и отодвигаю перья, чтобы нащупать пульс, но тут мой взгляд спускается вниз, и я останавливаюсь.

Ливах!

Да она совершенно голая!

Торопливо снимаю свой чёрный плащ и накрываю девушку, аккуратно убирая волосы с лица, и словно от моих манипуляций её веки начинают слабо трепетать. Начинаю поочерёдно убирать ткань плаща – то с ног, то с рук, то с других частей тела, – чтобы оценить степень повреждений, не желая полностью оголять девушку. Ладони в ссадинах – скорее всего, она царапала ими камень. У основания крыльев запеклась кровь, а на животе три небольших, но глубоких пореза. Почему они не поддаются регенерации? Что-то экстраординарное, не иначе. Но ничего смертельного – выкарабкается.

Собираюсь уже окончательно укутать девушку в плащ, как замечаю яркий красный проблеск на тонкой шее. Отодвинув чёрную ткань, застываю на месте, не в силах пошевелиться, ведь на груди у неё броским пламенем искрится рубин!

Пытаюсь проморгаться, не веря своим глазам. Провалиться мне на месте в Гиенум или куда-нибудь подальше! Что тот самый камень делает на шее у бывшей смертной? Он же был утерян!

– Она сильно ранена? – обеспокоенно произносит ангел за моей спиной. – Может быть, я попробую помочь?

– Ей помогут в лазарете, – отрезаю я, не желая больше ни секунды оставаться здесь. – Возьмись за плечо.

Нужно срочно переместить её!

Наконец ангел послушно кладёт свою ладонь поверх моей рубашки. Прижимаю девушку к себе, чтобы освободить левую руку, и щёлкаю пальцами.

Мы оказываемся у бокового входа в Эрит. Бакур тут же опускает руку, но не перестаёт разглядывать незнакомку с неприкрытым любопытством.

– Твоя миссия выполнена…

Ясно давая понять, что больше ей здесь делать нечего, иду в сторону дверей лазарета.

– Иди в свою кроватку, скоро отбой.

Но Самаэль будто не слышит и глазами как у побитого щенка смотрит на девчонку и следует за мной. Лучше бы подумала о том, как не стать посмешищем Эрита из-за мягкости своего характера. Ангел ангелом, но себя в обиду давать нельзя.

– Кто она? – очнувшись от созерцания, спрашивает Самаэль, словно не слыша то, что я ей только что сказал.

– Новый инсертум.

Какой она, беззер, инсертум? Перья ведь не серые, как у других типичных представителей. Но других разумных вариантов у меня просто нет.

– Я смогу её позже навестить?

– Если лекарь разрешит, – холодно отвечаю, оказавшись перед лазаретом. – Спасибо, что проводила. Но теперь ступай к себе, Самаэль.

Ангел, вежливо улыбнувшись, уходит по коридору в сторону женского крыла, а я возвращаю взгляд на девчонку с не менее загадочным рубином, пинаю ногой дверь и захожу внутрь просторного помещения, залитого светом зажжённых свечей. По обе стороны от меня располагаются больничные койки, аккуратно застеленные кипенно-белым постельным бельём. Подхожу к одной из них и укладываю девушку, не снимая своего плаща, – пусть этим занимается Амелия, лекарша-ангел.

Однако прежде нужно снять камень – если это то, о чем я думаю, то нельзя, чтобы оно попало в чужие руки.

Тяну руку, соприкасаясь пальцами с гранями драгоценности, и…

Удар, толчок и резкая волна боли. Кожу словно обдаёт потоком разгорячённой лавы, а энергия – такая сильная и тёмная – отбрасывает меня прямо к дверям лазарета.

Диха!

Поднимаю руку, что держала камень, и вижу, как от первых фаланг двух почерневших пальцев идёт едва заметный дым.

Что я наделал?

Поднимаю взгляд на девушку, на которую произошедшее никак не повлияло.

Это точно он!

Девра хаса!

Дав скорые указания Амелии, спрятав от неё ладонь, пулей добегаю до Нертиса, где находятся рабочие кабинеты и покои преподавателей. Стараюсь дышать ровнее, но свежий воздух совсем не помогает справиться с волнением, и я по привычке достаю чётки, надеясь, что они помогут.

Мне срочно нужен Фаэ. Надеюсь, он до сих пор корпит над документами и не спит – ангелы возвели бюрократию до уровня сюрреалистичного. Похлеще, чем у шедимс.

Подняв голову наверх, я ищу взглядом окно кабинета шавоним и выдыхаю с облегчением: там горит неяркий свет. Значит, точно пашет без отдыха.

Расправив крылья, взмываю вверх и подлетаю прямо к окну – времени подниматься нет. Престол действительно бодрствует – задумчивый и усталый, он горбится над каким-то раскрытым свитком и скрупулёзно выводит свои витиеватые буковки. Окна закрыты изнутри на щеколду, и чтобы не пугать его своим странным появлением, аккуратно стучу в окно – Фаэ вздрагивает, с удивлением косясь, и сразу же встает с места.

Взметнув бровь, он открывает мне путь внутрь и, недоуменно оглядывая меня, спрашивает:

– Решил вспомнить молодость?

Сначала не понимаю, что он имеет в виду, пролезая через небольшой оконный проём, а потом смекаю, что мне не по статусу для таких претенциозных появлений.

– Нет времени, – отвечаю ему, качая головой. – Сегодня дочурка Архангела – новоиспечённая ученица Эрита – нашла на парящем клочке земли…

Подробно рассказываю обо всём, завалившись в кресло напротив его стола, а пока пересказываю, начинаю ещё сильнее волноваться, сжимая в руке бусинки. Фаэ слушает внимательно, но с каждой минутой становится всё угрюмее и задумчивее. Он по обыкновению начинает заваривать крепкого чаю для нас обоих, а потом, разлив по кружкам, протягивает мне одну. Принимаю её резким движением и, сделав глоток, вливаю в себя крутой кипяток с приятным привкусом мелиссы, ни капли не поморщившись.

– Я даже не знаю, как описать самое ужасное… – ставлю почти пустую кружку на его рабочий стол поверх стопки бумаг. – На шее девчонки висит кулон, а камень – точь-в-точь рубин с перстня Эйлеля.

– Ты уверен, мафос? Мало ли на свете таких камней.

В ответ поднимаю свою руку, показывая Фаэ пострадавшие пальцы, которые, если мне не изменяет память, будут долго восстанавливаться, а после точно останутся шрамы.

– Дать тебе заживляющую мазь? – сразу спохватывается шавоним, удивлённо и очевидно брезгливо оглядывая повреждения.

– Бесполезно… Зато я точно убедился, что это он, – смахиваю пот со лба свободной рукой. – Эта девра произошла лишь из-за того, что я попытался снять кулон. Меня отбросило аж к дверям, зато на девушке никаких повреждений. Мне в пору выдать красную карточку за отсутствие мозгов.

Закончив, я обессилено откидываюсь на спинку кресла. Так и не сделав ни одного глотка, Фаэ ставит кружку на специальную подставку и, потирая подбородок, думает о чём-то о своём, и какое-то время мы молчим, осмысливая произошедшее.

– Вот оно как… Получается, что рубин охраняет своего обладателя? Ваиде терест!

– Я поэтому и сразу пошёл к тебе, Фаэ. Ты хорошо разбираешься в такого рода загадочных штуках… Помоги мне.

Он молчит, и я невольно начинаю оглядывать его кабинет, останавливая внимание на песочных часах, которые с наступлением полуночи переворачивались, начиная очередной отсчёт земных суток. Сейчас риска указывала около одиннадцати часов вечера.

– Хорошо, – спокойно отвечает шавоним, беря со стола книжку с потёртым золотым переплётом, которую всегда носит с собой. – Посмотрим, что с этим можно сделать.

Вместе с Фаэ мы направляемся в лазарет, идя тихо, дабы не привлекать внимания дежурных учителей, ловящих неспящих учеников, что нарушали основополагающее правило: не шастать по территории после отбоя. Тихим ходом мы добираемся до больничного крыла, где нас уже ожидает Амелия.

– Она ненадолго очнулась, но настолько была не в себе, что я дала ей успокоительного. До утра бедняжка будет крепко спать. Совсем без сил осталась…

– Спасибо, Амелия, – на выдохе произношу я.

Ну хоть о состоянии её здоровья можно не думать.

– Если будет нужно, я в кабинете, – отвечает ангел и после удаляется, плотно закрывая за собой дверь.

Тем временем Фаэ подходит к кровати, где лежит заботливо переодетая в белую больничную рубашку девушка, отодвигает ворот, чтобы рассмотреть камень, и недовольно хмыкает.

– Ты ещё легко отделался, Гер, – проговаривает он, посмотрев на меня в упор. – Камень мог отправить тебя в Облис, подержи ты его в руках чуть дольше. Это опасная материя. Снять его вот так просто не получится… Мне нужно хорошенько подумать, как это сделать.

А я до последнего надеялся, что Фаэ найдёт выход. Надеялся, что у ангелов существует какое-нибудь блокирующее заклинание, чудодейственный порошок, волшебный эликсир… Что угодно, лишь бы снять этот злосчастный кулон! И если бы так получилось, то я бы немедля кинул его в Геклу, глазом не моргнув. В пекло этот камень!

– Так, что тогда мы из всего этого имеем? – начинаю бродить по лазарету, обдумывая сложившуюся ситуацию. – Если Эйлель увидит, то он сразу же всё поймёт. Ливах нереш! Он просто убьёт и её, и всех тех, кто замешан в этом цирке.

Отрадная перспектива, ничего не скажешь. Особенно если учесть, что в этом опять замешан я!

– Но, с другой стороны, он может никогда и не увидеть несчастную, – размышляю уже вслух, пытаясь найти хоть одну ниточку, при которой всё же останусь живым. – Йоревам так ненавидит смертных, что ни разу за время существования Эрита сюда не заявился. Надеюсь, что он не изменит своего решения и дальше будет всеми правдами и неправдами избегать этого места, пока мы что-нибудь не придумаем.

Но оставалось ещё одно действующее лицо, которое могло сорвать этот зыбкий и шаткий план.

– А что Левиафан? – задаю я сам себе вопрос и останавливаюсь. – Он ведь не етах и не будет зря провоцировать сына Едэлем, так ведь? Зная, чем всё обернулось в прошлый раз…

– Придержи коней! – прерывает Фаэ, оказавшись перед моим лицом. – Всё гораздо проще! Достаточно того, чтобы девушка не привлекла внимания. Для этого я могу скрыть энергию, особенности крыльев… и хм… сам камушек. Никто, кроме нас и самой девушки, его больше не увидит.

Ливах, это наше спасение! Находчивости шавоним не занимать! Без них никто не обратит на неё внимания – Эйлеля здесь как не было, так и не будет, а у Левиафана столько дел, что он не скоро носа из Нертиса высунет! Да и помнит ли он вообще, как выглядела та… несчастная…

– Ты гений, Фаэ! – с облегчением выдыхаю я.

Он в ответ кивает и в знак поддержки кладёт мне руку на плечо.

– Это не вызовет подозрений, ведь у инсертумов энергия может долго не проявляться.

– Так, что нужно делать?

– Если проснётся, то придержишь, – поясняет Фаэ и встаёт у изголовья кровати, а я обхожу и встаю с другой стороны.

Он начинает бормотать что-то несвязное, постепенно приближаясь лицом к спящей. Затем кладёт ей руку на лоб, не прерывая шёпота, и – о чудо! – под воздействием «заклинания» перья её начинают заметно тускнеть, приобретая невзрачный серый оттенок, какой присущ всем новоиспечённым инсертумам.

Спустя некоторое время Фаэ заканчивает «колдовать» над девушкой, устало отстраняясь от неё:

– Я сделал всё, что мог.

– Размер крыльев всё равно будет привлекать всеобщее внимание, – проговариваю я обречённо. – Что будем делать?

Это создаст вереницу вопросов и никому не нужных ялутс…

Ох, Едэлем! За что мне это?

– Будем приглядывать, – прерывает Фаэ, поправляя одеяло и накрывая девушку по шею. – Будем заниматься дополнительно, чтобы у неё не было ни секунды свободного времени праздно шататься по Эриту. А пока мы ищем способ избавить её от этого… обременения. Пусть сразу учится полётам – это хоть как-то объяснит окружающим неестественный для инсертумов размер крыльев.

Возможно, это сработает. Тогда ей нужен действительно тот, кто в этом настоящий профессионал.

Роуз Агата Уильямс

Я дома?

Морщусь от яркого света, нежась в таком знакомом ощущении комфорта. Переворачиваюсь, ощущая под собой мягкость матраса, что приятно хрустит из-за смены положения, и закутываюсь сильнее в пуховое одеяло. Скоро прозвенит будильник, напоминая о том, что меня ждёт очередной будний день, поэтому стоит насладиться мгновениями сна до последнего… Хотя если солнце уже прорвалось сквозь жалюзи, значит, я уже проспала. Придётся ехать на учёбу не позавтракав…

Открываю глаза, постепенно привыкая к ярким дневным лучам, и оглядываю помещение, что ни в коем разе не напоминает родной дом. Надо мной высокий сводчатый потолок, выполненный в раннем готическом стиле, витражные окна с изображением ангелов, низкая люстра со множеством свечей и выбеленные голые стены.

Где я?

От шока резко поднимаюсь над кроватью и сразу ощущаю пронзительную боль. По мне как будто грузовик проехался – тело ломит, голова гудит, словно ей играли вместо мяча в бейсбол, и…

Ещё что-то… Что-то лёгкое и пушистое прямо сейчас без остановки щекочет локоть левой руки.

Я поворачиваю голову и вижу огромные серые крылья. Мои крылья.

Это же был просто сон! Парящий клочок земли. Облака. Кровь и появление крыльев за спиной. Нет, не сон! Это был настоящий кошмар! Но сейчас что-то изменилось: будто сами перья другие, не такие, какими я увидела их в кошмаре…

– Крылья могут менять цвет со временем, – произносит голос – низкий, хрипловатый и совершенно незнакомый.

Сразу поворачиваюсь в сторону, откуда исходит звук, но в этот же момент в шею резко простреливает болью так, что аж перед глазами плывёт, а крылья, словно в такт моим ощущениям, вздрагивают.

– Не делай резких движений, ты ещё не совсем окрепла, – снова этот голос, принадлежащий фигуре в тёмных одеждах, которую я пытаюсь разглядеть сквозь мерцающие разноцветные пятна.

Но вскоре боль спадает, зрение вновь становится ясным, и я различаю стоящего в десятке футов от моей кровати мужчину приблизительно лет сорока, полностью облачённого в чёрное: брюки, рубашка, плащ, как у Бэтмена из комиксов DC, а за ним – крылья цвета графита, сгибы которых венчают острые чёрные шипы. Взгляд его – хмурый и серьёзный – мне кажется обеспокоенным; глаза вроде карие, но почти прозрачные, как стекло, внимательно оглядывают меня.

Машинально натягиваю к самому подбородку одеяло, не желая, чтобы незнакомец видел меня в таком состоянии.

– Не волнуйся, лекарша надела на тебя сорочку после осмотра, – проговаривает он как можно доходчивее. – И для твоего полного спокойствия добавлю: я при этом не присутствовал.

Хочется прыснуть от шутки, но живот простреливает болью. Да что же это такое? Провожу ладонью по нему поверх ночной рубашки и чувствую сквозь ткань три тонкие полоски от колющих ударов. Как же это странно…

Стоп!

Я ведь умерла!

Снова перед глазами проносятся воспоминания из клуба. Снова разъярённое лицо свихнувшейся Рэйчел и голос Эштона…

Нож для резки лимонов!

Какая же каша в голове…

Если я умерла, то что я делаю в незнакомом месте в компании взрослого мужчины?

– Я в Раю? – спрашиваю первое, что приходит на ум, возвращая взгляд на незнакомца.

Вид его кричит, что он совсем не ангел. Ну или не человеческое представление о них. Незнакомец вроде бы не имеет особо благоговейного образа, обращённого к небу, не держит руки в молитве. Он выглядит как обычный человек, и только крылья сзади выдают в нём… не человека.

– Нет, – всё же отвечает он, едва ухмыльнувшись. – Но и до Ада ты пока не доросла.

Он так спокойно произносит слово «Ад», что во мне моментально рушатся все прежние убеждения… Словно меня бросили в холодные воды Мичигана.

Подождите… Рай и Ад существуют на самом деле?

– Я… – сглатываю, стараясь хоть как-то смочить пересохшее горло. – Неужели я всё-таки в лимбе?

Мужчина усмехается ещё сильней, закатив глаза, и начинает медленно и вкрадчиво пояснять:

– Ты попала в место, где обучаются ангелы и демоны. Иногда к нам попадают души умерших людей. Ты одна из них. Смирись.

Полученная информация просто не укладывается у меня в голове. Невольно представляю себя персонажем из книг о Гарри Поттере. Магл, по счастливому стечению обстоятельств получивший письмо из Хогвартса? Немного опоздали с оповещением – школу я уже давно окончила.

– Это что, какая-то шутка? – вырывается из меня сквозь нервный смех, чем привожу в недоумение мужчину.

Но в этот же момент дверь в палату открывается и внутрь заходит миловидная женщина. Охровое платье в пол подчёркивает её элегантную фигуру, пшеничные волосы забраны в высокую причёску, тем самым давая возможность тщательно разглядеть приятное круглое лицо с мягкими чертами и большими светло-карими, больше напоминающими оттенок латуни, глазами, которые сочетаются с её аж четырьмя крыльями с медным переливом. Она первым делом обращает внимание на мужчину и подходит к нему, уверенно чувствуя себя на высоких каблуках.

– Ох, прошу прощения. Я пришла, как только Престол Эфаэль сообщил мне о новенькой, – произносит виновато женщина, а затем делает паузу, всматриваясь по очереди то в моё лицо, то в его, в недовольстве хмуря брови. – Похоже, что я опоздала и ты уже успел напугать девушку. Верно, Геридон?

Мужчина в ответ хмыкает, прижимая руки к своей груди, и ничего не отвечает, на что женщина качает головой, на этот раз обращаясь с улыбкой ко мне.

– Здравствуй, милая. Моё имя Муриэль. Я и Геридон – твои будущие учителя, правда? – говорит она и кладёт руку ему на локоть, пытаясь вернуть обратно в разговор.

Мужчина не поддаётся, отпрянув от женщины, он делает пару шагов в сторону, видимо передавая ей все бразды правления. Он выглядит напряжённым и уставшим, и мне как будто мерещится, что от него веет странным запахом сажи, словно он всю ночь просидел у лагерного костра. А женщина, наоборот, кажется открытой и участливой; плавной походкой она подходит к моей кровати и садится на стул рядом, продолжая мило и сочувственно улыбаться. От неё же исходит приятный запах молочной карамели, напоминая о сиропе, который добавляли в латте в небольшой кофейне через дорогу от моего университета.

– Я думаю, Геридон уже успел рассказать о том месте, где ты очутилась. Это Эрит… Институт, где вместе учатся ангелы, демоны и инсертумы – такие, как ты.

– Инсертумы? Это…

Кажется, от волнения я потеряла дар речи, отчего сжала в руках одеяло.

– Инсертумы – это души умерших людей, которым выпадает шанс стать бессмертными, – поясняет ангел, тяжело вздыхая. – Но для этого нужно время.

– Почему именно я?

Судя по пустым заправленным койкам, это лазарет или больница, никак не место, где чему-то учатся. Я в психушке? Думаю, я всё-таки сошла с ума, так как происходящее сейчас мне сложно соотнести с привычной реальностью.

– Милая, – медленно отвечает Муриэль, кладя мне на плечо свою тёплую ладонь, – я понимаю, что ты не осознаёшь происходящего, но дай себе время. Никто здесь не причинит тебе вреда. Демоны, ангелы – это лишь название, потому что в каждом есть и плохое, и хорошее. Вскоре ты сама поймёшь это, как и то, почему оказалась здесь.

Из-за двери с противоположной части помещения появляется ещё одна женщина в скромном бледно-розовом платье. Она приветливо улыбается всем и, поправив светло-русые волосы, подходит к моей кровати. За её спиной красуется пара белых крыльев с редкими нежно-голубыми вкраплениями на самых кончиках перьев.

– Доброе утро, – произносит она всем сразу, а затем переводит ласковый взгляд на меня. – Наконец-то ты очнулась. Сейчас будем проводить осмотр.

– При нём? – бросаю я, смотря на Геридона.

Наверное, слишком грубо вышло. Но мужчина на мою фразу опять закатывает глаза, саркастически ухмыляясь.

– Конечно нет! Амелия проведёт осмотр, как только мы уйдём. Никто не будет тебя смущать, – добавляет Муриэль, и все трое смотрят на меня, ожидая какого-то ответа.

Сглотнув ком в горле, я молчу, не в силах произнести и слова. Чувствую себя героиней дешёвого ситкома, в который мне каким-то образом удалось попасть. Сейчас должны начаться аплодисменты и заразительный смех приглашённых зрителей. Но его нет…

– Так, на чём мы остановились… – протягивает Муриэль, пытаясь как-то поддержать разговор. – Для начала как твоё имя, милая?

– Роззи, – выпаливаю я по привычке.

– А полное? – более настойчиво произносит Геридон.

– Роуз, – произношу, прокашлявшись. – Роуз Агата Уильямс.

Почему-то после моих слов мужчина удивляется и достаёт из кармана брюк чётки, начиная мастерски перебирать их пальцами.

– Роуз… Какое красивое имя, – улыбается Муриэль, а Амелия ей в такт кивает.

– К тебе, как и ко всем инсертумам, будет приставлен куратор, – внезапно вклинивается Геридон. – Если Амелия решит, что твоя рана зажила, то вечером он сопроводит тебя в твою комнату.

– Я думаю, бедной девочке сейчас ни к чему столько лишней информации… – мелодично проговаривает Муриэль. – Ты постепенно вникнешь, а мы тебе в этом поможем. Нет смысла торопиться…

– Ещё вопросы есть? – отрезает Геридон, нарушая увещевания ангела.

Есть! Точнее, они были – тысячи вопросов, миллионы догадок и миллиарды выдумок, но из-за холодного взгляда и тона мужчины все они разбежались, оставляя в голове полнейшую пустоту. Мой мозг напоминает сейчас перекати-поле в безжизненной пустыне из старых вестернов.

– Ей пока и этого достаточно, – более твёрдо произносит Муриэль, нахмурив брови, обращаясь к… демону. – Дай ей свыкнуться хотя бы с этим.

– Она права, – подтверждает Амелия, повернувшись к Геридону. – Девочке нужен покой.

Муриэль благодарно кивает лекарю и, встав со стула, подходит к своему коллеге, давая понять, что на этом разговор окончен.

– Отдыхай, милая, и ни о чём не волнуйся.

– И без куратора ни шагу из лазарета! – настойчиво произносит мужчина напоследок.

После он с Муриэль направляются к дверям и покидают помещение, оставив меня наедине с лекаршей.

Амелия оказалась самой вежливой, аккуратной и сочувствующей врачевательницей, которую мне довелось встретить. Она деликатно осмотрела мои раны, сообщив, что те успешно заживают, но не так быстро, как это должно быть, и что лучше мне ещё одну ночь провести под её чутким наблюдением. Это меня огорчило, ведь кому охота находиться в четырёх стенах и не понимать, что происходит за их пределами.

– А я могу где-нибудь помыться? – спрашиваю после того, как лекарша на всякий случай осмотрела мои крылья и мельком объяснила, как обращаться с ними.

– Конечно. Напротив моего кабинета ванная комната. Там есть всё необходимое – полотенца, халаты, а одежду я тебе одолжу свою – повешу на крючок у раковин, пока ты будешь принимать процедуры, – произносит женщина, мило улыбаясь, не забыв добавить более командным голосом: – Но затем сразу же в кроватку.

Она так говорит, будто я вчера родилась, поясняя каждую несущественную деталь. Но, наверное, для бессмертного это и правда так.

Поблагодарив её, я медленно встаю с кровати и на ватных ногах направляюсь к указанной Амелией двери. Действительно – ванная комната с несколькими душевыми, как в общежитии, и с огромным зеркалом над рядом раковин на противоположной стене. Всё как у людей… Опять ловлю себя на мысли, что это точно ситком или реалити-шоу «Розыгрыш», а я брожу среди искусных декораций.

Сняв больничную рубашку и положив её на край раковины, захожу в первую же душевую, включаю тёплую воду и, встав под душ с головой, пытаюсь хоть как-то расставить происходящее по полочкам.

Вот она я. За спиной крылья, которые в кабинку-то с трудом пролезли. Такие большие… Больше, чем у Геридона, и тем более чем у Амелии… И что теперь? Как я понимаю, у меня нет другого выбора. Придётся учиться здесь, познавать новый, неизвестный мир, жить вместе с ангелами и демонами и как-то пытаться найти с ними общий язык? Ох… Как бы сейчас я хотела оказаться дома… Вернуться к папе… Интересно, а у меня появится возможность хоть глазком взглянуть на него?

Невольно начинаю перебирать в памяти моменты, связанные с ним: то, как он играл со мной в бейсбол на заднем дворе или учил кататься на велосипеде, а я, никогда не отличавшаяся скоростью и реакцией, плохо ловила мяч и постоянно падала. Как-то он увидел, как я рисую на стенах в своей комнате, и вместо того, чтобы отругать за хулиганство, записал меня в художественную студию… Джо… Я всегда знала и наивно полагала, что мы есть и всегда будем друг у друга… И что теперь?

Поджимаю губы, стараясь не поддаться эмоциям, но они настолько переполняют, что слёзы сливаются с водой и уносятся вниз на белоснежный кафель. Как бы я хотела забыть обо всём этом, как о страшном сне.

Жаль всё же, что это не он.

– У тебя всё в порядке? – не заходя в ванную, неожиданно спрашивает Амелия.

– Да-да, спасибо, – утирая слёзы, отвечаю я, выключая воду. – Всё в порядке…

А в порядке ли? Я чувствую себя подавленной, растерянной… Абсолютно не понимаю, что делать и как теперь мне жить. Всё так резко изменилось, всё непривычно, необычно, ново. Смогу ли вообще когда-нибудь вписаться в этот мир?

Выхожу из душа, оборачиваясь в махровое полотенце, а затем подхожу к запотевшему зеркалу. Протираю его по привычке рукой и замираю, сначала даже думаю, что у меня начались настоящие галлюцинации.

Мои глаза… Что с ними?

Чистым полотенцем начинаю интенсивно их тереть, а затем подхожу к двери и открываю её, чтобы выпустить весь пар из ванной, обратно возвращаясь к зеркалу.

Красные… Алые, как рубин, так и оставшийся на моей шее.

– Здесь кто-нибудь есть? – слышу незнакомый высокий голос и понимаю, что я всё ещё в одном полотенце.

Ловлю в отражении зеркала взгляд юноши лет семнадцати с очень приятными и тонкими чертами лица.

– Извини, я не хотела застать тебя врасплох.

Хотела? Я чуть было не ошиблась…

Заметив, в каком я виде, она смущённо отводит глаза, продолжая говорить со странным акцентом:

– Это… Я вчера первой увидела тебя на юна… парящем острове. Кхм… Очень волновалась и решила зайти узнать, как… э… как твоё самочувствие…

– Подождёшь пару минут? – не успеваю договорить я, как она молча кивает и исчезает из проёма.

Подхожу к крючку, где Амелия аккуратно развесила одежду на вешалках. Несмотря на то что у персикового платья достаточно глубокий вырез на спине, из-за слишком больших крыльев я с трудом натягиваю его на себя. Тут нужна сноровка, которой я пока не обладаю. Нацепив на себя туфли из мягкой бордовой кожи, что пришлись на удивление впору, и промокнув волосы полотенцем, выхожу в лазарет, посреди которого меня ждёт безымянная девушка. Она обращает внимание на меня, немного задержав его на моих глазах, а затем, расплываясь в милой и нежной улыбке, протягивает руку.

– Я Сэм…

– Роззи, – ответно протягиваю руку, скрепляя рукопожатие. – Ты тоже инсертум?

Последнюю фразу я произношу быстрее, чем мне удаётся её осознать. Ну какой она инсертум? Весь её светлый образ от бежевых кроссовок до светловолосой макушки кричит о другом – это самый что ни на есть настоящий «каноничный» ангел.

– Нет, я не инсертум, – произносит она, ни капли не смутившись. – Я дочь Архангела Михаэля…

Что?

– Какого Архангела? – переспрашиваю, не веря собственным ушам.

– Ну, Михаэля… Главы Святого Воинства, одного из детей Господа, – поясняет Сэм, переминаясь с ноги на ногу.

У меня будто весь мир с ног на голову переворачивается. При жизни не отличаясь особой верой, я кое-как могу осознать, что Ад и Рай всё-таки не выдумка, но… Получается, что всё написанное в Библии – истина? Бог, Сатана – они настоящие и существуют взаправду?

Сэм замечает моё недоумение и делает такое лицо, словно это она виновата в моём состоянии.

– Прости… Я, наверное, сказала не подумав. Тебе, верно, трудно… Ты же только сюда попала…

– Ничего, всё в порядке, тебе не нужно извиняться.

И чтобы немного абстрагироваться от такой шокирующей новости, я решаю поговорить о чём-то более приземлённом, если такое понятие вообще допустимо в этом мире.

– Значит, ты первая заметила меня?

– Ага. Я летела вместе с учениками в Эрит…

Она начинает рассказывать о том, как убедила Геридона проверить остров, где нашла меня. Сэм смотрит с таким сочувствием своими добрыми глазами, отчего у меня появляется ответное желание, и я тоже улыбаюсь. Она не похожа ни на кого из троицы бессмертных, которых мне довелось увидеть. В ней не чувствуется холодности и отстранённости Геридона, надуманной строгости Амелии, но и от приятной и сопереживающей Муриэль она тоже отличается, будучи тихой и застенчивой, внушая какое-то иное, более трепетное и родственное чувство.

– Честно признаюсь, я… очень волновалась за тебя… – вновь смущаясь, произносит она, заламывая пальцы. – Я прежде никогда не встречала инсертумов… А твоя рана… Как она?

– Спасибо, Сэм, всё хорошо, – отвечаю ей, подмечая, как она с облегчением выдыхает и сияет, как ребёнок.

Она оказывается просто замечательной. Усевшись с ней на кровать, мы болтаем о том, как и где я жила. Мне хотелось рассказать ей об этом, несмотря на то что внутри всё сжимается от грусти. От Сэм исходит такая приятная… Как назвать правильно? Аура, энергетика, обаяние? Что-то сладкое начинает витать в воздухе, приятно оседая на языке, напоминая воздушный зефир, который я с Джо любила поедать перед экраном телевизора.

И как я понимаю, Сэм тоже не ощущает неприятной скованности, какая бывает в начале знакомства. По её расслабленной манере говорить и отсутствию напряжения в теле я прекрасно вижу, что и ей достаточно комфортно находиться со мной рядом. С чем это связано? С её открытостью к любому существу, с желанием познакомиться с человеком? Мне приятно, что она спокойно рассказывает мне о своей жизни. Точнее, о том, как долго уговаривала отца отправить её в Эрит, и, как оказалось, он первое время и слушать не хотел.

– Отец боялся, что… демоны негативно повлияют на меня, – поясняет Сэм, тяжело вздыхая. – Но спустя где-то два эксил мне удалось переубедить его.

– Эксил?

– Да… Экс… Где-то десять лет по меркам смертных.

– Постой, десять лет? – останавливаю её, наклоняясь ближе, не скрывая удивления. – Тебе ведь не дашь больше семнадцати!

– Прости… Я вновь совсем забыла, что ты здесь новенькая, – Сэм виновато улыбается, прижимая руками скрещенные по-турецки ноги. – Могу сказать только за ангелов: мы взрослеем очень медленно, а для внешнего старения нужны определённые условия. Нас подталкивают к этому душевные потрясения… Боль, скорбь или потеря.

– И сколько тебе по-настоящему? – вырывается из меня совершенно неосознанно. – Ой, можешь не отвечать. Это нетактично.

– Мне нечего скрывать, – произносит Сэм. – По человеческим меркам это… Хм, сейчас… По человеческим меркам скоро исполнится сто семь… Нет, сто восемь… Правда, это не особо важно, потому что в Раю не празднуют дни рождения…

Я даже не заметила, как за разговором прошёл остаток дня, – уже не лучи солнца стали освещать больничное крыло, а на люстре как по волшебству зажглись восковые свечи.

Вскоре после этого в лазарет вернулась Амелия и, увидев Сэм, недовольно покачала головой, начиная причитать, что часы посещения давно окончены и что мне нужно отдыхать, чтобы завтра уж наверняка спать не на больничной койке, а в своей комнате. Сэм послушно выполнила указание и, напоследок улыбнувшись, попрощалась, заранее пожелав спокойной ночи. В ответ я махнула рукой, и после странного, но сытного ужина, который поглотила без разбора, ощутила жуткую усталость. Забравшись под одеяло, я моментально провалилась в сон, больше не в силах думать ни о чём.

Я проспала всю ночь и утро без снов, не слыша, как Амелия принесла завтрак – лишь открыв глаза, я сразу наткнулась на поднос с едой – и куда-то вышла из лазарета: о её былом присутствии рядом с моей кроватью напоминал лёгкий аромат шалфея.

Усевшись поудобнее, чтобы изучить содержимое завтрака, беру в руки вилку и нож, но меня отвлекает скрип дверной ручки. На пороге появляется высокий и хорошо сложенный мужчина… Нет, скорее парень, примерно мой ровесник, с мощными крыльями белого цвета с небольшими тёмно-серыми вкраплениями у самого основания.

– Здравствуй, Роуз, – говорит он приятным низким тембром. – Моё имя Даниэль. Я буду твоим куратором на время, пока ты не освоишься.

Подходя ко мне, он протягивает руку в знак приветствия, и внутри сразу разливается умиротворяющее тепло. От него веет той же плавной энергетикой, что и от Сэм, только с другим ароматом, больше похожим на запах перечной мяты. Принимаю рукопожатие, соприкасаясь с прохладной ладонью, и немного ёжусь от ощущений, на что Даниэль старомодно целует тыльную сторону ладони. Не удивлюсь, если мои щёки сейчас пылают от смущения. Так на Земле уже давно никто не делает, только если на великосветских раутах, да и то где-нибудь в Британии.

Никогда прежде не думала о таком, но неужели все, кто относится к ангелам, такие красивые? Он, как и Сэм, обладает каким-то внутренним мягким обаянием, а лицо, если смотреть с точки зрения художника, – настоящее произведение искусства, словно у скандинавского божества: острые скулы, симметричные черты лица, аккуратные губы – не пухлые, но и не тонкие, пронзительный, но одновременно нежный взгляд, сильная шея и широкие плечи. Только лоб его немного угрюмый, но это никак не портит общего впечатления.

– Утром я разговаривал с Муриэль и главами терсий, у людей они называются факультеты, – нарушает неловкую тишину Даниэль, оставшись стоять у моей кровати, легонько опустив мою руку. – Они подготовили для тебя расписание занятий, поэтому я решил принести его заранее, чтобы ты успела ознакомиться…

Он протягивает мне свёрнутый в трубочку пергамент, а затем опускает руку, обращая взгляд на поднос с нетронутым завтраком:

– О, я отвлёк тебя… Извини.

– Нет-нет, всё в порядке, – произношу я. – Составишь компанию? Мне кажется, таким количеством можно накормить целую толпу.

– Спасибо, я уже пообедал, – улыбнувшись уголками губ, отвечает он и садится на стул рядом.

Мне становится неловко от того, что я буду есть при нём, но ноющий желудок даёт о себе знать, требуя поскорее подзаправиться. Усаживаюсь поудобнее перед столиком и беру в руку тост.

– Пока ты завтракаешь, я объясню тебе свои обязанности как куратора, – начинает спокойно Даниэль, в то время как я поглощаю тост с… обычным клубничным джемом. – Первое время я буду сопровождать тебя по территории Эрита, чтобы ты не заплутала и быстрее освоилась. Параллельно я могу отвечать на твои вопросы – не стесняйся, инсертумам тяжело вникнуть, ведь вы раньше жили на Земле и не знаете законов Имморталиса, то есть мира бессмертных.

К своей «должности» Даниэль относится весьма серьёзно – ему придётся чуть ли не стать мне нянькой на некоторое время. А ему самому вообще этого хотелось или просто подошла его очередь? Спрашивать об этом как-то неудобно, и поэтому я продолжаю старательно вникать в каждое сказанное им слово.

– После того как ты освоишься и больше будешь знать об Имморталисе, моя необходимость как в кураторе отпадёт. Ты будешь продолжать учиться и жить здесь, пока не примешь сторону.

– А как её принять? – спрашиваю я, потянувшись за вторым тостом. – Точнее, что для этого нужно?

– К сожалению, не я должен дать ответ на данный вопрос, – пожимает плечами Даниэль. – Могу лишь отметить, что в какой-то степени всё зависит от твоего внутреннего, подсознательного… Желания, если можно так сказать. На моей памяти лишь пятеро инсертумов успели уже принять сторону. Людям тяжело даётся окончательный выбор, в них живёт куда больше противоречий и сомнений.

Получается, я в любой момент могу «переродиться» в ангела или демона? Удивительно. А можно остаться инсертумом на столетия и жить в стенах Эрита?

– Уверен, у тебя уже появились вопросы.

– Я… я даже не знаю, с чего начать, – честно отвечаю, поджав губы.

– Ну, начни хотя бы со своего расписания.

Развернув шершавую бумагу, выданную ангелом, тут же удивляясь от обилия занятий. «Тренировки по полётам», «Шедимуш» и «Ангелология» и ещё уйма непонятных слов… Но тут взгляд цепляется за строчку «Индивидуальные занятия», будто написанную другим почерком, и напротив, в графе преподаватель, стоят имена Геридона и некоего Эфаэля. Строчка повторяется каждую неделю в течение первого месяца, кроме единственного выходного…

– Что происходит на индивидуальных занятиях?

Мой вопрос явно застаёт Даниэля врасплох. Глянув в пергамент, он тоже удивляется…

– Не слышал о таких, – мягко добавляет он. – Бывают разовые, но чтобы регулярные, да ещё и с главами терсий…

Тогда с чего вдруг к обычному инсертуму столько внимания? Или после триумфального знакомства в меня настолько не верят, что желают кропотливо повозиться?

Мой поток внутренних риторических вопросов останавливает своим возвращением Амелия; первым делом она кивает мне в знак приветствия, но, завидев ангела, останавливается, а на её лице тут же застывает глупая улыбка.

– Ой, сальвдиум, Даниэль! А я тебя не заметила. Пришёл за девочкой?

Тон её голоса заметно преображается, став приторным и сладким, а навязчивый запах шалфея готов просто задушить в своих объятиях.

– Добрый день, Амелия. Да, если она уже здорова…

– Конечно-конечно, – щебечет женщина, поправляя пряди волос. – Она уже здорова, и делать ей в лазарете совершенно нечего. Но прежде… Может, чаю? – обращается она к ангелу.

– Спасибо, но откажусь – потом нужно помочь отцу, – произносит он, даже не глядя на лекаршу, вставая с места. – Тогда если ты готова, Роуз, то собирайся, и я провожу тебя до твоей комнаты.

– Мне нечего собирать… – растерянно проговариваю я, поднимаясь с кровати. – На мне даже платье не моё…

– Не волнуйся, в комнате у тебя всё будет на первое время, а платье можешь оставить себе, – продолжает щебетать лекарь, благосклонно улыбнувшись, но взгляда не отводя от парня. – Только не забудь через пару дней зайти ко мне: я должна убедиться, что с твоими ранами точно всё в порядке.

Покинув вместе с Даниэлем лазарет, мы оказываемся в большом широком коридоре с высокими нервюрами[32] с красивыми резными капителями. Ангел идёт неторопливо, позволяя мне проникнуться готической атмосферой Эрита, фасад которого уже можно увидеть в высоких узких окошках, но на этот раз без всяких витражей. Всё выполнено под стать стилю: контрфорсы[33]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мой господин (ит.).

Вернуться

2

Спасибо (ит.).

Вернуться

3

Отец (ит.).

Вернуться

4

Центральный из семи главных холмов Рима, одно из самых древнезаселённых мест в Риме.

Вернуться

5

Один из главных религиозных праздников в католицизме.

Вернуться

6

Военная должность, исполняющий обязанности главнокомандующего войсками римского папы.

Вернуться

7

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь (лат.)

Вернуться

8

В римской мифологии богиня растительного и животного мира, охоты, женственности и плодородия, родовспомогательница, олицетворение Луны.

Вернуться

9

Вид церковного наказания для мирян в христианской Церкви; имеет значение нравственно-исправительной меры.

Вернуться

10

Публичное сожжение еретиков, еретических сочинений по приговорам католической инквизиции в Средние века.

Вернуться

11

Описанное в Новом Завете искушение дьяволом Иисуса Христа во время его сорокадневного поста в пустыне, куда он удалился после своего крещения.

Вернуться

12

Комедийный боевик режиссёра Бретта Ратнера.

Вернуться

13

Крупнейший рынок под открытым небом в Чикаго.

Вернуться

14

Оживлённый район в самом центре Чикаго.

Вернуться

15

Неблагополучный и криминальный район Чикаго.

Вернуться

16

Цитата Вики Баум.

Вернуться

17

Прем. 11:13.

Вернуться

18

Песн. 8:6.

Вернуться

19

Сир. 9:8.

Вернуться

20

Один из библейских городов, который был уничтожен Богом за грехи их жителей, в частности за распутство. В более поздней библейской традиции Содом и Гоморра – олицетворение высшей степени греховности.

Вернуться

21

Олигархическое семейство, представители которого с XV по XVIII в. неоднократно становились правителями Флоренции.

Вернуться

22

Срок полномочий должностного лица.

Вернуться

23

Притч. 14:23.

Вернуться

24

Самый большой из дворцов во Флоренции, выдающийся памятник архитектуры Кватроченто 1458 г.

Вернуться

25

Щедрый синьор (ит.).

Вернуться

26

Вид официального папского послания.

Вернуться

27

Предводитель наёмных военных отрядов в итальянских государствах в XIV–XVI вв.

Вернуться

28

В Коране райские девы, которые будут супругами праведников в Раю. Утверждается, что гурии обладают поразительной красотой, покоятся на драгоценных коврах в роскошных, вечно зеленеющих садах, и в их объятиях правоверного ожидает бесконечное блаженство.

Вернуться

29

Ткань (обычно шёлковая), образованная блестящим атласным переплетением нитей.

Вернуться

30

Полупрозрачная волокнистая разновидность гипса с оптическим эффектом кошачьего глаза и шелковистым блеском.

Вернуться

31

Персонаж древнегреческой мифологии. Многоглазый великан, в связи с чем получил эпитеты «Всевидящего» и «Многоглазого», или «Панопта».

Вернуться

32

Выступающее относительно стены ребро готического каркасного крестового свода.

Вернуться

33

Вертикальный столб, выполняющий функцию усиления несущей стены, который выдерживает горизонтальные конструкции распора от сводов.

Вернуться