Ирина Дынина
Зло многоликое

Холодная вода
Если бы Татьяна знала о том, что ждет ее этим вечером на темной дороге, то, вот, честное слово – не побежала бы она ни на какую автобусную остановку, а осталась бы в городе, в своей крохотной, съемной комнатушке.
Целее бы была.
Эти, первые в сентябре, выходные Татьяна намеревалась провести в кругу семьи. Она, как проклятая, отпахала все три летних месяца, почти без перерыва и надеялась на то, что уж дома, в родном поселке, сможет наконец-то отдохнуть и расслабиться.
Словно наяву виделся Тане родительский дом, простой, с резными ставнями и высоким крыльцом, старые деревья перед окошками и огород, знакомый до последней травинки.
Надоел ей город хуже горькой редьки – пыль, шум, постоянная суета и интриги.
Это только кажется, что жизнь в городе – слаще меда. Как по мнению самой Тани – дурь и маета. Только вот, не было для девушки работы в родном поселке. Остались в нем на доживание одни старики, беспутная молодежь, которой-то и податься некуда, да семейство фермеров, владеющих почти всей свободной землей в округе.
Но идти на поклон к Самохваловым Тане не хотелось. Прекрасно помнилось ей, что Димка, встречавшийся с Татьяной с седьмого класса, подло поступил и бросил любимую девушку, так на ней и не женившись.
Да над невезучей Татьяной тогда весь поселок хохотал, едва ли не в голос – как же, как же, такая пикантная ситуация! Умнице и заучке Сидоровой обаятельный и заводной красавчик Димка Савельев предпочел Любку Самохвалову, плотную, ленивую деваху, с лицом, круглым, словно спутник Земли в пик полнолуния.
Зато, у Самохваловых имелись земли. И свинарник. И стадо бычков на сто пятьдесят голов. И деньги. Большие деньги, особенно для их нищего поселка.
Какая уж тут любовь, коли Николай, Любкин отец, в приданое дочери давал хороший дом со всеми удобствами и новенький, только с завода, автомобиль.
Димка и сломался. Женился на нелюбимой Любке и заделался фермером. Вернее, помощником Любкиного папаши.
До сих пор уши у Татьяны горели всякий раз, как она вспоминала тот злополучный день, горький для нее и счастливый для соперницы.
Тогда, сразу же после последнего экзамена, вечером, прибежала она к своему любимому Димке, благо, парень, вместе со своими родителями, жил неподалеку, как говорится – через две улицы и переулок.
Очень хотелось Татьяне похвастаться Димке своим новым платьем – легким, воздушным, из благородного белого шелка, похожим на платье невесты.
Да только не вышло ничего.
Бежала Татьяна, бежала, во двор к Димке заскочила, стукнув щеколдой от калитки, да так и застыла, как вкопанная – увидела она совершенно невозможную картину.
Её любимый Димка, такой милый и добрый, целовался с Любкой Самохваловой. И не просто целовался, целомудренно, едва касаясь своими губами пухлых Любкиных губ, а по-настоящему, по-взрослому – взасос.
Любка, так та, вообще, потеряв всякий стыд, к парню присосалась, точно пиявка, но и тот не терялся – одной рукой оглаживал бесстыдницу по пухлому заду, второй – стискивал пышную грудь.
И оба дышали, тяжело и часто.
Татьяна густо покраснела – как же так? Ведь он.. Ведь, она…
Жар бросился ей в голову – ведь еще вчера, Димка, ее любимый Димка, точно так же, жадно и бесстыдно, целовал ее, Татьяну, мял ее собственную, молодую, упругую грудь и…
Девушка едва не разрыдалась – ведь она, она, дура влюбленная, позволила своему парню все! Все то, о чем не раз и не два предупреждала ее мама.
Но, чего было тянуть? Она же пребывала в полной уверенности в том, что Димка ее любит, что сразу, после выпускного, парень явится к ее родителям, попросит руки Татьяны и они с ним поженятся.
Так, какая разница? Они же любят друг друга и поэтому нечего ждать брачной ночи.
И было так сладко, так волнительно, немного больно, но ради него, любимого Димочки, можно и потерпеть.
До этого самого мгновения.
А ее уже заметили.
Ехидина-Любка торжественно облизала свои губы, опухшие от поцелуев и в недоумении взглянула на Татьяну.
– Сидорова, чего притащилась? Звал кто? Стоит, уставилась? Не видела, что ли, как люди целуются? Впрочем, откуда тебе?
Любка хмыкнула, а предатель-Димка приобнял ее за поплывшую талию.
– Можешь нас поздравить. – Любка кокетливо поправила прядь светлых, крашеных волос. – Димка женится на мне, сразу же после выпускного. Я буду первая из нашего класса, кто выскочит замуж, да еще и за такого красавчика!
Татьяна не верила своим ушам и смотрела на упомянутого красавчика Димку с тоской и надеждой – вот сейчас он рассмеется, хлопнет противную Любку по плечу и скажет о том, что она все врет, что он, Димка, любит только одну Татьяну и никого, кроме нее в упор не видит.
– Это правда? – глаза Тани медленно наполнились влагой. Она чувствовала, что еще немного и проклятые слезы хлынут водопадом.
– Правда. – пожал плечами Димка. – Мы с Любашей давно встречаемся.
– А, как же мы? – жалко пролепетала Татьяна, с силой комкая пакет с проклятым платьем.
– А, нет никаких вас. – жестко ответила Любка. – Димка с тобой просто так хороводился, из жалости, ну и еще, чтобы ты его слегка подтянула перед экзаменами. Ты же заучка, Сидорова, коза ученая. Да кому ты нужна, зануда?
«А спал он со мной тоже из жалости?» – хотела закричать Татьяна, но вовремя опомнившись, прикусила язык.
Но, Любка что-то поняла, может быть по жалкому виду Татьяны или же по, вильнувшему в сторону, Димкиному виноватому взгляду.
Лицо Самохваловой стало злым и жестоким.
– Пошла прочь отсюда! – закричала она. – Ишь ты, шалапута, чего удумала – за чужими женихами гоняться! Прочь пошла, а то я тебе все волосы повыдергиваю и ворота дегтем измажу!
Димка попытался утихомирить свою невесту, но та продолжала кричать что-то оскорбительное вслед Татьяне, угрожать и обещать всяческие неприятности.
Потом по Озеркам поползли слухи.. Всякие разные, но очень неприятные и соседи, знавшие Татьяну с детства, начали поглядывать на девушку с нехорошим интересом, перешептываться у нее за спиной и переглядываться совершенно определенным образом.
Татьяне не выдержала травли. И, если после школы она собиралась остаться в Озерках, выйти замуж за Димку и работать на ферме у Самохваловых, то теперь пришлось срочно пересматривать планы на жизнь.
Подумав, девушка решила уехать в город. Учиться, раз уж с личной жизнью и с замужеством ничего не получилось.
Хорошо еще, что та, единственная ночь, проведенная с предателем Димкой, не имела последствий.
Татьяна уехала, и родители вздохнули с облегчением – грязные сплетни, ходившие по поселку, доставляли им массу неприятностей. Девушке было больно слышать, как ночами мать плачет в подушку, а, полные осуждения взгляды отца, достали её до самой печенки.
Впрочем, всем на удивление, в городе она устроилась совсем неплохо.
Тетка Валентина, отцова сестра, помогла с трудоустройством и жильем, поселив девушку в рабочее общежитие, в котором сама занимала хлебную должность завхоза, а там, брошенная невеста, обдумав свое незавидное положение, неожиданно для всех, поступила учиться на заочное отделение местного института.
И вот, пока бывший ухажер Димка, а ныне, чужой муж и отец щекастого карапуза, занимался развитием сельского хозяйства в отдельно взятом поселке, Татьяна, получив профессию, старательно зарабатывала деньги, хватаясь за любые подработки и надеясь на то, что уж в отпуске можно будет расслабиться, как полагается.
Добираться до родного дома было далеко и очень неудобно.
Сначала Татьяна ехала на вполне себе комфортабельном автобусе, лениво таращась в окно и представляя скорую встречу с родителями.
Родителей она любила, хоть и наезжала в родной поселок не часто.
Не хотелось девушке бередить поджившую рану и встречаться с Димкой-предателем. Да и сама счастливая соперница, та, которая Любка, приезду Татьяны, не обрадовалась бы. Заревновала бы, зачинила скандал, а, быть может, в волосья сопернице вцепилась.
Любка, она, такая. С нее станется. Собственница по жизни и скорпион по знаку Зодиака.
Доехав до районного городка, Татьяна пересела в другой автобус, старенький и дышащий на ладан. Автобус – заслуженный ветеран и работяга, которому, давно бы пора отправиться на пенсию, кряхтел, пыхтел, выпускал клубы вонючего дыма и жаловался на жизнь. Из сидений торчали какие-то железки и куски пыльного поролона. Обивка же, облезла, словно шерсть на паршивой овце.
Татьяна не капризничала – какая, собственно разница, на чем добираться? По любому, как считала девушка – лучше плохо ехать, чем долго идти.
Народу до Озерков – конечной остановки, набралось не так уж и много – пара теток предпенсионного возраста, хмельной мужик в велюровом пиджаке, прыщавый подросток, слушавший музыку через наушники и сама Татьяна, усевшаяся на заднее сиденье, которое, почему-то, было принято называть «казачьим».
Трясло немилосердно.
Девушка, собравшаяся было подремать эти сорок минут пути до родного поселка, очень быстро поняла, что ей это не удастся.
А тут еще, за окном, зарядил нудный осенний дождик, которому, в сентябре, ну совсем было невместно идти. Стоял бы конец октября и начало ноября, так и для дождя нашлось бы доброе слово, а теперь, в долгожданном отпуске, Татьяна прекрасно бы обошлась без слякоти и промозглой сырости.
Медленно трясущийся по дороге автобус неожиданно взвизгнул, выпустил из нутра клуб совсем уж черного дыма и заглох.
Таня вздрогнула и оторвалась от разглядывания нестриженного затылка мужика в велюровом пиджаке. Недобрые предчувствия наползали, словно серая осенняя хмарь.
– Все. Приехали. Станция Березай – пассажиры, вылезай. – чумазый и ужасно недовольный водитель, вытирая грязные руки грязной же, ветошью, просунул в салон голову в кожаной фуражке. – Хана. Автобус дальше не пойдет. Теперь мне тут до утра куковать, ждать, пока не приедут и не эвакуируют.
И выругался, тихо и незамысловато.
Татьяна вздохнула, подхватила свою, не особо большую сумку и покорно проследовала на выход.
Чего-то подобного она подспудно и ожидала. Не зря же каблук сломался перед самым выходом из дома.
«И, хорошо, что сломался. – тряхнула кудряшками девушка. – Хороша бы я была – ночью, одна, на дороге и на каблуках. Чай не город, много на шпильках не набегаешься.»
Попутчики очень быстро куда-то рассосались, растворившись в вечерних сумерках.
Таня, опять же, не удивилась – в Озерки – так назывался родной поселок, она направлялась одна, остальным было куда ближе до дома, вот они и свернули на Малаховку, а самой Татьяне оставалось еще несколько километров идти по пустой дороге до знакомого поворота.
За те несколько лет, что девушка провела в городе, она успела отвыкнуть от таких вот, долгих, пеших прогулок. В городе-то, проблем с общественным транспортом нет.
Нет, проблемы-то имеются, как же без них, но, на смену поломавшемуся автобусу, сразу же высылали другой, который и подбирал людей на маршруте, а, коли не получалось, то всегда можно было, пробежав пару улиц, успеть на маршрутку и доехать в нужное место.
Здесь же, о подобной роскоши оставалось только мечтать.
И топать. Ножками. Радуясь обуви на плоской подошве.
Вечерело.
Становилось все темнее и темнее, а фонарей на проселочной дороге предусмотрено не было. Может быть, когда-то давно, еще в советские времена, фонари горели, о чем свидетельствовали ржавые лампы на столбах, но те времена давно прошли. И, если дорогу еще кое-как латали, периодически и нерегулярно, то освещением этой самой дороги, никто так и не озаботился.
Через пятнадцать минут быстрого хода Татьяна запыхалась и почувствовала, как начало покалывать в боку.
Пришлось слегка умерить прыть и шаг замедлить.
«Расслабилась и разнежилась. – негодовала девушка на собственную немощь. – Раньше бы у меня в боку не закололо после такой прогулки.»
Обочина дороги терялась в густых тенях, отбрасываемых высокими деревьями. Не дремучий лес, конечно, но и не чахлая лесополоса. В таком лесочке водились приличные грибы и ягоды, которым сейчас пришла самая пора.
Проголодавшаяся Татьяна даже облизнулась, представив полную сковороду хрустящей, жареной картошечки, да еще с грибами и малосольными огурчиками.
В животе отчетливо заурчало – завтрак давно переварился, а обедать сомнительными пирожками, предлагаемыми продавцом из придорожной забегаловки, Татьяна побрезговала.
В кармане сумки завалялся шоколадный батончик, вспомнив о котором, девушка слегка повеселела. Она уже совсем было собралась перекусить на ходу, как сумрак сентябрьского вечера нарушил желтый свет дальних фар.
По дороге кто-то ехал. Судя по всему, легковой автомобиль.
Кстати сказать, совсем не удивляло девушку полное отсутствие какого-либо движения. Из родного поселка мало кто куда выезжал, а, если и выезжали, то на машине Самохваловых, которая, проезжая через Озерки, тайными, почти партизанскими тропами, выбиралась на федеральную трассу. Остальные жители, не имеющие личного автотранспорта, рассчитывать могли только на проходящий автобус или же, на попутку, но уже от Каменки или же, Малаховки.
По этой же дороге ездили редко, преимущественно автобусом, который так неудачно сломался как раз этим вечером.
«Кто бы это мог быть? – озадачилась девушка, крепче вцепляясь в ремень сумки. – Кого это несет, на ночь глядя?»
Особо она не испугалась. Это в городе, маньяк на маньяке сидит и маньяком погоняет, а в их родной, деревенской глуши, если что и случается, то только на бытовой почве. Сосед там, соседу кулаком в ухо заедет или бабки полаются, не сойдясь во мнении, или же, вовсе, кто неразумный, решившись на воровство, сопрет у односельчанина упитанную курицу или же пару кроликов.
Так, мелочи.
Смертоубийств и прочих особо тяжких преступлений, в родных местах Татьяны, никогда не случалось.
Нет, бывало, что люди в речке тонули, но то по собственной глупости и неразумению, да, помнится, деда Толяна, пьяного в усмерть, бык стоптал.
Но, то несчастный случай, а не убийство.
Машина приближалась, свет стал ярче и послышалась громкая, ритмичная музыка.
«Городские?» – поморщилась Татьяна, сходя с дороги. Она, проведя несколько лет в городе, все еще себя городской не считала, а вот эти, на машине, к деревенским явно не относились.
Уже было можно рассмотреть и саму машину – большую, шумную, черную. Она, словно дикий зверь, громко ревела и оглашала окрестности музыкой и шумом мощного мотора.
«С чего бы это городским лоботрясам по нашей раздолбанной дороге гонять? – продолжала размышлять Татьяна, на всякий случай сойдя с дороги и остановившись возле пыльного кустика. – Эх-ма, пьяные что ли? Вихляет их здорово. Трезвый человек так, ни в жизнь ехать не сможет.»
Машину и в самом деле бросало из стороны в сторону, того и гляди, что слетит в кювет и задымится. Пассажирам, впрочем, до метаний большого дела не было. На пустой дороге гремела музыка, исполнителя, правда, Таня не узнала, но музыка звучала задорная, ритмичная.
«Ужрались в хлам. – вздохнула девушка. – Надо же, какие отчаянные. Сейчас пронесутся и я дальше потелепаю».
Но, не срослось.
Какими бы упитым не был сидящий за рулем, но Татьяну у кустика углядеть сумел.
Машина, взвизгнув тормозами, рыскнула в сторону и раскорячилась посередине дороги.
Таня только рот открыла.
Фары горели, точно глаза ночного филина, музыка гремела, из салона доносился женский визг и мужской хохот.
– Глядите, девка! – радостно завопил губастым ртом лохматый парень, высунувший голову в окно. – Нет, ну точно, девка! Одна!
– Где девка? – крикнул кто-то второй, голосом более хриплым и низким. – Давай, тащи ее сюда, нам, как раз одной не хватает для полного счастья.
– Симпатичная? – поинтересовался третий. – А, какая разница? Лишь бы у нее все, что надо на нужном месте отросло и выпирало! Ха-ха!
Губастый вывалился из машины и бойко подскочил к застывшей Татьяне.
И тут девушка очнулась, дернулась, рванулась, собравшись сигануть в кусты от этих дурных городских, которые, судя по всему, на ногах едва стояли.
Не успела. Раньше надо было соображать и отпрыгивать.
Каким бы хмельным не был губастый, но за руку Татьяну он сцапал ловко. Сцапал, притянул к себе, дыхнув в лицо перегаром.
– Хорошенькая какая!
Татьяна только глаза распахнула – это он о ком?
Она, Татьяна, хорошенькая? С чего бы это? Про таких, как она даже поговорку придумали – мол ни кожи не наросло, ни рожу, не нагуляла. Худая, высокая, нескладная, с глазищами, словно у блудливого кота – зелеными, с черными волосами, жесткими, точно проволока и, хорошенькая? Да болезный не просто пьян, он, к тому же, похоже, что слеп на оба глаза.
– Хорошенькая, чистенькая, домашняя. Люблю таких. – повторился парень и потащил Татьяну к машине. – Не кочевряжься, красуля, не обидим. Довезем, куда надо, с ветерком.
Парня того Татьяна рассмотреть успела. Что сказать – не глянулся он ей. Лицо широкое, как блин, рот губастенький, брови лохматые, перегаром несет. Одет модно и дорого, а в грязи где-то изгваздался, от того выглядел неопрятно. Но, хваткий – руку девушки стиснул так крепко, что не вырваться.
Второй и третий, что сидел на заднем сиденье, выглядели похоже, только волосы были не такие лохматые и цветом иные. Если губастый был шатеном, то два остальных – блондины. Наглые, пьяные, одним словом – отморозки.
На заднем сиденье хохотали две девицы. Тетка Валентина таких обычно «мочалками» называла. Девицы были размалеваны, точно Марфушечка-душечка из всем известной сказки, одеты в кожаные мини-юбки и сетчатые колготки. И на каблуках. Вернее, на каблучищах, да таких огромных, что скромные Танины шпильки, сломавшиеся на выходе из дома, рядом не стояли.
– Иди к нам, красотуля, – заревел блондинчик, выпихивая одну из девиц из салона и притягивая к себе Татьяну. – развлечемся!
Что странно – выпихнутая девица ничуть не обиделась. Наоборот, Татьяну еще и подтолкнула, чтобы та движение не тормозила, а потом и сама рядом плюхнулась, продолжая хохотать в голос, словно гиена.
«Влипла! – похолодела Таня, тоскливо осматриваясь. – Это же надо – влипла, почти на пороге дома. Не повезло!»
Машина завелась и поехала, а парни, те, которые не за рулем, игнорируя своих прежних подружек, полезли к Татьяне. Нагло полезли, нахрапом. Один, так и вовсе – с переднего сиденья тянулся, не обращая внимания на то, что машина уже мчалась по дороге на приличной скорости.
Девушка, осознав, что дело плохо, попыталась отбиться – ей вовсе не нравилось, что с нее грубо сдирают блузку и лезут за пазуху, по-хозяйски ощупывая грудь и хватая за лицо. Но сопротивляться не было никакой возможности – хохочущие девицы ей совсем не помогали, а наоборот, активно участвовали в процессе раздевания и помогали парням совсем уж похабными советами.
– Дай поцалую! – слюнявые губы присосались ко рту девушки и она, кривясь от гадливости, больно укусила насильника за эти самые губы. Хорошо так цапнула, до крови.
Тот так и взвился.
– Кусаться? Ах ты, гадина. Н-на! – и в лицо Татьяне полетел кулак. Аж звезды из глаз посыпались.
И все пропало.
*
Надо сказать, что после предателя Димки Татьяна ни с кем так и не начала встречаться. Вначале, обидно было очень – ведь она, пусть и не писаная красавица, но и не уродина какая-то. Почему он с ней так? Бросил из-за Любкиных денег? Ну и ладно, что из-за денег, но мог бы и объясниться, а не бросать демонстративно и не насмехаться потом.
Насмехался Димка не просто так, а по Любкиному наущению. Очень уж лестно было Любке, что ей такой парень достался. Пусть не по любви, пусть за папашины деньги купленный, но ее, Любкин, раз и навсегда. Что с того, что она на лицо вышла дурнушкой, что попа у нее едва в двери протискивается, что в школе еле-еле из класса в класс переползала? Самое главное, что деньги считать умеет и знает, чем мужика к себе привязать. А Таньке-задаваке Любка нос натянула, опозорила на всю округу. Ее теперь Димка, раз и навсегда, потому что нет дураков от собственного счастья бегать. Лучше с Любкой в большом доме жить, как сыр в масле кататься и на новеньком автомобиле ездить, чем с Танькой по общагам пустые щи хлебать и копейки считать.
Обожглась Татьяна и с тех пор близко к себе никого не подпускала. Особо некогда ей было по танцулькам бегать, да на посиделки ходить. Училась она, грызла гранит науки упорно, в люди выбиться желала. И, получилось же – взяли ее на работу в хорошую фирму, деньги платили, пусть и невеликие, но на жизнь хватало, а там, глядишь и карьера в рост пойдет. Не до кавалеров ей, право слово.
Да и выглядеть девушка старалась, как типичная офисная мышь, даже очки прикупила для солидности, чтоб, значится, с клиентами удобнее разговаривать было. С солидной дамой дела иметь сподручней, чем с соплюшкой зеленой – о том, любому и каждому известно.
Очнулась девушка от холода и еще от того, что ее куда-то кто-то тащил. Тащили прямо по земле голой попой.
Ужасно болела голова, распухший нос и разбитые губы. Жгло между ног.
Таня соображала очень медленно, даже не стонала от боли.
Все было, как в тумане.
О том, что с ней произошло что-то плохое она догадалась сразу, не смотря на слабость и туман, плывущий в голове.
«Машина, фары, громкая музыка и эти.. гиены.. – мысли в голове ворочались медленно, а руки, так и вовсе отказывались повиноваться. – Слюнявый со своими поцелуями.. Удар, и..??»
Вот в этом «и», заключалась трагедия.
О том, что ее избили и изнасиловали, девушка уже догадалась. Но, почему ее не бросили на обочине? Натешились вдоволь и теперь… Теперь, куда-то тащат?
– Давай к реке. – противный гнусавый голос казался очень знакомым. – Тащи давай, немного осталось.
«Губастый. – совершенно точно определила личность говорившего Татьяна. – Тот, что за рулем был. Вот я дура – надо было сразу в кусты сигать.»
– Может, тут бросим? – кто-то больно и сильно пнул девушку в бок, прямо по ребрам. Сразу стало понятно, что пинают не в первый раз. Тане стоило огромного труда не застонать и не показать, что она очнулась. – Разлеглась, корова. Вроде худая, а тяжелая, аж дыхалку спёрло. Давай бросим, она же квелая совсем. К чему надрываться? Ночь длинная, сама сдохнет.
– А, если не сдохнет? – Таня слегка приоткрыла один глаз, пытаясь хоть что-то рассмотреть. – Если не сдохнет и в полицию приползет? Меня папаша по любому отмажет, а вас, кто? Оно вам надо, срок на себя вешать? Машина у меня приметная, отыщут на раз. Мне неприятности не нужны, тем более, за какую-то девку. А так, концы в воду и все. Сейчас камушек к ногам привяжем и тю-тю.. Буль-буль, ракам речным на радость.
Губастый ухватил жертву за ноги и потащил дальше, прямо по земле, обдирая голую кожу девушки о камни и колючую траву. Татьяна кусала губы, сдерживая стоны и молила Бога о том, чтобы никто не заметил, что она пришла в себя. Деревенские девушки – они крепкие. Татьяна, как раз из деревенских. Поплакать еще успеется. Потом. Если оно будет, это «потом». Выжить бы!
Насильников было двое, но девушка очень хорошо помнила, что в машине их было на одного больше. Третий отстал? Остался с теми девицами?
«Те девушки, их, что, тоже? – сердце Татьяны ухнуло куда-то далеко, наверное, в самые пятки. – Ой, как же больно!»
Словно отвечая на ее мысли, второй буркнул.
– А, эти, что? Не разболтают? Они же все видели.
Губастый презрительно хрюкнул.
– Что они там видели? Они же в умат – обкурились так, что маму родную не признают. А эта чистенькая, приятная во всех отношениях, строптивая только. Меня, вон, за губу укусила, дура. Теперь, шрам останется. Так что, не переживай – шмары проспятся и ничего не вспомнят. Первый раз что ли? Да и вообще, они, подруги испытанные. И не такое видели. За лишнюю копейку, мать родную продадут, а кому и не вспомнят.
В этот момент голова Татьяны подпрыгнула на камне и девушка, не сдержавшись, слабо застонала. Она тут же испуганно притихла, зажмурив глаза, но было уже поздно – её услышали.
– Живая! – губастый презрительно сплюнул, пихая жертву носком ботинка по многострадальным ребрам. – Я же говорил – подстраховаться надо. Бабы, они, как кошки – живучие! Так, что, не ленись, давай тащи. В воду, оно надежнее всего будет. Пока всплывет, пока то, да се…
Татьяну снова поволокли, грубо и безжалостно. Сил сопротивляться не было от слова совсем. Только теперь в голове девушки начали всплывать отрывки кошмарных воспоминаний. Похоже, без сознания она находилась не всё время и кое, о чем помнила.
Лучше бы забыла! То, что с ней творили эти подонки было так омерзительно, что к горлу подкатила тошнота и ей стоило огромного труда сдержать рвотные позывы.
– Хороша девка, но дура. – губастый, вытащив из кармана бечевку, сноровисто спутал девушке ноги и принялся привязывать к ним какой-то пакет, в который, второй, поспешно напихал камней, найденных здесь же, на берегу. – Не трепыхалась бы, оставили в живых. Подумаешь, позабавились слегка. Хоть, что такое настоящий мужик узнала, а то бы так и сдохла, необъезженной, дура деревенская.
Татьяна ужасно замерзла. Ее тело совсем заледенело. Девушка и подумать не могла о том, что сентябрьская ночь может быть настолько холодной. Впрочем, холод был не самой большой проблемой.
Подонки не шутили – они и в самом деле решили утопить свою случайную жертву.
Ее потащили в воду.
Парни, судя по всему, неплохо приложились к бутылке. Если губастый, как более крепкий и устойчивый, пыхтел от усердия и затаскивал жертву в реку, то второй, более хлипкий и субтильный, вихлялся, болтаясь позади, словно цветок в проруби.
– Отойди уже.. – недовольно буркнул губастый. – Никакого толку с тебя, помощничек. Давай, я сам.
– А Серега чего не с нами? – ныл хлюпик. – Чего мы одни корячимся? Как за сладеньким, так первый, а как концы в воду прятать, так Севка, да Ромка..
– Заткнись, придурок! – зло шикнул на подельника губастый. – Не к чему ей наши имена знать.
– Так она ж, все равно, того.. – не понял хлюпик. – Чего зря кипишуешься?
– Береженого, сам знаешь.. – губастый продолжал тащить Татьяну прямо по дну. Лицо девушки давно скрылось под водой, но губастый упорно волок жертву на глубину. – Все, дальше уже обрыв. Место знакомое. Никуда она отсюда не денется.
Сплюнув, губастый медленно побрел к берегу. Хлюпик некоторое время внимательно всматривался в темную воду, словно пытаясь рассмотреть лицо утопленницы, но так ничего и не увидев, последовал за подельником.
– Концы в воду. – пробормотал он, широко зевая. – Как, жрать-то хочется. И, голова, что-то болеть начинает. Слышь, Ромка, мочалки там не всю водку выхлебали, а то похмелиться мне надо..
*
Вопреки ожиданиям, вода оказалась гораздо теплее, чем стылый воздух сентябрьской ночи.
Только ей, Татьяне, какая разница от того, в какой воде утонуть – в холодной или тёплой? Конец, как ни крути, один – смерть и небытие.
Умирать не хотелось.
Руки у девушки были спутаны тонкой бечевкой, но спутывал их хлипкий, от того, у нее получилось их развязать, а вот ноги.. Ноги замотали на совесть, да еще и пакет, набитый тяжелыми камнями к ним прицепили.
Этот пакет, набитый камнями, Татьяну утянул на самое дно.
Девушка пыталась сопротивляться, ногами дрыгала и, вцепившись в пакет, трепала его из последних сил.
Сил оставалось очень мало – поглумились над ней всласть, да еще и избили, вот они и закончились, силы эти.
Как и воздух.
В легких горело от нехватки кислорода, в глазах темнело, куда там беззвездной ночи. Захрипев, Татьяна дернулась в последний раз и не заметила, как отцепился тяжелый груз, освободив ноги от гнёта.
Течение подхватило легкое женское тело и потащило. Далеко. Прочь от берега.
Парни, топтавшиеся на берегу, докурив и убедившись в том, что утонувшее всплывать не собирается, медленно поплелись к, наскоро разбитому на берегу, лагерю. У них еще оставалась закуска, да и водки хватало, недаром ведь они хорошо затарились в магазине.
Прилично поддатый Серега лениво таскал за волосы одну из размалеванных девок. Та тихонько скулила, но сопротивляться не пыталась.
Видела она, как поступают с теми, кто сопротивляется. Составлять компанию на дне реки неизвестной девице, девке не хотелось.
Вторая, пьяная в дым, сладко сопела поодаль. Ее Серега не трогал. Да и эту бил вполсилы, потому что было лень напрягаться.
– Пошла прочь. – завидев приятелей, парень, широко зевнув, потянулся к початой бутылке горячительного. – Где вас черти носили? С одной полудохлой девкой сладить не могли? Мы ж её зат…ли почти до смерти. Чего так долго возились? Или, решили ещё раз пристроиться, напоследок, так сказать? Гы-гы..
Севка и Ромка плюхнулись рядом с приятелем и поспешили подставить пластиковые стаканчики под струю сорокоградусной. И, если на лице Романа не читалось никаких эмоций, кроме, как желания добавить новую порцию к уже выпитому, то Севка чувствовал, как его мутит.
Перед глазами парня, как живое, вставало лицо утопленницы, бледное от холода и пережитого ужаса.
«Дурное дело сотворили. – зябко поежился Севка, старательно пряча свою обеспокоенность. – Как бы нам не аукнулось. Что-то мне не по себе». – и залпом опрокинул в себя алкоголь.
– Вот это по-нашему! – одобрительно хмыкнул Серега и хлопнул Севку по плечу. – Не дрейфь, мы тебя научим развлекаться! Жить в кайф, а не существовать. Понял?
– Понял. – буркнул Севка и опустил голову в низ. У него шумело в ушах, в глазах мелькали звездочки.
– За упокой. – подумал он, протягивая стакан за добавкой. – Хорошая была девка. Сладкая. Но, дура.
*
Бурное течение утянуло Татьяну на самую середину реки.
Это только кажется, что Донец – река тихая и спокойная. Это, смотря в каком месте.
Татьяне не свезло.
Она давно уже де дышала, но, от чего-то проблемы с кислородом девушку совсем не волновали.
Распахнув широко глаза, она с оторопью наблюдала за тем, как вокруг нее снуют чьи-то темные, верткие фигуры.
«Это что за рыбины такие здоровенные? – удивлялась девушка, ворочая шеей с большим трудом. – Акулы, вроде бы, в пресной воде не водятся. И, вообще, не водятся в наших широтах. Тогда, кто? Сом? Сомы? Такие огромные? А, чего их так много? Сожрать решили? Так я одна, на всех не хватит.»
Девушка попыталась замедлить свое продвижение, но течение упорно несло дальше свою добычу.
«Может, водолазы? – лениво продолжала размышлять Татьяна, вяло взмахивая руками, которые в воде двигались с трудом и медленно, словно в вязком киселе. – Меня спасают? Но, откуда узнали? Люди позвонили в МЧС? Вызвали?»
Тени приблизились почти вплотную, и девушка отчетливо видела, что никакие это не рыбы, а вполне себе гуманоиды, с руками, ногами и головой, в том месте, где ей и положено находиться.
«Люди. – удивилась Татьяна, продолжая обходиться без воздуха, самой себе на удивление. – Обычные люди, вернее, даже женщины. Такие же, как и я. Вон, выпуклости у них в положенных природой местах имеются. Вполне себе ощутимые выпуклости. Выпуклые! Ой, а почему они голые? Нудисты? Не холодно им? Может быть, моржи? Моржихи? Закаливаются?»
В этот момент, одна из фигур подплыла так близко, что Татьяна смогла отчетливо рассмотреть не только контуры тела, но и лицо пловчихи.
Глянула, обмерла, да как заорала, вернее, забулькала, выпуская ртом пузырьки, забилась, завертелась в воде, пытаясь, как можно дальше отплыть от подводного ужаса, таращившегося на нее из глубины.
– Орет. Орет, как резаная. Чего орешь, дура? Думаешь, здесь, на дне реки, тебя кто-нибудь услышит, кроме нас?
Старческий, слегка надтреснутый, ворчливый голос, внезапно зазвучал прямо в голове у Татьяны.
Девушка удивилась до такой степени, что перестала бестолково метаться и замерла, чем немедленно поспешили воспользоваться те самые темные тени.
Тени, оказавшиеся вполне себе человекообразными существами, с женскими фигурами, длинными волосами и уродливыми лицами – нечто среднее между маской киношного Хищника, рыбой-мечом и русалкой обыкновенной, крепко схватили Татьяну за конечности и увлекли за собой.
На самое дно.
Вполне себе обитаемое, как оказалось.
Татьяна, некрасиво и невежливо раскрыв рот и отвесив губы, во все глаза таращилась на странное создание – волосатого старца с рыбьим хвостом, важно восседающего на огромном, не меньше годовалого бычка, раке. Вернее, твари, очень сильно похожей на рака речного, обыкновенного. Татьяна раков не раз и не два в кастрюлю забрасывала, потому, совершенно точно знала, что таких огромных раков не бывает. Этот же был не просто огромным, а громадным! Для рака, само собой. Рак-мутант из-под Чернобыля, не иначе. Да для такого рака ни в одной столовой кастрюли не отыщешь, как не старайся.
«У меня глюки. – подумала девушка. – Мой мозг, умирая от недостатка кислорода, создает причудливые видения. Последние конвульсии и.. все.. Конец Тане.»
– Ну, привет тебе, девица. – хмыкнул волосатый старичок, вяло шевеля чешуйчатым хвостом. – Говори-рассказывай – с какой такой дури великой, ты, девица, топиться удумала? Да смотри мне, не вздумай врать! – старичок погрозил Тане пальцем. – От слов этих, судьба твоя дальнейшая зависит.
– Ты, дедушка, что, взаправдашний? – воспользовавшись тем, что человекообразные подтащили ее почти вплотную к волосатому старцу, Татьяна, вывернувшись, попыталась ткнуть в говорящий глюк пальцем.
Но, не получилось – здоровенный рак-мутант грозно щелкнул клешнями и Таня, с громким визгом, отпрянула назад, где ее неласково встретили холодные руки подводных пловчих с уродливыми лицами.
– Ишь, прыткие какие нынче пошли утопленницы. – удивился волосатый старец. – Не вежливо, девица, пальцы свои распускать! Смотри, как бы кто их не откусил невзначай.
Татьяне было совсем не до вежливости. Тут голова кругом, кислород закончился, глюки и видения идут косяком, а ей о какой-то вежливости толкуют!
– Рассказывай девица, – продолжил старик с хвостом. – по какой причине топиться удумала? Дядя бросил?
– Тетя. – буркнула девушка, больше не делая попыток избавиться от цепких пальцев на своих руках. – Утопили меня, не по доброй воле я в реке очутилась.
– За дело, небось, утопили? – продолжал любопытствовать старичок с хвостом. – За пакости какие или же, за ворожбу злобную?
– Да, нет, – по щекам Татьяны внезапно потекли слезы, хотя она и сама не понимала, как это – слезы, по щекам, да еще и в воде? – Отморозки схватили меня, дедушка, избили, надругались, а затем, в реку выбросили. Концы в воду, сказали.
– Ишь, ты. – погрустнел хвостатый дед и рукой махнул, приказывая человекообразным отпустить девушку. – Не врешь ведь. Сколько лет живу здесь, в реке, а люди, там, наверху, ничуть не изменились.
Рак грозно щелкнул клешней и Татьяна, на всякий случай, попятилась.
– Не бойся, девица, он тебя не тронет без моего приказа. – старик вильнул хвостом, устраиваясь поудобнее на гладком панцире. – Ну, что ж, коли ты в мои владения попала, так мне и судьбу твою решать, как хозяину.
– Хозяину? – Татьяна внимательно принялась рассматривать странного старика, удивляясь собственному сознанию, которое, как оказалось, способно вырабатывать столь дикие и забавные фантазии. – А ты, дедушка, извини, кто такой будешь?
– Я-то? – хмыкнул дедуля и внезапно широко ухмыльнулся зубастым ртом. – Хозяин я местный. Водяной. Слыхала про такого, девица?
Рот у дедули оказался страшным. Не рот, а прямо-таки, пасть хищная, усеянная мелкими, острыми зубами, загнутыми назад. Такой пастью, если во что вцепишься, так считай, пропало. Отцепить ни за что не получится. Или кусок мяса из живого тела вырвет или же, зубы.
Как Тане показалось, зубы у старика, крепкие. Просто так он с ними не расстанется.
– А, это, – старик махнул рукой, указывая на мельтешащие вокруг фигуры прытких пловчих. – слуги мои верные, русалки речные. Они тебя на стремнине выловили, да ко мне притащили.
– Русалки? – Татьяна, округлив глаза, рассматривал дево-рыб, чьи страшные лица навевали мысли о ночных кошмарах и фильмах ужаса. – Русалки, они же, красивые. Так во всех сказках говорится. Почему ваши страшные такие, словно монстры из кошмара?
Старик насупился, гневно хлестнул хвостом, заставляя гигантского рака проползти по дну пару метров.
– Какая речка, такие и русалки. – буркнул он. – Думаешь, мне в радость? Или им, слугам моим верным? Эх, какими же они раньше были красотками. – вздохнул старик. – Услада для глаз моих.
– А, что же с ними случилось? – удивилась Татьяна, рассматривая злобные лица этих самых «Красоток». Надо сказать, страшные лица – с бородавками, какими-то наростами, с щупальцами, растущими прямо за ушами, с пастью, которая распахивалась широко и показывала богатый внутренний мир этих самых русалок, полный острых зубов и клыков.
– Химкомбинат случился. – еще больше помрачнел дед с хвостом. – Тот, который на берегу построили. Вот и льют в мою реку, что ни попадя люди дурные, от того и рыбы заводятся в ней с тремя глазами, а то и вовсе, с когтями. Веришь, девица – иной раз такое чудо-юдо слуги притащат, что ни в одной сказке стародавней описано не было. Вот и русалки мои изменились, от химии человеческой, зловредной, даром, что нежить. Рак мой ездовой вымахал таким здоровенным, что все прочие водяные хозяева мне завидуют и просят свою молодь ракообразных принять, чтобы, значится и у них в хозяйстве этакое диво завелось.
– Жуть. – ужаснулась Татьяна, раз и навсегда зарекаясь от поедания раков из этой вот конкретной местности. – Химкомбинат, говоришь, дедуля? Читала я о том, что в реку отходы всяческие, вредоносные сбрасывают, но не думала, что все так плохо. – и шмыгнула носом, взглянув с сочувствием на русалок. – Да, с такими физиономиями мужиков в свои сети не заманишь, как не старайся.
Русалки, числом чуть больше десятка, суетливо засновали поодаль. Сразу стало понятно, что они вовсе не безмозглые рыбины, а вполне себе все понимающая нежить. И посматривали они на девушку недружелюбно. Враждебно даже и с чисто гастрономическим интересом.
– Они, дедушка, – судорожно сглотнула Татьяна, опасливо пятясь подальше от уродливых утопленниц. – у вас, что, плотоядные? Случайно, в каннибализме не замечены?
– Ась? – хвостоногий старец приложил к ухо ладонь. Зеленоватого цвета ладонь, с внешней стороны покрытую мелкими чешуйками, между длинными пальцами которой была натянута тонкая перепонка. Как у жабы. Как у огромной такой, антропоморфной жабы.
– Людьми, говорю, не питаются девы твои? – повторила Таня свой вопрос.
– Ой, да чем они только не питаются! – отмахнулся старец от вопроса, как от чего-то несущественного. – Кого поймают, того и сожрут, а кого не сожрут, того в клочья порвут. Озорницы они у меня!
– Оно и видно. – Татьяна постаралась отдалиться от озорниц, стараясь держаться ближе к раку. Даже здоровяк с клешнями, буровивший новенькую утопленницу своими черными, недобрыми глазками, казался девушке более безобидным созданием, чем уродливые дево-рыбы.
– Значится, говоришь, утопили тебя, девица? – прошамкал старец, пряча острые зубы за толстыми губами. – Надругались ироды, измучили и в воду бросили, на прокорм моим деткам?
«Детка», то есть рак-гигант, азартно щелкнул клешнями, да и русалки как-то нездорово оживились.
Татьяне захотелось плакать – ну, вот почему она такая невезучая? Парень ее бросил, но то ладно, пережила как-то. Только жизнь наладилась, как другая беда. И чего ей стоило сразу в зарослях спрятаться? Стояла, как дура на обочине дороги, собственной погибели дожидаясь.
– Только не умерла ты, пока что, девица неразумная. – неожиданно огорошил девушку хозяин всех богатств речных. – Перехватил я власть над твоим телом. Не дал тебе окончательно сомлеть, нахлебаться воды и утопнуть.
– Как, так? – округлила глаза Татьяна.
– Вот так. – хитро хмыкнул водяной хозяин и потер свои чешуйчатые ладошки. – Живая ты, получается. Но, вся в моей власти. Что захочу, то с тобой и сделаю. Захочу – на волю отпущу, захочу – вон, ему отдам. – и дедочек похлопал ракообразное по хитиновому панцирю. – А то, им брошу. – дед кивнул на оживившихся русалок. – Вот они порадуются, красавицы мои ненаглядные.
Татьяна судорожно всхлипнула, помимо воли начиная ощупывать себя за плечи, лицо и прочие части тела – всё ли на месте, не отделили ли невзначай от организма какой нужный кусочек?
Она, что, и в самом деле, живая? Живая, не мертвая? Почему же тогда не дышит? Как можно – быть под водой, не дышать воздухом и не тонуть?
– В, своей реке я могу все. – снисходительно пояснил водяной, вальяжно рассевшийся на спине своего необычного питомца. – Так, что скажешь, девица?
– Отпусти меня, дедушка. – взмолилась Татьяна, приложив ладони к груди. – Жить я хочу, жить! Под солнцем. Детей родить, мужа любить.
– А, чем тебе у меня плохо? – удивился старец. – Будешь себе плавать вольно под водой, никто тебе, девица, ничего приказать не посмеет, ну, окромя меня, вестимо.
Татьяна поникла – так она и знала. Не отпустит ее водяной, не с ее везением. Видать, судьба у нее такая – никаких плюшек, только тумаки, да шишки.
– Чем свободу свою выкупишь, девица? – вкрадчиво поинтересовался водяной, подкравшись к Татьяне быстро и незаметно. Рак-переросток уже и клешни свои изготовил, чтобы ухватить, пока что еще живую добычу. – Чем ты можешь заплатить мне?
– Чем хочешь. – прошептала Татьяна бледными губами. До сих пор она не могла поверить в реальность происходящего, но в этот момент, ракообразное, изловчившись, пребольно ущипнуло девушку за плечо. Мгновенная боль отрезвила недоутопленницу, показав, что все происходящее, вовсе не бред, не глюк, не больная фантазия, а страшненькая такая, но, вполне себе, реальность.
– Самый верный и простой путь – это, коли ты, девица, ребенка своего, не рожденного еще, мне отдашь? – деловито произнес водяной. На носу речного хозяина откуда-то появились очки, возникнув, словно из толщи воды. – Младенца невинного? Родишь, к речке принесешь, да самолично утопишь? Скажешь: «Батюшка-водяной, прими мой дар, долга уплату и благодарность от чистого сердца»?
Таня оторопела – младенца? Она, что ж, получается, беременна? От этих нелюдей, которые вытворяли с ней всяко-разное и непотребное?
В груди девушки разгоралась жгучая ненависть. То ли стараниями водяного, то ли еще чьими то, но в памяти Татьяны начинало всплывать то, что с ней происходило совсем недавно – вот трое подонков, радостно гогоча, вытаскивают ее, плачущую и умоляющую о пощаде, из машины, рвут на ней одежду и распинают на земле. Девушка пытается вырваться, но руки-ноги ей привязывают к кольям, вбитым в землю. Парни и размалёванные девки, приехавшие с ними, радостно ржут, пью водку и курят какую-то дрянь, а потом.. Потом, каждый из них делал с Татьяной все, что желал и побои, полученные в процессе изнасилования, были не самым худшим из происходящего.
Девушка едва не задохнулась от лютой злобы и понимания того, что любой из тех, кто измывался над ее телом, мог заделать ей ребенка. Пролить в ее лоно свое поганое семя. Осквернить ее.
Что за ребенок может родиться после такого? Урод, каких поискать? Как говорит народ – от осинки не родятся апельсинки. От подобных нелюдей только такая же нелюдь и выродится.
Девушка гневно прищурилась – ну и пусть! Пусть водяной заберет себе эту пакость, если она действительно проросла в ее животе. Татьяна с радостью избавится от греховного плода и отдаст этот самый плод водному хозяину.
Девушка представила себе, как стоит на берегу реки с пищащим кульком в руках. Младенец совсем крохотный, розовый, смешной и беззащитный, доверчиво смотрит на свою мамочку, а она, мамочка, безжалостно швыряет сверток в воду и, прошептав нужные слова, поспешно убегает прочь.
Видение, посетившее Татьяну, было до того реальным, что девушку аж пошатнуло. Она затрясла головой, избавляя себя от дурных мыслей и с ужасом понимая, что – нет. Она не сможет. Не сумеет бросить ребенка в воду. Как там говорил водяной – невинная душа? Разве ребенок виноват в том, что произошло?
Нет, ни в чем и ни разу.
– Я не стану этого делать. – бесцветным голосом произнесла Татьяна, понимая, что это конец. Сейчас все закончится, и она умрет по-настоящему. – Если я так поступлю, то стану такой же, как и они. Грязной. Мерзкой. Бездушной тварью.
– Жаль. – водяной развел руками. – Значит, заплатить тебе нечем.
Дево-рыбы снова оживились. Они улыбались своими страшными, безгубыми ртами и распахивали пасти – широкие, клыкастые, похожие на пасть Хищника из американского фантастического боевика. Щупальца, наросшие за ушами рыбохвостых утопленниц воинственно шевелились. На каждом из щупалец Татьяна заметила по острому когтю, готовому впиться в ее тело.
«Будет больно. – едва не расплакалась девушка. – Лучше бы мне сразу умереть.»
Водяной насмешливо наблюдал за тем, как вспыхивает надеждой лицо девушки, как надежда сменяется горьким осознанием близкой гибели, как страх искажает черты лица Татьяны.
– Раз выкупить свою жизнь тебе нечем, то остается один выход. – сказал водяной дед, поглаживая гладкий панцирь питомца.
– Какой? – в глазах Татьяны горело отчаянье. – Какой выход, господин водяной?

– Пойдешь ты, девица, иным путём. Не простым, долгим и трудным. Отслужишь мне службу. – пожал плечами водяной хозяин, отгоняя прочь хищную нежить, почуявшую, что добыча ускользает от их зубов. – Три службы, точнее. Сроку тебе на все – месяц. Как луна вновь обновится, истечет твое время. Успеешь – счастье тебе. Живи и жизни радуйся. Нет – так и не жалуйся. Вся в моей власти будешь. Согласна ли ты, девица, на мои условия?

– Три службы? – переспросила Татьяна, облизнув абсолютно сухие губы. Странное дело – вокруг нее вода, а губы сухие. – Младенцев топить не стану. – и, подумав, добавила. – И никого другого, невинного и разумного, тоже.
– По рукам. – лицо водяного деда неуловимо изменилось и вот уже на Татьяну взирал грозный речной хозяин, а не смешной дедуля с нелепым хвостом. – Три службы – и ты свободна от долга! Не вздумай лукавить, девка! Помни – утонуть можно и в чайной ложке!
– По рукам. – Татьяна протянула руку и вздрогнула, когда ее ладонь сжала самая настоящая жабья лапа, только покрытая чешуей. – Слово мое верное.
– А, чтобы тебе легче служилось, – хитренько усмехнулся водяной дед, умышляя что-то подлое и злое. – сделаю я тебе подарочек. Не простой и для тебя, девица, нужный очень. Советую тебе водичкой умываться холодной и при этом, слова произносить заветные.
– Какие слова? – выпучила глаза Татьяна, не очень-то и доверяя этому хитрому и страшному существу.
– А, вот, какие. – водяной притянул к себе девушку и прошептал ей на ушко пару слов. – Хорошенько запомни, девица, – прищурил глаза водяной дед. – Три службы. Один месяц. Время пошло! А, чтобы ты не забылась и не приняла все за шутку, то, вот тебе, получай! – и щелкнул пальцами.
Татьяна закричала от боли, согнулась, схватилась за живот – где-то внутри её тела, в районе пупка, заворочалось что-то злое, чужеродное, темное и опасное.
Ледяной ком.
Ледяной узел.
Холодный. Злой. Колючий.
Девушку закрутило, завертело, понесло водоворотом вверх, из воды, отрывая от темного дна.
Мелькнул и пропал страшный дед, замельтешили уродливые русалки, громадный рак щелкнул клешнями, словно прощаясь и серая, холодная волна, точно доска серфингиста, потащила Татьяну к берегу.
Холодная вода окатила ледяными брызгами, окунула с головой и…
*
По реке пошли волны и буруны. Течение усилилось. Свинцового цвета вода притянула к себе влагу из воздуха. Где-то в вышине громыхнул гром, а потом начали бить синие молнии. На реку и землю обрушился ливень.
– Закрой окно. Промокнем. – широко зевая, пробурчал Серега, уступивший место за рулем квелому Севке. – Давай, рули к дому. Спать охота, сил нет.
Парни, возвращавшиеся в город перед самым рассветом, высадили своих спутниц на улице, прямо под дождь, но девушки не протестовали. Они заработали свои деньги и были безумно рады тому, что отделались синяками и шишками, а не разделили участь неизвестной, строптивой девицы.
Впрочем, среди подобных дам, болтливых не водилось. О несчастной Татьяне они забыли мгновенно, а новая доза наркоты вышибет из их памяти даже остатки воспоминаний, превратив их в душный дым из страха и вины.
– Хорошо отдохнули. – продолжая зевать, добавил Серега. – Развлеклись зачетно. Жаль, что не всегда так везет.
*
Татьяна осознала себя выползающей на берег, мокрой, как мышь, замерзшей до синих губ и зубовного стука, жалкой, несчастной, опозоренной и поруганной.
За ноги цеплялись колючие речные водоросли, словно река, вопреки воле своего хвостатого повелителя, никак не желала выпускать из холодных вод обессиленную добычу.
Девушка ползла по колкому дну, вытянув шею и высоко подняв голову. Она чувствовала себя так, словно кто-то дал ей волшебного пендаля под зад, направив прямо из глубины реки на каменный бережок.
Плача и стеная, словно раненое животное, вернее, даже, поскуливая от боли, обиды и унижения, Таня выползла на берег и упала без сил.
Берег, как и вода, был мокрым и неприветливым.
Дождь продолжал лупить со всей дури, словно намекая на то, что радоваться слишком рано – воспаление легких не дремлет, равно, как и другие хвори, способные намертво вцепиться в организм.
Дождь бил Татьяну по лицу, плечам и прочим частям тела и, словно кричал: «Чего застыла, дурочка? Не для того тебя из реки вытаскивали, чтобы ты сдохла на берегу без всякой пользы. Давай, поднимай задницу, делай что-нибудь, шевелись, спасай свою жизнь, а не хлюпай носом и не скули, словно битая собака».
Сказать честно, именно побитой собакой Таня себя и ощущала.
Но, сиди-не сиди, а задница замерзла, зубы выбивали чечетку, а само тело тряслось, точно у припадочной.
Ужасно болел живот.
Ледяной ком шевелился, точно живой, кололся острыми гранями, напоминая о том, что время пошло.
Часы тикают.
Тик-так.
Кое как приподнявшись, девушка, отсвечивая голым задом, на полусогнутых, потащилась к кустам, надеясь на то, что они, все еще покрытые слегка пожелтевшей листвой, послужат какой-никакой, а защитой от дождя.
Ноги шлепали по раскисшей грязи – шлеп, шлеп. Таня морщилась, но брела. А куда деваться? Останешься на берегу, простынешь, заболеешь и сдохнешь от пневмонии.
Сдыхать не хотелось. Наоборот, хотелось выжить и отомстить.
Им.
Злобным, похотливым ублюдкам, утопившим ее в реке.
Утопившим-утопившим. Таня не обольщалась. Она и в самом деле утонула, а уж, что с ней случилось дальше, походило на историю из фантастического романа.
Старик водяной.
Гигантский рак.
Русалки, на русалок не похожие, а похожие на страшилищ из Чернобыльского моря, мутировавших в невесть кого.
Боль, свившая гнездо в ее теле.
Но, она жива.
Вопреки всему.
Даже, здравому смыслу.
А, значить – сжать зубы и идти. Выжить.
И, отомстить.
*
Озерки спали сладким сном.
В дождливую погоду, вообще, спится хорошо. Даже пожилым людям с ноющими суставами, бессонницей и прочими замудреными хворями.
Татьяне очень повезло.
Она, словно тать, прокралась задворками, отворила калитку и, серой тенью, шмыгнула в родную дверь.
Засов – а, в Озерках, как и раньше, двери запирали на засовы, был поддернут способом, известным еще с детских лет, двери распахнулись, и девушка ввалилась в родительский дом.
Мокрая.
Грязная. Голая.
Она тащила свою сумку, с упорством хомяка, делающего стратегические запасы на зиму.
Сумку она отыскала в кустах, куда ее, по всей видимости, забросили Танины обидчики.
Там же, у потухшего кострища, валялись пустые бутылки, использованные шприцы и презервативы.
Подонки даже не попытались скрыть следы преступления.
Были уверены в своей безнаказанности.
Грязные твари.
Самоуверенные ублюдки.
Девушке пришлось быть очень аккуратной, чтобы не пораниться о битое стекло или иглу.
Наскоро заглянув в сумку, она убедилась в том, что насильников не прельстили ее скромные вещи. Они даже не ограбили свою жертву, оставив нетронутыми портмоне и документы.
Вероятно, перепились до свинячьего визга.
Пришлось топать так, как была – босой, голой и замерзшей.
Таня попыталась набросить на плечи свой пиджак, но только зря испортила вещь, намочив ее. Дождь лупил с такой силой, что ткань, мгновенно напитавшись влагой, перестала служить защитой от промокания.
Удивительное дело, но девушка была благодарна этому дождю – жители Озерков сидели по домам и опасались нос высунуть наружу.
Да и рань стояла страшенная – ночь ещё окончательно не сдала своих позиций, а серый рассвет медленно пробивался сквозь сырую хмарь дремавшего утра.
Родители еще не выходили из своей комнаты.
Разумеется, они не ждали Тань в такую рань.
Повезло.
Девушка смогла пробраться в свою бывшую комнату, наскоро обтереть тело полотенцем и набросить на себя халат.
Успела.
– Таня? – мама очень удивилась, обнаружив дочку прямо в доме, нежданно-негаданно. – Но, как? Автобус же еще..
– Попуткой добралась. – легко соврала Татьяна. Слова сами по себе слетели с языка и девушке первый раз было совсем не стыдно врать матери. – Промокла вся. Дождь сумасшедший. Льет, как из ведра. Ни зги не видно. Хорошо, водитель попался с пониманием – подвез чуть ли не к самой калитке.
– Повезло. – мать пожала плечами. – Давай, обмойся, пока отец спит, а я блинчиков настряпаю, как ты любишь.
Уговаривать девушку не пришлось. Она и сама была рада смыть с себя всю грязь, налипшую за долгий путь к родному дому.
Хорошо еще, что мать не обратила внимания на лицо дочери – свет в комнате Таня зажечь поостереглась, а в коридоре было темновато. Опять же, возраст – очки мама не одела, а без очков она видела так себе.
Хотя..
Девушка зло усмехнулась, наклонившись над тазиком с чистой, горячей водой.
– Хозяин-водяной, помоги! Меня омой-умой, ненужное сокрой.
Она три раза повторила заветные слова, торопливо обмылась и стремительно вернулась в комнату.
Подскочила к зеркалу, взглянула и замерла.
Татьяна Сидорова никогда не считалась красоткой – высокая, спортивного телосложения, слегка угловатая, с волосами неопределенного, тускло-каштанового цвета и глазами мутного бутылочного стекла, она проигрывала своим, более броским одноклассницам. Даже ненавистная Любка Самохвалова, так ловко сманившая Таниного парня, выглядела более эффектной, яркой, да и вела себя соответствующим образом.
В зеркале отразилась совсем другая Татьяна.
Возможно, всему виной была та самая, заговоренная водица. Кто знает?
Глаза Татьяны горели яркими зелеными фонарями. Нет, даже не так – они светились, словно драгоценные изумруды, прихотливо изгибались точеные брови, лицо приобрело необыкновенный прозрачно-фарфоровый оттенок, а губы, словно ягода-малина, призывно манили, склоняя к поцелуям своей порочной припухлостью.
Таня облизала эти самые губы и прищурила глаза – словно хищная тигрица глядела из нее из зеркала, а не скромная простушка Сидорова.
Волосы легли на плечи мягкими локонами. Они пушились и искрились рыже-каштановым, ярким шелком, вкусно пахли шампунем и выглядели так, словно Татьяна, всего лишь полчаса назад вышла из самой дорогой парикмахерской.
– Чудеса! – прошептала девушка, любуясь собственным отражением. – Спасибо тебе, дедушка!
Внезапно ей вспомнился кадр из старой-старой сказки, еще советских времен. Там, помнится, некий царь-государь тоже влез в долги к водяному хозяину и тот напоминал о задолженности, высовывая руку из колодца и грозя ею забывчивому должнику.
Хоть вся история и казалась девушке фантастическим розыгрышем и чем-то нереальным, только вот насиловали и били ее те подонки, по-настоящему.
Она прекрасно помнила, как болело распухшее лицо, как жгло между ног и в попе, как трудно было дышать, потому что, здоровяку Сереге казалось забавным наблюдать за тем, как жертва корчится, задыхаясь от нехватки кислорода. И под ребра ей напинали от всей души.
Теперь, от всего этого ужаса не осталось и следа. Нет, боль, как и обида, как и омерзение от того, что случилось, никуда не делась. По-прежнему Татьяну слегка подташнивало, ныли лицо и тело, саднило и тянуло в интимных местах, но уже не так остро. Да и внешних проявлений не осталось – синяки и шишки куда-то пропали. Во всяком случае, в зеркале они не отражались, что очень порадовало девушку.
Страшно было бы представить, что случилось бы с отцом и матерью, рассмотри они в подробностях раны родной дочери.
Инфаркт-не инфаркт, а потрясений бы хватило, равно, как и слез, и молчаливых упреков.
Типа – мало нам было истории со сбежавшим кавалером, так ты в новую ухитрилась вляпаться, да еще с такими последствиями!
Хорошо, что обошлось.
Спасибо водяному.
«Хотя, – кривовато усмехнулась Татьяна, уронив голову на руки и прикрыв лицо, сражаясь с внезапным желанием разреветься – громко, всласть, по девчачьи, – визита к гинекологу избежать не удастся. Мало ли чем могли наградить ее эти подонки?»
Таня уселась на кровать, жадно принюхалась – пахло маминой стряпней. Сразу же захотелось горячих блинов, с маслицем и густой, домашней сметаной.
Девушка сглотнула слюну и задумчиво уставилась в окно.
Разглядывать дождь.
Три службы задал ей водяной.
Таня собиралась управиться с первой быстро, не затягивая.
*
Черный петух.
Петухов Татьяна терпеть не могла – ни черных, ни красных, ни пестрых, ни самых обычных, белых.
Когда-то в далеком, сопливом детстве, маленькую Таню такая вот птичка испугала до полусмерти. Это только кажется, что петух безобиден и прост. На самом деле, всё обстоит далеко не так. Птица эта задириста, воинственна и коварна.
Вот и петух Сидоровых от чего-то очень сильно невзлюбил хозяйскую дочку, которой тогда едва исполнилось шасть лет. То ли птице не понравилось, что Таня по утрам заходит в курятник с корзинкой и собирает еще теплые яйца, то ли то, что девочка очень любила играть со смешными, желтенькими, пушистыми цыплятами, но только однажды, подкараулив ребенка, петух с воинственным клекотам напал на девочку и жестоко расклевал ей ногу. Сильно, до крови.
У Тани даже шрам остался. Некрасивый шрам на лодыжке, который всякий раз напоминал ей о том, что не всякая птица беззащитна.
Сейчас Сидоровы держали пяток курочек-несушек, но петуха в курятнике не водилось. Старый он совсем стал, вот и отправилась жилистая птица в лапшу, а новым как-то родители Татьяны обзавестись не удосужились.
Да и недешевое это удовольствие – элитный петух-производитель. Дорогое. Цены на ферме Самохваловых кусались, вот и обходились куры Таниных родителей без петуха, словно гарем без падишаха.
Но на ферме у Самохваловых обитала всякая птица – и гуси, и утки, и куры с петухами, причем, совершенно разных расцветок и пород. Поговаривали, что Самохваловы выписали откуда-то из-за границы небывалых элитных птиц, несущих чуть ли не страусиные яйца.
Так что, Татьяна надеялась на то, что за приобретением черного петуха, дело не станет.
Деньги у нее имелись.
Мама вызвалась прогуляться по поселку с Татьяной. Она всё утро охала и ахала, никак не могла налюбоваться новой, похорошевшей дочерью, которая, вопреки насмешкам местного люда, ухитрилась неплохо пристроиться в «этом ихнем городу».
И все, благодаря отцовой сестре, тетке Валентине.
«Обязательно надо ее отблагодарить. – подумала Танина мама. – Зарубим пару уток и курочку, что пожирнее. Пусть Валюша побалует себя вкусненьким».
– Ты стала такой красоткой. – мама ласково провела натруженной рукой по густым волосам дочери. Совсем взрослая. – Волосы красишь, небось? Цвет красивый, яркий.
– Не крашу, сами по себе такие. – Татьяну в данный момент волновала покупка черного петуха, а не разговоры о собственной, стараниями водяного улучшенной внешности. – Шампунь, бальзам и ополаскиватель – вот и вся хитрость.
По Озеркам мама с дочкой шествовали степенно, показываясь и похваляясь. Особенно старалась Танина мать, Светлана Антоновна, набросившая за ради такого случая на плечи нарядную цветастую шаль.
Соседи переглядывались, перешептывались и таращились на Таньку Сидорову, брошенку, удивленными глазами.
– Похорошела-то у тебя, Светка, дочка. – сплевывая шелуху от семечек, соседка, Зося Гаврилова, без всякого стеснения рассматривала Таню, так сказать, во всех подробностях. – Ишь ты, совсем барыня городская! Не скажешь, что еще недавно лаптем щи хлебала и бегала за… Ох, и пожалеет же Димка, как увидит тебя, Танька! Все руки себе изгрызет, по самый локоть! Они и без того с Любкой лаются, а тут еще ты заявилась, вся из себя такая красивая.
Татьяна лишь плечами пожала – о Димке она не задумывалась. Пока ей нужен был лишь черный петух.
– Есть петушок, как не быть. – тараторила молоденькая птичница, обряженная в линялый халат. – Вы, теть Свет, своим несушкам кавалера покупаете? Возьмите лучше пестрого – он у нас бойкий, на курочек ласково поглядывает, а Черный – дурной совсем, так и норовит кого клювом долбануть.
Татьяна взяла обоих.
Туго скрученные птицы были водворены в корзину и, если пестрый лежал и не трепыхался, то черный, так и косил желтым глазом и пытался дотянуться хоть до кого-нибудь острым, почти орлиным клювом.
– Зачем тебе петух, Татьяна? – мать, ласково поглаживала пестрого по гребешку. Этого петуха Таня подарила родителям и обошелся он ей недёшево. Но мама подарку обрадовалась.
– Нужен он мне. – коротко ответила Татьяна. – В подарок купила. Отдарюсь за услугу.
– Петухом? – мать всплеснула руками. – Нашим, кому, поди? А чего петухом? Могла бы и деньгами отблагодарить.
– Так надо, мама. – Татьяна не стала развивать дальше петушиную тему. – Ой, а кто это там? – девушка воспользовалась возможностью избежать дальнейших расспросов, не очень для себя приятных. – Из знакомых кто? Не признаю никак.
Неподалеку образовалась чья-то массивная фигура, обряженная в спортивный костюм цвета взбесившейся фуксии. Фигура напоминала из себя гусеницу, на которую кто-то, с большим трудом, натянул нечто яркое и эластичное.
Фигура качала блондинистой головой и визгливым голосом общалась с телефоном.
Кажется, Татьяна догадалась, кто это.
– Любка Самохвалова. – подтвердила мать ее предположения. – Вернее, – женщина осторожно взглянула на дочь. – Савельева она теперь. Димки твоего жена. Видать, кому-то из поставщиков звонит. Ишь, как надрывается.
– А, она изменилась. – Татьяна, прищурив глаза-изумруды, внимательно рассматривала разлучницу. – И не в лучшую сторону.
– Ну, Любка, она всегда при теле была, – довольно хмыкнула Светлана Антоновна. – а, как мальчонку родила, так и вовсе, поползла, словно квашня из бадьи. Раздобрела до безобразия. Неудивительно, что злые языки болтают о том, что Димка на других заглядываться начал.
– А, он, заглядывается? – равнодушным голосом спросила Татьяна.
На самом деле, равнодушным. Перегорело у нее все к Димке за эти годы, а уж после нынешней ночи, так и вовсе – все страдания юношеские мелочью казались и глупостью несусветной.
– Да, кто ж его знает? – хмыкнула мать. – Только вот, болтают еще, что Любка всю посуду в доме переколотила, да часть – на Димкиной голове разбила. Ему даже к фельдшеру бежать пришлось, на другой конец Озерков.
– Милые бранятся, только тешатся. – равнодушно уронила Татьяна, ускоряя шаг. Встречаться с соперницей что-то не хотелось.
Но, не свезло – Любка их уже заметила.
Глаза бывшей одноклассницы расширились. Она хорошенько вгляделась, взметнулись вверх набитые брови, перламутровый ротик образовал буковку «О» и Самохвалова, то бишь, Савельева, припустилась к ним со всех ног.
– Сидорова? – скорчив недовольную рожу, воскликнула она. – Чего притащилась? Из города выгнали? Или тебя и там жених бросил?
На самом деле глаза Любки метали громы и молнии. Было с чего – вот, не походила Сидорова на брошенную невесту. Она, эта Сидорова, здорово изменилась – и фигура, и лицо, и взгляд такой – уверенный, холодно-оценивающий.
Любка вспомнила про отвисший зад и обвисший живот, про тройной подбородок вспомнила и попыталась не ударить в грязь лицом – разом втянула все свои телеса и застыла, выпучив глаза от натуги.
– Петушков вот прикупили. – пожала плечами Танька-зараза. – Хорошие у вас петушки, холеные. Не зря нахваливают.
Любка сверлила соперницу подозрительным взглядом, пыхтела и трясла бюстом.
– Зачем тебе петух? Ты же городская? – удивилась она.
– В, подарок. – Татьяна выдавила из себя улыбку, искусственную и насквозь фальшивую. – Одного – родителям, другого.. Другого, кому надо.
И, подхватив с земли корзину с птичками, неторопливо двинулась прочь. Светлана Антоновна поспешила следом. Спину Татьяны обжег, полный ненависти и недоверия взгляд Савельевой.
– Даже и не думай, Сидорова! И не смотри на моего мужа Димку! Мой он и больше ничей! Помни – ребенок у нас, сын! Уматывай в свой город, пока цела, а не то я тебе все волосы повыдергаю и не только на голове!
Татьяна хмыкнула, развернулась, смерила Любку насмешливым взглядом, с головы до ног.
– В иных местах, знаешь ли, давно принято делать эпиляцию. Гигиена, опять же.. Но, тебе, кажется, про то неизвестно?
Светлана Антоновна только ахнула, прикрыв рот ладонью, Любка побагровела, едва не задохнувшись от ярости, а Татьяна, очень даже повеселевшая, почти танцуя, двинулась дальше по дороге.
Настроение у девушки улучшилось и на краткий миг она позабыла об ужасах прошедшей ночи.
Гибкая психика, не иначе. Или, психотерапия от дедушки водяного.
Димка Савельев, никем не замеченный, выглядывал из-за стены сарая.
Он намеревался встретиться с Надюшкой, той самой молоденькой птичницей, устроившейся на ферму недавно и еще не знакомой с крутым нравом Димкиной жены, которая успела опротиветь супругу, точно горький полынный чай.
Он даже подарок приготовил для симпатичной девчонки – коробку вкусных конфет и бутылку шампанского, рассчитывая полакомиться и иными прелестями, присущими молодому упругому телу.
Но появление Татьяны, его давнишней симпатии, спутало все планы.
Как она изменилась – и внешне, и внутреннее. Стала настоящей красоткой, девчонкой-огоньком. Даже не огоньком, а пламенем, на которое хотелось лететь, точно глупому мотыльку. А, этот ее взгляд! А, глаза! А, поворот плеч!
Димка пребывал в полном восторге.
Молоденькая птичница была мгновенно забыта – никуда она от Димки не денется, а вот Татьяна в любой момент может укатить обратно, в этот свой город.
Конечно же она его до сих пор любит! Любит-любит, как же иначе? Он, Димка, красавчик каких поискать. Не зря Любка его к каждой юбке ревнует.
Ничего, он, Димка изыщет способ встретиться с Татьяной наедине.
И она ему не откажет.
Только не Татьяна, пролившая столько слез в тот день, когда Любка Самохвалова вышла замуж за него, за Димку. Говорят, что брошенная им Танька ревела белугой, словно царевна Несмеяна.
Она ни за что не откажется от встречи с ним. Он же мачо. Он снова сможет покорить сердце Татьяны и откусить от сладкого пирога.
А, Любка? Что, Любка? Пусть сидит дома, нянчит сына и радуется тому, что Димка вообще ложится с ней в одну постель и, пусть и через силу, но исполняет супружеский долг.
Да кому она нужна эта Любка, когда есть такая замечательная Татьяна?
Гори она, толстуха безобразная, синим пламенем!
*
Петух предчувствовал недоброе.
Вещало его петушиное сердце о том, что красивая молодая девушка тащит его к реке с вполне определенными целями. И цели эти, ему, петуху, не сулят ничего хорошего.
Птица яростно билась в корзине. Одна. Вторую-то Татьяна матери в руки сунула и пообещала родительнице, что к обеду вернется непременно. Точно-точно. Вот управится со своими срочными делами и вернется.
А что за дела такие, не сказала. Легонько шлепнула петуха по гребню, чтоб не трепыхался и неспешно отправилась дальше по дороге.
Вниз.
К реке.
Никем не замеченный, Димка Савельев, прячась за деревьями и домами, побежал за Татьяной.
Вернее, это он так думал, что незамеченный. Кому надо, тот Димкины маневры углядел и за телефон схватился, чтобы обо всем происходящем Любке доложить. Любка – человек в Озерках заметный. Глядишь, в благодарность, в следующий раз скидочку сделает, когда по весне за цыплятами-утятами пора настанет идти. А, что? В Озерках народ небогато живет, любой копеечке рад.
О том, что за ней бывший женишок увязался, Татьяна не знала. Не нужен ей этот Димка и даром теперь. Перегорело у нее все давно, одна зола на сердце осталась, да и та пеплом рассыпалась.
Затребовал с нее водяной, в счет первой службы, черного петуха. Прям, аж в лице изменился хвостатый дед, когда о петухе том речь зашла. Чем-то дорог был ему именно черный петух. Может быть любил водяной дед курятину, да не нежную молоденькую курочку, а именно, брутальное петушиное мясо?
Голову ломать Татьяна не стала – сказано, неси петуха, значит, петуха и отнесет.
Служба эта, простая. Спасибо, дедушка водяной, что взял деньгами. Не так уж это и дорого оказалось, за волшебную-то водичку.
Добежав до реки, девушка воровато оглянулась, но никого не заметила. Очень не хотелось Татьяне, чтобы ее застукали за неприглядным занятием – утоплением петуха. Так и ведьмой прославиться недолго. «Брошенкой» её уже обзывали, ведьмой прослыть девушка не желала.
Димка, притаившись неподалеку, с недоумением наблюдал за тем, как Татьяна, вытащив из корзины петуха, ловко и деловито, свернула шею несчастной птичке. Петух и рыпнуться не успел, как для него закончились все радости жизни.
Татьяна наклонилась над водой, что-то зашептала, тихо и скоро, затем, выпрямилась и, неожиданно сильно швырнула мертвую птицу, отправив тушку в недолгий полет.
Волной плеснуло на берег, и петух утонул. Р-раз, и нет его, словно корова языком слизала.
Татьяна удовлетворенно кивнула головой – водяной принял подношение. Ей даже послышался довольный, старческий, дребезжащий смех.
Со вторым заданием было сложнее управиться, но Татьяна надеялась на то, что ей повезет.
Ну, или она сама организует это везение.
Было неудобно выступать в качестве воровки, но, жизнь, она заставит – не так раскорячишься. Поговорка такая есть, её Татьяна в каком-то фильме слышала.
Девушка отвернулась от реки и медленно начала подниматься на бугорок, мечтая о вкусной маминой стряпне.
В животе урчало. Отвыкла Татьяна в своем городе от длительных пеших прогулок, вот аппетит и нагулялся.
– Таня? – такой знакомый и родной голос прозвучал словно гром среди ясного неба. – Танюша моя?
Таня опешила – на нее, из-за зеленых зарослей дикого орешника, смотрел Димка. Тот самый Димка Савельев, любовь, как ей когда-то думалось, всей ее жизни.
–Танюша. – повторился Димка и выпрыгнул из зарослей, схватив девушку за руки. – Девочка моя, какая ты стала…
– Какая? – Татьяне совсем не понравился взгляд бывшего жениха. Был он каким-то липким, жадным и неприятным. Этот взгляд, словно облапал девушку, намекая на совсем уж неприличные мысли давнего ухажера.
– Красивая. – восторженно выдохнул Димка, взгляд которого затуманился. – И пахнет от тебя сладко-сладко… Цветочным медом.
«Ты – пчела, я-пчеловод…– хмыкнула девушка, припомнив навязчивый попсовый мотивчик. – Эх, как же не вовремя.»
– Приехала. – Димка продолжал крепко держать Татьяну за руки, пребывая в полной уверенности, что бывшая пассия находится в полном восторге от того, что он, Димка, оказывает ей знаки внимания. Да она же была влюблена в него, как кошка, бегала за ним по пятам, каждое слово ловила раскрытым ртом. И до этого-самого у них дело дошло – пришлось парню попотеть, утешая нервную девственницу, но оно того стоило. Пухленькая Любка привлекала Димку своими округлостями, куда больше, чем угловатая Татьяна, да только до него, до Димки, кто-то успел надкусить сладкий плод. Но теперь.. Теперь этих двух и сравнивать было глупо. Опостылевшая толстуха-жена и такая вот красотка городская!
– Моя девочка, – Димка облизал тонкие губы. – я знал, я знал, что ты меня не забыла. Иди же ко мне, моя курочка, давай немного попроказничаем.
Димка восторженно выдохнул и потянулся за поцелуем. Сейчас он вопьется в эти губки, ягодки-малинки, обнимет девушку, прижмет, задерет вверх короткую юбку и…
В штанах стало тесно-тесно, так тесно, как уже давно не бывало. Жена не вызывала подобных чувств, молоденькая Наденька тоже, черт, да любая девушка в округе, во всем, Татьяне проигрывала!
– Отстань! – пощечина больно обожгла лицо охальнику. – Со своей женушкой миловаться будешь, Савельев! – и разгневанная Татьяна брезгливо сморщила точеный носик, словно что-то неприятное унюхала. – Топчи своих курочек в другом месте, а на меня напрыгивать нечего.
Димка оторопел – это сейчас, что было? Это она ему, Димке, по морде?
Дожидаться пока бывший женишок в себя придет, Татьяна не стала, прочь пошла, походкой кинодивы, как говорится: от бедра.
Но Димка не понял, следом увязался. Подбежал, злой весь, потный, запыхался. Рожа красная, след от пощечины, еще красней.
– Ах, так! – закричал он на Татьяну и снова за руку, хвать. – Возомнила из себя! Городская стала, мля.. Я для тебя не гожусь уже? Ну, это мы еще посмотрим! Ты чего это, там, у реки устроила? Петуха зачем утопила?
Татьяна слегка растерялась – он, что, все видел? Следил? Разболтает теперь по всем Озеркам! Мужики, они вообще, языками трепать любят, не хуже баб базарных, а этот еще и в морду получил.
– Мой петух, что хочу, то и делаю. – дерзко заявила Татьяна, сверкнув глазами-изумрудами. А еще, она сама себе удивлялась. Она – и так смело с Димкой разговаривает? А он ведь ее бросил ради другой, да еще на все Озерки ославил. И, насмешничал! – Строптивый больно. Счастья своего не оценил, за что и поплатился – отправился на дно, раков кормить.
Димка Савельев хмыкнул – так он и поверил! Нет, он на это не купится. Знает он, чем Татьяну прищучить!
– Может быть ты – ведьма? – коварно ухмыльнулся Димка и рывком притянул к себе девушку. – Ну, точно – ведьма! Набралась там, в своем городе, всякого, вот меня к тебе и тянет. Присушила? – и жарко дыхнул прямо в нежную шейку. – Всем расскажу про то, как ты петуха в реке топила, обряд колдовской творила, меня привораживала, чтоб, значится, я Любку с дитем бросил и из семьи ушел. Скажу, что за этим самым ты и приехала в родные места. Смотри, Танька, – пригрозил Димка, чувствуя себя победителем. – так и будет, если сегодня под вечер ко мне не придешь. Слышишь, Танька, не шучу я! – а сам так под юбку рукой и лезет, оглаживает шершавыми ладонями по ягодицам и сжимает жадно.
Татьяне враз поплохело. Поняла – обязательно разболтает подлец, если она, Татьяна, заартачится. Ей-то, что? Приехала и уехала, а родителям здесь оставаться. В Озерках народ живет лютый – затравят! Да еще и по всей округе разнесут весть о том, что Сидоровы с нечистой силой знаются. Это в городе на подобные слухи никто внимания не обратит, но не здесь. Корова заболеет – Сидоровы виноваты, свинья в огород забредет – Сидоровых проделки, градом помидоры побьет – опять же, Сидоровы проклятые.
Криво усмехнувшись, Татьяна руку Димкину отпихнула, надо сказать, что не без труда.
– Хорошо. – сказала она. – Выйду к тебе ночью. Жди меня здесь, на берегу. Но, не забесплатно.
Тот и заулыбался, совсем от радости ошалел. Или же, похоть его одолела. Как в Озерках говаривали – почесун на парня напал.
– Чего ты хочешь, красавица моя? – жарко задышал парень, чуть ли слюной не захлебнувшись. – Ничего для тебя не пожалею, моя хорошая.
Татьяна притянула Димку к себе, шепнула на ушко пару слов, с удовольствием полюбовалась на вытянувшееся от удивления лицо бывшего женишка и спросила, на всякий случай. – Согласен?
Димка затылок почесал, хлопнул Татьяну по упругой попке и кивнул – согласен мол, не волнуйся.
А Таня, преодолев брезгливость, сама губами к нему потянулась, прильнула, огладила шаловливыми пальчиками выпуклость на штанах и прошептала.
– Ну, так я жду, шалунишка! – и ушла прочь, сама себе опротивев. Но, на что не пойдешь ради договора с водяным? Очень уж Татьяне хотелось своим обидчикам отплатить.
Крепко отплатить.
С летальным исходом.
За поворотом дороги, Татьяна в заросли кустарника юркнула. И, вовремя – на всех парах к реке Любка летела. Пыхтела, как паровоз, из тех, что еще на угле работали, старинных. Лицо у Любки было злое, бурачного цвета.
Подскочила, значится, женушка к своему благоверному и давай орать. Чего она там орала, Татьяна слушать не стала. И без того ясно, что Димку крепко пропесочат, от макушки до самых пяток.
А она, Татьяна, в семейных разборках лишняя. Её дело – сторона, а то с Любки станется и в самом деле обидчице в волосы вцепиться.
Успела к самому обеду.
Мамина стряпня, давно позабытая за гамбургерами и прочим фаст-фудом, показалась и нектаром, и амброзией одновременно. Пельмешки получились – язык проглотить можно, да еще с домашним маслицем, да с домашней сметаной.
– Иди, доченька, отдыхай. – мама заботливо подтолкнула девушку в сторону спальни. – Ляг, передреми. У тебя же отпуск. Да и выглядишь ты что-то неважно. Как бы не заболела.
Татьяна к зеркалу бросилась – так и есть. Закончилось утреннее волшебство. От недавней красоты и следа не осталось – лицо в синяках и шишках, которые, того и гляди, цвести начнут. Будет она, Таня, рожей своей жирафа пятнистого напоминать. От нее тогда не только Димка постылый шарахаться начнет, но и собаки местные.
Одно хорошо – мать и отец ничего не заметили. Отец в телевизор уставился, словно зомбированный, а мать продолжила по хозяйству хлопотать.
«Водичкой умоюсь из колодца вечером, – сама себя утешила Татьяна. – она, как и было обещано, красоту на место вернет. Я все выполнила, как с водяным дедом уговорилась – отдала ему черного петуха. За вторым заданием дело не станет. Сегодня же вечером управлюсь, а завтра, с утра, в город вернусь.»
Глаза у Татьяны стали страшными-страшными, засветились зеленым, но не ярким изумрудом, как днем, а тусклыми гнилушками. Девушка хищно окрысилась – ее обидчики за все заплатят. Обязательно.
*
Поужинали засветло.
К этому времени Татьяна, незаметно подскочив к колодцу, ловко выкрутив цепь, добыла себе воды и лицо умыла.
Сразу перестали жечь и саднить синяки, да и шишки куда-то пропали.
«Волшебство. – подивилась девушка, рассматривая в зеркале собственное отражение. – Силен дед водяной! Так сразу и не скажешь, что сказочный персонаж. Водичке той, вздумай кто ее продавать, цены не сложишь. Не пластическая хирургия, конечно, да и эффект долго не сохраняется, зато применять просто – рожу умыл и, вуаля – перед вами снова красотка!»
Красотка, прихватив с собой все самое необходимое, отправилась к речке, на то самое место, где Димка-подлец от нее леща словил.
А Димка, с женой полаявшись, из дому смылся и до самого вечера по угодьям мотался. Вместе с тестем, Любкиным отцом.
С ним и водочки чекушку раздавил, не просто так, а для аппетиту.
Затем, извлек из тайника конфеты и шампанское, Надюшке предназначенные, одеколоном облился и поспешил на место свидания, пребывая с сладком предвкушении.
А, что? Имеет полное право – задание Татьянино он выполнил загодя и ничуть не беспокоился о том, что девушка начнет кочевряжиться.
Юбку Татьяна надела самую короткую из имеющихся в ее гардеробе, поэтому по улице центральной и не пошла, кустами к месту свидания пробиралась. Не надо, чтобы их с Димкой вместе видели.
Нет, ни в какие-такие отношения с бывшим ухажером Татьяна вступать не собиралась. Зачем ей это? Он ее один раз уже предал, так, что, второй раз на одни и те же грабли девушка наступать не хотела.
Но он же, постылый, не отвяжется просто так, а Тане даже думать противно было о том, что ее тела коснется мужская рука. После того, что случилось всего лишь сутки назад? Удивительное дело, что она не бьется в истерике и не пытается руки на себя наложить после такого-то позора.
Свою выдержку Татьяна списывала на деда-водяного. Это он, местный водный хозяин, чего-то там пошаманил и теперь Татьяна внутри, словно заледенела вся. И не дано Димке-подлецу тот лёд растопить.
Димка сидел в кустах, весь истомленный, потел, тосковал и чесался. А, чтобы ждать Татьяну было не так скучно, парень то и дело прикладывался к бутылочке, в которой у него был крепкий напиток. Алкогольный, естественно. И не какой-то там самогон, из навоза согнанный, а настоящий коньяк. Армянский. Он же все-таки зять местного воротилы Самохвалова. Не по чину ему, Димке, самогон хлебать и редькой закусывать.
Шампусик в красивой бутылке – для Татьяны. Сладкое и с пузырьками – самое то для девочек.
По кустам зашуршало и на берег выбралась Татьяна.
Димка только подивился тому, как ловко девчонка по зарослям пробралась – даже волосы не растрепались.
Выглядела девушка, как конфетка – личико кукольное, сияют глаза-изумруды, стройные ножки в короткой юбчонке кажутся еще длиннее, чем на самом деле, фигурка – точеная, а грудь..
Чуть слюнями Димка не подавился, к Татьяне так и прыгнул.
«И такую красотку я на Любку-толстуху променял. – сам себя пожурил парень. – Ой, дурак! Сейчас бы жил с ней в городе, горя не знал. Да мне все мужики бы городские завидовали бы черной завистью.»
– Танечка, Танюшка, – залопотал Димка, все лицо обслюнявив девушке своими поцелуями, не заметил, как она кривится от отвращения. – Я уже истомился весь.. Заждался.. Думал, что не придешь ты, красота моя неземная. Пойдем, я вот все приготовил тебе – конфеты, шампанское.. Давай присядем, приляжем, я тебя приласкаю.
– Сначала, то, о чем я тебя просила. – жестко произнесла Татьяна и Димка слегка скис, едва слюнями не захлебнувшись.
– Зачем тебе? – совершенно искренне удивился он. – В город с собой заберешь? А держать где будешь? В общаге своей, на балконе?
Да, Татьяна сейчас жила не в общаге, а снимала комнату у очень приличной женщины, но подлецу-Димке о том знать было совсем необязательно.
– Разберусь. – девушка требовательно взглянула на парня своими зелеными глазищами и подпустила в голос меду. – Ну, Димка.. Ты же обещал.. – и, преодолев брезгливость, чмокнула чужого мужа в мокрые губы.
– Может, позже? – Димка попытался продолжить начатое, поглаживая девушку по аппетитной попке, но Татьяна шлепнула его по рукам.
– Хорошо. – вздохнул парень. – Пошли за твоим подарком.
В хозяйстве Самохваловых водились не только гуси, утки и прочие куры, в том числе и черные петухи. Имелась в нем, и большая свиноферма и вполне приличное стадо телят.
Коровы тоже были и славились на всю область своими удоями. Любкин отец, он не так просто разбогател. Была в нем та самая, крестьянская жилка, позволяющая найти общий язык с любой скотиной, и дававшая понимание того, чего этой самой скотине надобно.
У своего тестя Димка бычка и позаимствовал. Хорошего такого бычка, породистого и упитанного. Такого же черного, как и несчастный петух.
Этому самому несчастному бычку предстояло стать очередным подарком для водяного деда. Так сказать, откупной жертвой, за её, Танину, жизнь.
– Смотри какой упитанный. – похвалился Димка, словно сам ходил за этим бычком, как за родным. Ухаживали за стадом, ясное дело, наемные работники, Димка только мимо на своем автомобиле проезжал, когда в контору направлялся.
Бычка он от стада отбил легко, приманив соленой горбушкой. Пастух, дремавшей под деревом, ничего не заметил.
– А, как хватятся? – встревожилась Татьяна, боязливо оглядываясь по сторонам. Одно дело, если тебя с чужим мужем застукают – лицо расцарапают, да за косы оттаскают, другое – если за воровством поймают. Самохвалов – дядька сурьезный, мигом в полицию оттащит и не посмотрит на то, что, вроде бы, соседи и из одних Озерков.
– Волки. – пожал плечами Димка. – Лесник говорил, что видел волков неподалеку. Бегут они через границу, к нам в область.
Татьяна погладила бычка по лобастой башке, подивилась на стати животного. Тот доверчиво потянулся, надеясь на угощение. Глаза у бычка были влажные и грустные, словно он предчувствовал свою незавидную участь.
– Пошли со мной, мой хороший. – Татьяна легко сбросила с ног босоножки и обернулась к хмельному Димке. – Ты иди, давай, я сейчас вернусь. Отведу подальше и присоединюсь к тебе, красавчик.
Польщенный «красавчик», растаявший от немудреного комплимента, повернулся и вернулся на облюбованную им полянку, а Татьяна потащила бычка следом за собой, прямо в реку.
Девушка ничуть не боялась – ничего страшного с ней случится не должно. Никак она не может в реке утонуть. Тонула уже. Водяной ее самолично отпустил.
Бычок идти не очень хотел, упирался слегка. Купаться он любил, но сегодня вода его совсем не манила.
Зато, подманило яблоко, спелое и пахучее.
Доверчиво потянувшись за лакомством, он неожиданно потерял опору под ногами и сорвался с обрыва.
Да, под обманчиво-спокойной водой обнаружился коварный омут.
Татьяна шмыгнула носом – она бросила яблоко прямо в воду, и бычок не устоял перед искушением.
Над водой раздался обиженный рев, и черная голова животного скрылась под волнами.
– Вторая служба исполнена. – прошептала Татьяна, прислушиваясь к одобрительному плеску воды.
Водяной утянул свою добычу на дно так быстро, что девушка и до двух сосчитать не успела.
– Теперь, Димка.. – мстительно усмехнулась Татьяна.
Она совсем не собиралась отдаваться местному Казанове. Честно сказать, Димка был ей противен. Да и не дело это – с чужим мужем шашни крутить. Непорядочно. А Татьяна считала себя порядочной девушкой, честной. И не ее вина, что те подонки надругались над ней там, на дороге.
Очень хотелось девушке отплатить разлучнице-Любке той же монетой – взять и увести у нее Димку. Любимого мужа. Пусть почувствует, каково это, когда сердце разбито, когда хочется плакать, а слез уже нет, когда в груди – черная дыра и жить совсем не хочется.
Но, перегорело все, да и не до Любки Татьяне теперь. Любка у нее всего лишь парня увела, а те три подонка, ее всю растоптали, с грязью смешали и почти убили.
Это другое.
Это требовало отмщения.
А, Любка? Бог с ней – пускай живет со своим Димкой. Ей, Татьяне, он без надобности.
– Батюшка-водяной, подсоби. – прошептала Татьяна, склонившись над водой. – Пускай одолеет предателя немочь мужская, пускай у него все обвиснет и ни на кого, кроме Любки-толстухи больше не встанет..
Над тихой рекой снова послышалось дребезжание старческого, очень довольного смеха. Игривая волна лизнула стройные Танины ножки.
Просьба девушки была услышана и принята во внимание.
Татьяна не видела, как ее собственное лицо, отраженное в реке, изменилось – сверкнули глаза-изумруды, прищурились, рот скривился, губы растянулись хищно, в предвкушении.
– Ну, что ж, милый, пора тебя и отблагодарить. – прошептала Татьяна. – За всё.
Сбросив с себя одежду, всю одежду и бесстыдно оголив тело, девушка вышла из воды и позвала бывшего жениха.
– Ну, где ты там запропал? Или, раздумал получать свою награду? Может быть, за сладеньким к женушке своей пойдешь? Уж она тебя приласкает, так приласкает.
А Димку и уговаривать не надо. Он уже сам на берег выскочил, да давай с себя одежду срывать – до того ему вид обнаженной Татьяны понравился.
Право слово, неправильно он девушку оценил в свое время – разве ж это дело такими красотками разбрасываться? Прямо фотомодель была перед ним – ноги от ушей, волосы блестящей шелковой волной стекают по точеным плечам, грудь торчит, задорно и вызывающе, а на сладком месте ни одной волосинки. Все гладенько и красиво.
Манит к себе, как магнитом.
Словно коршун набросился парень на девушку – целовал-миловал, гладил, носом уткнувшись аромат вдыхал свежий, девичий, да до заветного местечка, сладкого дорвавшись, припал к нему губами, словно к роднику.
Только не получилось ничего.
Уж он и так, и этак пристраивался, аж самого трусить начало – девка то перед ним роскошная, вся, как на ладони и не кочевряжится совсем. Ножки стройные раздвинула, лежит, улыбается – мол, бери меня, Димка, я вся твоя, мокрая, горячая, на все согласная.
А, не получается.
Парня жаркой волной раз за разом окатывает. Как же так? Почему? У него же с этим самым делом никогда проблем не возникало. Юбку женскую рядом положи, у него и на нее охота возникнет.
А, здесь?
А Танька-зараза, глазищами зелеными смотрит, да лыбится снисходительно – мол, чего еще можно было от тебя, деревенщины, ожидать?
– Ты… – весь красный, словно рак вареный, Димка вскочил и начал торопливо натягивать на себя трусы, затем, штаны. – Это всё ты виновата.
– Я? – Татьяна глаза округлила и сочувственно взглянула на грустно обвисшую Димкину гордость. – С чего бы это? Все, как и договаривались. Ты – мне, я – тебе. Не моя вина, если ты, Димочка, за здоровьем своим не следишь. Или, это тебя Любка твоя запугала, до такой степени, что у тебя ни с кем, кроме нее, не получается. Бедный ты, бедный, бедняжечка..
– Как, это – не получается? – оскорбился Димка. – Все у меня отлично получается – и с Валькой-продавщицей, и с Маринкой-почтальоншей, и с Наташкой из бухгалтерии, и с Надюшкой .. получилось бы, если бы тебя из города в Озерки не принесло. Ведьма!
– Ты, Димочка, – ласково улыбнулась Татьяна, медленно, словно красуясь, натягивая на себя трусики и прочие предметы одежды. – язычок-то, прикуси, а не то, я тебя на все Озерки ославлю. Всем и каждому расскажу о том, что ты, милый, недееспособен. Что пушечка твоя стрелять по цели отказывается.
– Я тебе расскажу! – перепугался Димка, аж вздрогнув, представив, как над ним потешаться начнут. – Только попробуй! Я тебе такое устрою!
– Тогда, прощай, Димочка. – Татьяна, отряхнув песчинки с блузки, помахала рукой бывшему ухажеру. – Ступай домой, да больше не шали, а не то, мало ли что еще случиться может.
– А, бычок? – нахмурился Димка, чувствуя какую-то неправильность. Ему до сих пор хотелось наброситься на девушку, подмять под себя это чудесное тело и… Только вот это «и», никак не желало на Татьяну реагировать, что обламывало Димке все его желания.
– Бычок? – Татьяна удивленное лицо, словно бы первый раз услышав о каком-то бычке. – Какой еще бычок?
– Тот самый. – еще больше помрачнел Димка. – Черненький.
– А, я почем знаю? – пожала плечами девушка. – бродит где-нибудь, без пригляду. Я его подальше от полянки отвела, чтобы он за нами не подглядывал и к берёзке привязала. Ты бы, Димочка, поискал его, а то ж, сам говорил..
– Что я говорил? – Димка, полностью одетый и неудовлетворенный, раздраженно покосился на свидетельницу своего позора.
– Сам говорил – волки. Кабы чего не случилось. – и пошла прочь, отмахиваясь от комаров веточкой. Делать на берегу реки ей было больше совершенно нечего.
– Хорошо бы и Димку, следом за бычком, в реку отправить. – неожиданно подумалось Татьяне. – Что бы он там, на дне, водяному, да русалкам его, прислуживал и рта своего не открывал.
Но, спохватившись, девушка изгнала из головы жестокие, совершенно несвойственные ей, мысли – пусть живет изменщик подлый, с Любкой своей любится.
– Все равно больше у него ни с кем, кроме неё никогда ничего не получится. – захихикала Татьяна, радуясь своей маленькой мести. – Любка-разлучница мне еще спасибо сказать должна за то, что я ее семью сохранила. Да и мне ей спасибо сказать не грех – за то, что глаза открыла на всю гнилую Димкину суть. Совет им да любовь, как говорится.
А Димка еще полночи по берегу бегал, бычка разыскивал, затем, так никого и не отыскав, домой поплелся, к своей толстухе, с тоской вспоминания Татьянины стройные ножки, упругую грудь и насмешливые, зеленые глаза.
*
Утром, как и собиралась, Татьяна уехала.
На том самом автобусе, проследовавшем через Озерки строго по расписанию.
Родители, конечно, расстроились очень, но Татьяна ловко отговорилась срочными делами – мол, начальство внезапно передумало и затребовало сотрудницу из отпуска.
Мама поохала, собрала дочери пирожков в дорогу, курочку жареную, да яичек домашних.
Со всеми этими харчами Татьяна в автобус загрузилась и крепко задумалась.
Две службы, самые простые, она для водяного исполнила. Осталось сложное – отыскать своих обидчиков и покарать их так, чтобы и водяному угодить и собственную месть исполнить.
Кто такие эти парни, сотворившие с ней непотребство, девушка не знала, но не спешила расстраиваться. Это только кажется, что город, в котором Таня жила и работала, огромный, а на самом деле.. Все не так. Рано или поздно, но она тех подонков отыщет обязательно, а уж там..

Да и сроки поджимают. Многим покажется, что месяц – это долго и времени полно. Время быстротечно. Оглянуться не успеешь, как сентябрь октябрем сменится.

В этот миг в животе у Татьяны ворохнулось. В самом центре, в районе пупка. В том самом месте, где по поверьям древних людей, была сосредоточена вся жизненная сила любого живого существа.
Ледяной ком.
Ледяной узел.
Недоброе напоминание от водяного деда.
Татьяна зло прищурилась – лицо снова разболелось. Ей пришлось нацепить синюю медицинскую маску, скрывшую от любопытных взглядом синяки и ссадины.
Болели ребра, ныло внизу живота. Боль, которую испытывала девушка, словно напоминала ей о взятых обязательствах. Злоупотреблять и лишний раз умываться водой, шепча волшебные слова, Татьяна остереглась.
Тик-так.. Тик-так…
Часики тикают, водяной дед ждет.
И не стоит заставлять его ждать слишком долго.
Как говорится – утонуть можно даже в чашке с водой.
А Татьяне, не смотря на пережитое, жить хотелось со страшной силой.
*
Прошло две недели. Отпуск у Татьяны закончился. Лицо и прочие места, пострадавшие от насилия, перестали болеть. Сошли синяки и шишки, от ссадин и следа не осталось.
Но, виновных, в сотворенном над ней насилии, девушка так и не нашла.
Все неуютней и неуютней становилось ей, особенно в ванной комнате. Казалось, что вот-вот из воды вылезет перепончатая, похожая на лягушачью, лапа водяного и погрозит, намекая ослушнице на всяческие неприятности.
Ледяной ком в животе жил своей жизнью. Ворочался. Обжигал холодом. Напоминал о себе лютой болью
Каждый вечер Татьяна, умывшись водой из крана и прошептав заветные слова, отправлялась на поиски.
Умывшись, она из обычной девушки превращалась в настоящую красотку – с сияющими колдовской зеленью глазами, кукольным личиком и особым, недоступным для понимания, магнетизмом.
Гуляла Таня, в основном, по ночным клубам и прочим злачным местам, неизменно притягивая к себе мужские взгляды. Иногда, это доставляло беспокойство, иногда, неприятности и приходилось, забегая в туалет, срочно засовывать голову под кран и превращаться обратно в обычную, ничем не примечательную девушку.
Благо, она всегда брала с собой неброский, серенький кардиган, некрасивый и бесформенный, в который и закутывалась, словно в плащ-невидимку.
Каждый раз меняя облик, девушка удивлялась могуществу водяного, который, как оказалось, живя себе преспокойно на дне реки, ухитрялся творить подобные чары. И ведь расскажи кому – не поверят. Сочтут за сумасшедшую и запрут в скорбном доме, в каморке с мягкими стенами.
Пошла третья неделя поисков и Татьяна, чувствуя, что время утекает, словно песок сквозь пальцы, снова собралась на вечернюю прогулку.
Выскользнув из дома, она, привычным маршрутом, отправилась в ночной клуб.
Улыбнувшись знакомому охраннику, который с радостью поприветствовал красивую девушку, Татьяна раскованной походкой прошла коридором и внезапно замерла, словно охотничья собака, почуявшая дичь.
Нет, своих обидчиков она так и не отыскала. Не было их в клубе, как ни прискорбно.
Зато она увидела тех самых девиц, размалеванных так же ярко, как и в прошлый раз.
Девицы явно успели закинуться чем-то ядреным, от того, глупо хихикая, дергались на танцполе с совершенно безумным видом.
Татьяна, хищно ухмыльнувшись, направилась прямо к ним.
– Привет. – ослепительно улыбнувшись, обратилась она к девушкам. – Сегодня здесь весело, не правда ли?
– Ага, веселуха. – продолжая двигаться рвано, в ритме музыки «техно», ответила ей яркая брюнетка с пухлыми, бордовыми губами. Эти самые губы забавно смотрелись на белом, до синевы, лице.
«Кажется, кто-то здесь злоупотребляет. – ухмыльнулась Татьяна, присоединяясь к парочке девиц, которых, её строгая тётка Валентина, непременно обозвала бы некрасивым словом «мочалки».
– Какая там веселуха? – вторая из парочки, причмокнув губами, изобразила воздушный поцелуй, адресовав его, проходящему мимо парню в стильном костюме из какого-то замудренного материала, похожего одновременно на джинсу и на замшу. – Скукотень .. И парни нормальные все куда-то запропали.
«Нормальные – это какие? – зло сузила глаза Татьяна. – Это те самые, насилующие девушек, а потом бросающие их в воду? К таким кавалерам ты привыкла? – Таня из последних сил боролась с раздражением. – А ведь они и с вами не церемонились. Или, вы, девочки, мазохистки? Любите, когда вам причиняют боль и от нее балдете?»
Но нарываться Таня не стала, а наоборот, решила поддержать девушку в её недовольстве.
– Ага, – согласилась она, присоединяясь к танцующим, стараясь подергивать конечностями в ритм музыки. – совсем тухло сегодня. Неудивительно, что все нормальные пацаны двинули куда угодно, только не сюда. Не повезло нам.
Девушки, приняв Татьяну за свою, общались с ней вполне дружелюбно. Впрочем, они бы и с розовыми слониками общались бы подобным образом, вздумай те появиться рядом с ними. Неизвестно какие вещества употребляли девицы, но вид у них, по мнению Татьяны, был совершенно безумным.
Впрочем, подобных странных личностей, как и прочих фриков, в клубе хватало.
Татьяна поймала себя на мысли о том, что она здесь одна нормальная, а все остальные, не то, чтобы совсем безнадежные, но и адекватными людьми многих из присутствующих, назвать было нельзя.
Девчонки пару раз отлучались в туалет и к концу вечера их совсем развезло.
Татьяна решила, что это ее шанс. Другого такого момента может и не подвернуться.
– А, хотите развлечься? – неожиданно предложила она новым знакомым. – Отдохнуть за городом, в хорошей компании? Я одно местечко знаю. Клевое. И парни там нормальные, – девушка заговорщицки подмигнула своим новым знакомым. – не то, что местные. Веселые и не жадные. Угостят, чем захотите, да и вообще.. Можно оттянуться, без всяких там ограничений.
Девчонки, которых звали, брюнетистую – Галка и рыжеволосую – Наталка, очень даже хотели. Сейчас они находились в том самом состоянии, когда Татьяна, посулившая им веселое времяпровождение, компанию классных парней, дармовую выпивку и прочие богемные развлечения, воспринималась ими, как лучшая подруга. Ну и что с того, что они ее первый раз увидели только сегодняшним вечером? Это, вообще, не проблема!
По дороге к «клевому местечку» прихватили пару бутылок шампанского, а кроме того, девчонки, загадочно переглядываясь между собой, чем-то весело шуршали в своих крохотных сумочках.
«Какая-нибудь дурь синтетическая. – решила Татьяна, старательно пряча лицо от водителя такси, принявшего вызов. – На что-то качественное у этих лахудр денег не хватит.»
Так и приехали, быстро и с ветерком.
Местечко для такого случая, Татьяна присмотрела задолго до этого дня.
Расплатившись в водителем наличными, а, чем же еще? Татьяна, подхватив под руки новых знакомых, бодренько понеслась к, облюбованному заранее, месту.
Разумеется, ведь девушка готовилась – не просто же так она потащила отвязных девиц на пустынный берег реки.
– Долго еще телепать? – брюнетистая Галка начала что-то подозревать. – Ты куда нас завела, дура? Где обещанные парни и бухло? И, вообще – я пешком ходить не привыкшая. Можно было на машине до самой точки доехать.
– Почти пришли. – щебетала Татьяна, растянув рот до ушей. – А на машине нельзя. –ухмыльнулась она. – Куда мне потом водителя девать? Он, какой-никакой, а свидетель. Начнет потом своим языком мести. Мужики, вообще, тайны хранить совершенно не умеют.
– Мне надо пи-пи. – капризно надув губы, заявила рыжая Наталка. – Вы идите, я вас догоню.
Эту самую рыжеволосую Наталку ощутимо пошатывало. Как подозревала Татьяна, девушка что-то приняла уже в машине и теперь ее заносило на поворотах – того и гляди, оступится и долбанется о дерево своим глупым лбом.
Что примечательно, Татьяну, не узнали ни одна, ни вторая из девиц. Волшебная водичка дедули-водяного творила настоящие чудеса, а ведь именно Галка удерживала за руки несчастную Татьяну, пока один из подонков срывал со своей жертвы одежду.
Татьяна же, ничего не забыла и никого не простила.
И прощать, не собиралась.
На Галке был клубный наряд – короткая юбчонка из искусственной кожи, яркая блузка, вся расшитая пайетками и украшенная стразами, туфли на каблуке и курточка, как говорится – на рыбьем меху.
В этом самом куцем одеянии она и очутилась на пустынном берегу реки.
– Куда ты меня притащила? – до безголовой особы наконец-то начала доходить вся странность ситуации. – Ну и где твои классные парни? Ты же обещала нам веселье и хорошую компанию.
– Будет, все будет. – криво ухмыльнулась Татьяна, склоняясь над водой и смывая с лица волшебный макияж от речного хозяина. – Компания у тебя будет самая подходящая! Взгляни на меня повнимательнее – не узнаешь?
Покачиваясь на своих каблуках, Галка вгляделась в лицо Татьяны и, громко взвизгнув, отшатнулась в сторону.
– Ты? – заверещала она, выцветая и без того бледным лицом. – Но, как? Ты же.. Ты же.. умерла?
– Ха-ха-ха! – зловещий хохот рассыпался по берегу. – Как видишь, это не так.
– Как это, не так? – округлила глаза перепуганная брюнетка. – Я сама видела, как тебя к реке тащили и пакет с камнями к ногам привязывали.. Ой! – девушка испуганно зажала ладонью свой болтливый рот. – Но мы же.. Я.. Мы ничего не могли сделать.. Ничего не могли изменить.
– Конечно-конечно. – зловеще ухмыльнулась Татьяна. – Я тебе верю.
– Это не мы! – завизжала Галка. – Мы не хотели! Они и нас бы там, с тобой вместе, порешили.
– Кто, они? – Татьяна спешила получить информацию. Того и гляди, притащится рыжая подружака брюнетки, закончив свои интимные делишки. На двоих у Татьяны сил может и не хватить.
– Они.. Они.. – заюлила Галка, которой, по всей видимости, строго-настрого было приказано помалкивать, коли жизнь дорога. – Так, пацаны на районе. Ничего особенного. Обычные фрики. Да и не знаю я почти ничего. Мы с ними редко пересекаемся.
– Имя! Назови мне их имена.
– Ну, Серега-Торчок. Это у него кличка такая. – поспешила пояснить Наталка, приметившая лихорадочный блеск в злых глазах, пылавших на лице новой знакомой.
– Наркоша, что ли?
– Нет. – поспешила ответить Галка, медленно отступая от сердитой девице к воде. – Не употребляет он вещества. Бухает, да, это есть. Торчок – потому что любит в центре торчать, у фонтана, что на Советской улице. Там еще кафешка..
– Знаю. – довольно ухмыльнулась Татьяна. Сама бы она этого Торчка еще долго по клубам разыскивала без всякого толку. – Остальные двое, кто?
Брюнетка боязливо косилась на Татьяну и не понимала, как можно было сразу ее не узнать? Но, как? Она же сама, своими собственными глазами, видела, как парни, натешившись, оттащили девушку к реке и бросили в воду, связанную, беспомощную, с тяжелым грузом, который должен был утянуть безвольное тело на самое дно.
А, она – вот, стоит и глазищи у нее такие жуткие, что уписаться от страха можно!
– Ромка еще, сын директора авторынка и Севка из универа. У него там отец работает. Кем – не знаю, но деньги у Севки водятся.
«Мальчики-мажоры не годятся в ухажеры.» – злобно ощерилась Татьяна и вытащила из кармана веревку.
Галка, заметив, что страшная девчонка что-то вытащила из кармана, перепугалась до полусмерти, решив, что сейчас её обязательно станут убивать, заорала дурным голосом и бросилась наутек.
Но, на свою беду, она бросилась в воду.
Пытаясь оказаться, как можно дальше от, неожиданно воскресшей утопленницы, Галина слишком далеко забежала в реку, позабыв о том, что на ней каблуки и что речное дно вовсе не предназначено для прогулок на этих самых каблуках.
Она споткнулась, нелепо взмахнула руками и рухнула в холодную воду, начав барахтаться и громко вопить от ужаса.
– Тебе, речной хозяин. – бескровными губами прошептала Татьяна. – Прими, не побрезгуй.
Она пребывала в полной уверенности того, что, кому надо, тот ее услышит.
Татьяна не ошиблась – вода вскипела, по реке заиграли высокие волны и тело, которое трепыхалось в тщетных попытках не утонуть, мгновенно утянуло под воду.
Назад Галка так и не выплыла.
Развернувшись, Татьяна отправилась на поиски второй девушки, которую благополучно отыскала под недалекой березкой, где та, уснув, беспокойно шлепала губами, пребывая в стране сновидений. И прохлада сентябрьской ночи рыжеволосую Наталку ничуть не обеспокоила.
Некоторое время Татьяна раздумывала о том, как поступить – бросить эту самую рыжую на произвол судьбы или поступить благоразумно, отправив одну подружку к другой.
На дно.
Уговор с водяным дедом был частично исполнен. Речной хозяин получил обещанное – одного черного петуха, одного черного бычка и молодую девушку с черными волосами.
Правда, волосы у Галки могли быть не натуральными, а окрашенными.
Как и у второй, той, которая Наталка.
Подумав, что кашу маслом не испортишь, Татьяна решительно ухватила Наталку, пребывающую в полудрёме, за шиворот и поволокла на берег.
Та принялась суматошно вопить и махать руками, но, как-то не очень активно, поэтому и управилась с ней Татьяна быстро, затащив в реку и окуная головой до тех пор, пока та не затихла.
Промокла, конечно, не без этого.
И, замерзла, а тут еще, как по заказу, дождь пошел, смывая с прибрежного песка любые следы.
Преступления.
Странное дело, но преступницей себя Татьяна не ощущала. Она просто возвращала должок. Как получилось, так и получилось.
Никто этим девицам не виноват – они просто смотрели на то, как трое подонков издеваются над живым человеком, над беспомощной девушкой, а потом, хладнокровно, топят в реке свою жертву. И, ничего не предпринимали. Даже не пытались заступиться за неё.
Поделом им!
Татьяна, чертыхнувшись, побежала в лесополосу. Там, в тайнике, она припрятала кое-какие вещи, как раз для такого случая.
Наскоро переодевшись в сухое и спрятавшись от нудного дождя под зеленым дождевиком, девушка бросилась через кусты к повороту дороги.
Странное дело – но она больше не боялась того, что на нее может кто-то напасть, схватить и изнасиловать.
Страх был раньше, но теперь весь куда-то делся.
Пропал после той, роковой для Татьяны, ночи.
Через четверть часа, бредущую по дороге одинокую путницу, подобрал водитель старенькой газели, двигавшей в сторону города.
Словоохотливый пожилой водитель не стал особо допытываться у странной девчонки о том, по какой-такой надобности она шастает в одиночку по ночной дороге. Альтруизмом он не страдал и назвал цену за свою помощь.
Деньги у Татьяны были, и она честно расплатилась с шофером, а тот, в свою очередь, честно подвез попутчицу до нужной остановки и через пять минут позабыл о ее существовании.
Татьяна хмыкнула – сейчас она вовсе не была похожа на роковую красотку с глазами-изумрудами, а напоминала мокрого, взъерошенного серого воробушка.
И, к лучшему.
Не надо, чтобы кто-то связал пропажу Галки и Наталки с одной симпатичной и очень привлекательной девчонкой.
Охота еще не закончена.
Месть не совершилась.
*
Сегодня она собиралась особенно тщательно.
Даже коллеги на работе заметили, как изменилась Татьяна – серенькая и невзрачная, она теперь полюбила наряжаться и, пару раз сходив на занятия к визажисту, освежив свою память, научилась очень ловко наносить макияж, делавший лицо броским и выразительным.
Разумеется, дедуля-водяной сделал девушке королевский подарок, в виде волшебной воды, умывание которой превращало Татьяну в настоящую красотку, но ведь волшебство когда-то закончится? А Татьяне уже понравилось чувствовать себя красивой и яркой.
Сегодня она надеялась пообщаться с тем самым Серегой-Торчком, отыскав в его в центре города, где жестокий подонок любил проводить время.
Девушка была уверена, что ей без труда удастся увлечь парня и уединиться с ним на знакомом бережку.
Татьяна совсем не переживала о том, что две девушки, которых она подарила водяному хозяину, неожиданно всплывут. Отчего-то ей казалось, что Галка и Наталка пополнят собой ряды уродливых русалок, обитающих на дне реки.
«И этот отправится на корм рыбам.» – зло усмехнулась Татьяна, украдкой рассматривая Серегу-Торчка, который, как и было обещано, лениво потягивал пиво в своем любимом заведении.
Кафе «У фонтана» было очень популярно и неудивительно, что к восьми часам вечера, все столики оказались заняты.
– Можно к вам? – Татьяна бесцеремонно плюхнулась на свободный стул и насмешливо взглянула на своего обидчика. – Смотрю, не занято.
Смелая девушка с яркими глазами, горевшими, словно драгоценные изумруды, сразу понравилась Сереге. Он был готов схватить ее в охапку и утащить куда угодно, с вполне определенной целью.
Но девчонка не поддавалась, жеманно смеялась, строила глазки и подливала Сереге в стакан водки, которую тот успел заказать перед ее появлением.
Незаметно для себя, парень уговорил целых поллитра и лишь после этого Татьяна решила ответить на его ухаживания.
Из кафе они удалились тихо, по-английски, прихватив с собой еще одну бутылку с водкой и пару с шампанским.
– Поехали ко мне. – прижимаясь к лицу Татьяны слюнявыми губами, шептал Серега. Изрядно набравшись, он не замечал ничего, кроме смазливого личика, точеной девичьей фигурки и желал только одного – опрокинуть девушку на спину и насладиться близостью.
– Хочу на природу. – смешно вытянув губы дудочкой, кокетничала Татьяна. – За город! Поехали за город! Я там одно местечко знаю. Никогда не делала этого в машине, да еще с таким красавчиком, как ты. Тебе понравится! Или, слабо девушку покатать?
Татьяна боялась одного – что парень набрался до такой степени, что не сможет управлять автомобилем. И, еще того, что бдительные гаишники тормознут их в самый неподходящий момент.
Однако, обошлось.
Странное дело, но девушка совсем не испугалась ехать с пьяным за рулем. Она совершенно точно знала о том, что ничего плохого с ней случится не может.
Все, что могло, уже произошло.
Они мчались за город, и Татьяна громко верещала, оправдывая свой образ легкомысленной и не особо разборчивой особы. А еще они пили. Таня – шампанское, а Серега – водку, прямо из горла. Вернее, Татьяна делала вид, что пьет это самое шампанское, а Серега заливался водярой по самые уши, только чудом удерживая машину на дороге и не слетев в кювет.
Ей стоило некоторых усилий отбиться от приставаний пьяного кавалера.
– Приехали. – девушка вздохнула с облегчением. – Ты только взгляни – какая красота!
Машина остановилась на краю обрыва. Перед ними была река. Река медленно тащила свою воду, черную ночью.
Одинокая луна светила своим глазом, прогоняя тьму, но еще ярче светили фары машины.
Серегу совсем разморило. Удивительно, как он смог доехать до нужного места и остановиться точно на самом краю.
Вначале, Татьяна планировала просто столкнуть пьяного парня с обрыва, но затем ей в голову пришла совсем другая мысль.
– Иди сюда. – пьяный Серега потянулся к ней губами. – Хочу тебя сильно-сильно, моя зеленоглазая…
Парень дернул за рычаг, опрокидывая назад спинку кресла. Недвусмысленно похлопал по своим коленям, приглашая пообщаться поближе.
Татьяна и не думала противиться. Наоборот, принялась ворковать и нахваливать кавалера.
– Ты такой сильный, такой мощный. – тонкие пальчики девушки легко пробежались по руке Сереги. – Мускулистый.. Сейчас я все устрою в лучшем виде.
Она грациозно перебралась со своего пассажирского места на колени парня и, словно чего-то опасаясь, дернула плечиком. Тонкая ткань блузки поползла вниз, обнажив гладкую, атласную кожу.
В машине гремела музыка, какая-то дикая мелодия сотрясала салон, шумел двигатель.
Глаза парня затуманились от похоти. Он уже ничего вокруг не замечал, ничего, кроме изящной девичьей фигурки, ерзавшей у него на коленях.
– Давай отъедем. – сидя спиной к кавалеру, Татьяна, соблазнительно изогнувшись, погладила парня по ширинке. – чуть-чуть назад. Кабы чего не случилось.
– Трусишка! – расхохотался Сергей, откидываясь назад и начиная стягивать с себя штаны. – Ну же, давай, не томи.. Работай девочка, работай. Не бойся, я тебя не обижу.
– Я и не боюсь. – жестко произнесла Татьяна и, резко вдавила ногу в педаль. Машина взревела, но этот рев растворился в гремящем металле.
Одновременно с этим, девушка крутанулась и вывалилась наружу, захлопывая за собой дверь автомобиля, а машина, резко рванув вперед, промчавшись несколько метров, рухнула с обрыва прямо в мутную воду.
– Тебе, господин речной хозяин. – прошептала девушка, лежа на земле и засунув под мышки озябшие руки. – Прими, не побрезгуй.
Здесь было глубоко.
Татьяна знала об этом совершенно точно. Не зря же она бросала в воду веревку с привязанным к ней камнем.
Не выплывет.
Нет, не в том состоянии.
Машина утонула, и пьяный насильник утонул вместе с ней.
Ледяной узел в центре живота слегка ослаб. Холод пропал, жжение прекратилось.
Рыбохвостый дед и в этот раз получил обещанное.
Целый час Татьяна провела на обрыве, вглядываясь в речную рябь до рези в глазах. Замерзла, как цуцик на холодном ветру. Снова пошел дождь, смывая следы с травы и снова Татьяне пришлось идти одной по дороге. Ночью.
Она ничего не боялась.
Все плохое, что могло случится с ней, уже произошло.
В этот раз она доехала до города на рейсовом автобусе, который остановился на пустынной остановке.
Девушка молча зашла в теплый салон, оплатила проезд и накинув капюшон на голову, сделала вид, что задремала.
Автобус был междугородним, и девушка не боялась, что ей встретится кто-то из знакомых.
Осталось всего-ничего.
Татьяна устало улыбнулась.
Скоро.
Уже очень скоро.
*
– Помянем? – Ромка и Севка грустили. Они сидели у окна в любимом Серегином кафе и заливали печаль алкоголем.
Прошло трое суток с того дня, как похоронили Серегу.
Машину вытащили из реки, быстро провели расследование и выяснили, что в момент аварии, водитель был мертвецки пьян.
– Помянем. – не чокаясь, опрокинули водку в горло и захрустели огурцом.
С самого утра Романа терзали нехорошие предчувствия.
Он знал, что что-то в этом городе не так.
Его напрягла смерть Торчка – с чего бы это Серегу понесло за город в таком состоянии, да еще и на обрыв?
Впрочем, Торчок был еще тем выдумщиком. Вполне мог сорваться с места, если его поманили чем-то стоящим.
Или, кто-то поманил.
Дело было закрыто.
Несчастный случай.
А еще пропали Галка и Наталка, две давалки, девчонки, всегда готовые подзаработать и никогда не предъявлявшие претензий.
Просто – ушли однажды вечером из дома и не вернулись.
– Помянем. – Севка задумчиво жевал кусочек колбасы, старательно исследуя взглядом столешницу. – Хороший Серега парень бы, хоть и с придурью.
Через некоторое время они встали и, пошатываясь, словно моряки, ступившие на землю после долгого плавания, покинули заведение.
Хотелось чего-то для души.
Компании хотелось.
Женской.
– Пошли в общагу? – мутный взгляд Романа обшаривал улицу, пытаясь выцепить что-нибудь интересного из серой массы домов, автомобилей и людей, спешивших по своим делам. – В «Химки». Развеемся?
– Не-а.. – широко, с челюстным хрустом, отмахнулся Севка. – Я спать. Устал и, вообще.. Нет настроения.
– Как хочешь. – Роман махнул приятелю и поплелся по улице, сутулясь в вечерней промозглой мгле. – А я, пожалуй, пройдусь. Хочется или пощупать кого-нибудь, или набить кому-нибудь морду. Одно из двух. – и криво ухмыльнулся.
Ему надо было пройти пару кварталов по прямой, срезать через дворы и выйти на задний двор пятиэтажки, являвшейся общежитием местного химкомбината.
У него там имелся знакомый вахтер, который за пару красивых бумажек закроет глаза на появление незарегистрированного посетителя. И парочка знакомых девчонок имелась. Не таких сговорчивых, как Галка и Наталка, но Роман считал, что сможет уболтать подружек на приятное времяпровождение.
Серый туман опустился на улицы города и парень пожалел о том, что решил идти пешком, а не позаботился о такси.
Впрочем, не так уж и далеко ему было идти – вот, сейчас он перейдет через мостик, повернет на другую улицу и..
На мосту стояла девушка.
Она перебралась через ограждение и теперь замерла, внимательно вглядываясь в серую, свинцовую гладь воды.
Поравнявшись с ней, Роман неожиданно остановился – тонкий, сладкий аромат, исходящий от неизвестной, заставил его нос задрожать от предвкушения.
Незнакомка очень вкусно пахла.

– Хорошие духи. – пробормотал парень, пытаясь обратить на себя внимание девушки. – Мёд и горечь. Эй, ты, чего удумала?

Девушка медленно, очень медленно обернулась и парень вздрогнул – она была чертовски красива.
Тонкие черты лица, белая, нереально белая кожа, огромные зеленые глаза, пухлые губы, которые ему немедленно захотелось облизать и поцеловать.
– Зря ты это затеяла красотка. – хриплым голосом пробормотал Роман, пытаясь ухватить девушку за плечо. – Давай обратно. Хватит дурью маяться.
Девчонка рассмеялась. Звонкий смех прокатился по мосту, затянутому туманом и рассыпался в сумерках каплями осеннего дождя.
Странно звучал этот смех, учитывая время, место и обстоятельства.
– А, ты красивая. – завороженно протянул парень, не оставляя попыток дотянуться до тонкой фигурки, которая очень ловко ускользала от его растопыренных пальцев. – Сюда иди, кому говорю!
Он уже понял, что нет нужды тащиться до общежития. Свое приключение на сегодняшний вечер Роман уже отыскал.
Хорошенькая, домашняя девочка, у которой, совершенно точно, случились какие-то неприятности, послужит для него развлечением.
«Наверно, любовничек бросил. – глумливо усмехнулся парень, перемахнув через ограждение. Двигался он легко, пьяная бесшабашность вызывала легкую эйфорию. – Ничего, красотуля, я тебя утешу. Останешься довольна.»
– Куда ты, дурашка? – растягивая слова, Роман повернулся лицом к девчонке. – Все равно ведь не убежишь, коза. Лучше, давай сама, по доброй воле.
Татьяна, а это была именно она, застыла на месте, продолжая смотреть в лицо парню, а тот крался к ней, переступая ногами по узкому поребрику.
Внизу медленно катила свои воды река, блестел мокрый камень крутого спуска.
– Попалась? – торжествующе взревел парень, хватая руками девушку и тут же, оскользнувшись, сильным толчком в грудь, был отправлен в полет.
Он не ожидал сопротивления, иначе не вёл бы себя столь беспечно.
Роман падал вниз, прямо на мокрый камень, а там уже, глухо ударившись, мертвое тело, медленно сползло по наклонной и плюхнулось в воду.
Некоторое время Татьяна просто стояла, ухватившись рукой за поручень и смотрела под ноги.
Мертвое тело потянуло на дно. Оно не останется там слишком долго – течение унесет его дальше от моста, от точки падения, которую, как надеялась Татьяна, примут за место несчастного случая.
Молодой человек решил свести счеты с жизнью. Был пьян – от Романа несло перегаром, расстроен, подавлен, не смог совладать с эмоциями, поддался сиюминутному порыву. Как итог – смерть, глупая и нелепая.
Обычное дело.
Мало ли психов на свете.
Татьяна улыбнулась.
Улыбка напоминала оскал.
Ей ни капли не было жалко ублюдка.
Влажные от тумана волосы девушки свисали сырыми сосульками.
Заныло внизу живота, там, куда били эти подонки. Били ногами, без всяких церемоний и без жалости.
– Тебя, хозяин реки. – шепнула Татьяна, продолжая удерживать рукой металлический поручень. – Прими, не побрезгуй.
Медленно и очень осторожно, чтобы не оскользнуться на мокром, девушка выбралась на мост и торопливо осмотрелась – никого.
Далекие фонари казались размытыми дождем силуэтами, туман продолжал окутывать вечерний город плотной пеленой, а редкие прохожие пробегали мимо, стараясь спрятаться под зонтами от холодных капель осенней непогоды.
Некоторое время Татьяна еще прислушивалась к тишине. По ее губам змеилась довольная улыбка.
– Один. – прошептала девушка. – Остался только один.
*
Севка чувствовал себя загнанной лошадью, которую вот-вот пристрелят.
За очень короткое время он лишился обоих своих приятелей и остался совсем один.
Один.
Очень страшно было Севке из-за этого.
До такой степени страшно, что парень опасался выходить из дому, сказавшись больным.
Только вот, не свезло ему.
Папаша у Севки был совсем не строгий, но иногда на него находило.
Обычно, занятый своими профессорскими делами и молоденькими студентками – водился за отцом Севки такой грешок, – папаша мало внимания уделял своему отпрыску.
Но в этот раз, как говорится, что-то пошло не так.
Узнав о том, что вот уже целую неделю нерадивый студент валяется на диване вместо того, чтобы грызть гранит науки, родитель взбеленился и потребовал от сына исполнения сыновьего долга. То есть, послушания.
Откосить от занятий не получилось и Севка, мрачный, словно грозовая туча, начал собираться в универ.
Храм науки, он не то чтобы ненавидел, но и не любил.
По большому счету, ему было без разницы в каком месте протирать штаны и получать диплом.
Папаша обязательно похлопочет и обеспечит свое чадушко нужной корочкой.
«Не дала. – опасливо поглядывая на раскрасневшееся лицо родителя, слегка охрипшего от разговора на повышенных тонах, предположил Севка. – Какая-то лярва не дала, вот папашка и бесится».
Но, делать было нечего. Собравшись с духом, парень поплелся в альма-матер.
Благо, на улице стоял белый день, пусть хмурый, пусть дождливый, но день.
Кругом люди, а река далеко.
Очень Севке не нравилось то, что произошло с приятелями.
Они оба умерли, один за другим. На реке.
Один – утонул, упав вместе с машиной с обрыва.
Второй – опять же, утонул, свалившись в реку и предварительно разбив свою глупую голову об камни. Полиция сейчас проводила расследование, пытаясь установить точное место падения.
Севку, вот, допрашивали, да.
Мол, не случалось ли чего странного в последнее время, из-за чего Ромка мог бы свести счеты с жизнью, самоубившись.
Севка презрительно фыркнул – скажут тоже! Ромка, и вдруг, самоубийца?
Полная ересь!
Не было в голове у Романа никогда подобных мыслей. Голова у него была другим занята – мыслями о выпивке, наркоте и бабах.
Но, самоубийство?
БреДД!
Внезапно Севка напрягся, замедлил шаг, а затем и вовсе, остановился и резко оглянулся назад.
Пусто!
Никого!
«Показалось? – парень вздрогнул, ощутив, как по спине поползла холодная струйка пота. – Глюки?»
Он, как будто, заметил. Кого-то.
Кого-то, кого заметить никак не мог.
Девушку.
Ту самую девушку, которую они с Романом, оттащив на берег, утопили в реке.
Совсем недавно.
И месяца не прошло.
Ее бледное, искаженное болью лицо, мелькнуло в толпе – мокрые волосы, безумные глаза, белая кожа и распухшие губы.
Севка готов был поклясться в том, что ему ничего не привиделось.
Это была она!
Но, как?
Они так хорошо утопили её. Как говорится – концы в воду и камни в пакете.
Утянуло на дно.
Не могла!
Севка плюхнулся задом на скамейку, так кстати вкопанную у самой дороге и задумался.
Могла или не могла?
Может быть, всплыла и воскресла? Как в тех фильмах, про ходячие трупы? И теперь, мертвая, опухшая, поеденная рыбами и раками, ходит следом за ним по улицам города?
Зачем ходит?
Севка вцепился скрюченными пальцами в роскошную шевелюру и застонал – ясно же, за чем!
Это она!
Она виновата в смерти Сереги и Ромки.
А, может быть и те девки, Галка и Наткой, её рук дело?
«Мертвец. – оторопел Севка, меняясь в лице. – За мной по пятам ходит мертвец. Утопленница. Она хочет убить меня. Утопить, как Серегу. Как Ромку.»
Парень задрожал. Паника накрыла его с головой.
Воровато оглядевшись, он свернул с тротуара и бросился в придорожные заросли. Словно пугливый лось, перемахнув через хлипкий заборчик, он, не разбирая дороги, бросился бежать.
Куда-нибудь.
Не важно куда, главное, что подальше.
Кружа узкими переулками он все время натыкался на это лицо.
Бледное.
Синюшное.
Мокрые волосы.
Безумные глаза.
Распухшие губы.
Остановившись, тяжело дыша и хрипя от изнеможения, он, трясущимися руками, извлек из кармана сигареты.
Сладковатый дымок дурманил, расслаблял и успокаивал.
«Бред. – подумал Севка, блаженно улыбаясь тусклому осеннему солнышку. – Придумается же такое! Привидится! Нет никакой утопленницы. Все это мое больное воображение.»
Его отпустило.
Парень медленно поднялся с земли и нетвердой походкой побрел в обратном направлении.
Домой.
*
Татьяна не расслаблялась.
На работе она выпросила разрешение на удаленку. Решила попробовать. Это было очень удобно. Время поджимало. Часики тикали. Месяц был на исходе.
Ледяной узел в районе пупка ворочался тяжело и надсадно, опалял холодом, терзал болью.
Напоминал.
Должок!!
Она медленно и методично загоняла дичь.
Готовила ловушку.
Не спускала с ублюдка глаз.
Девушка специально показывалась Севке на глаза.
В самых неожиданных местах.
Возникая из полутьмы и тут же исчезая.
Не давая покоя.
Не оставляя в покое.
Грим сделал ее лицо странным.
Оно походило на маску, и девушка прятала его под маской.
Синей, медицинской.
А еще, под капюшоном.
Впрочем, никому не было дела до Татьяны.
Люди, вообще, равнодушны к чужим проблемам.
Севка медленно сходил с ума.
Утопленница являлась ему везде – в очереди на кассе самообслуживания, в зеркальной витрине, во дворе университета, отражалась в блестящих дверях лифта, мелькала среди деревьев, протягивая к Севке свои бледные, длинные руки с черными ногтями, похожими на когти хищных птиц.
Севка плохо спал.
Глаза у него постоянно были красными, кожа лица стала землистой.
Он ходил, пугливо втягивая голову в плечи, вздрагивал от громких звуков, нервно оглядывался.
И, боялся.
Обратиться ему было не к кому. Мать уехала в санаторий поправлять расстройство нервной системы, а отец.. Отцу нынче было не до Севки. У папашки случился бурный роман с молоденькой студенткой, и он пустился во все тяжкие.
Где уж тут сын и его проблемы?
У него вышла вся дурь.
Севка понял, что сегодня ему придется покинуть квартиру и выйти на улицу.
Второй раз за неделю.
Вот уже три дня он сидел в комнате, точно дикий зверь в своем логове.
Хотелось выть.
Рычать и рвать на голове волосы.
Временами его отпускало, и парень подумывал об явке с повинной.
Он собирался в полицию. Честно-честно. Собирался пойти и рассказать о той девчонке.
Останавливало одно – страх. Страх, что его запрут в клетке.
Как убийцу.
Да они и были убийцами – и он, Севка, и Серега, и Ромка.
И даже они, Галка с Наталкой.
Все они были замазаны по уши.
Но, после травки его отпускало.
Появлялась странная легкость в теле, мир наполнялся розовыми слониками и голубыми единорогами. Проблемы тускнели, казались глупыми, незначительными.
Выцветали.
На какое-то время.
Он не хотел идти.
Но, он же не Серега-Торчок. У него не было нужных связей.
Не было денег.
Но ему нужна была дурь.
Знакомый перекупщик жил у самой реки.
В поселке, за городом.
И он, совершенно точно, не сорвется в город по чьему-то звонку.
Река – это плохо.
Но он, Севка, будет очень острожен.
Он не станет приближаться к воде.
Он не хочет утонуть и быть похороненным.
Севка собрался, прихватил все купюры из отцовой заначки и вызвал такси.
Такси.
Поездка туда.
Поездка обратно.
Денег хватит на несколько доз.
Отец, конечно же, станет орать.
Но, это будет потом.
А, там.. Там все наладится.
Все обойдется.
*
Татьяна чувствовала, что осталось ждать совсем ничего.
Она следила за последним уродом из троицы и знала где и у кого тот покупает дурь.
Отличное место. Совсем не людное. Близкое к реке.
Сегодня, ранним утром, она стояла на берегу этой самой реки.
Местечко продувалось всеми ветрами, исключительно холодными и колючими, но девушке было все равно.
Одета Татьяна была странно – в сапоги с широкими голенищами, длинный, широкий плащ с капюшоном и шарф, которым она обмотала голову.
Под плащом она прятала саван. Самый настоящий, белый саван, который напялила на голое тело.
Севка находился на грани.
Татьяна внимательно наблюдала за своей жертвой.
Она каждый день забегала в кафе, которое находилось напротив дома Севки, сидела за открытым ноутбуком, благодарила умника, придумавшего удаленку и в процессе работы, не забывала поглядывать на нужные окна.
В которых, почти постоянно маячила Севкина рожа.
Перепуганная.
Усталая.
Вытянутая и красноглазая.
Впрочем, сама Татьяна тоже имела вид, далеко не цветущий.
Ненависть медленно убивала ее, подтачивала силы.
Желание жить уходило.
«Месяц на исходе. – девушка смотрела на реку и не находила утешения. – Мне дали один месяц. Я почти справилась. Надеюсь, эта тварь сегодня сдохнет.»
В воде раздался громкий плеск. Поверхность реки пошла частой рябью.
Девушка насторожилась, до рези в глазах вглядываясь в свинцовую серость реки.
Рыба? Такая большая рыба? Играет?
Или?
Или, это вовсе не рыба, а те самые, ужасной внешности, существа, с женскими формами и уродливыми лицами, с волосами, в которых запутались колючие водоросли, ракушки и песок?
Жертвы местного химкомбината, еще раньше павшие от людского коварства?
Утопленницы?
Русалки?
Татьяна почувствовала, что задыхается.
Легкие горели от нехватки кислорода. Девушка стремилась сделать вдох, но никак не получалось.
В центре живота заворочался кусок льда.
Холодный. Мертвый.
Лёд тянул из неё силы, напоминал о том, что часики тикают и о том, что очередной лист календаря перевернут.
Плеск повторился. Громче, чем первый раз.
Но Таню отпустило.
Она глубоко вдохнула – раз, другой, прогоняя панику прочь.
«Это все нервы. – успокаивала она себя. – Нервы, ни к черту. У меня еще есть время.»
В десять часов утра она уже была в кафе, но так и не успела открыть ноутбук. Ничего не успела, даже кофе выпить.
Севка выскочил из дома. Вид имел, как городской сумасшедший – расхристанный, всклокоченные волосы, взгляд выпученных глаз сияет безумием.
– Как его пробирает. – едко усмехнулась Татьяна, выскакивая из кафе с сумкой наперевес. – Почти отмучался, смертничек.»
Он уселся в такси.
Татьяна тоже.
Девушка делала вид, что разговаривает по телефону и попутно давала указания таксисту, благо, ничего особенного придумывать было не надо.
Она знала куда направляется подонок.
Севка мчался по прямой, а здесь, до реки, была только одна дорога.
К реке.
К мосту.
Такси остановилось.
Севка выскочил из машины и рванул по улице, как ошпаренный.
Таня, все еще оставалась в машине.
Она спокойно доехала до поворота, расплатилась и вышла.
Чернявому водителю, очень плохо понимающему русскую речь, было наплевать на все, кроме денег. Пассажирка ему сразу показалась странной.
Несимпатичная.
Неразговорчивая.
Этот балахонистый плащ, словно с чужого плеча.
Шарф, обмотавший голову.
Фу!
Хорошо, хоть расплатилась сполна, а то неси убытки.
Уехал.
А Севка, все еще бежал по улице, тревожно озираясь по сторонам.
Таня осмотрелась – вдалеке, неопрятными, грязными кубиками, возвышались дома частного сектора. Совершенно точно, что парень намылился в один из тех домов.
Проклятые наркоманы!
Татьяна хищно ухмыльнулась, огляделась – никого. Дорога оставалась пустой, только Севка двигался бодро, с ускорением.
Девушка сбросила широкие сапоги – кто бы только знал, как они ей надоели, уронила на землю широкий плащ и капюшон, оставшись в одной белой рубашке.
Тряхнула спутанными волосами, в которые вплела всяческую зелень и выйдя на дорогу, застыла на ветру, протянув руки вперед.
Холодрыга!
Она знала, как сейчас выглядит.
Смотрелась на себя в зеркало.
Репетировала.
Зрелище абсолютно дикое.
Сюрреалистичное.
Севка застыл.
Он словно окаменел, вылупив глаза и разинув рот.
Заорал.
«Узнал. – довольно оскалилась Татьяна, демонстрируя отменно белые зубы. Вернее, даже не зубы, а накладные клыки из пластика, игрушку, купленную в магазине вместе с дешевым мармеладом. – Ишь, как его пробирает!»
Севку пробрало, аж до самых костей – та самая девушка, которую они с приятелями утопили в реке почти месяц назад, шла по дороге.
Прямо на него.
Как ни в чем не бывало.
Живая?
Мертвая?
В белом саване.
Простоволосая.
Босая.
Шлепала по грязи.
Вытянув руки вперед.
Спутанные волосы.
Белое лицо.
Дикий взгляд безумных глаз.
Черные когти.
Севка побежал.
Побежал, куда глаза глядят, не разбирая дороги.
Лишь бы подальше от нее.
От этой твари, выползшей из ада.
Пришедшей за ним.
Река.
Рядом текла река.
Насыпь вела наверх.
Крутой склон.
Рельсы.
За ними – город.
И, люди.
Спасение от мертвячки.
Полиция!
Полиция спасет, защитит!
Это их долг – защищать живых людей от нежити, выползшей из могилы.
И гудела железная дорога.
По дороге мчался локомотив.
Тащил вагоны. Тяжелые. Груженые.
Машинист ничего не успел сделать.
Увидел.
Включил экстренное торможение.
И, все.
Этот парень появился внезапно.
Выскочил прямо перед электровозом.
На повороте.
Удар.
Тело отлетело в сторону сломанной куклой, свалилось вниз по насыпи, быстрее, быстрее, скатилось до самой реки и плюхнулось в воду.
Упало и застыло неопрятной грудой грязного тряпья.
На мгновение машинисту показалось, что рядом был кто-то ещё.
Девушка?
Женщина?
Странное видение в чем-то белом?
Призрак?
Он высунулся в окно, вытянул шею, высматривая.
Так никого и не заметил.
День у машиниста был испорчен – много хлопот, проверок, писанины объяснительных, проверка у психолога компании.
И, алкоголь.
Много алкоголя для того, чтобы забыться и не вспоминать о том, как человек, живший, дышавший и строивший планы, внезапно превратился в труп.
Но тому, кто сейчас валялся в воде у самого берега, было еще хуже.
Мертвецу.
«Тебе, водяной дед. – прошептала синими от холода губами, Татьяна, испытывая совершенно дикое желание подойти и пинками затолкать это ненавистное тело дальше в воду. – Прими. Договор исполнен.»
Девушка уже успела натянуть сапоги на ноги, укутать заледеневшее на ветру тело в широкий плащ и обмотаться шарфом.
Все закончилось.
Сейчас она вернется домой, хорошенько отмоется от всего этого ужаса, выпьет кофе и…
И, что дальше?
*
Она стояла у реки.
Печальная, бледная девушка.
Стояла, неловко горбилась, незаметно щупала сама себя в районе живота.
Ледяной ком пропал.
Ледяной узел развязался.
Она, словно Снегурочка из сказки, должна была оттаять и успокоиться.
Её обидчики мертвы.
Месть завершена.
Ей должно было стать легче.
Галка и Наталка, Серёга Торчок, Роман и, последний из них – Севка.
Они все умерли.
Их забрала река.
Вернее, та сила, которая жила в реке.
Водяной дед.
Дух.
Древний. Сильный. Жадный. Жестокий.
Он пощадил Татьяну.
Позволил ей выжить.
Сделал доброе дело.
Так ли это?
Девушка негромко застонала, обхватив голову тонкими пальцами.
Так ли это на самом деле?
Она честно пыталась вспомнить детали.
То, что случилось после того, как ее тело утопили в реке.
Она помнила, как ее насиловали. Все трое. Каждый из них. По очереди и все сразу.
Извращенцы. Больные ублюдки.
Она пыталась сопротивляться. Кусалась. Царапалась. Лягалась, как лошадь.
Отчаянно воя от бессилия и стыда.
Её били. Жестко – по ребрам, ногами в живот.
Пинали, словно бродячего пса.
– Не бейте по лицу! – орал Серега Торчок и злобно скалился. – Не хочу смотреть на уродку.
Он не жалел свою жертву. Ему просто понравилось лицо Татьяны, чистое, но искаженное мукой.
Девушка жадно всматривалась в воды реки.
Где-то там, в мутных глубинах, жили они.
Русалки.
Темные, уродливые тени с хищными лицами и зубастыми пастями.
С плавниками на телах и перепонками между пальцев.
Они скользили в волнах.
Ныряли.
Поджидали жертву и топили тех, кого считали своей добычей.
Безжалостные. Лишенные сострадания. Равнодушные. Не испытывающие боли и сомнений.
Самым страшным был водяной дед – доброе лицо, борода, вкрадчивый голос.
Он сделал из Татьяны убийцу.
И она убила их всех.
Девушка опустилась прямо на мокрый камень.
Где-то нагло и громко крякали утки.
Глупые птицы выпрашивали еду.
Татьяна снова ощупала собственный живот.
Лёд. Он растаял.
Она снова могла жить обычной жизнью, забыть о том, что случилось с ней однажды, выйти замуж, рожать детей.
Могла ли?
Девушка затрясла головой и снова с жадностью взглянула на реку.
Разве можно жить после такого?
После всего?
Она не знала.
Решение проблемы было прямо перед ней. Лежало у ног. Лизало мокрые камни.
Река.
Девушка вздохнула, подняла лицо вверх, взглянула на небо.
Такое же серое и равнодушное, как и свинцовые воды реки.
Холодное. Злое небо.
Стянула шапку, сбросила плащ.
Ледяной ветер трепал волосы, надсадно крякали утки, шумела вода.
Сапоги полетели вниз и босым ногам стало зябко.
Но Таня не остановилась.
Медленно она побрела к воде.
По щиколотку.
Зашла по колено.
По пояс.
Где-то далеко закричали люди.
Увидели. Всполошились.
Побежали к реке.
Вода дошла до груди.
Совсем не было холодно.
Не было страшно.
Татьяна улыбнулась – сквозь тучи прорвался робкий солнечный луч.
«Хороший знак.» – подумала девушка, ныряя в ледяную воду с головой.
Звуки пропали. В голове зашумело, стиснуло в груди, сдавило.
Глаза открылись – совсем рядом, в мутной толще воды, замелькали темные тени.
Тени стремительно приближались к Татьяне.
Ловкие. Быстрые. Хищные.
Девушка засмеялась, чувствуя, как отпускает боль, как необыкновенная легкость заполняет ее тело, как волосы начинают течь по плечам, словно струи воды.
Быстро, как эти легкие тени, она скользнула им навстречу.
Преображаясь.
Перерождаясь.
Принимая в себя эту реку.
Становясь.
Холодной, как эта вода.
**
Татьяна снова стояла у реки.
Мокрые, какие-то грязные, неопрятные волны плескались у самых ног.
Крякали утки.
Удивительно много уток шныряло у самого берега, выпрашивая подачку.
Девушка хмурилась.
Сегодня она попыталась умыться волшебной водой, дабы придать лицу красоты и привлекательности.
Ничего не вышло.
Ничего не изменилось.
Лицо осталось прежним.
Волшебство, дарованное водяным дедом, закончилось.
Пришлось достать косметичку.
В этот, свой последний день, Татьяна хотела выглядеть красивой и привлекательной.
Только, все это пустое.
Не складывалось у нее с личной жизнью.
Она оставалась все той же серой тенью, мышкой, незаметной для всех.
После того, как она вкусила иной жизни, полной волнения, страсти и приключений, ей не хотелось возвращаться к прошлому.
Накрасившись и нарядно одевшись, девушка отправилась на прогулку.
Последнюю, как ей думалось.
К реке.
Она уже умирала, там, в серой, мутной воде.
Было страшно.
Но, быстро.
Утки продолжали крякать.
Они приплыли к девушке и требовали еды.
– У меня ничего нет. – растерянно отмахивалась от них Татьяна. – Чего пристали? Пошли прочь! Не до вас, попрошайки!
– Как не помочь такой красивой девушке? – мужской голос за спиной заставил Татьяну подпрыгнуть от неожиданности. – Как, это – ничего нет? Все у нас есть. Не волнуйтесь, пернатые. Сейчас эта красавица вас покормит.
Девушка с удивлением смотрела на высокого, лохматого парня, который торопливо бежал к ней по берегу, воинственно размахивая над головой длинным батоном-саблей.
– Вот. – он неловко всунул ей прямо в руки этот несчастный батон. – Я заметил, что вы пошли к реке без угощения, а эти вымогатели, – парень кивнул в сторону галдящий уток. – просто так не отстанут.
– Это вы мне? – девушка слегка отступила назад, держа батон на вытянутых руках и не решаясь принять.
– Ну, конечно. – парень улыбнулся светло и как-то радостно. – Здесь, на берегу только одна красавица и она передо мной.
– Я не знаю, как их кормить. – совершенно растерянная Татьяна переводила беспомощный взгляд с галдящих уток на лохматого парня, который казался ей ужасно милым и немного смешным. – Я их кажется боюсь. Они такие жадные и громкие.
– Это просто. – парень пожал плечами и отломил от батона кусок. – Берёте и крошите. Вот так.
Он отщипнул кусочек, второй, третий, бросил уткам и рассмеялся, наблюдая за суматошной возней водоплавающих.
– Действительно. – Татьяна отщипнула от батона и уронила кусок булки в воду. – Просто. Они смешные.
– Ага. – парень взъерошил свои и без того лохматые волосы. – Они – смешные, а ты – очень красивая.
– Я? – девушка отступила на шаг от воды, покраснела и неловко пошатнулась. – Я? Красивая?
– И, грустная. – парень поддержал ее под локоток. – Всегда грустная. Я заметил. Ходишь к реке, как на работу. Одна. Вот я и решил, что..
Татьяна взглянула на лохматого незнакомца – ничего особенного. Обычное лицо, улыбка, карие глаза со смешинкой, уши, слегка оттопыренные и покрасневшие от ветра, взъерошенные волосы. Встретишь такого на улице и пройдешь мимо, не зацепившись взглядом.
Но, что-то цепляло.
Это лицо?
Этот голос?
Батон, купленный ради кормления уток?
Или, ради нее, Татьяны, которую парень назвал красивой.
– Михаил. – представился он, отпуская локоть девушки. – Смотри, им понравилось.
– Татьяна. – рассмеялась она, чувствуя, как ледяной ком внутри живота начинает теплеть и таять. – Да, они такие прожорливые.
Двое стояли на берегу, смеялись, кормили уток, наблюдали за тем, как желтые листья, словно горькие слезы деревьев, падают в холодную воду.
Где-то плескалась вода, били хвостом уродливые русалки, поджидающие жертву в струе мутного течения реки, довольно щурился водяной дед, разжиревший от обильного подношения.
Месяц закончился, луна обновилась и жизнь Татьяны наладилась.
Она больше не возвращалась на реку и не стояла на берегу.
Ледяные когти, терзавшие ее душу и тело, растаяли, растворились в тепле новой любви.

Она навсегда позабыла эту историю и ходила по улицам, без опаски и не оглядываясь

.

Ведь все самое плохое, что могло с ней случиться, осталось в прошлом.
Растворилось в холодной воде.
Призрак в окне напротив

Сегодняшней ночью, точно так же, как и во все предыдущие, Марина проснулась далеко за полночь. Рядом, в постели, сладко похрапывал муж, уткнувшись носом в подушку

.

Марина зябко поежилась – сна, как не бывало, а ведь завтра обычный рабочий день.

«Опять буду ползать, словно сонная осенняя муха, – широко зевнув, раздраженно подумала женщина. – ведь, не девочка уже. Хороший сон в моем возрасте просто необходим, как-никак, а на шестой десяток перевалило».

Лисицына Марина Анатольевна, слегка располневшая дама, пятидесяти двух лет, поняла, что заснуть больше не получится, а если начать ерзать и ворочаться, то проснется Михаил, её муж, а ему, Михаилу, утром тоже надо идти на работу.

Осторожно, стараясь не потревожить мирно спящего мужчину, Марина сползла с постели, сунула ноги в комнатные тапки с пушистыми помпонами и поплелась на кухню. Свет женщина не включала, да и зачем? Квартирка маленькая, все вещи давно и прочно стоят на своих местах, так что, передвигаться по комнатам и коридору можно было с закрытыми глазами, не боясь расшибить лоб, например, о холодильник или о пузатый комод. Разве что кошка Муська, проснувшись во внеурочное время, метнется под ноги, норовя потереться о хозяйские тапки.

Но Муська была дамой почтенного возраста и, как полагается порядочной, уважающей себя, кошке, спала по двадцать часов в сутки.

– Мне бы так, – пробормотала Марина, заходя на кухню. – спать крепко, сладко, с вечера и до самого утра.

Бывать на кухне Марина не любила. Кажется, почему? Для любой хозяйки, кухня – сосредоточение силы, убежище и, чуть ли, не место священнодействия. Разве не на кухне хозяйки творят и вытворяют, готовят всякие вкусности, от борщей до котлет, пекут, парят, варят и прочее, прочее?

Именно так, но Марина свою кухню терпеть не могла, хотя, сил и денег, в ремонт, равно, как и в бытовую технику, хозяевами было вложено порядочно.

А, всё почему?

Потому, что, окна комнаты смотрели на фасад старой больницы. Не просто смотрели, а настойчиво пялились в дряхлое, изрядно пожеванное временем, здание.

Вот и сейчас, несмотря на то, что окно кухни было забрано плотной, не пропускающей свет, шторой, Марина знала – окна старой больницы таращатся на ее родной дом своими немытыми, пыльными стеклами. Конечно, теми, в которых еще сохранились эти самые стекла. В основном, окна «заброшки» представляли из себя равнодушные черные провалы, бессмысленные и пугающе чуждые.

Марина снова поежилась, чувствуя, как по телу промчалось целое стадо пугливых мурашек.

– Мишка, что, снова позабыл закрыть окно? – похолодела она от дурных предчувствий. – Я же просила его о том, чтобы он никогда не открывал это чертово окно ночью!

Понятное дело, что летом в городе стоит страшная, удушающая жара, понятное дело, что они, являясь людьми небогатыми, не могут позволить себе все время пользоваться сплит-системой, охлаждая квартиру до терпимой температуры, но, зачем же открывать окно на кухне?

Марина присела на самый краешек стула, борясь с панической атакой.

Страх внезапно захлестнул женщину, норовя затянуть удушающую удавку на шее. Воздуха не хватало и пришлось Марине дышать часто, глубоко и шумно.

– Это пройдет. – подумала женщина, чувствуя, как капли холодного пота стекают по напряженной спине. – Всегда походит. Каждый год одно и тоже. Сейчас, вот сейчас все закончится.

В этот раз отпустило не сразу. Приступ длился гораздо дольше, чем обычно.

Марина знала, что ей придется встать, подойти к окну и захлопнуть его, отрезав себя и свое уютное жилище от того, что жило в ночи по ту сторону от стекла.

«Соберись, тряпка. – сама себя подбодрила женщина. – Все эти ужасы существуют только в твоей голове.»

Оторвав задницу от стула она, медленными шагами, словно бы шествуя на эшафот, начала приближаться к окну.

Шаг.

Еще один.

Совсем маленький шажочек.

Окно!

Марина резким, рваным движением отдернула штору, хорошую, плотную, тяжелую штору и маленькую кухню заполнил мертвенно-белый свет луны.

Окно!

Луна смотрела в окно комнаты, словно мертвый, покрытый бельмом, глаз ночного страшилища. Свет лился нескончаемым потоком, холодный, безжизненный, потусторонний.

И это здание напротив – серый, равнодушно стылый кирпич стен, плоская крыша, поросшая небольшими деревцами и травой и .. Окна.

Черные окна. Пустые. Тревожные, словно глаза в преисподнюю.

Марина еле сдержала вскрик, готовый вырваться из груди.

Вот. Опять.

Эти окна, они только казались мертвыми, казались пустыми, как и само здание.

Но это все обман.

Вранье.

Здание было живо.

Оно, словно огромный, матерый хищник, затаилось во тьме.

В засаде.

Поджидая добычу.

Сердце в груди Марины стучало быстро-быстро, билось, словно маленькая птичка колибри.

Стук-стук.

«Сердце колибри совершает пятьсот ударов в минуту в состоянии покоя, – подумала Марина, кожа которой покрылась холодным, липким потом. – в полёте, частота ударов увеличивается до одной тысячи двухсот. Я и есть эта самая птичка-колибри, порхающая над страшными джунглями и мое сердце сейчас разорвется от страха.»

В одном из окон «заброшки» мелькнула белесая тень. Неясный мазок серого праха в чернильной темноте ночи.

– Там ничего нет. – прошептала Марина, облизывая пересохшие губы. – Все это существует только в моей голове, морок, игра больного воображения.

Но, тень продолжала двигаться в темноте.

Окно, весь черный проем, был заполнен чем-то.. Чем-то серым, туманным, явно, что не живым.

– Дети. – прошептала Марина, безотрывно наблюдая за тем, как бесформенное нечто елозит во мраке ночи. – Это, совершенно точно, шалят дети. Забрались в «заброшку» и играют, а я перепугалась до дрожи в коленях. Куда только смотрят их родители? Что за безответственные люди? Там же все прогнило насквозь – и полы, и стены, и крыша.

Марина лгала сама себе – какие ещё дети? Третий час ночи. Все дети давно спят в своих кроватях.

«Тогда, бомжи. – упорно твердила женщина, надеясь придумать более или менее удобоваримую версию происходящего. – Бомжи забрались в здание и теперь хозяйничают там в свое удовольствие.»

Она знала, что это не так.

Никакие бомжи по «заброшке» не шастали. Они избегали развалин старой больницы, шарахаясь от них, словно чёрт от ладана. Особенно, после того, как испитого забулдыгу Петровича отыскали в подвале этого самого здания, совершенно мертвого, окоченевшего, с выпученными от страха глазами.

И выражение лица у Петровича было такое, будто он узрел нечто ужасное, такое жуткое, что челюсти несчастного свело и перекосило самым немыслимым образом.

Марина все видела своими собственными глазами, ведь её выловил во дворе участковый, когда она вешала постиранное бельё на веревки и заставил быть понятой при осмотре.

Мысли о мёртвом Петровиче отступили на задний план, а Марина снова подняла глаза и затравленно взглянула на здание напротив собственного дома.

Теперь движение наблюдалось уже не в одном, а в двух окнах – всё то же, неторопливое, мерное колыхание серого праха, безжизненного, словно саван призрака.

– Я сплю и мне это снится кошмарный сон. – Марина всхлипнула от ужаса, сама себя ущипнув за ляжку. Там уже имелся след от щипка. Вчерашней ночью, точно так же, как сейчас, Марина пыталась убедить себя в том, что все происходящее не что иное, как плод её больного воображения.

– Не снится. – снова она облизала сухие губы, не в силах, не то что отойти, а даже взгляд оторвать от окон, что, напротив. – Оно там! Оно следит за каждым моим шагом.

В третьем окне зародилось движение. Как раз на уровне пятого, самого последнего этажа.

– Это окна реанимационного отделения. – похолодела Марина.

Пятый этаж. Реанимация. Холодный свет лампы прямо в глаза. Тихие перешептывания медперсонала. Вкрадчивые шаги анестезиолога. Холодные пальцы медсестры. Равнодушный голос врача.

– Мы сделали все, что могли, но, вы же понимаете, что шансов очень мало.

Марина уронила голову на подоконник и зашлась беззвучным, почти безумным смехом.

Шансов почти не было.

Она слишком хорошо знала об этом.

Тогда, тридцать лет назад, тело двадцатидвухлетней Марины, изломанной куклой валялось на тротуаре. Под ним медленно расползалось огромное кровавое пятно.

Трясущийся от ужаса, белый, как мел, водитель иномарки, тоненьким голосом верещал, повторяя одно и тоже:

– Я никого не видел! Я никого не видел! Ее же не было на дороге! Не было её!

Марина внезапно очень отчетливо вспомнила тот счастливый день – она бежала домой. Торопилась. Летела, словно на крыльях.

Михаил сделал ей предложение.

Он женится на ней, её любимый, самый лучший парень этого города. Да, что там города – страны! Нет, мира!

Она торопилась, спешила поделиться этой новостью с мамой. Со своей мамой, единственным родным человеком.

Отца у Марины не было. Он ушел еще до рождения дочери, бросив семью и затерявшись где-то на просторах огромной страны. Было немного жаль, что отец так скверно поступил с ними, но Марине всегда хватало матери. Она заменила девочке отца, успевая везде, поддерживая, подбадривая, помогая.

Мама!

Веселая, красивая, всегда улыбающаяся женщина с добрым лицом. Как не поделиться с ней радостью?

Визг тормозов, пронзительные крики прохожих, удар и боль, боль, затопившая собой весь мир, боль, такая сильная, всепоглощающая. А затем, небытие.

Черная яма. Провал, не имеющий ни начала, ни конца. Холодная бездна пустоты, лишенная жизни.

– Мы не волшебники. – усталый врач развел руками, отводя взгляд от умоляющих глаз женщины. – Мы сделали всё, что смогли. Крепитесь.

Пятый этаж. Реанимация. Тихие голоса. Шелест шагов. Ледяные руки медсестры.

Голос матери, полный любви и надежды.

– Ничего, Мариночка. Ты – сильная, ты – справишься.

Не справилась.

Марина умирала. Она знала об этом. Она, словно бы, наблюдала за происходящим со стороны, покинув собственное тело и поднявшись к потолку скорбным сгустком энергии.

Широкое окно, наполненное солнечным светом, палата, стены, выкрашенные синей краской, драный линолеум, кровати, железные, невзрачные, с деревянными щитами, сбитыми из занозистых досок, спрятанных под зассанными матрасами.

Районная больница, нищета, грязь и убожество.

Плохое финансирование и ворье, крадущее все, до чего могли дотянуться их жадные, загребущие руки.

Марина парила над собственным телом, взирала с высоты на свое бледное лицо, на синие губы, на закрытые глаза, на трубки, которые торчали у нее изо рта. Пластиковые трубки во рту, дыра в голове, катетер в.. Ну, в общем, еще одна трубка, вторым концом висевшая над железкой «уткой», стыдливо выглядывавшей из-под края серой простыни.

Тело Марины дышало. Через раз и с трудом.

Ей, висевшей над ним, было понятно, что дышать ему оставалось недолго.

К тому же, Марина чувствовала, что она в палате не одна.

Нет-нет, она вовсе не имела в виду свою плачущую маму, которую, в нарушение все писанных и неписанных, правил, пустили в реанимационное отделение.

И не медсестру, смотревшую на умирающую девушку пустым, равнодушным взглядом. И вовсе не была эта медсестра злой и бездушной. Просто, слишком многих умирающих видели её глаза, вот сердце и закалилось цинизмом, стало безучастным к чужому горю.

Речь шла не о докторе, дежурном враче, то и дело пробегающем по коридору и тихо разговаривающем по телефону. Доктор тот в палату к Марине даже не заглядывал. Ему и без заглядывания, всё было ясно.

Санитарочка, та и вовсе, елозила тряпкой по оконному стеклу в процедурном кабинете – у нее хватало работы, куда уж там до чужих слёз?

Марина имела в виду их.

Других.

Иных.

Тех самых сущностей, что, подобно самой Марине, висели под потолком холодными, невидимыми сгустками недоброй энергии.

Их было много. Они набились в палату, словно сельди в банку.

Призраки.

Никогда Марина не верила ни в каких призраков. Она никогда не гадала на картах на любовь, шарахалась в сторону от горластых и горбоносых цыганок, предлагающих «позолотить ручку и раскинуть картишки на червонного короля», не любила смотреть «ужастики» по телевизору и взирала на жизнь трезвым взглядом.

Она, как-никак, училась на бухгалтера, а это, знаете ли, предполагает .. Да-да, предполагает строгий контроль и учет, без всякой там чертовщины.

Но, призраки висели под потолком, гудели, словно злобный пчелиный рой и никуда уходить не собирались.

Глаза Марины, там, внизу, на больничной койке, были закрыты, но здесь, под потолком, всё выглядело совершенно иначе.

Марина растерялась – как же, так? Разве подобное возможно? Призраки существуют лишь в буйных фантазиях умалишенных, в книжках бульварных писак и в третьеразрядных фильмах ужасов, но никак не в районных больницах, тем более, они не появляются просто так, средь бела дня.

Время привидений – ночь. Они же порождение темных сил? Вот и пусть являются ночью и где-нибудь на кладбище, за чертой города, в глуши.

Призраки смотрели на Марину. Внимательными, жадными, лишенными сострадания глазами. Пустыми и сверкающими, словно начищенные металлические пуговицы.

Висели, смотрели и молчали.

Марина запаниковала. Ей и без того было неуютно в этой печальной, холодной комнате. Неуютно висеть под потолком, любоваться своим обездвиженным телом и прислушиваться к горькому плачу единственного родного человека.

Один из призраков внезапно оскалился. Мерзко оскалился, словно пес, голодный, дикий и злобный. Он протянул длинные, какие-то паучьи руки с растопыренными пальцами и ухватил за плечи Маринину маму.

Марина с ужасом заметила, как напряглась спина плачущей женщины, как мама, невольно ежась от прикосновения ледяных пальцев призрака, слегка подвинулась, пытаясь прикрыть дочь от неведомой опасности.

– Нет! Нет, мама, не надо! – Марина решилась и крикнула, но её никто не услышал. Тело девушки, по-прежнему лежало на кровати, бледное и неподвижное. Синие губы не шевелились, а острый подбородок смотрел строго вверх.

Глаза оставались закрытыми.

Душа Марины парила под потолком, бессильная и беспомощная.

Призраки сплотились. Они выстроились стеной, загнав Марину в угол. Они ничего не говорили, не шептали, не открывали своих страшных ртов.

Марина испугалась – ей не нравились эти сущности. От них веяло не просто холодом, от них несло ледяным дыханием бездны, космической пустоты, черной дыры, которая засасывает живые души в бездонное жерло неведомого.

– Прочь! Пошли прочь! – кричала Марина, пытаясь звать на помощь. Но её криков не слышал никто – ни доктор с телефоном, ни медсестра, жующая бутерброд в бытовке, ни санитарка со своей тряпкой.

Потом заговорил призрак. Тот самый, с паучьими лапами и жадной пастью вместо рта, заговорил и его шелестящий голос странным образом появлялся прямо в голове.

Марининой мамы.

– Обмен.. – вкрадчиво шелестел призрак, жадно сжимая узкие плечи женщины. – Твоя жизнь за жизнь дочери… Соглаш-шайся…

Но Марина, висящая под потолком и бившаяся о сплоченную стену из призрачных созданий, знала, что призраки лгут. Они никогда ничего не делают просто так. Они ничего и никому не отдают. Не отпускают свое. Свою добычу.

Ни та женщина, с вмятиной на лице, одетая в длинный халат, ни старик, сжимающий в руке вставную челюсть, ни толстый парень, неряшливый и одутловатый, ни ребенок, чье злое лицо было совсем не похоже на личико пятилетнего карапуза, ни девушка с длинной косой, закупорившая своим прозрачным телом выход из больничной палаты..

Все они смотрели на маму Марины с затаенной надеждой, со злобным предвкушением, словно стайка хищных рыб-пираний, готовых растерзать несчастное животное, обессилевшее от потери крови.

Паучий призрак, вполне себе реальный и осязаемый, нависал над плачущей женщиной, что-то вкрадчиво шептал ей на ухо и гладил, гладил её плечи своими ледяными пальцами.

Самым ужасным было то, что мама его слышала. Слышала, но не видела, хотя и пыталась рассмотреть своего собеседника, глазами, опухшими от слёз.

Рассмотреть не получалось.

Скрипучий, шелестящий голос уродливой сущности проникал прямо в мозг, в каждую его клетку и звучал.. звучал.. звучал… Мерзкий, монотонный, внушающий.

Марина увидела, как слезы перестают течь по щекам, как быстро превращаются в льдинки мокрые дорожки от этих самых слез, как мама с надеждой вскидывает голову вверх и начинает прислушиваться к шелесту, скрипу и непонятному стуку. Эти самые звуки слышала только она одна, даже Марина, душа которой зависла в углу палаты, не имела возможности вмешаться и предотвратить то, что невозможно будет исправить.

Призрак продолжал нашептывать, разводя руки-лапы в сторону, остальные, словно собачья свора, ожидали результатов странных переговоров и продолжали удерживать Марину в дальнем углу, почти скрыв происходящее от её глаз.

– Я согласна. – громко и отчетливо произнесла мама Марины и девушка громко взвыла, а остальные призраки, радостно шелестя, закружили по комнате, точно злобное воронье.

– Согласна, она согласна! – звуки, издаваемые призрачными сущностями, походили на шуршание змеиной чешуи. – Нас ждёт пир. Пир!

– Нет! Нет! – вопила Марина, а её беспомощная душа, вовлеченная в ледяную воронку, завертелась, закружилась, втянувшись обратно в бледное, едва живое тело. – Нет! Нет, мамочка, не надо! Не слушай их!

Очутившись обратно в собственном теле, Марина словно оглохла и ослепла разом. Она больше не могла видеть призраков, не могла слышать их потусторонний вой, ощущать холод их прозрачных тел, ледяные прикосновения пальцев и жесткие тычки.

Она не видела, как все эти призраки набросились на её мать и принялись рвать её, еще живую, исходящую криком, душу и жадно заглатывать, набивая свои ледяные утробы. Не видела, как насытившись, призраки расползлись по своим углам, по палатам, по каморкам, накормленные и удовлетворенные. Они ушли, затихли, затаились в ожидании следующей жертвы и другого удачного случая для пиршества.

Марина открыла глаза.

Пришла в себя она совершенно внезапно и даже смогла приподнять руку – белую руку, слабую, с синими жилками вен. Она приподняла её и коснулась руки своей мамы, которая, откинувшись на спинку кровати, дремала, склонив голову вниз.

– Мама! – прошептала Марина и улыбнулась. – Проснись, послушай, какой странный сон приснился мне.

Теплый лучик солнца скользнул по щеке девушки, вскрикнула медсестра, обнаружившая, что умирающая пациентка неожиданно вышла из комы и открыла глаза, но еще громче закричала Марина, понявшая, что мама так и не ответила на её зов.

Она не дышала. Голова женщины не качнулась, по-прежнему свисая вниз.

– Мама! – закричала Марина. – Мамочка!

*

– Как же так? – суетливо прижимая к груди папку с историями болезней, ругался дежурный врач. – Как такое могло случиться?

Он оправдывался и разводил руками.

– Тромб, по всей видимости, оторвался тромб. Смерть случилась быстрой, безболезненной. Она почти ничего не почувствовала, ушла без мучений. Примите мои соболезнования.

Человек в белом халате продолжал что-то говорить, утешать и разводить руками. Ему было жаль эту мёртвую женщину, чья умирающая дочь, так неожиданно и вдруг, вышла из комы и пошла на поправку. Но, медицина знает много историй, непонятных и чудесных исцелений. Внезапных, таких, как это.

«Девчонке просто повезло, – думалось доктору. – оправиться после такой травмы, почти не совместимой с жизнью. Н-да-с-с, очнуться и тут же, потерять мать. Что ж, бывает.. Обидно, да-да, но, случается.»

Марина совершенно точно знала о том, что мама умерла не от тромба, который оторвался. Ее маму убили, растерзали прямо на глазах у Марины. И она ничего не смогла сделать. Не смогла помочь. Не смогла уберечь своего родного человека.

Мама пожертвовала собой, чтобы спасти её, Марину, пошла на жертву, обменяв свою жизнь на жизнь дочери.

Но, девушка не верила призракам. Злобные, бездушные твари никогда не играют честно. Они обязательно обманут. Подгадят и вернут то, что считают своим.

*

Эту историю Марина забыла. Как-то стерлись из ее памяти воспоминания о самых горьких и тяжелых минутах. Она выздоровела и вышла замуж за своего Михаила, прожила с ним много счастливых лет, родила здорового и красивого ребенка и вот теперь, в очередную годовщину маминой смерти..

– Ты опять стоишь у окна. – муж подкрался к ней неслышными шагами и напугал до полусмерти простым прикосновением руки. – Марина, так нельзя. Ты вся заледенела.

Он искренне не понимал, как можно так сильно застыть теплой летней ночью. Руки жены поражали своим холодом и скованностью. Марина словно спала стоя, как лошадь.

– Завтра годовщина смерти мамы. – очнувшись, женщина взглянула на мужа печальными, черными от переживаний, глазами. – Надо съездить на кладбище, отвезти цветы.

– Конечно, дорогая. – Михаил пожал плечами, захлопывая окно. – Зачем ты снова его открыла? – упрекнул он жену. – Это шум ночной улицы тебя разбудил. Проклятые рокеры гоняют, как бешенные. Пошли спать, осталось совсем немного – скоро начнет светать.

«Я его не открывала. – подумала Марина про окно и, вздохнув, прошептала. – Ты прав, осталось совсем немного.»

*

Они побывали на кладбище, положили на могильный холмик пышный букет хризантем, красивых, но каких-то безжизненных и ничем не пахнущих, цветов. Затем, Марина очень долго разговаривала по телефону с дочерью, жадно прислушивалась к щебетанию внука и пыталась неловко шутить.

День заканчивался. Жаркий, горячий ветер не в силах был разогнать налитые багровым огнем тучи. Они злобно клубились у далекого горизонта, медленно подползая к городским окраинам.

– Кажется, с утра будет дождь. – Михаил громко захлопнул окно и задернул штору, как можно плотнее. – А потом пойдут грибы, после дождя. Поедем в лес, за грибами, Марин? Внук любит картошку с грибами лопать. Обещались быть к выходным всем семейством. Вот и порадуем.

Марина кивала словам Михаила, бездумно смотря в потолок. Ей было хорошо и почти спокойно – окно закрыто, шторы задернуты. Прошел еще один год.

Она надеялась, что этой ночью тревожные воспоминания её не побеспокоят и не заставят подойти к окну и смотреть на серое здание, полное скорбных теней.

*

Марину нашли утром следующего дня. Она лежала с разбитой головой, валялась изломанной куклой, как тогда, после той, роковой аварии, случившейся тридцать лет назад. Лицо женщины было искажено гримасой смертельного ужаса.

На ветхой крыше пятиэтажки обнаружили сумочку Марины, ключи от квартиры и домашние тапочки. Следствием было установлено, что погибшая сама, без принуждения, поднялась на крышу «заброшки», постояла на самом краю и бросилась вниз.

Виновата жара, магнитные бури, пятна на солнце, чертовы санкции и, всегда чем-то недовольное, начальство.

Никто не винил призраков, которые злобной, хищной стаей, кружили над крышей той самой «заброшки», напоминая рой странных, потусторонних мотыльков. Сегодняшней ночью на одного призрака стало больше.

Тридцать лет спокойствия, отданный любящей матерью, весь остаток её, непрожитой жизни, закончились прошлой ночью и то, что жило в руинах серого здания затребовало свою плату.

Среди белесого злобного хоровода потусторонних сущностей можно было заметить одну новую фигуру. Призрачный силуэт худощавой женщины, лет пятидесяти, затесавшись в самую середину эфемерного хоровода, жуткими, оловянными глазами выискивал знакомый облик, тот самый, почти позабытый за множество прожитых лет.

Но, это только казалось.

Призраки холодны, жестоки и коварны. Они лишены памяти и сострадания.

Мимо призрачной тени, еще недавно бывшей Мариной, пронеслось потустороннее существо, бесстрастное и холодное. Оно больше ничем не напоминало ту, любящую женщину, отдавшую свою суть в уплату за жизнь любимой дочери.

Злобно хохоча и завывая, призрачная когорта взмыла ввысь и понеслась далеко-далеко, к самым звездам, чтобы с наступлением утра снова вернуться в унылое здание из серого кирпича.

Они всегда возвращаются, никогда ничего не забывают и никому не прощают долгов.

Домовой

– Мамашка твоя, что, снова приболела, чай? – Пашка лениво почесал волосатый живот и с ожиданием взглянул на жену. – Болеет говорю, опять?

Мила недовольно поморщилась – она сидела в ноутбуке, заканчивая правку срочного отчета, а тут Пашка со своими дурацкими вопросами. Отвлекает.

– Да, дорогой, мама снова приболела. Ты же знаешь, у неё сердце.

«Сердце.. Сердце. – пренебрежительно фыркнул Павел, переключая каналы пультом от телевизора. – Который год я слышу про тёщино сердце. Якобы, больное. Другая, давно бы загнулась от такой болячки, а эта ничего, живет, небо коптит почем зря.»

Раздражение Павла было легко понять – они с женой и пятилетним сыном Вовкой теснились в малометражной «двушке», а тёща жировала в трехкомнатной квартире, расположенной едва ли не в самом центре небольшого районного городка. От её квартиры, до Пашкиной работы, рукой подать. Не надо корячиться с раннего утра в рабочем автобусе и тратить, кровно заработанные гроши на проезд.

По уму, так тёщенька, еще много лет тому назад должна была убраться в старую бабкину квартиру на окраине, а молодым уступить свои хоромы, тем более, что Мила и Пашка, как раз, ожидали пополнения семейства.

Не уступила, мегера старая.

В бабкиной квартире Пашка теснился, со всей своей фамилией.

– Я, женщина с устоявшимися привычками. – поджав губы, Мария Сергеевна игнорировала, более чем прозрачные намеки зятя. – Меня всё устраивает – рядом парковая зона с беговой дорожкой, магазины, аптеки и поликлиника. К тому же, все мои подруги живут в соседних домах. Потерпите, чай не баре. Недолго-то терпеть осталось, знаете же, что у меня сердце.

«Старая кляча. – Павел раздраженно смял подушку, удобно подсунув ее под голову и снова принялся терзать пульт. – Недолго… Сердце… Вовке уже шестой год пошел, а она все никак не уберется. Да её в аду черти со сковородками заждались поди, прогулы в табеле проставляют».

Жена принялась что-то быстро печатать в своей программе, а Павел обидчиво поджал губы.

«И эта, туда же. – с неприязнью он взглянул на пушистый затылок жены. – нет бы, поговорить с матерью, по-хорошему, по-родственному, надавить, припугнуть, поплакать. Освобождай, мол, мамуля, квартирку, нам, мамуля, тесновато втроем. Хочется, мамуля, ещё одного ребёночка родить, а возможности такой нет – квадратные метры не позволяют. Не тянуть же мне, мамуля, с деторождением, как ты, до сорока годочков.»

Но, двадцативосьмилетняя Мила лишь округляла глаза и отмахивалась от бурчащего мужа, словно от надоедливой мухи.

– Не хочу в декрет, успеем. И без того, всю молодость на пелёнки убила. Меня только повысили, сделали начальником отдела и все хлопоты коту под хвост? На одну зарплату, Пашенька, здорово не проживешь и масло на хлебушек толстым слоем не намажешь.

Пашенька снова скривился – зарабатывала Милка прилично и у начальства была на хорошем счету, что удивительно. Начальница-то у жены – баба! Не просто баба, а брюнетка, жгучая. Всем известно, что брюнетки злы и завистливы, особенно по отношению к натуральным блондинкам. А Милка его, блондинка натуральная. Да-да, Пашка сам проверял, не единожды. И Вовка у них блондином уродился, хотя сам Пашка, как есть, шатен. С каштановыми волосами.

– Милка, – Пашка широко зевнул и прислушался – не иначе Вовка в мяч играть затеялся, вон, стучит о стену, скоро соседи прибегут, жаловаться. – ты с матерью про обмен не разговаривала? Может, передумала она и съедет, а мы.. Мы, из благодарности, ей новую «стиралку» купим, вот.

– Не передумала. – Людмила устало потерла глаза и развернувшись, в упор взглянула на мужа. – Чего ты к ней вяжешься с этим переездом? Нормально же все – неплохой район, третий этаж, квартира, опять же, своя, не в ипотеку и не съём, а ты всё ноешь и ноешь. Достал уже. Или тебе к Ваське поближе хочется, чтобы пиво дуть в его гараже сподручней было? А «стиралка» у матери и без того новая почти, пара лет всего. Ты бы лучше на нашу машинку внимание обратил, опять тарахтит, зараза.

Павел смутился – не столько к Ваське ему хотелось держаться поближе, сколько к Тамарке, Васькиной жене. Такая, знаете ли, у Васьки жена.. интересная. У Пашки Милка тоже ничего. Блондинка, опять же, натуральная, но Томка.. Ух!

Пашка вздохнул и махнул рукой – Васька все деньги в жену вкладывал, лишние. По мнению Пашки, так глупость несусветная, поскольку лишних их, денег, никогда не бывает. Вон, Вовка растет, все на нем горит. Недавно кроссовки в садик покупали, а из них уже палец выпирает. Но у Васьки Вовки нет, и проблем с кроссовками, тоже. Васька жене, вместо ребёнка, губы сделал пухлые, как у кинозвезды и сиськи.. гм.. тоже сделал. Так что, Томка теперь ходит, как королева и арбузы у неё под майкой катаются, тоже.. гм.. королевские.

– Да, с жиру теща бесится, вот, что я тебе скажу. – Пашка слез с дивана и поплелся на кухню. – Зачем её «трёшка»? Представляешь, как бы мы здорово зажили, в таких-то хоромах – я, ты и Вовка..

«И, Томка под боком. – ухмыльнулся Пашка, намыливая щеки. – Не жизнь бы была, а малина.»

Людмила не ответила – она нытье мужа строго фильтровала, разделив на важное и неважное. Про квартиру было неважно – Милка свою мать хорошо знала. Если та сказала «нет», то спорить бесполезно. Недаром же Мария Сергеевна столько лет автопарком руководила, над мужиками старшей ходила. Ей на Пашкины слова начхать. Она и не таких Пашек на место ставила.

К тому же, ленив был Пашка, беззаботен. Мог бы поднапрячься и халтуркой какой заняться, денег заработать. Тогда бы и о расширении можно было бы задуматься, и о рождении дочери.

Милка вздохнула – ну, уж нет. С дочерью придется обождать, сейчас карьера главнее.

*

– Нет, ну что за тёща у меня, а? – Васька и Томка переглянулись и пожали плечами – к нытью приятеля они привыкшие, а то, что Пашка на тещину квартирку зарится, ни для кого секретом не являлось. – Другая бы, да за ради дочки и внучка единственного расстаралась, горы бы свернула, а эта, что? Сидит себе в хоромах, барыня-барыней и в ус не дует.

Васька опустил глаза – приятеля он понимал, как никто. У них с Томкой, вообще, «однушка», как раз в соседнем подъезде с тещей Пашкиной. Только, вот Васькина теща в деревне живет, а там такая халупа, что и «однушка» за счастье покажется.

– А, ты ее выживи, из квартиры-то. – сверкнула жгучими, цыганскими глазами Тамарка и сложила пухлые губёшки сердечком. Таким, знаете, раздутым, влажным сердечком, что у Пашки, аж сердце зашлось от предвкушения. – Сделай так, чтобы она из этой квартиры сама сбежала.

Васька этих Томкиных слов не расслышал. Он, как раз, в это время вышел – может, отлить, может, на перекур, а Томка и Пашка остались.

Сидели они и приятно время проводили в летнем кафе – музыка там, пивко, чипсы. Заскочили, так сказать, после работы. Пашка, тот только рад – Милка сейчас в офисе парится, Вовка – в саду, чего бы и пивка не попить, если угощают?

– Как это, выживи? – удивился Пашка. – Такую, пожалуй, выживешь. Ты ж, Тамара, знаешь, что Мария Сергеевна – кремень. Фиг она кого слушать станет. Сама, кого хочешь, выживет и в бараний рог согнет.

Тамарка улыбнулась. Губы у неё были пухлые и красные-красные. Красила она их самой яркой помадой. Милка такие не любила, считала вульгарными, а Пашке, вот, нравилось. И зубы у Томки были белые-белые, ровные, как жемчужинки.

Цыганские глаза она называла «очи жгучие» и сама была смуглой, золотокожей, как настоящая… Испанка! Точно, как испанка, а не, как цыганка, как её иногда, в сердцах, величали завистливые тетки с тещиного дома.

– Просто, Паш, очень просто. Возьми и выживи. Есть способы.

– Я про такие способы ничего не знаю. – Пашка поежился. – Она, Том, в случае чего, мигом участковому настучит, а с участковым у нее, как известно, полный мир и взаимопонимание.

Тамара фыркнула и горделиво выпрямилась, демонстрируя свои «арбузы» в полной красе. Пашка судорожно сглотнул – хороша чертовка! Может быть, прав Васька, что все свои сбережения в жену вложил? Может быть и ему, Пашке, надобно о подобном задуматься?

Павел зажмурился, представляя себе свою собственную, родную жену, с такими вот пухлыми губами и арбузами, которые прыгают и вываливаются…

Нет, картинка не вырисовывалась. Представить Милку с таким бюстом никак не получалось, а уж про губы..

«Милка этими губами моего сына целует. – шмыгнул носом Павел. – Пусть с родными живет, а для всего остального у меня Томка есть.»

– Так, что ты там говорила, про способы? – пока не вернулся Васька, Пашка решил пошалить и украдкой ухватив Томку за пухлую коленку, полез пальцами выше. – Только, без криминала. Я в тюрьму не хочу.

– Какой криминал? – изогнула бровь Тамара. – Комар носа не подточит. Слушай сюда..

*

Машина у четы Раскиных имелась. Впрочем, машина – слово громкое, а у Пашки с Милкой была «Лада-Калина», да, та самая, которая, «народная машина».

Пашка её терпеть не мог, но другой-то не было? И здесь теща подгадила. Эту «Калину-машину» она молодым на свадьбу подарила. Он, Пашка, тогда ещё радовался, как дурак и, в порыве благодарности, чмокнул Марию Сергеевну в щечку. От души чмокнул. От всего сердца. Он же тогда не знал, о том, что тёща у него жадина-говядина, сухая и скупая. Могла бы и на иномарку раскошелиться, на какую-нибудь «Киа» или на ещё что, приличное. «Шевроле», вот.

А получили Раскины «Калину-машину», серого, мышиного цвета, низкую и невзрачную.

У Болдыревых, Васьки и Томки, «Киа» была. Не новая, правда, но и не «Калина». Жутко Пашка Ваське завидовал – и Томка у него губастенькая и с арбузами, и «Киа» белая, блестит всегда, особенно на солнце, а не позорит своего хозяина пыльными боками и затрапезным видом.

Сейчас вот, на этой своей «Калине» Пашка и ехал. Ехал по трассе «Дон-4» в сторону одной, давно заброшенной деревеньки.

Про место то, неприметное и бурьяном пыльным поросшее, ему Томка рассказала. Томка-Томка, не Васька же. Васька, хоть и сам не из города, но и не из деревни, из посёлка, так называемого, городского типа, а, вот Тамарка, та, деревенская, хотя, так сразу и не скажешь.

Деревенька называлась Малаховка. Пашка уже и указатель дорожный проехал, на котором так и было написано: «Малаховка», а написанное, перечеркнуто жирной, чёрной линией. Мол – была Малаховка-деревня, да, вся вышла.

Знак тот ржавый был и грязный, но буквы, еще прочитать было можно.

Кроме того, вез Пашка в багажнике вещичку одну. Глупую надо сказать вещичку, но для выживания тёщи из хором, крайне необходимую. Ботинок тёщин старый, зимний, на толстой подошве и без шнурков. Тамарка сказала, что и без шнурков сойдет, не в них, мол, дело.

Этот ботинок Пашка у тёщеньки банально стащил. Без разрешения, с антресоли. У той, всё руки не доходили хлам ненужный на помойку оттащить, вот Пашка и вызвался помочь. Себе на пользу.

«Калина-машина» остановилась. Пашка громко выдохнул, дверцу распахнул и опустил ноги на землю.

Приехал, вроде.

Заброшенная деревенька поражала своей запущенностью и неказистостью.

Дома еле выглядывали крышами из густой поросли одичалых деревьев, кустарников и высокого, под два метра, бурьяна.

Особенно впечатлил Пашку здоровенный борщевик.

Приближаться к этакому великану, раскинувшему свои лапы, было опасно. Пашка подобных растений побаивался – в детстве угораздило его забежать с голыми ногами в заросли крапивы. До сих пор ему помнилась вся гамма ощущений и волдыри по мягким местам.

Борщевик разросся у самой дороги, хорошо еще, что совсем на дорогу не выбрался. Не хотел Пашка пачкать в пыльных зарослях свои светлые брюки.

Идти ему нужно было в самый центр деревеньки и разыскать дом. Дом должен быть большим, с крылечком и крышей. Хорошо сохранившимся.

Пашка недолго шастал по Малаховке. Той Малаховки-то, всего, хат двадцать, да еще флигелек саманный на отшибе. Так флигелек развалился почти и потому, Пашке был без надобности.

Нужный дом он отыскал – все, как Тамарка и описала. Имелась и крыша из грязно-серого шифера, и крепкие стены из, почерневшего от времени, дерева и скрипучее крылечко. И три ступеньки к нему.

Дом окружали, все такие же, сорные заросли и Пашке, как он не противился, пришлось вступить в борьбу с сорняками. Он вздохнул, выбросил окурок и взял в руки серп. Сподручней было бы косой, особенно косилкой на бензиновом двигателе, но такого приспособления в семействе Раскиных не имелось. Зачем им, на третьем этаже панельного дома, косилка?

А серп был. Пашка его у дворничихи одолжил на время. Косилку бы ему дворничиха не доверила, а серп дала. За шоколадку.

Пробиваясь сквозь жилистые и колючие сорняки, Пашка, аж взопрел. Вспотел, запылился и устал.

Серпом махать, это вам не в бытовке бумажки перекладывать. Здесь навык потребен и физическая сила. А уж какая тут сила, коли Пашка третий год на бумажной работе? Сидит себе, в потолок поплевывает, наряды выписывает.

Вон, Мария Сергеевна и та, о парковой беговой дорожке упоминала, а он, зять любимый, совсем о спорте позабыл, жирком заплыл, да огрузнел.

Ну и пусть, Милка и Тамарка его и таким любят. Такие разные бабы, Тамарка и Милка, а на нём, Пашке, для них свет клином сошёлся.

Очистив проход, упарившийся Пашка, тяжело топая ногами, преодолел все три ступеньки.

И так тяжело дался ему подъем на крылечко, будто бы он не три ступеньки осилил, а тридцать три этажа по крутой лестнице прошел, да ещё и без единого перекура.

Светлая рубашка взмокла на спине и под мышками, покрылась неприятными, бурыми пятнами и Пашке первый раз захотелось бросить глупую затею, повернуть, сесть в машину и уехать обратно в город. Ну её, эту Марию Сергеевну!

И только мысль о трехкомнатной квартире остановила его, заставив действовать дальше, строго по инструкции.

Дверь оказалась не заперта. Обыкновенная дверь, деревенская, деревянная, а не металлическая, как сейчас принято, предстала перед Раскиным во всей красе. Дверь порадовала Пашку облупившейся краской синего цвета и отсутствием замка.

В последнее поверить было особенно трудно.

Пашка толкнул дверь, шагнул вперед, взвыл в голос, схватившись за лоб – уж очень сильно приложился он этим самым лбом о притолоку, совсем позабыв, что высота деревенских потолков, вовсе не 2, 80, а куда скромнее.

Почесав лоб, Пашка переступил через порог и замер, слегка раскачиваясь, точно ленивый маятник.

В руках у него образовалась странная вещь – тот самый, изрядно поношенный башмак, прихваченный из тещиного дому.

С порога Пашка шагнул прямо в большую комнату, покрытую пылью и украшенную мохнатой паутиной. Кто его знает, чем питались пауки в этой, богом забытой глуши, но пауки обнаружились крупные, злющие, по всей видимости, матёрые.

– Кыш! – словно на голубей заругался Пашка на пауков и прошел прямо в комнату, посреди которой стоял стол.

Такой стол был когда-то у Пашкиных родителей – неуклюжая раскоряка округлой формы, тяжелая до одури. На каждый праздник родители выставляли это чудо-юдо посреди комнаты, раздвигали, делая еще шире и несуразнее и застилали нарядной, праздничной скатертью из белого льна.

Зато, за таким столом умещалась вся родня и кое-кто из соседей.

На столе в пыльном доме никакой нарядной скатерти, естественно не имелось, зато обнаружились клочья пегой шерсти, серая паутина и мышиный помет.

Башмак Пашка торжественно водрузил на стол и чувствуя себя последним глупцом, произнес слова, которым его научила ушлая Тамарка.

– Батюшка-домовой, пошли со мной, отныне я, хозяин твой.

Эти самый слова надобно было произнести три раза, выждать немного времени и башмак забрать.

Пашка нужные слова произнес и принялся выжидать. Сколько в точности надобно было ждать, Тамара не уточнила, буркнув что-то невразумительное, типа: «Сам поймёшь, не маленький».

В этом она здорово отличалась от жены Пашки, Людмилы.

Милка сразу бы сказала, инструктируя на предмет непонятных действий – входишь в дом, делаешь четыре шага вперед, ставишь на стол башмак, три раза повторяешь заветные слова, ждешь пять минут, забираешь башмак, разворачиваешься, четыре шага до двери и все, на выход с вещами.

Пашка ждал – он таращился в замутненное окошко, размышлял о своих женщинах – Людмиле и Тамарке, чесал пузо и спохватился только после того, как оконце полыхнуло ярким, пронзительным, обеденным солнцем.

– Ого! – удивился Пашка вслух. – Однако, сколько же времени я здесь торчу?

Решив, что уже достаточно, Пашка проворно сграбастал башмак со стола и выскочил из опостылевшего пыльного дома. Но, это было еще не все. Проклиная свою внушаемость и настырность Томки, Пашка, спустившись спиной вперед по ступеням, принялся, тем же Макаром, продираться сквозь бурьян, обходя дом супротив часовой стрелки.

Зачем и почему надо было делать так, а не иначе, Тамара не рассказала, а сам Пашка не поинтересовался. Какое ему дело до странных обычаев? Он, если честно, мало верил в глупую затею своей любовницы, но, почему бы не попробовать? Мало ли, вдруг, да выгорит и домовой, возьмет, да и выживет несговорчивую тёщу из хором?

Башмак, кстати сказать, ощутимо потяжелел или это у самого Пашки спина затекла от долгого стояния в затхлом помещении?

– И, чего, спрашивается, я там так долго торчал? – сам себя озадачил вопросом Пашка, опасливо обходя стороной молодцеватый борщевик и бочком пробираясь к своей «Калине-машине». – заснул, что ли, стоя, как лошадь?

Забросив башмак в багажник, Пашка завел автомобиль и, помахав на прощанье борщевику, оглянулся на старый дом. Показалось или, так и было на самом деле, но хибара и без того неприглядная, словно бы перекосилась на один бок, осела крышей и еще больше почернела стенами. На месте ступеней – нет, были ступени, все три, Пашка в том был готов поклясться, чем угодно, раззявленной пастью чернел провал, а перекошенная дверь жалобно поскрипывала, качаясь на одной петле.

Подивившись всем этим непонятностям, Пашка дал по газам и поспешил покинуть неприятное место, через несколько минут оставив за собой грязную табличку с еле читаемой надписью: «Малаховка».

Борщевик, оставшись в одиночестве, еще долго махал листвой, вслед отъехавшему автомобилю, словно навсегда прощаясь со старинным приятелем.

*

Собираясь в ночную смену, Пашка весело насвистывал незамысловатую мелодию – трам-пам-пам, тра-та-та.. Настроение у него было хорошее и этому очень способствовало то, что тот самый ботинок он незаметно ухитрился-таки, вернуть обратно в тещину квартиру, спрятав в укромное местечко.

Пока он ехал из Малаховки со странной штуковиной в багажнике, ему позвонила Мария Сергеевна и попросила заехать в аптеку на Луначарского и купить ей лекарство. Требуемое лекарство стоило неприлично дорого, на взгляд самого Павла, но у тёщи же, «сердце». Заартачишься и мигом переместишься из графы «нелюбимый зять» в касту неприкасаемых, а оно, ему, Пашке, надо ли?

Нет, не надо. Наоборот, всё складывалось очень хорошо – Пашка лекарство купит (пусть порадуется Милкина мать напоследок), а там и способ изыщет, как ботинок заветный в укромный уголочек припрятать. Даже пресловутая жаба, в этот раз, Пашку не душила, хотя, обычно, когда приходилось тратить деньги на кого-то постороннего, его аж выворачивало от нежелания доставать кошелек.

Поздоровавшись с Марией Сергеевной, Пашка отдал ей лекарство, а сам, прижимая к груди пакет, проворно шмыгнул в ванную комнату.

Очутившись в белоснежном царстве кафельной плитки и импортной сантехники, Павел едва не задохнулся от предвкушения – неужели все это, совсем скоро, будет принадлежать ему? Ему! Ему и немножко Милке с Вовкой?

Ботинок он запихнул глубоко под ванную, при этом повторял, шепча себе под нос заветные слова.

– Домовой, домовой, я теперь хозяин твой. От посторонних дом освободи и меня к себе прими.

Что уж за слова такие, похожие на детскую считалочку, Пашка не ведал. Их произнесла Томка, может быть для того, чтобы подшутить над наивностью любовника.

А, может и нет. Может, в самом деле, слова имеют силу, имеют значение?

Помыв руки и наскоро похлебав чаю, Пашка отбыл, отбрехавшись работой.

Свое дело он сделал, оставалось ждать новостей.

Сегодня Милка задерживалась в офисе – отчет горел, пылал синим пламенем, где-то там не сходился дебет с кредитом и куда-то, что-то не желало грузиться.

– Вовку кто заберет? – любуясь в зеркало на себя, такого красивого – не ценит Милка мужа, эх, не ценит! – посетовал Пашка, заботясь о сыне.

– Мама забрать обещалась. Пусть у неё ночует. В кои то веки бабушка с внучком нормально пообщается.

Пашка, не расслышавший и половины из сказанного женой – читал в этот момент эсмску от Тамарки, хмыкнул – ну, разумеется. Его мама посидит с Вовкой, без проблем. Ей ведь не надо ни на беговую дорожку, ни к подружкам, променад совершать. У него мать, женщина простая – всех забот: посмотреть сериал по телевизору, пирогов с капустой напечь, да своего мужа этими самыми пирогами накормить до отвала.

– Дома будешь, позвони. – уже застегивая рубашку, заканчивал разговор Пашка. – Не забудь кофе купить, а то весь вышел. – и ушел на работу, довольный, как слон. За подобные авралы Милке хорошо доплачивали, так что, можно было раз в квартал и потерпеть опоздание жены с работы.

Вечером, уже часиков в десять, Пашка решил матери звякнуть, просто так, на всякий случай. Мужики на работе болтали, что, мол, по городу ветрянка бродит, а это такая гадость, что если прицепится, то, все – морду обсыплет так, что мама родная не узнает. Пашка разволновался не на шутку – он совершенно точно знал, что в детстве никакой ветрянкой не болел. Не хотелось бы опрыщавиться, в его-то возрасте. Как тогда людям на глаза показываться? С Томкой целоваться? Да она его к себе и не подпустит на пушечный выстрел, поди. К тому же, опять же, мужики болтали, из тех, кто поопытнее в детских вопросах, что взрослые, болезнь эту, переносят хуже, да еще и шрамы могут остаться от проклятых прыщей. Не нужны ему, Пашке, никаких шрамы на морде лица, он и без всяких шрамов бабам нравится. И Милка, и Томка то самое подтвердить могут.

– Привет, мам-пап, – скороговоркой пробормотал Пашка, нетерпеливо поглядывая на часы – одиннадцатый час, скоро Томка должна заглянуть. Её благоверный, как и сам Пашка, нынче в ночь, удобно очень смены у них совпали. – как там наш охламон? Небось, десятый сон видит? Ветрянкой не заболел?

– Какой охламон? – непритворно удивилась Пашкина мама, Лариса Михайловна. – Если ты об отце, то он футбол смотрит. Отогнал меня от телевизора, оккупант и смотрит. Кричит, как припадочный. Все пирожки стрескал от волнения.

– А, Вовчик, где? – сердце Пашки тревожно кольнуло. – Милка мне сказала, что ты его из садика заберешь и ночевать оставишь.

– Людмила не звонила мне. – Пашка знал, что мать сейчас обязательно обидчиво подожмет губы, потому, как не особо понимала равнодушие невестки к квартирному вопросу, волновавшему, как самого Пашку, так и его родителей. – сказала бы, так мы б, со всем удовольствием. Ты же знаешь, Пашенька, мы с отцом, завсегда Вовчика приветить готовы.

Но Пашка уже отключился. Только теперь в его голове всплыли слова жены о том, что из сада Вовку заберет мама. Мамой Людмила называла исключительно Марию Сергеевну, а Пашкину величала либо по имени, либо, коротко и жестко – мать.

Позабыв о том, что он на работе, Пашка едва не взвыл от дурных предчувствий.

– Вовка где? – вопил он в телефон, выскакивая из бытовки и мчась на всех парах к своей «Калине-машине». – Милка, где наш сын?

Людмила, только-только уронившая голову на подушку – перед глазами, все еще прыгали и плясали колонки цифр, ответила сонным голосом.

– Я же тебе говорила, Паш, – мама забрала. Там её подружки какой-то сложный десерт изобрели, вот она и решила побаловать единственного внука.

– Дура! – Пашка отшвырнул телефон на заднее сиденье, не обращая внимания на тревожные вопли из трубки и рванул, отмахнувшись от, выскочившего навстречу, охранника.

Гнал он, как никогда раньше, не обращая внимания на дорожные камеры и превышение скорости, на пешеходов и сигналы светофоров.

Благо, к этому времени, машин оказалось не так, чтобы и много – основная масса схлынула, а молодежь гулевенила возле ночных клубов, да на набережной, считавшейся у местных жителей любимым пятачком для прогулок. Пашка с Милкой, как раз на набережной и познакомились, догулявшись до загса и рождения сына.

Нет, не верил Пашка во всякую такую и этакую чертовщину, в домовых не верил, в леших и русалок, но, перед глазами, как на зло, постоянно стояло смуглое лицо Тамарки, ее жгучие глаза и пухлые губы.

Кто их цыганок знает, вдруг и правда, что он, Пашка, притащил в дом к тёще какую-нибудь погань? Вдруг эта погань, и в самом деле, причинит теще вред? А, как же, Вовка? Как же его сын?

Сына Пашка любил. Как не любить Вовку, коли он его кровиночка родная, его, Пашкино,продолжение?

– Дура, какая дура! – ругался Пашка на жену, чувствуя, как холодная струйка пота, течет по спине и затекает прямо под трусы. – Убил бы, гадюку такую!

Бросив машину, прям так, с открытой дверцей, Пашка принялся давить на кнопку домофона. Зря только старался – никто не спешил просыпаться и открывать ему двери.

– Вдруг ей там плохо стало? – волосы на голове у Пашки встопорщились от дурных предчувствий. – У неё же, сердце. – запоздало припомнился ему тещин диагноз. – Стало плохо, она и… Лежит теперь там, вся неживая, холодная, а Вовка, в соседней комнате уснул. Вдруг проснется ребенок, бабушку позовет, испугается. Увидеть такое – это же травма для ребенка, на всю жизнь травма.

Какай-то припозднившийся мужик оттер Пашку от двери, приставил ключ и распространяя вокруг себя алкогольные пары, покачиваясь, начал подниматься по лестнице. Оттолкнув выпивоху и не обращая внимания на невнятные бормотания нетрезвого соседа, Пашка, словно молодой сайгак, поскакал вверх по лестнице.

Честно сказать, у Пашки имелись ключи от тещиной квартиры. Мало ли что может случится с пожилым человеком – сердце там прихватит или инсульт разобьет, а не хотелось бы в таком случае портить хорошие двери и ломать замок.

Двери в тещиной квартире были дорогие, добротные. Зачем же крушить и ломать, когда можно по-человечески, при помощи ключа открыть.

Пашка и открыл и уже с порога понял, что плохи дела.

Где-то в темноте просторной квартиры тонко и безнадежно голосил Вовка. Голос у сына был тоненьким-тоненьким, испуганным до хрипоты и Пашке стало не по себе. Страшно стало Пашке, до усрачки.

Теща не любила темных помещений и всегда оставляла свет в прихожей гореть всю ночь. Не экономила на себе, любимой.

Сейчас света не было.

Пашка щелкнул выключателем, тот оказался на своем месте, прямо у двери, только руку протяни.

Свет не загорелся, а где-то в глубине квартиры послышались сдавленные звуки и какая-то возня.

– Вовка! – закричал перепуганный Пашка, пытаясь успокоить сына. – Это я, твой папа. Ничего не бойся, малыш, я уже иду.

И, натыкаясь в темноте на стулья и прочую мебель, Пашка рванул вперед.

Голос сына, его вопли – и, как только соседи не услышали криков ребенка? – раздавались из комнаты тещи.

Мария Сергеевна выбрала для спальни самую большую комнату, оставив для гостей ту, что поменьше.

Пашка едва не выбил двери, но потом опомнился и рванул ручку двери на себя.

Его глазам предстала страшная картина, картина, от которой кровь мгновенно застыла в жилах, превратившись в ледяное крошево.

Свет так и не загорелся, но в спальне Марии Сергеевны было светло.

Леденящий, мертвенно-бледный свет луны проникал сквозь тонкую тюль и заливал всю комнату потусторонним сиянием.

Маленький Вовка, сжавшись в комочек, сидел в углу, уткнувшись носом в забавного, пушистого зайца, которого Пашка и Милка преподнесли сыну на Новый год, в качестве подарка от деда Мороза.

Мальчишка прятал лицо в мягкой игрушке, искал спасения и голосил громко и протяжно.

С ужасом Павел заметил разбросанные детские тапочки, скомканную простынь и сбитые дорожки, по которым, словно бы, кого-то волочили.

– Так, Вовку и волочили. – похолодел перепуганный Павел. – Вытащили из постели, притянули в эту комнату, разбросав по дороге тапочки.

Но, кто?

Кто??

И тут он увидел это.

На тещиной кровати, навалившись на Марию Сергеевну всей своей массой, прыгало какое-то страшное, мохнатое существо, ростом с невысокого мужчину. Было оно крепким, кряжистым и таким волосатым, что у Пашки даже брови вверх поползли.

– Бомж! – мысли перепуганного зятя заметались, словно всполошенные птицы. – Теща с какой-то радости запустила в квартиру бомжа и он, напугав Вовку, набросился на нее, требуя денег. Ах, ты, гад!

Вполне житейская ситуация – подслеповатые, выжившие из ума старушки, очень часто впускали в свои собственные дома странных людей, иногда, очень опасных преступников. Как не тверди об опасности, как ни предупреждай, но, все равно, находится какая-нибудь доверчивая дура.

– Но, не Мария же Сергеевна! – возмутился Пашка, отмирая и бросаясь на помощь теще, которую терпеть не мог. – Она не могла! Она же в здравом уме!

– Прочь! Пошел прочь! – заорал Пашка, отодвигая в угол сына и хватая негодяя за космы на голове. – Немедленно отпусти её, слышишь!

Вовка, услышав голос отца, вцепился Пашке в ногу, вероятно надеясь на то, что любимый папочка, такой сильный и смелый, спасет его и бабушку от кромешного ужаса и злобного существа, напавшего на них из темноты.

Они мирно дочитали сказку о гадком утенке, затем Вовку поцеловали на ночь и пожелали спокойных снов, затем выключили свет, и бабушка отправилась к себе.

И, пришло это..

Пришло зло и напало на них в темноте.

Нечто ужасное и жестокое схватило мальчишку за шиворот и не обращая внимания на пронзительные вопли мальчугана, потащило прочь, в комнату бабушки, а там, бросив на пол, точно ненужную тряпку, накинулось на перепуганную Марию Сергеевну, которая только-только начала вставать с постели, разбуженная криками внука.

Не смотря на свое больное сердце, бабушка сражалась, как лев, отбиваясь от волосатого существа, которое, каким-то, совершенно мистическим образом, проникло через запертую дверь в квартиру.

У существа были длинные, узловатые руки, пальцы-клешни, жесткие и невероятно сильные. Этими самыми клешнями существо вдавило женщину в подушку и уверенно душило, злобно сверкая желтыми, огромными, словно плошка, глазами.

Теща хрипела. Это были предсмертные хрипы перебитой гортани, но Пашка так и не понял этого.

Внезапно, туча закрыла луну и в комнате стало темно.

Пашка заорал, в ответ, заорал, заплакал Вовка, заскулил, словно брошенный в непогоду щенок.

– Мария Сергеевна, – закричал Павел, выхватывая из кармана зажигалку и пытаясь рассмотреть нападавшего в ее неверном свете – отзовитесь. Это я, Павел!

– Х-хозяиннн… – неожиданно раздалось из темноты и Павел, подняв зажигалку повыше, отшатнулся в сторону, пытаясь увернуться от чьих-то длинных рук с растопыренными пальцами, которые, о, ужас, заканчивались черными, очень острыми когтями. – Приш-ш-шел, хоз-зяин!

Но Пашка не хотел быть ничьим хозяином. В этот жуткий миг он совершенно позабыл о том, что притащил в квартиру тещи старый башмак, в который, по уверению Тамары, должна была вселиться сущность, способная выжить упрямую тёщу из трехкомнатной квартиры.

Но и в страшном сне не могло привидеться парню, что эта самая сущность нападет на старую женщину и на ее малолетнего внука.

Подобная дичь не укладывалась в голове, а лохматая тварь, сверкая влажными, умопомрачительно острыми клыками, надвигалась на Павла из темноты и вкрадчиво шептала:

– Хозяин-н-н… приш-шел!

Зажигалка полетела прочь, выбитая сильной лапой этого самого существа, которое, по всей видимости, боялось огня. Она упала на кровать, прямо на женщину, к этому времени уже переставшую хрипеть и затихшую. Огонь попал на гусиный пух, выпавший из разорванной подушки, мгновенно занялся, разгорелся и пополз дальше, по простыням, по рубашке, перепрыгивая на ковер, а затем и на шторы.

Лохматое существо взвыло и зверски оскалилось, надвигаясь на Павла.

– Хозз-яин-н-н! – вопило существо. – Огонь! Убить!

И прыгнуло прямо на остолбеневшего Пашку, который, опомнившись, задыхаясь от едкого дыма, подхватив на руки сына, пытался пробиться к выходу.

Но, не тут-то было.

Длинная, когтистая лапа неведомого чудовища схватила Павла за ворот рубашки и притянула к себе. Над самым ухом клацнули острые зубы, отхватив прядь волос и кусок кожи. Стало горячо и больно, по лицу потекла теплая струйка кожи, а существо, не отставая, второй лапой вцепилось в волосы и потянуло, сдирая их с головы мужчины, вместе с кожей.

Из последних сил Павел толкнул сына вперед и закричал Вовке:

– Беги! Беги прочь сынок!

Существо, а это и был домовой, одичавший, обезумевший от одиночества, темный и полный к ненависти ко всему живущему, зарычал и вцепился клыками в теплое, живое тело человека, который принес его в этот дом, обнадежил и предал, отдав новое жилище ненавистному огню.

Теперь предателю предстояло заплатить за содеянное. Одичавший домовой, вкусив крови, не собирался никого щадить.

– Убить! – завыло существо, подтягивая к зубастому рту орущую от ужаса, жертву. – Убит-т-ть!

Маленького Вовку буквально вышвырнула из страшной квартиры сильная отцовская рука. Мальчишка ревел в голос, подвывая от страха, а дом уже просыпался.

Пожар в квартире Марии Сергеевны усилился, по подъезду распространился запах гари, пополз темный, вонючий дым.

– Что случилось? – двери напротив распахнулись, из них высунулась растрепанная молодая женщина в одном халате и домашних тапочках. Она, сразу же заметила Вовку и унюхала дым.

– Матвей, хватай детей и документы! – закричала она дурным голосом, обращаясь к кому-то из своих домочадцев. – Горим! Пожар! Спасайтесь! – и, не возвращаясь в квартиру, сцапала за шиворот плачущего соседского мальчика. – Пойдешь с нами. Не убегай, сгоришь!

– Папа! Папа! – рыдал Вовка в голос. – Там папа, бабушка и чудовище!

Но женщина уже ничего не слышала – она громко кричала и тарабанила в соседские двери, поднимая людей с постели и приказывая им покинуть дом. Вовку она крепко держала за руку, словно опасаясь, что мальчик попытается вырваться и броситься в огонь.

Двери в жилище Марии Сергеевны она захлопнула, надеясь на то, что огонь удастся локализовать в пределах одной квартиры.

Очень скоро все жители этого подъезда оказались на улице и, задрав головы вверх, наблюдали за тем, как из окон квартиры на третьем этаже валят темные, вонючие клубы дыма.

Мила, примчавшаяся на такси к дому своей матери, обнаружила перепуганного Вовку, закутанного в чей-то чужой, клетчатый плед.

– У вашей матери горит. – женщина, вытащившая мальчика из дома, протянула Миле пластиковый стаканчик с водой. – Наверно, проводка. Старый человек, что вы хотите..

– Это не может быть так, в квартире недавно сделали дорогой ремонт. – пролепетала Мила, прижимая к себе Вовку и ощупывая на предмет повреждений. – Живой? Нигде не болит? Все хорошо, малыш. А, где бабушка и.. папа? Он не приехал?

– Бабушку убило страшилище… – снова завыл Вовка, внезапно пугаясь и вспоминая весь тот ужас, который ему довелось пережить. – Она лежала на кровати и хрипела, а папа бросился на страшилище и пропал.

Мила зарыдала, зарывшись лицом в макушку сына, пропахшую гарью, а, подоспевшие к этому времени пожарные, деловито оттеснили толпу прочь от дома.

Никем не замеченная, в стороне стояла одинокая женская фигурка.

Это была та самая красотка Тамара.

Она кривила губы и с ненавистью наблюдала за тем, как пожарные сражаются с огнем.

Она знала, что Павел мертв, как и мертво то самое существо, которое он притащил из заброшенного дома.

Тамара ненавидела своего любовника. Когда-то Пашка заставил Тамару сделать аборт. Тогда, он еще не был женат, и Тамара надеялась на то, что любимый рано или поздно сделает ей предложение.

Операция прошла неудачно. Тамаре сказали, что она больше никогда не сможет стать матерью.

Помнится, Пашка утешал ее, как мог, а потом, взял и женился на Людмиле.

У них родился сын, а Тамара осталась ни с чем.

Женщина очень быстро нашла себе мужа, но не спешила рассказывать Василию о своем горе. Василий был хорошим человеком, любил Тамару и надеялся, что очень скоро и у них народятся свои собственные дети. Тамаре было горько обманывать его, но, так уж решила судьба.

С Павлом женщина сохранила отношения, довольствуясь ролью любовницы и лелея мысли о мести.

Бабушкой Тамары была цыганка. Она-то и рассказала внучке о том, как можно отплатить неверному возлюбленному, используя нечистую силу.

Абсолютно сухими глазами Тамара наблюдала за тем, как из подъезда выносят тела, накрытые белой простыней. Ее не трогали крики маленького Вовки и плач Людмилы.

Против них она ничего не имела, но и жалеть никого не собиралась.

Она отомстила, удивляясь тому, что ее план, такой неверный и непредсказуемый, привел к нужному результату.

– Пойдем домой дорогая. – муж положил на плечи жены свои руки, прижал к груди ее тонкую фигурку. – Жаль, Павла.. Бедняга, как же он мечтал о том, что будет жить в этой квартире, избавившись от надоедливой тещи. Кто же мог подумать, что так получится?

«И, в самом деле, кто? – криво усмехнулась Тамара. – Кто же мог подумать?»

*

– Ваш муж убил вашу мать. – Милка молча вслушивалась в слова следователя, но не слышала почти ничего. – Из-за квартиры. Убил и решил скрыть следы преступления, устроив пожар. Все просто, поверьте моему опыту – убивали и за меньшее. Вам еще повезло, что он пощадил вашего сына.

– Мой сын все время твердит про чудовище. – робко заикнулась Людмила, которой было трудно примириться с мыслью о том, что ее Пашка – убийца, избавившийся от тещи ради квартиры.

– Не было никакого чудовища. – устало вздохнул следователь. – если, конечно, не считать чудовищем вашего мужа. Дети – очень впечатлительны. Покажите сына психологу и забудьте обо всем, как о страшном сне.

Мила, точно сомнамбула, поднялась со стула и вышла в открытую дверь. В коридоре ее дожидались друзья – Тамара и Василий, и маленький Вовка.

Жизнь продолжалась. Надо было думать о ремонте, решать вопрос с переездом и школой для Вовки. А, что до чудовища?

Грустно улыбнувшись, Людмила решила показать сына хорошему психологу. Против хорошего специалиста никакое чудовище не устоит.

Лишняя

Маринка очень не любила ходить по этой тропке, особенно вечером, по темноте. А сейчас и был вечер, темнота и поздняя осень.

В ноябре, последнем из осенних месяцев, темнеет рано. Вот, только что, еще серенький день прекрасно справлялся со своими обязанностями, как, бац – и на город упала тьма.

Фонари в этом районе встречались редко. Вернее, фонарных столбов было в избытке, только, вот, не на каждом имелись лампочки, а из имевшихся, горела едва треть.

На гаражах лампочек и вовсе не было.

Нет, Маринка обманывала – на входе, возле небольшой будки из пеноблока, обшитой металлическим профилем, в которой коротал время своего дежурства местный сторож, фонарь имелся, а, вот, дальше.. Дальше путь лежал по темноте, среди невысоких построек из кирпича и железа.

Маринка много раз ходила этой тропинкой, но, вот так, как сегодня, почти никогда.

В этом году их второй класс, почему-то перевели во вторую смену и уроки заканчивались тогда, когда на небе всходила ранняя, по, осеннему бледная и неприветливая, луна.

Маринка задрала голову вверх и с отвращением отбросила в сторону косичку, едва не стянув при этом нарядный белый бант.

– Какая глупость, эти банты. – с раздражением подумала второклашка осторожно пробираясь среди хитросплетения тропинок, хаотично петляющей среди беспорядочно построенных гаражей. – Никто давно не носит банты. Все носят красивые заколки с изображением супергероев. А, еще лучше – стрижка! – Маринка на мгновение зажмурилась, представляя себя с модной стрижкой – пышное каре, подбритые височки и никакой челки. – Каре, как у Таньки Замятиной из пятого-б. Такая прелесть. Мне обязательно пойдет.

Девочка вздохнула, поправила сползшие лямки школьного рюкзачка и ускорилась – оставалось быстро пробежать через самое неприятное место, пару раз свернуть, перепрыгнуть через небольшую канавку и выйти на оживленную улицу, где горели фонари и ходили люди. А там до дома, рукой подать. К маминому приходу, Маринка, как раз успеет вскипятить чайник и сделать домашнюю работу.

Неприятное место располагалось в самом центре гаражного кооператива. Впрочем, это когда-то, может быть, и был кооператив, а теперь, на хаотичную застройку власти махнули рукой. До поры, до времени. До тех пор, пока место на окраине не потребовалось каким-нибудь заезжим толстосумам, решившим выстроить еще один торговый центр или очередной жилой комплекс с безумно дорогими квадратными метрами.

Но, пока что, кирпичные коробки и коробки из проржавевшего железа, оставались на своих местах, разделенные извилистыми тропками узких дорожек. Разумеется, владельцам этой, совсем не элитной недвижимости было лень ходить по накатанным дорогам. Гораздо легче пробираться до собственного гаража окольными путями, значительно срезая путь.

Вот и Маринка решила срезать. Обходить скопление гаражей было далеко, а девочка и без того сильно устала. Во-первых, тяжелый ранец оттягивал плечи, а, во-вторых, она упала на физкультуре во время прыжка в длину. Вроде и приземлилась правильно, и мягкие маты смягчили падение, а, поди ж, ты – в неудачно согнутой ноге что-то хрустнуло и стало больно на неё наступать. Вот и теперь Марина, слегка прихрамывая, ковыляла среди гаражей, пытаясь подсветить собственный путь тусклым огоньком мобильного телефона.

Мама давно собиралась купить дочке маленький фонарик, для удобства, но, все, как-то забывала. Сейчас этот самый фонарик Маринке, ой, как пригодился бы.

Девочка шмыгнула носом и подула на озябшие ладошки – вечером было холодно, но рукавички Маринка не носила. Стеснялась. Ноябрь – это еще не зима. Одноклассники могли жестоко обсмеять мерзлячку, а быть обсмеянной Маринка не хотела.

Где-то неподалеку послышались голоса, визгливый женский смех и шум мотора.

Девочка испуганно втянула голову в плечи – ей не хотелось ни с кем встречаться, особенно, с незнакомыми людьми. Мама всегда тщательно инструктировала Марину, запрещая ей разговаривать с посторонними.

– Никаких конфет, Марина. – строгим голосом говорила она. – Не смей брать никакого угощения из чужих рук. Это очень опасно. И не вздумай принимать предложения и садиться в машину, даже, если тебе предложит это кто-то из наших знакомых. Запомни – люди бывают безжалостны к слабым. Многие из них совсем не такие добренькие, как нам кажется. Ошибешься и жестоко пожалеешь о собственной доверчивости. Помнишь, как Наташка Селина пропала? Из девятого подъезда? Нашли её убитой, только по весне, когда снег сошел. Она, небось, тоже думала о людях слишком хорошо и чем это закончилось? Ничем хорошим.

Наташку Марина помнила. Бабки над подъездом еще долго судачили, вспоминая, как шибко убивалась Наташкина мать, причитая по дочке-студентке. И хоронили Наташку в закрытом гробу, потому что смотреть на то, что от нее осталось, не было никакой возможности.

Шум мотора стих, стихли и посторонние голоса, а Марина, тихой мышкой шмыгнув за угол, продолжила путь.

Сейчас она шла по почти что безопасному месту – узкая тропка, проложенная неизвестно кем, петляла среди густого кустарника, выросшего позади стен кирпичных гаражей.

Дворники сии мусорные насаждения не уничтожали, потому, как не забредали дворники в этот глухой уголок.

Воняло кошатиной и какими-то еще, отвратительными ароматами, но девочка не обращала на неприятные запахи никакого внимания. Её мысли были отданы мечтам и горячем чае с сухариками и большой шоколадной конфетой, которая дожидалась ее дома.

Маринке осталось пройти, всего ничего – свернуть за угол, пробежать мимо нескольких ржавых полувагонов, превращенных рачительными хозяевами в жилища для железных коней, перескочить через канавку, свернуть к выходу и выйти на оживленную улицу, по которой даже сейчас ходит великое множество людей, спешащих по своим неотложным и важным делам.

Вынырнув из зарослей, Маринка поправила лямку рюкзака и внезапно застыла на месте – по спине девочке прошелся холодок, словно кто-то поцарапал кожу острой сосулькой.

Тихие, вкрадчивые шаги она расслышала сквозь страх, заложивший уши, словно ватные тампоны.

Девочка оглянулась, пронзительно вскрикнула и затихла – на голову обрушился страшный удар и весь мир померк.

Для Маринки, навсегда.

*

Мишка Селищев неспешно шагал по улице. Шел, разглядывая витрины магазинов, весело насвистывал и помахивал пластиковым пакетом со вкусняшками. Вкусняшки предназначались жене Машке и трехлетнему сыну, карапузу Жорке, в котором сам Мишка души не чаял.

Машку Мишка любил.

Да и как не любить ему было ту, которую знал еще сопливой девчонкой, игравшей в куклы в дворовой беседке?

Машка, конечно, была глупой и по-бабьи бестолковой. Как не считать ее глупой, коли она, Машка, не дождалась с армии такого завидного жениха, как Мишка? А ведь Мишка предупреждал ее и даже уговаривал, но синеглазая девчонка лишь смеялась и кокетливо отнекивалась.

– Нет, Мишка, – говорила Машка навязчивому ухажеру. – не уговаривай. С армии я тебя ждать не стану. У меня жених есть, Артемом зовут. Мы с ним обязательно поженимся, в самом скором времени, а ты себе другую найдешь, еще лучше, чем я.

Но Мишке не нужно было лучше, ведь он любил Машку. Давно любил, с самого первого класса, с того самого дня, как приметил веселую, синеглазую девушку со светлыми локонами, непослушными и всегда растрепанными.

Мишка ушел в армию, а Машка вышла-таки замуж за своего Артёма.

«Артем, с ломтём. – писала Мишкина мать сыну в армию. – Хороший парень, видный. Машка за ним, как за каменной стеной. Пузатая уже. Говорят, девочка будет. Ты, сынок, забудь ее, вертихвостку. Ты у меня, парень авантажный, не какая-то там тюха, таких Машек себе еще сто штук найдешь!»

Мишка честно пытался забыть школьную любовь, даже из города уехал. Далеко уехал, на Дальний Восток. На заработки.

Заработал там себе денег, на квартиру. Свою собственную жилплощадь, да только никого он на ту жилплощадь приводить не захотел. Так и стояла квартира пустая, а Мишка продолжал по вахтам мотаться.

Уже и мать совсем отчаялась внуков дождаться, Машку «ведьмой» обзывала, вслед плевалась и не здоровалась.

А затем случилось то, что случилось – на шахте, где Машкин муж, Артем, работал, произошел обвал. Привалило работяг, насмерть засыпало, а среди них и Машкин муж оказался.

Остались Машка с Маринкой без мужика. Одна – вдовой, вторая – сироткой.

Мишкина мать от радости чуть не ошалела.

– Поделом тебе, – кричала. – Вертихвостка! Это тебе наказание за то, что сыночка моего присушила, змеюка пустоглазая!

А Мишка, как про происшествие то услышал, так сразу в город вернулся. Чего не вернуться, коли Машка снова свободной женщиной стала. Поплачет-оплачет, да и позабудет про своего Артема. Он, Мишка, теперь и не голодранец – хозяин, с собственной квартирой, да и машину купить может для своей семьи. Машку-то, с ребенком, родственники погибшего мужа из дома выгнали. Пришлось ей с девчонкой к матери вернуться, а там втроем совсем тесно жить было.

На этот раз Мишка решил не спешить, обождать. Пусть время пройдет и горе поутихнет. Туда-сюда и притупится боль от потери, Машка снова улыбаться начнет и перестанет плакать по ночам.

Со своей матерью Мишка вдрызг разругался – как прослышала она про то, что сын решил на школьную любовь вновь свое внимание обратить, так разозлилась. Квартирку Мишкину она уже почти своим имуществом считала, квартирантов пустила, денег с них получала и жила, не тужила. А, тут, сын вернулся и жениться надумал. И, на ком – на ведьме, проклятой! Мало того, что вдовая баба, так еще и с прицепом.

– Не нужны мне чужие дети. – заявила Мишкина мать. – Женишься на Машке – прокляну!

Мишка и сам сомневался – вот не нравилась ему чужая девочка по имени Марина, никак не нравилась. Очень уж она на папашу своего похожа была. Мишка был готов любовь свою школьную на руках носить, но чужой ребенок ему был без надобности. Корми, пои его, одевай, обувай, внимание уделяй. Ему, Мишке, может своего хочется. Пацана! Он и имя ему уже придумал – Жорка! Георгий Михайлович Селищев. А, что? Красиво звучит и солидно.

Но, как известно, беда не приходит одна.

Уж на что подружки, раньше Машке завидовавшие, втихую перешептываться стали о том, что невезучая она, после того, как Артема в шахте прибило, так теперь уже и в голос заговорили, что Машка, мол – магнит для бед и несчастий и связываться с такой, как она, себе дороже.

Маринка пропала. Шла-шла девчонка со школы, да и не дошла. Машка с работы вернулась, а дома и нет никого. Пока по улицам бегала, голос надрывала, пока к соседям стучала, пока в полиции заявление писала, времени сколько прошло.

Как в воду девчонка канула, только рюкзак школьный и нашли. В луже грязной, за гаражами валялся.

Здесь уж Мишка не утерпел и на материны слова и причитания внимания не обращая, явился к Машке. Ей, после второй потери, ну одной, совсем никак нельзя было быть. Она после смерти Артема себе все глаза выплакала, а, уж, когда Маринка, дочка, пропала, так и вообще, на тень себя прежней похожа стала.

Мишка и подсуетился – вместе с ней в полицию ходил, вместе с Машкой и другими людьми неравнодушными город прочесывал, по подвалам, да по «заброшкам» лазил, все пропавшую девочку искал.

Но, впустую.

Исчезла Марина, как будто и не было ее никогда. Осталась одна фотография в траурной рамке. Даже на кладбище городском хоронить некого было.

Так и числилась Марина в пропавших – ни живая, ни мертвая.

А Мишка на Машке женился. Через полгода после пропажи Марины, не взирая на материн визг и угрозы, женился. Свадьбу они сыграли тихую, скромную, но Мишке тот праздник и не нужен был совсем. Главное ведь, что? Что любовь его первая, синеглазая, вновь улыбаться начала, смеяться, его, Мишку, мужем называть.

А через девять месяцев, как по заказу, родился он, Георгий Михайлович. Богатырь, весом в четыре с лишним килограмма, синеглазый карапуз, похожий на Мишку и Машку одновременно.

И началась жизнь. Та самая, настоящая. О которой Мишка мечтал, еще тогда, перед армией.

*

– Тук-тук. – Мишка открыл двери своим ключом. – Есть кто дома? Ждут ли меня с работы?

Он мог бы и не задавать этого вопроса, потому что, на звук открывавшейся двери выскочил Жорка, мусоливший во рту совершенно новую, яркую машину, а с кухни, поспешно отряхивая белые от муки, руки, выглянула Мария, улыбаясь.

– Ждем, конечно, ждем. Проходи, пирожки готовы, с картошкой и капустой, как ты любишь Мишаня.

Мишаня расплылся в улыбке. Так его только Машка называла и больше никто. Мать, та, больше, «Мишкой» кликала, а теперь, так и совсем, только «дураком», да «неблагодарным гадёнышем» прозывала.

– Пирожки – это хорошо, пирожки, мы любим. – произнес Мишка, аккуратно убирая уличную обувь на, положенное ей место и переобуваясь в тапочки. – Не так ли, Георгий Михайлович? – и протянул сыну, купленную в супермаркете вкусняшку. – Держи, тебе сынок, от зайчика.

– От зайсика .. – Жорка счастливо заулыбался и принялся шуршать пестрым фантиком. – Люблю зайсика.

Машка неодобрительно нахмурилась.

– Ужинать будем, а ты Жорке весь аппетит перебьешь, конфетой-то.

– Ничего страшного от одной конфеты не случится. – Мишка обнял жену, целуя в, белую от муки, щечку. – У нас, Селиных, аппетит – о-го-го, какой! Потому-то мы и богатырем растем! Не так ли, сынок?

– Ужинать, богатыри вы мои. – Машка ласково потрепала вихрастую макушку Селина-младшего. – Давайте, бегом!

*

Нельзя сказать, что Мария была недовольна своей теперешней жизнью. Всё у неё, вроде бы, было хорошо – любящий муж, кроха-сын и достаток в доме. Разве что, свекруха-гадюка, жизнь отравляла, так Машка старалась на вопли полусумасшедшей старухи не обращать внимания. Понять ее было можно – глодала женщину обида на то, что сын, кровиночка родная и единственная, променял мать на непутевую девку, да к тому ж, ещё и вдову. Не такой виделась Мишкиной матери невестка, да только не ей решать.

Первый раз Машка рано замуж выскочила, сразу же после школы. За Артёма, парня, жившего по соседству. Был Артём старше самой Марии на три года, как раз успев вернуться из армии к её выпускному. Он-то синеглазую и симпатичную соседскую девчонку давно приглядел и рассусоливать не стал, сразу женился, а то, на такую хорошенькую девчонку много желающих отыщется. Тот же Мишка Селин, который на Машку с пятого класса облизывался.

И жили они с Артёмом хорошо, ладно. Да и как иначе, коли у них всё по любви случилось? Дочка росла, умница, красавица, на папу похожей. Говорят, коли дочка на отца похожа, то быть ей счастливой.

Но, врут люди, про счастье-то – вначале, мужа Машка потеряла, затем, дочери лишилась. Чуть с ума не сошла от горя, хорошо хоть Мишка помог, поддержал в трудную минуту. Иначе, совсем пропала бы Машка – в слезах утонула бы или, на дне стакана стала бы утешения искать.

– Пусть у тебя всё хорошо будет, деточка. – шептала Маря, ласково гладя дрожащей рукой фотографию дочери. – Может быть ты где-то сейчас, далеко-далеко от меня. Ничего, что далеко – главное, чтобы, живая.

Очень хотелось верить Марии в то, что Маринка жива. Что люди чужие просто позарились на девочку и украли ребенка. Хотелось верить женщине в то, что ее дочка живет, в школу ходит, дышит воздухом и играет на детской площадке.

Случаются же чудеса в жизни? Может быть, когда-нибудь, отыщется Маринка? Вернется домой, прибежит по дорожке и обнимет свою маму?

Мишка жену не расхолаживал, но и пустых слез не одобрял. И строго-настрого запретил Машке рассказывать сыну о том, что у него когда-то была сестра.

– Умерло – так, умерло. – говорил Мишка. – Хорошо, коли отыщется. Тогда Жорке все и расскажем. А так, незачем ребенка травмировать. Мал он еще.

Машка и не рассказывала, хотя и чувствовала в словах мужа какую-то неправильность. Холод и равнодушие чувствовала. Но ведь Мишка и не обязан был любить Марину. Она ему совсем чужая. Артёма дочка, не его, не Мишкина.

*

– Чего смурная такая, – поинтересовалась Лариска Колесникова, толкая Машку локтем в бок. – кислая, как трехдневная простокваша? Мишка что учудил? Не говори, все равно не поверю – он у тебя золото!

– День рождения у Мариночки через три дня был бы. – шмыгнула носом Машка, проворно расставляя по полкам пакеты с крупой. – Совсем уже большая была бы девочка. Помощница.

– Ну, да. – туманно ответила Лариска. – Время летит, и мы за ним не успеваем. А, хочешь, – женщина воровато осмотрелась по сторонам – не подслушивает ли кто их разговор. – сведу тебя с тёткой одной. Говорят, она в землю на три метра смотрит, любую судьбу предсказать может, про любого человека правду скажет.

– Экстрасенс, что ли? – хмыкнула Машка, которая регулярно телевизор смотрела. И про экстрасенсов передачи тоже, хотя, Мишка подобные шоу категорически не одобрял. Ну, Машка и не смотрела их, когда муж дома был. Только, муж в смену работал и время на просмотр передач у Машки имелось.

– Хуже. – Лариска посмотрела на подругу честными-пречестными глазами. – Ведьма она. Самая настоящая.

– Скажешь тоже – ведьма! – засомневалась Машка и усмехнулась, но, как-то очень грустно. – Меня, вон, Мишкина мамашка, тоже ведьмой величает, но я на три метра землю взглядом не пронзаю и чужих судеб не ведаю. Свою не знаю, что уж про иных говорить?

– Мать Мишкина давно из ума выжила. – авторитетно заявила Лариска, перейдя от крупы к пакетам с сахаром. – Она и сыночка своего проклясть готова за то, что женился не на той, на кого она указала и денежного пособия лишил. Старуха она, злая и завистливая, а я тебе про настоящую ведьму толкую. Правда, ехать к ней нужно далеко, за город, да и заплатить придется.

– За город, говоришь? – Машка призадумалась. Кажется, слышала она краем уха про ушлую старуху, обладающую каким-то даром или, читала о ней где-то. – А, поехали! Завтра и поехали, чего откладывать? Может быть и впрямь, тетка эта мне про Мариночку расскажет, чего.

– За такси ты платишь. – радостно потерла руки Лариска, которая, по всей видимости имела в этом мутном деле какой-то свой личный интерес. – И фотку дочки захвати – тетка эта, обязательно на фотографию девочки взглянуть захочет.

Машке собираться, всего ничего было – Мишку на смену тормозок в сумку уложила, да самого Мишку, проводила, Жорку – в садик, а сама, на остановку автобуса. Не скажешь же мужу о том, что в гости к ведьме намылилась? Мишка, он, конечно, мужик хороший, любящий, к бабьим странностям, разным, с пониманием относится, но визит к какой-то там, ведунье, это Машка точно знала, категорически не одобрит.

Только Машке на мужнино одобрение, не то, что чихать, а… В общем, разрешения она спрашивать не собиралась. Долго она мучилась, все о Маринке, дочке, думала. Странно ей было осознавать, что вот она, мать, счастливо живет – ест досыта, сладко спит, ребенка себе нового родила, а о судьбе дочки-горемыки, ничего не ведает. Даже могилки нет у Марины. Некуда матери сходить, да поплакать.

Мишка такие мысли не приветствовал – горе Машкино он понимать, понимал, но говорил о том, что нужно жить дальше, радоваться, мужа любить, да о Жорке думать. Мальца, мол, мало родить, его еще нужно в люди вывести, человеком сделать.

Но мысли о Маринке не покидали голову женщины, может быть, поэтому, она с такой готовностью приняла предложение своей подруги.

Как говорится, утопающий за соломинку цепляется, вот и Машка вцепилась, хотя и сомневалась – что может совершенно посторонняя тетка знать о том, куда Маринка подевалась тем злополучным вечером?

Выйдя из автобуса, Машка сразу подругу приметила. Лариска пряталась за овощным ларьком и курила. Машка ее эту привычку вредную, не одобряла, но, Лариска – взрослая женщина, у которой своя голова на плечах имеется. Пусть курит, коли ей своего здоровья не жалко.

Мишка, как знал, что жена авантюру затеяла, позвонил. Пришлось врать о том, что в торговый центр Машка отправляется, на шоппинг, а потом, после шоппинга, до матери своей.

Мишка с тёщей не особо ладил. С чего-то Машкина мать зятя нового невзлюбила, и он это отчетливо чувствовал, обижался даже, жене выговаривать пытался, но, как-то вяло, без огонька. Мишкина мать Машку тоже в штыки приняла, знать не желала, ни невестку, ни внука, а теща, хоть и поглядывала недовольно, но во внуке души не чаяла, да и зятя всегда чаем поила, с пирогами.

– Едем? – Лариска постукивала каблуком о бордюр, словно лошадь копытом. – Или ты передумала?

– Едем. – Машка убрала телефон в сумочку. – Я такси вызвала уже.

Ехали до нужного места почти час целый. Заехали, к черту на кулички, а то и еще дальше. Деревенька, в которой нужный человек проживал, Машке сразу не глянулась – далеко, на отшибе, от главной дороги в стороне. Но сама дорога, на удивление, гладкая, хоть и грунтовка, но без ухабов и колдобин, таксист даже почти и не ругался, хотя ему и очень хотелось. Машка то по лицу водителя поняла.

– Обождете? – женщина расплатилась и взглянула на мужчину. Тот недовольно губы поджал – лицо у таксиста было широкое, щекастое, а губы тонкие-тонкие, злые. Но мужчина согласился – чего не согласиться, коли дура-баба деньги платит немалые? И чего ей в этой глухомани понадобилось?

Лариска уже ковыляла к нужному дому на своих каблуках, спотыкаясь о булыганы и проклиная рельеф местности. Она, вообще, бабенкой была шебутной, непрактичной и на подъем лёгкой. Может быть, поэтому, Машка с ней и сдружилась?

Сама Мария оделась в удобные джинсы, футболку и спортивные туфли. Кто ж в деревню наряжается, словно в кинотеатр? Ясно кто, Лариска!

– Здесь, что ли? – неожиданно Машка заробела и прижала к груди сумочку с кошельком и фотографией дочери. На той фотографии Маринка улыбалась, счастливая, солнечная. Любила Машка эту фотографию, всегда с собой её носила.

– Здесь. – Лариска резко остановилась, недоверчиво рассматривая здоровенный дом. Про такой, иначе не скажешь – изба. Настоящая изба, из кругляка, с большими окнами, резными ставнями и высоким крыльцом. У крыльца, в пыли, лежит пес кудлатый, волкодав не иначе. Зубы, как у крокодила, только, еще больше.

Лежит пёс, чешется, зубы скалит, на незнакомых женщин поглядывает. Смотрит с ожиданием – мол, чего застыли, кулемы? Проходите, давайте, ближе – не видите, что ли, что у порядочных псов, время обеда наступило? Вами и пообедаю.

Двери скрипнули и на пороге появилась она, та самая ведьма.

Кудлатый мигом чесаться перестал, сразу в росте уменьшился, клыки спрятал и в будку шмыгнул. Машке даже показалось, что он в ход в конуру специально широким задом прикрыл, дабы от хозяйки строгой спастись.

– Проходите. – ведьма улыбнулась скупо и у Машки по затылку холодные мурашки маршировать стали. Нехорошая то была улыбка, черная какая-то, недобрая.

Но, Лариске, хоть бы что – она в миг своими каблуками по ступеням загрохотала и мимо ведьмы спокойно прошла, а Машка едва назад не повернула – холодом откуда-то потянуло, могилой стылой.

– Не робей, девка. – ведьма улыбнулась еще раз, и женщина подумала, что, лучше б ей вообще рта не открывать и улыбки своей, черной, людям не показывать. Бежать хочется со всех ног, после той улыбки.

Отступать было поздно и Машка, вслед за хозяйкой, прошла в избу.

Хозяйка, кстати, ничем от обычных людей не отличалась – ни рогов у нее Машка не приметила, ни копыт раздвоенных, ни хвоста с кисточкой. Кабы не улыбка черная, так и совсем, тетка и тетка, каких много по рынку в воскресный день шмыгает. Одета просто – юбка темная, блузка, китайский ширпотреб, да платок, концами кверху подвязанный.

В доме – скамья широкая, умывальник с подогревом, да дорожка цветастая поверх линолеума брошенная. В иных квартирах городских такой аскетизм часто встречается.

– Ты, тута, пока что, посиди. – ведьма властно ткнула пальцем на скамью. – Мы с твоей подружкой покалякаем. Затем и твой черед настанет.

Машка кивнула покорно. Она и не собиралась поперек Лариски встревать. К тому ж, догадывалась она, о чем подруга с ведьмой говорить станет. Муж Ларискин, известный прохиндей, на сторону поглядывать начал, кобелировать, да на девок молодых заглядываться. А у Лариски – мать больная, да деток двое, погодков. Уйдет мужик из дому, как ей одной, со всей оравой управляться? Вот и надеялась она у ведьмы совета спросить, да на мужа-изменщика управу найти.

– Мне ж не жалко. – жалилась она Машке, дымя своей вонючей сигаретой. – Пусть кобелирует, небось, не сотрется, но, чтобы деньги все, до копеечки, в дом приносил, да и о разводе не помышлял. Я за целый день, на работе, да дома, так наломаюсь, что мне не до нежностей, но, из семьи уйти не позволю, костьми лягу.

Машка кивала, а сама кулаки стискивала – если б вот, Мишка её, так, по бабам бегать бы всхотел, то она… Нет, терпеть не стала бы – схватила б Жорку в охапку и прочь из дому убежала. Только, Мишка не такой. Ему чужие без надобности. Он ее, Машку, любовь свою синеглазую, полжизни дожидался.

Лариски долго не было, с полчаса, наверное. Вышла она из комнаты, дверью скрипнула, рот до ушей, а в руках пузырек. Видать, ведьма ей какое-то зелье продала, втридорога, а она, глупышка, схватила не торгуясь.

– Ну, Машка, – Лариска весело подмигнула подруге. – ну, я тебе скажу, дает тетка! Всю правду мне про моего охламона выдала! Вот я ему устрою! – и пальцы сжала в кулак. – В бараний рог скручу, поганца. Он у меня до мамзелей своих дорогу на веки вечные позабудет, стервец.

Машка скептически губы поджала, футболку одернула и в комнату прошла. Двери плотно затворила. Она-то, за Ларискины проблемы подслушивать и не думала, а за подруженькой водился грех любопытства. Могла Лариска ушами к дверям прилипнуть, потому, как страсть любила, все про всех знать.

– Проходи, садись, да давай сюда то, что в сумке прячешь.

Тетка, та, которая ведьма, за столом сидела, руки перед собой сложив, словно первоклассница на уроке. Глаза у ведьмы оказались черными, жгучими и недобрыми, как и улыбка. Буравила она теми глазами Машкино лицо, словно насквозь взглядом прожигала.

– Вам Лариса рассказала? – Машка робко присела на табурет, положила на колени сумочку и взглянула на ведьму в упор. – Вы и в самом деле знаете что-то или просто денег хотите? Если, второе, то не надо меня мучить. Давайте, я вам заплачу за беспокойство и уйду.

Ведьма громко рассмеялась, хлопнула по столу ладонью.

Зубы у нее были черные-черные, но ровные, крупные. Не бывает таких зубов у людей от природы, разве что, специально черной краской покрасить. Слышала Машка, что красят черным зубы женщины где-то на Востоке. Зачем, правда не знала, но на женщину Востока, ведьма совсем не походила. Обычное лицо, даже нос картошкой и разрез глаз, как у самой Машки.

– Ты, Мария, о деньгах не думай. – хитренько усмехнулась ведьма, имени которой Машка не знала. Да и своего имени она тетке на говорила. Разве что, Лариска проболталась? – Мне твои деньги без надобности. Я у тебя другое попрошу, а ты отдай, коли нужным сочтешь.

– Другое? – удивилась Машка и плечами пожала. – Но у меня нет ничего, кроме денег, да и тех, не то, чтобы много. Муж давал на карманные расходы, да, только, какие у меня расходы? Я по салонам красоты, да по ресторанам не хожу, нарядами не болею.

– Без надобности мне деньги твои. – ведьма отмахнулась от слов Машки, словно от докучливой мухи. – Душу мне отдай, живую, человеческую.

– Душу? – Машку внезапно зазнобило. Жарким, летним днем, словно в прорубь ледяную окунуло. – Мою?

– Твою, хорошо бы. – мечтательно улыбнулась ведьма и глаза подкатила. – И, сына твоего, душу, чистую, невинную, с радостью приняла бы я в уплату долга, но…

Машка, как за сына услышала, так и обмерла, а затем, с грохотом уронив табурет, вскочила, сжала кулаки.

– Но, нет… – с сожалением произнесла ведьма и махнула рукой. Под задницей у Машки вдруг снова табурет образовался, хотя с пола его никто не поднимал, да и саму женщину к этому табурету, неведомой силой придавило – захочешь встать и не сможешь, словно кто вцепился и держит. – Не отдашь ты мне ничего своего, да и не надо.

– Не надо? – Машка обрела способность говорить и прохрипела. – Денег – не надо, души – не надо? Чего ж ты хочешь, Темная?

Это слово «Темная», словно само по себе с языка слетело и очень ведьме подошло. Машка знать не знала настоящего имени ведьмы и решила звать ее так, как само подсказалось.

– Душу мне отдашь того, кто в беде твоей виновен. – ведьма зыркнула на посетительницу и хлопнула ладонью по столешнице. – Молчи, нишкни и слушай, коли и в самом деле знать желаешь, что с дочкой случилось! Желаешь же?

Машка желала. Она-то, наивная думала, что войдет с дом, заплатит, фото Маринкино покажет, и ведьма расскажет ей про то, где ее доченька нынче есть, живая или мертвая. Лучше бы, живая. Но… Любая определенность будет лучше тех сомнений, что грызут сердце матери ночами. Пусть горькая, но правда.

Или, не расскажет, коли ведьма хваленая, обычной аферисткой окажется. Много их, нынче, аферистов разных развелось, которые, за копейку, готовы живого человека со свету белого сжить.

Вышло же иначе, но об оплате услуги ведьминой, они договорились.

На фото девочки Темная едва взглянула. Так, кинула взгляд мимоходом, словно не интересно ей было, словно все она уже о Маринке знала, только говорить не хотела.

Из избы Машка не вышла, вывалилась, едва стояла на дрожащих ногах.

Лариска с таксистом болтала, смеялась весело, заливисто, Машку приметила, рукой замахала.

– Поехали, – кричит. – время, цигель-цигель, ай, лю-лю..

А времени много прошло, за полдень уже. Вроде бы, только приехали, а день уже чуть ли не весь вышел.

В салоне пахло колбасой и кофе. По всей видимости, таксист, утомившись, перекусил и жизни порадовался.

Машку же от запаха еды мутило. Так ее мутило, когда она Жоркой беременная ходила. Токсикоз называется.

– Ну, помогла тебе ведьма? – шепнула Лариска, косясь на таксиста. Но тот и не думал подслушивать – музыка громко играла, и мужик кивал головой в такт. Ему не было никакого дела до чужих тайн. Главное, чтобы деньги заплатить не забыли, остальное, не его ума дело.

– Еще не знаю. – задумчиво ответила Машка, смотря пустым взглядом в окно. – Поживем увидим.

*

У Лариски после визита к ведьме, с мужем наладилось. Что уж за отраву она супружнику своему в стакан подливала, Машка не ведала, но только Кольку, как подменили. Совсем другим мужик стал – на баб посторонних глаз не поднимает, за бутыльками в алкогольный магазин не бегает, деньги все домой тащит, Лариске, стало быть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.