Наталия Терентьева
Два солнца в моей реке

© Н. Терентьева, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Тебя убьет не тот медведь,

которого ты видишь.

Эскимосская пословица

Ты со мною прощался,
И снег был похож на цветы,
А сегодня вернулся,
И цветы так похожи на снег.

Фань Юй, V век н. э.

Глава 1

Каждое утро, идя на работу, я смотрю на лица людей, спешащих мне навстречу, и думаю – может быть, кто-то из них только что записался ко мне на прием. И завтра или через пару дней придет, чтобы рассказать обо всем плохом, что произошло у него в жизни за последнее время. За месяц, за год, за пятнадцать лет. Время идет так быстро и с такой разной скоростью, что иногда трудно уследить за происходящим. Вроде только что окончила школу, ты еще никак не можешь почувствовать себя взрослой, а вчера отпраздновали тридцать лет. Недавно покупали сыну первый велосипед и прикрепляли маленькие колесики, чтобы он не упал, а сегодня сын, смущаясь, спросил, надо ли ему сбривать пробившиеся над детской еще губой темные усики или немного подождать. Пока ты думала, что ответить, у сына выросла борода и появилась девушка, которая лучше знает, надо ли ему брить усы или лучше ходить похожим на нарядного дикобраза – девушка подарила ему оранжевую бандану и разноцветные носки, а ты ничего не можешь поделать – жизнь летит вперед, не ждет, пока ты сама повзрослеешь и помудреешь.

Я стараюсь рассуждать как можно более общо, представлять, что мне не тридцать восемь, а, скажем, две тысячи триста восемьдесят восемь, и я знаю всё, что было и что будет, что прошло и что еще не началось, все тайные причины человеческих бед и страданий. А иначе я сама сойду с ума, каждый день выслушивая истории моих посетителей – про усы, велосипеды, невест сына, свекровей, соседей, начальников и самих себя, потерявшихся в бурном потоке жизни. Некоторые из них считают себя моими пациентами – но я не врач в собственном смысле слова, и по образованию, и в обычном понимании – «прием – диагноз – таблетка».

Некоторые называют себя «клиентами». Но я не продаю услуги. И не считаю то, что я делаю, «услугой». Ничего плохого в этом старом русском слове нет, у глагола «услужить» даже есть приятный, добрый смысл. «Хочу чем-нибудь тебе услужить…» И слышишь – «помочь, сделать хорошее». Но сегодня в слове «услуга» слышится что-то приниженное, бытовое, сиюминутное, дешевое по сути своей.

Я работаю в кабинете бесплатной психологической помощи, открытой усилиями нашего городского главы. Говорят, что его первая жена когда-то выбросилась в окно, потому что не смогла пережить неизлечимой болезни обоих детей и их ранней гибели, одного за другим. Так это или нет, но первое, что он сделал, когда стал управлять городским округом, – предложил открыть несколько таких кабинетов и по конкурсу пригласить туда работать.

Я увидела в Сети объявление, слегка удивилась – довольно необычное предложение, и решила попробовать. Мое образование дает мне эту возможность. Конкурс был, но совсем небольшой, потому что требовалось иметь высшее психологическое образование, диплом гособразца и опыт работы с людьми не менее семи лет. Зарплата предлагалась по меркам нашего города неплохая, но очередь, мягко говоря, не выстроилась. В результате из пяти обещанных центров открылись три, два вскоре закрылись, наверное, глава не успевает следить за всем происходящим в нашем городе и всех относящихся к нему теперь поселках, селах и деревнях. А мой кабинет остался работать, и мне неожиданно понравилась новая работа, поглотившая меня полностью.

До этого я преподавала психологию в нашем университете, любила свою профессию и никогда не думала, что появится что-то, что заставит меня уйти с кафедры и перестать читать лекции и вести семинары. Но потом на наш факультет назначили нового декана и… многое в моей жизни изменилось, скажем так.

– Ольга Андреевна, на двенадцать мужчина не придет, можно мне с вами поговорить? – В дверь заглянула моя секретарь Юлечка.

Юлечка проходила практику в нашем кабинете в качестве стажера, она учится на психолога уже шестой год, время от времени уходя в академический отпуск. Работать у меня ей понравилось, она задержалась здесь, я подозреваю из-за того, что я помогаю ей разобраться в ее запутанной личной ситуации.

Она состоит в том, что Юлечка беззаветно любит смазливого мальчика, которого нужно встряхнуть, отобрать у него машину, деньги, большую часть ненужной одежды, все украшения и лишние игрушки и заставить пойти работать хотя бы три раза в неделю. Но Юлечка его любит и ничего поделать с собой не может. Видит что-то свое. Терпит, страдает, возмущается и любит.

Как можно любить нечто очень жалкое, ничтожное, не имеющее воли, цели, совести? А если у этого нечто – симпатичное личико, длинные ровные ноги и очаровательная улыбка? Спросите у мужчин, они большие специалисты в том, как выбирать себе любовь по экстерьеру, не заглядывая внутрь, точнее, наполняя нутро по своему воображению. Красивая – значит, хорошая. Гармония мира – внутри нас, и нам очень трудно с этим что-то поделать. Так я объяснила однажды Юлечке, и она услышала в моих словах что-то приятное для себя.

– Да, заходи, конечно.

– Ольга Андреевна… Он вчера ночью поставил фотографию вот с такой подписью… – Она протянула мне телефон.

«Ожидая тебя, мой малыш» – было написано по-английски под фотографией довольно молодого, но уже очень потрепанного жизнью человека. Как-то в прошлый раз он выглядел получше… Может быть, обработал ту фотографию – убрал второй подбородок, мешки под глазами, обвисшие щеки. И не такой уж он очаровательный, оказывается.

– Это строчка из песни, – стала быстро объяснять Юлечка, – но я понимаю, что он что-то имеет в виду. Как вы думаете, кому он это пишет? Вэйтинг фор ю…

– А ты как думаешь, кого он вэйтинг?

– Я чувствую, – Юлечка отбросила волосы, все время сваливающиеся ей на лицо, – что не меня.

– Почему?

Юлечка с надеждой посмотрела на меня. Для нее надежда – даже в моем вопросе. Я не успела больше ничего сказать, потому что дверь открылась, и зашел мужчина лет сорока восьми. Больше сорока пяти, но меньше пятидесяти, лучше так сказать, возраст я обычно вижу очень хорошо.

– Я без записи, ага? – Мужчина, не дожидаясь ответа, прошел и сел передо мной.

Не могу сказать, что кабинет психологической помощи как-то концептуально рассчитан на то, чтобы я могла доверительно разговаривать с моими посетителями. Посреди небольшой светлой комнаты с двумя высокими окнами стоит стол, за ним сижу я на белом крутящемся стуле, для посетителей предназначены два стула перед столом. Хотя за год вдвоем ко мне приходили не более пяти пар, из них две – мама с подростком. Большие окна иногда очень мешают, потому что для людей с внутренними проблемами слишком яркое солнце, сильный ветер, дождь, стучащий об откос, вороны, сороки, воробьи, синицы – это всё дополнительные факторы для раздражения или печали. Под дождь хочется плакать, солнце зовет и манит туда, куда дороги нет, от ветра хочется спрятаться в объятия того, кого уже нет, птицы поют слишком жизнерадостно или кричат слишком мрачно и тревожно. И еще сижу я, подозрительно доброжелательная и спокойная.

Вот и сейчас мужчина сел и первым делом с неприязнью посмотрел в окно за моей спиной, где с самого утра заливались две очень веселые пичужки. И солнца сегодня нет, и ветер с мелким дождем, а они сидят где-то под карнизом и поют о чем-то своем, о птичьем. Или жалуются на жизнь, так же, как мои посетители.

– Не думаю, что вы можете мне помочь, – сказал он и, взяв со стола чистый листок бумаги, стал его складывать. Пополам, еще пополам, еще… Я думала, что он складывает журавлика или самолетик, и терпеливо ждала. Но он свернул лист раз в десять, скомкал остаток, поискал ведро для бумаги, не нашел, подбросил шарик вверх, ударил по нему, как по мячу. Потом проследил взглядом, куда улетел бумажный шарик. И так и продолжал туда смотреть.

– Я постараюсь, – наконец сказала я.

– Бесполезно. Не знаю, зачем я пришел.

– Расскажите, что произошло.

– А ничего. Ни-че-го! Я разорен. У меня нет больше ничего. И трое детей. И еще двое в первой семье. И они хотят есть. Каждый день. А мне нечем их кормить, потому что я поставил на кон всё и всё проиграл.

Я внимательно посмотрела на мужчину. Игрок? Не похоже. Игроков обычный человек глазом из толпы не выцепит. Я тоже могу ошибиться, но в разговоре пойму, если у человека есть такая пагубная страсть – играть, ставя на кон, как выражается мой сегодняшний посетитель, всё, в том числе и жизнь своих детей.

– Расскажите по порядку.

– По порядку? – Мужчина вскинул на меня глаза. – А в чем порядок? В том, что сначала обманули меня, потом я решил тоже обмануть, чтобы хотя бы вернуть свое, и не смог? Вот такой порядок. Вы это хотите услышать? Они – смогли, а я не смог. Даже обмануть не смог!

Я смотрела в глаза человеку, пришедшему, чтобы рассказать о своих проблемах, чтобы с чьей-то посторонней помощью не сломаться под их тяжестью, и не могла поймать его взгляд. Да. Тяжелый случай, а с легкими ко мне, как правило, не приходят. Иногда я думаю, что если бы моя жизнь сложилась по-другому и меня дома ждали бы дети и моя собственная семья, я бы не смогла, наверное, каждый день заполняться чужими проблемами, большей частью неразрешимыми. Чаще всего я могу лишь помочь человеку адаптироваться к новой, более сложной, чем вчера, жизни. Иногда, конечно, находится какой-то выход, которого человек сам не видит. А если не видит – может быть, лично для него это и не выход? Я всегда об этом думаю, когда пытаюсь распутать чьи-то проблемы и помочь.

– Я слушаю вас.

Мужчина посидел еще молча.

– Хорошо, я расскажу. Я пришел, потому что мне некуда идти. Все друзья отвернулись. Потому что я должен каждому, а вернуть деньги не могу. Я могу только повеситься или прыгнуть с моста, привязав к ногам кирпич. Но у меня даже нет страховки на мою собственную жизнь, и мои дети ничего не получат.

– А почему?

– Что – почему?

– Почему нет страховки?

Мужчина удивленно посмотрел на меня.

– А что? Если бы была, то что?

– Ну вы же хотите повеситься или прыгнуть с моста. Тогда пригодилась бы страховка.

Он хмыкнул.

– Вот видите, – сказала я. – Можно ведь застраховаться. И спрятаться в лесу, лет на пять. Потом появиться, сделать новый паспорт и начать жизнь заново.

– Это совет психолога? – Мужчина недоверчиво посмотрел на меня.

Я пожала плечами.

– Я не даю советы.

– «Бесплатная психологическая помощь»!.. И вы не даете советы?

– Нет. Как я могу посоветовать взрослому, дееспособному человеку как-то поступить? Любой поступок – это ваша ответственность. Если вы свободный человек, то вы можете поступать лишь по-своему. Совет, которому надо следовать, это навязывание чужой воли. Моя воля может вам не подойти. – «И сломать вас до конца» – могла бы добавить я, но, разумеется, промолчала.

Мужчина поерзал на стуле. Большой, вполне крепкий, и, если не видеть лица, помятого, измученного, то даже солидный.

На экране моего телефона в беззвучном режиме появились слова «Тот, кто не должен тебе звонить». Мне не хочется, чтобы кто-то из посетителей или Юлечка однажды увидели эти слова. Но мне самой необходимо напоминать себе – он звонить не должен, а ты не должна отвечать. Даже если он звонит. Встает утром, идет гулять с собакой и звонит. Или пишет. Но он больше любит звонить, потому что родился и вырос в то время, когда звонок любимого человека был счастьем. И когда-то для меня тоже его голос в трубке, его дыхание, его смех были самым большим счастьем на свете…

Я встряхнула головой. Как-то сегодня особенно трудно слушать других. Может быть, потому что на улице серая мокрая взвесь, пронизывающий ветер, темно? А должно быть вообще-то тепло, солнечно и сухо. В конце той недели началось бабье лето и как-то неожиданно свернулось. Пришел арктический циклон и за одну ночь убил все цветы, собиравшиеся цвести до конца сентября, загнал котов в подвалы, где еще нет горячих труб отопления, раскрасил зеленые листья, едва начавшие желтеть, в ржаво-бурый цвет. Мороз в сентябре. Наверное, с моим состоянием души это очень созвучно. Ведь у меня только брезжит впереди женская осень, она близко или в самом-самом начале, но еще должно быть много теплых дней. Должно быть солнце, ясные безветренные дни, когда не верится, что скоро всего этого не будет. Должно быть, но не всё бывает так, как нам хочется. Не проживешь жизнь по своему собственному сценарию – кто думает иначе, бьется головой больше других.

Я перевернула телефон. Можно просто отключить. Но это слабость. Не запрешься от мира в своей крохотной капсуле, где никого и ничего нет. «Не прячь голову в песок, хвостик твой все равно снаружи, и все его видят!» – смеялась когда-то мама, когда я трусила и пряталась от маленьких детских проблем.

– У вас какие-то сложности? – Мужчина кивнул на мой телефон.

– Хотите поработать со мной?

Он непонимающе взглянул на меня.

– Хотите посидеть и послушать людей, с чем они приходят?

– Вы издеваетесь?

– Нет, почему? Возможно, вы взглянете по-другому на свои проблемы.

– У меня пятнадцать миллионов долга. Я могу рассчитаться с половиной, продав квартиру и дом.

– Зачем вы брали столько денег в долг?

– А пёрло. – Он ухмыльнулся. – Пёрло! Мне все говорили – тебе везет. А потом перестало переть.

Я посмотрела в его помятое лицо. Если он пришел сюда, в маленький кабинет к незнакомому человеку, наверное, это последняя соломинка. Или одна из последних. Еще есть церковь. Не помогу я с аргументами логики – пойдет за сверхъестественным. Креста и даже цепочки на шее не вижу, но можно пойти к другому Богу, главное, чтобы там открылась дверь, и кто-то незримый сказал тебе: «Заходи, ты правильно пришел! Здесь можно раствориться и отдаться в руки высшей силы».

– Всё! Больше не прет. Всё улетело в трубу.

– Тем не менее у вас есть квартира и дом.

– Да! – с вызовом ответил он мне. – Есть! Мои дети должны где-то жить!

– Продайте что-то одно.

– Не могу.

– Почему?

Он помолчал.

– В квартире летом жить невозможно.

– Почему?

– Душно. Почти все окна южные. И смотрят на дорогу. Мы живем на центральной улице. Брал в старом доме пол-этажа. Потолки три с половиной метра. Не думал, что будет шумно, окна поставил тройные. Все равно гул, особенно по ночам слышно.

– А сколько у вас окон на дорогу?

– Шесть или семь… Не помню. А что?

– А как живут остальные люди в этом доме?

Мужчина опять крайне недоверчиво посмотрел на меня.

– Мне не кажется, что вы хотите мне помочь.

– Вы хотите сказать, что вам не кажется, что я очень вам симпатизирую?

– Ну вроде того.

– Вы же не за симпатией сюда пришли.

– Уже жалею, что пришел, – сказал он и сделал неопределенное движение, как будто хотел встать. И остался сидеть.

– Не жалейте. Расскажите, что вас мучает.

– Вы издеваетесь?! Вы не слышали, я сказал – у меня пятнадцать миллионов долга! И – ничего! Ни копейки больше на счету!

– Вас мучает страх, что кредиторы заберут квартиру? Или страх, что вас убьют? Или, может быть, стыд?

Он непонимающе посмотрел на меня. Как здорово, что у нас кабинет бесплатной помощи. Сейчас бы он сказал: «Я плачу вам деньги, чтобы вы меня выслушали, поняли, посочувствовали…» Ведь именно так многие понимают психологическую помощь. Хотя иногда человеку нужна шоковая терапия, нужно, чтобы кто-то сильный или просто равнодушный вдруг посмотрел на его проблему совсем с другой стороны.

– Я хочу всё вернуть, всё, что у меня было!

– А что у вас было? Расскажите.

Он снова дернулся, как будто хотел вскочить, и снова остался на месте. Взял еще один листочек чистой бумаги, сложил вчетверо, разорвал.

Как быть, если мне глубоко несимпатичен человек, которому я должна помогать? Ведь уже понятно, что ничем хорошим он не занимался. Не лечил, не учил, не пек хлеб, не водил троллейбус, не шил одежду и не чинил обувь. Даже не руководил кем-то, кто делает что-то полезное. Скорей всего перепродавал то, что не надо было производить, получая на порядок больше, чем тот, кто варил, шил, клеил, паял.

– Что вы продавали?

– Продавал? – Мужчина хмыкнул. – Нет. Я не продавал. Я просто… – Он подумал. – Хм… Как сказать… делал так, чтобы другие… Хм… – Он посмотрел в угол, потом резко развернулся ко мне. – Неважно! Я жил так, чтобы моей семье было хорошо! Имею право! Меня просто подставили! И больше ничего! Захотели от меня избавиться!..

Я молча слушала его. Ведь он пришел сюда, он не пошел и не ограбил кого-то, он мучается, мается, потерял равновесие, ищет помощи. А мне его не жалко. Надо попытаться пожалеть его детей. Или никого не жалея, найти выход из лабиринта, как в игре. Когда я к каждому человеку, приходящему ко мне за помощью, стану относиться так, я вернусь в университет. Приду с утра на кафедру, привычно открою шкаф, повешу пальто, зайду к нему в кабинет и скажу: «Привет, как дела?»

Что за мысли сегодня! Отчего? Оттого, что сквозь рваные темные тучи, несущиеся по небу, проглядывает полоска неожиданно ярко-голубого неба, обещая то, чего никто мне пообещать не может? Оттого, что на экране телефона перед собой я вижу слова «Ты мне нужна, я измучен»? Оттого, что мне кажется, что я пойду сегодня домой и случайно по дороге встречу того, кого больше не хочу встречать никогда в жизни? Встречу, потому что он иногда ждет меня в машине после работы и делает вид, что мы встретились случайно, как будто нам по пятнадцать лет, и все так ярко, так отчаянно, так навсегда, так переворачивает и уносит… Я встряхнула головой.

Мужчина неправильно понял мое движение.

– Что? Что?! – прокричал он. – Что не так? Почему я должен оправдываться? В чем? Я жил, как хотел, как все живут! И был прав!.. Что мне делать теперь? Как отдавать долги? Чем кормить детей?

– Давайте обсудим все рациональные решения, – вздохнула я. Зачем он пришел? Почему? У него в душе есть что-то человеческое? Значит, я должна ему помочь. Он на грани отчаяния, еще хуже – самоубийства? И такое может быть. Руки нервно мнут очередной лист бумаги, глаз подергивается, говорит он путано, нервно, на лбу выступила испарина.

– Давайте!!! Давайте!..

– Продайте квартиру. Купите поменьше, с северными окнами, на первом этаже. Или живите в загородном доме.

– Дом заложен. Скоро придется его отдать.

– Хорошо. Снимайте что-то, расплатитесь с долгами.

– Не хватит денег.

Еще полчаса мы пробовали так или иначе обсудить, что делать в ситуации, в которую моего посетителя загнала жизнь и он сам. Потом он встал и ушел. Не бросил в меня скомканной бумажкой или ботинком – и то ладно. Тяжелых вещей я, наученная нервными повадками некоторых моих посетителей, в кабинете не храню. Но стулья к полу не прикручены – это может испугать кого-то. Поэтому у меня всегда есть шанс не увернуться от брошенного в меня стула, в случае чего.

Есть люди, которых раздавила существующая сегодня система вещей. И я могу лишь обмануть их, если получится. Так, как в безвыходных ситуациях обманывают мои коллеги, специалисты смежных профессий, к которым люди обращаются за помощью. Без обмана прожить невозможно. Ведь мы живем, не думая большую часть жизни о смерти – и это есть самый большой и важный обман нашей жизни. Думая о смерти, жить невозможно. Хотя древние и предупреждали себя и нас «Memento mori», но, скорей всего, они имели в виду что-то принципиально иное. Они предупреждали – не забывай, что настанет момент, когда все суетное, ненужное, что заполняет твою жизнь, закончится. И не останется ничего. Не забывай, что ты можешь не успеть прожить свою жизнь, запутанный в суете и глупостях, замученный и замусоренный ими.

Глава 2

Я так хорошо помню этот разговор…

– Ты не права. Ты не должна так поступать! Послушай… Ты все, что есть у меня…

– А дети?

– Дети вырастут и уйдут. Уже выросли.

– А жена?

– Вика? Вика это Вика… Это почти что я сам. Смешно… Почему мы не в Иране родились? Или Кувейте. У нас бы не было таких проблем. Две жены – это нормально.

– Я бы не согласилась.

– Согласилась бы! Я бы тебя любил так же, только нам не надо было прятаться и страдать.

Он всегда был прав, как-то так получалось. Я спорила с ним, но на самом деле мне совсем не хотелось спорить. Мне хотелось прижаться к нему головой, закрыть глаза и слушаться. Так продолжалось до тех пор, пока однажды я не проснулась утром и не поняла – так будет всегда. Я всегда буду страдать. Я всегда буду виновата. Я всегда буду ловить на себе вопросительные и насмешливые взгляды своих коллег, которые наверняка давно обо всем догадались, и снисходительные – моих соседей, которые тоже давно все поняли.

Я знаю, что в принципе всем всё равно, и каждый живет своей жизнью и думает о своих проблемах. Как, чем, с кем живу я – никого на самом деле не интересует. И тем не менее. Любовница декана, с которой он тайно встречается, не самое приятное место в коллективе. Поэтому я ушла. И поэтому тоже. Для себя я нашла такой выход, потому что именно это я посоветовала бы другой женщине. Не бороться за свое счастье, не разрушать в этой нечестной борьбе то, что создавала не я, не лезть в чужую жизнь, не заставлять его принимать никакие решения, а просто уйти. По-настоящему уйти, а не для того, чтобы заставить его бросить семью и прийти ко мне. Мне бы это счастья не принесло.

Если ему верить, то меня он ждал всю жизнь. Жил, учился, работал, защищал диссертацию и ждал. Встретил Вику, женился, родил одного ребенка, девочку, через четыре года второго – мальчика, обоих здоровых и хороших, умненьких детей, похожих на него и Вику, и продолжал ждать. Понимал, что у него все еще впереди. Что настоящие чувства – впереди. А это так – разминка. Правда ли это? Зачем ему было врать? Или он обманывал самого себя? Или врал, чтобы я не ушла, когда поняла, что он не будет ничего менять. Я не спрашивала и не хотела этого, я просто влюбилась так, что не могла дождаться утра, чтобы снова увидеть высокую быструю стройную фигуру, внезапно появляющуюся улыбку на обманчиво хмуром лице, улыбку почти детскую, искреннюю, зажигающую веселые огоньки в глазах, таких умных, таких добрых, таких родных… Фу-у-у…

Что такое со мной сегодня!.. Я обещала себе не вспоминать – в памяти иная жизнь, иная я, верившая в настоящую, единственную в моей жизни любовь. И в его тоже. Я не знала, женат он или нет. Как хотелось верить, что нет. Кольца он не носит, приехал из другого города, семью привез не сразу. На второй день его работы мы случайно – или не случайно, я уже теперь не знаю – оказались за соседними столиками в столовой. Банально до жути. И так же необыкновенно – до дрожи, до мурашек. Я помню каждое его слово, каждый взгляд.

Да, конечно, я была совсем не девочка, я уже успела побывать замужем два с половиной года, даже побыть мачехой. Мой бывший муж расстался с женой, точнее, она рассталась с ним и с ребенком, с четырехлетней девочкой. И он быстро, меньше чем через год нашел себе другую, для воспитания ребенка. Другой оказалась я. Ребенок меня не принял, за два года в наших отношениях мы продвинулась еле-еле, и к обоюдному счастью в семью вернулась слегка загулявшая на Западе жена и мать. Попробовала там быть и европейской женщиной, и свободной американкой, не понравилось, вернулась к родным щам, которые я варила неправильно, паленому коньяку, который я так и не научилась пить с ее брошенным мужем, длинному остекленному балкону с тридцатью семью горшками цветов, из-за которого во всей квартире было темно в любую погоду и, главное, к ребенку и рано полысевшему мужу, искавшему ее во мне и никак не находившему.

Это я сейчас, с высоты прожитых лет так легко и рационально всё раскладываю, а тогда было обидно, больно и несправедливо. И жалко прекрасных юных лет, потраченных зря. Спасибо университету и науке, я увлеклась своей темой, погрузилась с головой в проблемы структуры личностной идентичности и роли образа ближайших родственников в ней, закрылась на время от окружающего мира, что дало мне возможность легко и хорошо защититься, по-настоящему, с нужной, актуальной, невероятно интересной мне самой темой, поездить на разные конференции по России и даже за рубеж, в Финляндию, Италию и Китай, посмотреть на другие города и страны, познакомиться с людьми, почувствовать себя личностью, а не жалкой обманутой дурой, которая однажды пришла из магазина с полными сумками еды и новой игрушкой, а возле двери увидела свои вещи и записку: «Оля, извини. Будь счастлива без нас». Соседка, выглянувшая из своей двери, пояснила: «Так Ленка же приехала! Нагулялась! Ты не знала? Она вчера еще приходила на разведку. А сегодня уже заехала с вещами». А вчера еще все было нормально, и он мне ни слова не сказал, никак себя не выдал, ни намеком, ни словом, ни взглядом. Съел мой ужин, рассказал, как прошел день, поинтересовался даже, люблю ли я его (теперь я понимаю, почему, надеялся, вдруг я скажу, что нет), позволил мне уложить своего ребенка, простирнуть ей одежду, отдохнул в моих объятиях от суматошного дня, и всё это делал, зная, что завтра с вещами придет Ленка, так и не покорившая ни Европу, ни далекую и чужую Америку, поманившую ее океаном, на берегу которого можно проводить выходные, и абсолютной свободой от всего.

И восемь лет после этого, восемь долгих и быстро пролетевших лет, я была совершенно одна. Никого не встречала, как в выжженной пустыне. И мне никто не нравился, и за мной никто не ухаживал, как будто я превратилась в невидимку. Вот нет никого – и всё. Я так к этому привыкла, что почти смирилась. Одна – так одна. Все вокруг парами – временными, постоянными, официальными, тайными, а я – одна. У одноклассниц и однокурсниц по одному, а то и по второму ребенку, подружка моя лучшая, с которой мы дружили со школы, уехала в Германию и там родила подряд троих, от местного русского. Я подумывала – не попробовать ли и мне родить ребенка… Или так – не начать ли мне думать о том, что я могу родить ребенка – просто так, без любви… В этом месте наступал ожидаемый когнитивный диссонанс, а по-простому, у меня что-то перегорало в голове от несовместимости цели и способов ее достижения.

Да, наверное, пройдут еще тридцать-сорок-пятьдесят лет, и вопрос о том, что можно, не встречая любви, родить любимого, родного, драгоценного, нужного от первой секунды его появления на свет до твоей последней секунды на этой земле ребенка, перестанет быть вопросом, а станет утверждением, данностью. Но пока это вопрос – прежде всего для меня самой. От кого? Как его найти? Где? Кто он, этот человек, каков он? Или это просто некий человек, сдавший свой здоровый биоматериал в генный банк? Но – какой он, этот человек? Какая жизнь зародится во мне, с какими предками, с какой генной памятью, с какими неожиданными сюрпризами природы? Нет, нет, дальше мои мысли не шли и не идут по-прежнему.

И я жила, работала, любила своих учеников – некоторых, которым было интересно то же, что и мне, они были тогда немногим моложе меня, но я поставила себе за правило – не дружить со студентами, потому что это мешает учебе и дисциплине. Я писала статьи, выпустила даже книгу в популярном жанре облегченного доморощенного психоанализа «Живу однова́» (которая вызвала иронические усмешки в университете, но зато переиздавалась трижды), стала вести страничку в сетях и видеоблог. Всё это наполняло мою жизнь, и я думала, что так будет всегда. Ну что ж – есть ведь такие женщины, мимо которых идет любовь, не заходя к ним. Не то чтобы я выбирала – не из кого было выбирать. Пару раз на отдыхе кто-то пытался со мной знакомиться с целью скоротать вечерок-другой, еще пару раз подъезжали мальчики-аспиранты, тоже с очевидными намерениями, без любви и восхищения, а потом и они перестали подъезжать.

Поэтому когда солнечным осенним днем я села в столовой, размышляя о том, как лучше закончить статью – вопросом, или все-таки сформулировать мою гипотезу как ответ, в котором я не вполне уверена, и столкнулась взглядом с внимательными темными глазами, в которых тут же вспыхнули те самые удивительные веселые искорки, которые освещали мою жизнь с того дня в течение самых лучших четырех лет в моей жизни, я сначала ничего не поняла. Не поняла, что я теперь другая. Что всё сместилось, всё поменялось – верх и низ, расписание будней и выходных, мои желания, мои тревоги, мои радости и мои планы. В них теперь навсегда – так мне казалось поначалу – появился другой человек.

Я не могла сразу спросить, женат ли он. А он не говорил. Я видела, что он живет один. И собиралась спросить каждый раз. И боялась. Да, боялась. Это трусость, это слабость, это, наверное, непорядочность. И поэтому мои страдания теперь заслужены. Как это легко сказать другому. И как трудно – себе.

Когда через три месяца безоблачного счастья однажды он произнес: «Я должен был сказать раньше… Я не мог. Прости, я боялся, что ты уйдешь», счастье закончилось, и потянулись дни, недели и месяцы постоянной вины, боли, огорчений. Видеться с ним каждый день на работе – больно. Не видеться – еще больнее. Он приходит и уходит – больно. Не приходит совсем – невыносимо. Он тоже извелся, как может известись мужчина, у которого, в принципе, все есть. Жена, любимая жена, я уверена в этом. Дети, хорошие, здоровые, веселые подростки, похожие на него и на жену. Интересная работа с высоким окладом – декан получает в пятнадцать раз больше, чем любой другой преподаватель. Квартира в центре нашего старинного города, в новом доме. И еще я. Любимая женщина – да, наверное, любимая, ведь всё, что было, не может быть ничем иным, как любовь. Что было и что есть. Ведь это он пишет: «Пожалуйста, ответь мне, я больше так не могу», а не я. Я просто стараюсь как можно меньше думать о том, что было.

Сначала я жила в прошлом, в этих четырех годах. То пыталась понять, где был тот момент, когда можно было ничего не начинать – жить и жить, как прежде, без любви и без страданий. Старалась попасть мысленно в тот момент и сделать по-другому. Ведь так часто кажется – вот сейчас мы в прошлом чуть подождем или, наоборот, поспешим, или не скажем то самое слово, перечеркнувшее всё, и что-то изменится. А прошлое изменить невозможно. Разве что чуть-чуть подкорректировать в своей собственной голове. То мучила себя тем, что вспоминала – как было хорошо, когда я еще не знала, что на самом деле у моего Саши есть жена. Что место рядом с ним занято, занято давно и навсегда. Наверное, кто-то другой на моем месте сказал бы: «Как навсегда? Жена – не стена, подвинется».

«Олюшка…» На экране моего телефона появилось только одно слово и цветочек – фотография нежно-палевой розы из нашего Ботсада, где мы гуляли с ним не раз, и осенью, когда розы доцветали до самых заморозков, и зимой, когда смотреть особо не на что – на вечнозеленые хвойные и друг на друга, и весной, когда Ботанический сад наполняется ароматами нарциссов, гиацинтов, и, конечно, летом. Теперь я не хожу в Ботсад. Я перевернула телефон, чтобы не видеть продолжение Сашиного послания, я видела, что он дальше что-то пишет.

Не знаю, зачем мне нужна эта моя гиперпорядочность. Может быть, это что-то совсем другое. Может быть, это страх. Страх сделать что-то, что нанесет боль другому человеку, и эта боль потом отзовется во мне самой. И я даже не буду знать, отчего у меня вдруг заболела селезенка или нога. Просто чужая боль материализовалась вот таким образом. Не знаю. Я не святоша, не монахиня, и, наверное, почти неверующая. По крайней мере, в того Бога, в которого надо верить, соблюдая придуманные людьми законы, я не верю – почти не верю. Они придуманы так давно, что воспринимаются как божественные. А ведь они придуманы такими же людьми – у которых была совесть или ее не было, у которых болели ноги, голова, зубы, умирали родные, которым было нечего есть или, наоборот, нечего делать. Мы ведь даже точно не знаем, кто именно что придумал. Так, все наши установки – это плод коллективного разума таких же людей.

Ко мне верующие почти не ходят, потому что все психологические проблемы привыкли решать в другом месте. Хотя бывают и исключения. Полгода назад ко мне пришла женщина с историей, которая заставила меня саму задуматься над, казалось бы, очевидными вещами. В семье, живущей по христианским законам (внешне, по крайней мере), дочь-девятиклассница стала категорически отказываться ходить на службы и исповеди, соблюдать посты и все прочие внешние атрибуты веры и принадлежности к церкви. Мало того, она выкрасила свои прекрасные пепельные волосы в черный цвет, вставила кольцо в нос и вступила в какие-то опасные группы в Интернете. Ссоры, скандалы, увещевания не помогают. Чем больше родители бились, тем больше она отдалялась.

Женщина спрашивала меня, что делать, потому что обычные ее советчики не помогли ни ей, ни дочери, ни их отношениям. А я стала в очередной раз думать о том, чего же на самом деле хочет в данной ситуации Бог, если он где-то есть и думает о нас. Предложила женщине прийти вместе с дочкой. Но немного не успела – девочка сбежала в Москву, прислала оттуда одну фотографию с новыми друзьями, явно мало интересующимися верой и религией. И побежала дальше – поехала в Питер, в Калининград (благо в пятнадцать лет уже разрешено свободное передвижение по стране и даже трудоустройство), оттуда еще куда-то. Женщина пришла ко мне еще раза два, во всем винила атеистов, сатанистов и депутатов, все уменьшающих и уменьшающих возраст полной самостоятельности подростков. И просила помочь как-то связаться с дочерью и найти нужные слова, чтобы та услышала и вернулась домой.

Мои размышления прервала Юлечка, заглянувшая в дверь со словами:

– К вам пришли!

Юлечка за несколько месяцев работы как будто не привыкла, что к нам обязательно кто-то должен приходить, иначе нас просто закроют. Юлечка приходит на работу совсем не затем, чтобы записывать в журнал посетителей и отвечать на вопросы по телефону и в онлайне. Она хочет общаться со мной, пить кофе со вкусом ненастоящей ванили, клубники, орехов, кокоса, грустить или листать ленту с котиками и смешными мемами, читать чьи-то посты, записывать свои «истории», маленькие видеорассказики, у окна, где идет дождь, снег, дует ветер или поют птицы и сияет солнышко, и это у нее получается, когда ни у одного из жителей нашего города не болит душа. А такое бывает крайне редко. Вот и сейчас Юлечка с тяжелым вздохом впустила в мой кабинет женщину в светлом костюме, стройную, приятную на вид, мою ровесницу или чуть старше.

Пока я быстро пыталась понять о моей посетительнице всё, что можно понять с первого взгляда, та оглядела кабинет, задержала взгляд на стуле у моего стола, прошла к дальнему от меня окну и там встала. Всего у меня в кабинете три окна, на юг и на запад, благодаря чему в кабинете всегда светло.

– Возьмите стул.

– Нет-нет… Я постою…

– Хорошо.

Я стараюсь не спорить с теми, кто приходит ко мне, по крайней мере, в первые минуты.

– Даже не знаю… Ведь моя фамилия вам не нужна?

– Нет, конечно.

– Но девушка спросила, как меня зовут…

– Вы сказали?

– Еще нет.

– Вы можете назвать любое имя, просто мы записываем посетителей. У нас полная анонимность. Желательно оставить любой удобный вам настоящий контакт.

– Ладно… Допустим, я Татьяна… В общем… я хотела рассказать кому-то, чтобы перестать постоянно думать об этом.

– Конечно, я слушаю вас. Может, все-таки присядете?

– Нет.

Все так же стоя у окна, женщина начала говорить. О том, что муж как-то странно себя ведет, то ли любит ее, то ли уже не любит.

– Я не понимаю, что с ним. Вроде все нормально. А вроде и нет. И… – Женщина замолчала. – Зря я, наверное, пришла.

Я постаралась как можно благожелательнее кивнуть – не в том смысле, что она зря пришла, а имея в виду «Продолжайте, продолжайте!..» Хотя сама не знаю почему, мне было трудно ее слушать. Я почти точно знала – нет у нее никакой серьезной проблемы. Середина дня, делать нечего, явно нигде не работает… Я остановила саму себя – не имею права. Даже если не работает, даже если от нечего делать пришла. Но пришла же! Счастливые ко мне не ходят. А было бы здорово, если бы вдруг пришел кто-то и сказал: «Представляете, я такая счастливая!» Кстати, не все приходят и потом, если всё налаживается. Иногда пишут: «Спасибо, у меня всё теперь хорошо». Иногда – нет. И я тогда не знаю, наладилось ли что-то в жизни у человека, которому я пыталась помочь.

Женщина почувствовала, что я невнимательно ее слушаю, достаточно резко спросила:

– Вы со всеми так? Или только мне сегодня повезло?

– Продолжайте, пожалуйста.

И она тем не менее стала рассказывать дальше. Придет муж с работы, сядет читать что-то в Интернете или просматривать какие-то свои документы, потом они идут гулять – сами или с детьми, уже подросшими. И что тут плохого? Нет, всё хорошо, просто он мыслями далеко. Откуда она знает? Чувствует. Она его чувствует почти как себя…

Вот неужели так на самом деле бывает? Я всегда первым делом пытаюсь отделять в речи моих посетителей правду от игры, рисовки, самообмана. Хотя на самом деле это не всегда получается. Где кончается правда и начинается рисовка? А если поза и игра – это то, что определяет суть этого человека? Он не может не играть, это его способ существования в мире. Отними у него каждодневную игру, и он погибнет – без всех своих привычных удобных масок, нарядов. Все равно что заставить любого из нас выйти вдруг на улицу не только без краски на лице и хоть какой прически, а и без одежды. С кем-то точно случится сердечный приступ.

Женщина так и стояла у окна, я больше не звала ее присесть. Среднего роста, хорошая фигура, милая, не красавица, но вполне симпатичная, возраст ей не мешает.

– Сколько вам лет?

Она отвернулась к окну и промолчала. Ясно, значит, проблема возраста уже существует.

– Вы думаете, что у мужа появились какие-то интересы на стороне?

– Уверена. Он стал другой.

– Давно?

– Наверное, да. Просто я сначала не понимала.

Я никогда не знаю, насколько мои слова повлияют на человека. И никогда не уверена, насколько серьезные советы могу давать. Ведь я знаю о них то, что они рассказывают. А многого о себе люди и сами не могут понять. И рассказывают вовсе не главное.

– Как вы думаете, если он уйдет, ваша жизнь сильно изменится?

Женщина подошла к столу и оперлась на него обеими руками.

– Моя жизнь закончится.

– Почему?

– Почему?! Вы спрашиваете – почему?

– Да.

– Потому что мы – одно целое! Он – мой! Он – мой муж!

– Он другой человек. У него другая жизнь.

– Что вы говорите? Да как вы смеете?

– Не горячитесь.

Почему-то я не могла найти правильных слов. Что-то мне очень мешало. То ли мои собственные мысли, то ли сильный сладкий запах ее духов, наполняющий мой кабинет, то ли ее уж слишком резкий тон. Каким только тоном со мной не разговаривают иногда, но сегодня почему-то мне не хотелось принимать на себя чье-то плохое настроение и тяжелые мысли. Я не имею на это права, это моя работа и мой долг. Но я пытаюсь быть честной самой с собой, не обременяя результатами этих честных бесед никого.

Через полчаса она ушла, пообещав прийти еще раз. Наверное, я все-таки смогла найти какие-то верные слова. Не очень искренние, но кто сказал, что моим посетителям нужна искренность?

Глава 3

Посетитель, записавшийся сегодня на три, хотел прилечь на кушетку, которой у меня нет. Капризничал, требовал, чтобы ему хотя бы дали стул для ног. Он видел в каком-то американском фильме, что на приеме у психолога все обычно лежат, играет ненавязчивая музыка и наглухо закрыто окно сливающимися со стеной жалюзи. Всё это он мне подробно описал, даже нарисовал, как именно должна стоять кровать «для пациентов». Я не стала переубеждать его, кивала, соглашалась, надеясь, что он уйдет. Но он сам придвинул себе второй стул, соорудил некое подобие неудобного ложа и лег на два стула, положив под голову куртку. Длинные ноги в коричневых замшевых башмаках свисали со стула.

– Удобно? – спросила я, предчувствуя длинный разговор.

– Нет. Так же неудобно, как всё остальное в моей жизни.

Мужчина, который представился «просто Олегом», рассказал, какие перспективы у него были в жизни и как он ими плохо распорядился. Перспективами он называл две бабушкины квартиры, которые он продал, и купил помещение на первом этаже жилого дома. Я знаю, что должна входить в положение моих посетителей, даже если мне совсем не нравится их жизненная позиция, но я разрешаю себе иногда провоцировать их, если вижу, что самое опасное в их жизни – это рельсы, по которым они очень часто едут в никуда.

– Что вы сделали с бабушкиными вещами?

– Что? – Он подумал, что ослышался. – С какими вещами? Я говорю, сначала открыл магазин автозапчастей, а в соседнем доме ребята тоже открыли салон, и…

– С бабушкиными вещами. Ведь в обеих квартирах, наверное, было очень много старых вещей.

– Вывез грузовиками. Три или четыре грузовика.

– Куда?

– Что?

– Куда вывезли?

Он посмотрел на меня так, как будто я спросила, не ест ли он на завтрак личинки жука-короеда.

– Куда вывезли вещи? – повторила я как можно нейтральнее.

– На свалку! Куда еще можно вывезти старьё?

– А себе что оставили?

– А что можно было оставить из этой рухляди?

– Не знаю. Что-то на память хотя бы.

– Я не разрешаю дома держать старьё.

Иногда я думаю, что неверно выбрала профессию. И еще не поздно ее поменять. Например, пойти в судебные приставы. Или в садовники. Требовать алименты у жестоких и равнодушных отцов или растить цветы, которые не умеют говорить, доказывать свою правоту, жаловаться… Может быть, я устала? Накопилось? Нужно уехать куда-нибудь в горы, в дикое место, где летают огромные птицы, растут эдельвейсы, где остались еще люди с какими-то понятными ценностями. Бабушки, которые месят тесто руками и пекут лепешки в огромных каменных печах, прядут нить из овечьей шерсти и вяжут из нее большие теплые носки. Мужчины, которым непонятно сколько лет – то ли пятьдесят с хвостиком, то ли сто. Они пьют некрепкое вино, говорят на языке, который ты никогда не выучишь, и выбирают невест – сыну, правнуку или себе.

Я заставила себя вернуться мыслями к своему посетителю, который недовольно кашлянул.

– А фотографии?

Он непонимающе смотрел на меня.

– Старые фотографии, – объяснила я.

– На фиг все это.

И такой человек приходит к психологу, чтобы тот помог ему разобраться со своими чувствами. Значит – у человека есть чувства. Или только проблемы, которые не дают ему спокойно наслаждаться жизнью. И надо найти способ перестать реагировать на эти проблемы.

– Понимаете? Я хочу поставить барьер. Как в боксе. И не могу. Вы должны дать мне какой-то универсальный ключ.

– А выпивка не помогает?

– Печень сдает.

– Жаль. Потому что это самый лучший способ.

– Вы серьезно?

«А вы серьезно?» – хотелось спросить мне, но я не стала. Ведь я добровольно пришла сюда работать, и должна помогать любому. Даже человеку, который выбросил всю прошлую жизнь – тех людей, которые дали ему жизнь, как будто сам отрезал себе ноги и хочет теперь бегать. Но ведь у кого-то получается. Кто-то может идти по трупам, по пепелищу, по разрушенным домам и разбитым судьбам, богатеть, жировать, быть абсолютно счастливым. А кто-то нет. Хочет, но не может. Если бы у него получилось всё так, как он планировал, он бы, наверное, был счастлив. Просто у всех не может получиться. Один выигрывает за счет других. Дикая, дикая природа конкуренции, нечестной, нечеловеческой, если под словом «человек» мы понимаем некое высшее существо. А если нет?

Сколько копий сломали философы, сколько слов сказали, пытаясь разгадать природу человека, вычисляя, сколько в нем божественного, сколько человеческого, а сколько животного. И ничего не разгадали. По разным подсчетам приблизительно пять миллиардов людей верят, что сотворены по образу и подобию высшего существа, то ли с плотью, то ли просто духа, то ли высшего разума, имеющего облик, подобный нашему. Остальные верят во что-то свое или не верят ни во что. И никто не сказал, что уповающие на высший разум и высшую силу – правы, а остальные – нет. Верящие в свою слабость и зависимость от необъяснимой силы пытаются огнем и мечом убедить остальных, что эта сила есть. Потому что ведь правильно то, во что верю лично я, мое – истинное, ваше – нет.

Как сказать сейчас моему посетителю, что он неправ изначально, где-то далеко в прошлом? Как найти эту точку и оттуда начать разматывать клубок? Как заставить его пройти этот путь назад и потом переставить все в голове? И возможно ли это? Особенно если человек далек от мысли о том, что неправ – он. Не судьба, не окружающие его люди, даже не его родители. Он. Попробовать осторожно приблизить его к этой мысли. Или обрушить на него правду. Такую, какой она кажется мне.

Глава 4

Дни на работе иногда тянутся бесконечно, но я не могу сказать, что мне это тяжело. Я читаю новости, просматриваю свои записи о посетителях, хотя никогда точно не знаю, придет человек снова или нет. Порой рабочие часы пролетают, особенно если в один день несколько человек решат прийти ко мне со своими трудно разрешимыми проблемами.

Мне казалось, что я пришла на работу еще вчера, так долго тянулось время. Солнца видно не было, поэтому было ощущение, что время остановилось, и один долгий-долгий темный день никак не кончается.

Когда Юлечка заглянула ко мне с обычным вопросом «Можно мне пораньше сегодня на пятнадцать минут, всё равно никого нет?», я увидела, как за ее спиной открывается дверь и заходит женщина. Поэтому мне пришлось Юлечке ответить «Нельзя» и снова включить компьютер.

«Тридцать два – тридцать три годика» – прикинула я, глядя на молодую женщину. Граница «тридцать» обычно очень хорошо видна, так же как и сорок. Хотя одета, как в седьмом классе. Валяная розовая шляпка, коротенькое сливочно-белое пальтишко, художественно порванные и заштопанные цветными нитками поверху джинсы, огромные светлые ботинки, с черными шнурками и перламутровыми бабочками по бокам. В общем, засиделась в отрочестве. Посмотрим, что будет рассказывать.

– Он так меня ревнует! – начала без предисловий посетительница. – Так ревнует!

Я ждала, что будет дальше. Судя по виду молодой женщины, сегодня в ее расписании появилась новая графа – «поход к психологу». Проблем серьезных нет, но новых развлечений хочется.

– Хорошо, продолжайте.

– И он страдает. Я же вижу! Как ему сказать – «не ревнуй!»?

– Так и скажите. – Надо было отпустить Юлечку, она так хотела пойти в кино.

– Я говорю… а он… Ну как мне между ними быть?

Я незаметно вздохнула. Кажется, я не психолог. Я не люблю людей, рассказывающих мне ерунду.

– Между ними – между кем?

– Аркаша – мой хороший друг, партнер, у нас маленький бизнес, и… ну там… Иногда он остается у меня на выходные. А Гарик – живет всегда. Как он может не ревновать? И как мне быть?

Женщина шлепала надутыми губами и смешно поднимала брови. Я поняла, что лоб у нее проколот ботексом, брови поднимаются с трудом, и говорить ей тоже неудобно. Наверное, еще не привыкла к таким губам. Мне ее не жалко, мне не интересно, что она говорит, я не хочу развлекать явную бездельницу. «Бизнес»… Интересно, что подразумевается под этим словом, чем торгует ее друг-партнер, он же любовник на выходных? И как она решает вопросы с Гариком, когда у нее ночует ее партнер Аркаша?

– Вот… – Посетительница протянула мне телефон с фотографией. – Ну как ему сказать: «Ты мне важнее Аркаши?» Аркаша все равно всегда уходит, и я сама не хочу с ним жить, он вредный и эгоист, и мне не нравится его запах, эти его протеиновые батончики и коктейли… Как это всё объяснить Гарику? Ну как?

С фотографии на меня смотрел симпатичный белый пес, явно не карманный, но и не волкодав. Даже странно, что она купила собаку такой породы. Теоретически мы выбираем собак, похожих на нас самих, и у этой тридцатилетней школьницы должен быть сопящий мопс, или, скорее, йорк с бантиком или дрожащий от холода и тревожных мыслей пекинес.

– Это – Гарик? – уточнила я.

– Да! Да… Ну что посоветуете?

– Сходите на консультацию к зоопсихологу.

Женщина усмехнулась.

– Вот и вы туда же! Что мне может сказать зоопсихолог, если у Гарика душа человеческая? Если он умеет плакать, страдать? Ладно, я поняла. Давайте так. Я вам заплачу частным образом, ведь эта консультация бесплатная? А вы постарайтесь мне помочь. Нам – нужна – помощь. Понимаете? Мне и Гарику. Он мне больше не верит. Я его предала.

Я вздохнула. Смешно, но больше почему-то грустно.

– Приходите вместе с Гариком.

– Сюда?

– Конечно.

– Издеваетесь? – Женщина обиженно пошлепала губами.

– Нет. Собака не понимает слов, но поймет мыслеобразы. Не мне вам объяснять.

– Да-а… – Женщина покивала. – Хорошо… Я запишусь. Договорились? Я заплачу.

Я покачала головой.

– И для людей, и для собак – бесплатно. Платит город.

– Ага, это вам. – Она протянула мне шоколадку и, поскольку я не взяла, сама положила мне на стол. Ладно, отдам Юлечке.

Пусть придет с собакой. Я ей верю, что пес страдает. Ведь он любит ее всей своей собачьей душой. И скорей всего не ревнует, а просто чувствует, что хозяйка приводит неискреннего человека.

Дома меня ждали коты, суп, который я вчера заставила себя сварить, новый цветок, несколько дней назад появившийся у меня под дверью. Кто-то поставил мне под дверь горшок с азалией. Думаю, кто-то из соседей, пытающихся таким образом избавиться от лишних цветов. У меня на всех окнах цветы, понятно, что я не выброшу такой подарок.

Коты появились у меня один за другим, два года назад, почти случайно. Поняли, что меня можно взять на жалость. И взяли.

Рыжая пушистая девочка, нежная, но своенравная глупышка гуляла со мной в парке на некотором расстоянии, могла прогулять и час, и два, не отставая, бегала по деревьям, спрыгивала мне под ноги, летала вокруг меня рыжим ветром и беззвучно мяукала, чем очень тронула мое сердце. Девочку я назвала Айя, потому что она пытается говорить, отвечать, но не может издать ни одного нормального кошачьего звука, у нее получается тихий звук, похожий на «Ай!»

Серый, некрасивый, но верный и сильно привязавшийся ко мне мальчик однажды подошел к скамейке, на которую я присела в том же парке, уже имея дома рыжую кошечку. Посидел передо мной, а потом прыгнул на колени и свернулся клубочком, как будто всегда так и привык сидеть. Больше, кстати, он на колени никогда не садился, домой я взяла его сразу, решив, что моей Айе будет хорошая компания. Я назвала его Питирим, как философа, потому что вид у него не просто умный – глядя в глаза Питириму, думаешь, что коты знают от нас гораздо больше, чем мы о них.

Третий, тоже серый, но пушистый, сидел под дверью неделю. Приходил и сидел, терся об ноги, заглядывал в глаза. Два дня я его не кормила, надеялась, что уйдет, но он не уходил, забирался на перила лестницы, когда слышал мои шаги внизу, и старался как можно теснее ко мне прижаться, когда я проходила мимо. Я ему говорила «Ку-ку!» и шла дальше. Через неделю я пустила его домой, помыла, поставила третью миску и назвала Кукуном.

Главное, не начать относиться к ним, как к людям, напомнила я себе после того, как попрощалась с последней на сегодня посетительницей, хозяйкой Гарика. Я стараюсь не запоминать имен посетителей, потому что многие приходят по одному разу, и если помнить всех, то голова пухнет от ненужной информации. Не запоминать имен случайных посетителей, не называть кошек и собак человеческими именами… Это просто рекомендация самой себе. Себе-человеку от себя-психолога. Это не истина, не абсолют. Да и в чем он – абсолют? Когда всё так быстро меняется в жизни, все наши устойчивые фундаменты и незыблемые стены. Падают, складываются от ветра, рассыпаются в прах, как будто их и не было.

Есть темы, которых я всеми силами пытаюсь не касаться с моими посетителями. Политика, интимные отношения, криминал. На темы политики бесполезно спорить, иногда ко мне приходят те, кто отчаялся найти сотоварищей в семье. И человек надеется если не найти во мне друга, то хотя бы выкричать здесь всё, что накопилось. Если слушать интимные излияния, то можно подвинуться рассудком, и я все-таки не сексопатолог, хотя многие этого не понимают и пытаются рассказывать мне то, что и другу за бутылкой не расскажут. А мне – можно, у меня на двери написано «Психолог», я должна внимательно слушать и не морщиться, не смеяться, не выгонять посетителя.

Что же касается криминала, то я по неопытности в первый же месяц работы чуть не попала под суд, потому что выяснилось, что «покрывала преступника», то есть попала под статью 206.5 Уголовного кодекса «несообщение о преступлении», хотя не знала ничего точно, только догадывалась. Пока я пыталась понять, не о себе ли случайно рассказывает человек, фактически ограбивший свою сестру, на него завели уголовное дело. Все закончилось купленным диагнозом, трудным примирением родственников, недолгим пребыванием моего клиента в психиатрической лечебнице. У человека были остатки совести, которые не давали ему спать спокойно и привели его ко мне, и слабая психика, поэтому он чуть было не остался надолго в психиатричке. Но я обожглась и теперь очень осторожно и внимательно слушаю упоенные или сдержанные рассказы моих посетителей. Не кроется ли в них гипотетическая статья Уголовного кодекса.

Григорий – так звали того посетителя с говорящей фамилией Хлюпов – сначала долго придумывал, как отобрать у сестры квартиру, которая ей совершенно не нужна, потому что есть участок, огород, а на огороде – сарайчик с ведрами и лопатами, при желании в нем можно жить. Придумал, отобрал, сестра сначала даже не поняла, что произошло, Григорий квартиру быстро продал, половину денег спрятал, половину положил в ненадежный банк под большие проценты. И стал регулярно видеть во сне покойную мать, общую с сестрой. Мать то гладила его по голове и молча плакала, то просила на проценты купить свечек, самых дешевых, тоненьких, и поставить их в чистом поле, то звала к себе, обещая угостить домашними варениками с вишней, которые делала ему в детстве (и Григорий их очень любил, часто покупал теперь готовые), то лежала в гробу мертвая, и Григорий плакал над телом, понимая, что это конец – конец всего. Мать ни слова не говорила про сестру, как будто ее и не было, не укоряла его, наоборот, очень ласково и душевно с ним общалась.

Григорий рассказывал мне всё это не о себе, а как будто о своем друге, которому очень плохо, и спрашивал, что тому делать, чтобы мать больше не снилась и ночью его не мучила. Первый раз я почти поверила, что он так беспокоится о своем армейском товарище – мужчины умеют дружить, в отличие от большинства женщин. Но когда он пришел ко мне еще и еще раз, я заподозрила, что рассказывает он о себе, тем более, что он сбивался и говорил «я, мне…»

Выдал он себя сам, без моей помощи, ко мне потом пришли просто для уточнения деталей и как к свидетелю – ведь он рассказывал мне что-то в подробностях. Ту половину, которую он положил в банк, он потерял, потому что банк разорился и испарился. А первую часть Григорий пытался «пустить в дело», в какое именно, он мне не сказал, рассердился, набычился, я поняла, что дело нехорошее. Но кто-то оказался умнее Григория и деньги его забрал себе. Григорий так растерялся, так всполошился, что где-то проболтался. Сестра все узнала, поняла, кто стоит за тем обманом, которым ее заставили отдать квартиру, и заявила о нем в полицию. Григорий отказывался, но недолго, он уже так себя измучил, что сил у него на сопротивление не было. Ко мне следователь пришел, потому что мой контакт у Григория был среди важных.

Про политику же сейчас так или иначе пытаются говорить многие, тем более, что эта тема разделила огромное количество семей. Не заставишь думать по-другому, можно заставить замолчать, самого слабого и безграмотного можно уболтать, но в основном семейные политические споры трудно разрешаемы. Основной способ – просто наложить табу на темы мира и войны, партий, сменяемости власти, устройства общества как такового. И… о чем тогда говорить? О котлетах, о котах, о внуках – те, которые есть и которые когда-нибудь будут? О погоде. О соседях, которые поссорились из-за политики и даже развелись.

С интимными проблемами приходит каждый пятый, приблизительно. Иногда человек никак не решается заговорить о том, что его привело. Мой обычный вопрос, как только я понимаю, откуда и куда дует ветер: «Почему ко мне, почему не к сексопатологу?» вызывает одинаковую реакцию: «А зачем мне к сексопатологу? У меня никакой патологии нет». И дальше некоторые пытаются мне объяснить, что вообще патологий нет, всё естественно и от природы. Мужчина заглядывается на свою пушистую собаку – от природы, мальчик, о котором пришла поговорить его любящая мама, смотрит порноролики без устали и скуки – весь во власти природы, пара, никак не успокаивающаяся в поиске новых форм сексуальных развлечений, и пришедшая ко мне за советом, можно ли пригласить сводную сестру мужа на огонек, или это будет аморально (все-таки сестра, все-таки росли вместе, все-таки все мы христиане…) – тоже дети природы.

Возможно, те, кто приходит ко мне, лучше тех, кто имеет схожие проблемы и не приходит. Но иногда выдерживать откровенности моих посетителей непросто. Мне становится тошно, и я долго-долго еще не могу выкинуть из головы подробности, которые взрослые люди беззастенчиво выкладывают мне. Я же за это деньги получаю! Какие ни какие, а деньги, поэтому обязана слушать. И после этих разговоров я больше всего хочу пойти к психологу и поговорить с ним о том, как мне жить дальше – с кучей чужих тайн, стыдных, страшных, странных, невыносимых.

Глава 5

– Лёля! Почему дверь у тебя открыта?

Только один человек в мире зовет меня так. Когда-то звала мама, но это было очень давно, совсем в другой жизни.

– Ты ждешь кого-то? Или рассеянная до предела?

– Рассеянная до предела. И жду.

– Кого?

– Тебя.

– Ты знала, что я приеду?

– Конечно. Просто не успела уйти.

Мариша хмыкнула, подошла ко мне и обняла меня, пару секунд подержала в крепких объятьях, потом чуточку встряхнула, чмокнула в лоб и отпустила.

Мариша старше меня на четыре минуты, и она совсем другая. У нее другой цвет волос, другой цвет глаз, другая группа крови, у нее другие гены, как-то иначе распределились гены всех наших родственников по маминой и папиной линии. Мы разные во всем – разные, разные, разные… Так всегда говорила мама, так говорит Марина, так говорю я. И тем не менее, вопреки всем научным и ненаучным теориям, я знаю, когда Мариша болеет, она знает, когда мне плохо, я знаю, когда сестра решает ко мне приехать, садится и едет за двести пятьдесят километров, не написав мне ни единого слова, а она знает, когда я решаю сделать решительный шаг в отношениях с ним, и пишет: «Не спеши, подумай еще».

Как это происходит? Если иногда читать новости физической науки о микромире и его удивительных законах и понимать хотя бы пятую часть из того, что там происходит, знаешь – мир гораздо сложнее, чем нам говорят наши несложные органы чувств. Мы состоим из того, что не можем увидеть, пощупать, услышать – из квантов, а кванты – это энергия. У энергии другие законы, чем у материи, видимой, понятной нам, законы таинственные и сложные. Поэтому к одним людям идут бездомные собаки и коты, лисы, белки, еноты, не боятся, надеются на помощь и понимание, чувствуют… – что? А от других убегают свои же собственные закормленные четвероногие друзья и двуногие тоже.

Марина погладила мою рыжую кошечку Айю, которая бесстрашно подошла к ней. У милой, нежнейшей Айи плохой музыкальный слух, она любит самую невыносимую музыку и фальшивое пение моего соседа. Айя – глупышка, поэтому она не боится Марины, которая может накормить бездомную собаку или кошку, не поленится, вынесет им что-нибудь, но никогда не возьмет никого в дом, потому что на самом деле не любит, не понимает, не переносит рядом с собой никакую живность.

– Зачем ты приехала? Айя, уйди, Марина не любит животных!

Мариша пожала плечами.

– Села и поехала. Решила навестить сестру.

– Я не болею, чтобы меня навещать.

– У тебя портится характер.

– У тебя тоже. Ты стареешь. Ты раньше станешь старой. Ты вредная и бесчувственная. И родилась раньше.

Марина рассмеялась и отбросила рыжие волосы. Она их красит, ей идет, потому что она рыжая на самом деле и любит добавлять оттенки своим ярким волосам – медный, золотой. Я тоже однажды покрасилась в ярко-рыжий цвет, но мне невероятно не шло.

– Лёлька, ну я просто так приехала, соскучилась.

У Марины тоже нет детей. Это очень странно. И у нее, и у меня могут быть дети, просто не складывается, у каждой по своей причине. Я неправильно построила свою личную жизнь, потратила душу и время на неправильного человека в юности, и теперь вот тоже трачу в никуда. Марина занимается делами, которые не позволяют ей заводить семью, нет времени и возможности. И она не хочет бросать свое дело ни на один день. Иногда ей хочется тепла, и тогда она едет в питомник к бездомным собаками, кошкам, которые тоже хотят тепла, кормит их, разговаривает с ними, даже гладит. И уезжает, никого не взяв. Или едет ко мне. Я тепла не хочу, мне и так нормально, но я рада, когда приезжает Мариша. Кто-то может подумать, что мы чужие, ругаемся на каждом слове. Но нет. Мы так существуем с детства, никто не знает почему. И нам нормально.

Однажды в детстве я слышала, как бабушка выговаривала маме, допрашивала ее – не может ли так быть, что отцом одной из нас является вовсе не наш папа. Это ненаучно, но уж слишком мы непохожи. Я сказала об этом Марише, мы подрались, потом пошли к маме и хотели ее спросить напрямую. Но ни Мариша, ни тем более я не решились.

Папа погиб, когда нам было девять лет, в цеху, где он был инженером, упала балка, бабушка умерла, когда мы учились в седьмом классе, а мама, когда мы закончили одиннадцатый класс, сказала: «Ну вот, теперь я могу вам всё рассказать!» Оказалось, что мама ждала нашего совершеннолетия, чтобы всё рассказать, оставить нам квартиру и уехать жить в Австралию. Нам уже было по восемнадцать лет. Мама уехала, но так толком ничего и не рассказала.

Благодаря соцсетям мы знаем, что с ней все в порядке, что у нее там новая семья, мама родила нас совсем рано, в восемнадцать лет, и в Австралии родила еще мальчика, но с нами она почему-то общаться не очень хочет.

Марина думает, что мы приемные, поэтому мы такие разные. Я иногда думаю, что Марина права, и никакие мы не сестры, и поэтому мама нас не любит, но никогда ей этого не говорю. То, как поступила мама, даже если она и не родная нам, странно и чудовищно, ведь она нас растила. Как она могла так перечеркнуть всю свою жизнь? Но может быть, она так же, как я, растила чужих детей, и ей это просто надоело? И она нас не очень любит, так же, как я, не смогла по-настоящему полюбить дочку своего бывшего мужа?

– Ну что, всех психов вылечила? – Марина села на стол и достала электронную сигарету.

– Сигарету убирай, слезь со стола. А психи ко мне не ходят, ко мне ходят обычные люди.

– Ага, обычные люди, которые не могут решить свои проблемы без врача.

– Я не врач.

– Ай! – Марина махнула рукой. – Давай я тебе нормальную работу найду! Хватит уже на попе сидеть.

– Ты знаешь способ сидеть на чем-то еще? Нормальную – это продавать что-то?

– Чем еще можно заработать в нашей стране? Продавать то, что сделали китайцы, что вообще не нужно было делать. Но зато ты будешь нормально жить. И кстати, продавать необязательно. Я могу посадить тебя в какой-нибудь общественный фонд, будешь деньги распределять.

– Я хорошо живу, Мариш. Не переживай.

Меньше всего мне хотелось сегодня ссориться с сестрой. Иногда она мне кажется такой близкой, такой понятной, я знаю, что она сейчас скажет, я понимаю, почему она щурится, морщится, улыбается. Я так хорошо ее чувствую. И сегодня я знаю, что она приехала, потому что ей холодно и неуютно в ее огромной, шикарно обставленной квартире. Зачем ей это все?

Нашу квартиру, где мы жили с бабушкой, папой и мамой, потом только с мамой, мы продали. Купили себе квартиру в областном центре, где теперь живу я, а Марина – в столице соседней республики, где народу живет еще меньше, чем в нашем городе. Она поехала в эту столицу работать и неожиданно не пошла, а просто взлетела по карьерной лестнице. Тому были и личные причины, но моя сестра заслуживает быть на этом месте, я уверена.

Марина купила себе еще в пригороде на озере дом с большущим участком, а в городе выкупила квартиру наверху, соединив их и сделав себе двухэтажную. Зачем – не знаю. Может быть, мечтала, чтобы наверху была детская, а в ней – дети. Она говорит – нет, а мне кажется – мечтала. Я ведь никогда до конца не знаю – то, что я понимаю о своей сестре – это правда или просто мои выдумки. Квартира у Мариши теперь такая огромная, что в некоторых комнатах по ее собственному признанию, она не бывает неделями – нет времени и незачем заходить. Комнаты ждут каких-то других людей, которые будут там мусорить и убираться, смеяться, ссориться, дышать и распахивать окна, впуская речной воздух – часть окон смотрит на речку, пересекающую город. Речка небольшая, но живописная, особенно в тех местах, где природа упорно пробивается сквозь цивилизацию – лезет трава сквозь плитку набережной, растут сильные, ярко цветущие розовым и фиолетовым сорняки, птицы вьют гнезда на быстро растущих вдоль реки деревьях. И Мариша выходит на свою тридцатиметровую лоджию, похожую на небольшой стеклянный домик, закуривает и смотрит на эти гнезда, на желтые клювики птенцов и на заботливых родителей, приносящих им червяков.

– А ты как? Все распоряжения отдала?

Марина хмыкнула.

– Мне не кажется, что ты лояльно относишься к власти, а сейчас за это можно и загреметь.

– У меня сестра министр культуры соседней республики, мне не страшно.

– Сегодня министр, завтра пойду масло подсолнечное продавать на рынок, всё зыбко.

– Ну ладно! Что такое?

– Да надоело всё. Такое воровство, такое бессмысленное распыление денег. Ни на что. Гранты, гранты… Пилим, пилим… Откаты, отмывание денег… В общем, систему мне не изменить. Поправить ничего не могу. Стало бесить.

– Сходи к психологу.

– К тебе, что ли? Ты плохой психолог.

– Это почему еще?

– Себе помоги сначала.

– У меня всё в порядке.

– Ага. И дети, и семья, и денег куры не клюют, и цель есть, и ты к ней потихоньку топаешь…

– Мне нормально.

– Нормально! А должно быть отлично, понимаешь! А это рутина. И жизнь проходит.

– Любая цель – ложна. Придумана слабой головой.

– Превращаешься в даоса и советуешь всем созерцать дао? Которое то ли есть, то ли нет, и знает об этом только само дао, неуловимое, как время?

Я засмеялась:

– Я живу сегодня, Мариша. И всем советую.

– Опасные советы… – покачала головой Мариша, и ее рыжие кудри весело запрыгали в разные стороны.

У моей сестры время от времени бывает хандра. Не знаю, как она работает в такие дни. Наверное, разгоняет всех подчиненных, всем отказывает, всё меняет, что может изменить. Может быть, дерётся, не знаю. В детстве она всегда дралась, когда у нее была хандра.

– Зачем ты приехала?

– Я же сказала – соскучилась! – Марина меня обняла.

– Больше работай.

– Изработалась вся, в том месяце не было выходных. Вот, первый выходной, к тебе приехала.

– Вместе с хандрой?

– Да.

– Сиди дома, если у тебя хандра.

– Одиноко.

– Заведи кошку.

– Ненавижу запах.

– Заведи собаку.

– Не смогу гулять каждый день, мотаюсь по области.

– Заведи собаке гувернера, симпатичного аспиранта.

Мариша махнула рукой и подошла к шкафчику, где у меня хранятся продукты, достала бутылку ликера, который сама же мне и привезла когда-то.

– Совсем не пьешь?

Я помотала головой.

– Зря. Понимаешь? Зря-а-а!!! Русский человек должен пить! Это снимает стресс. Мы живем в такой стране, где постоянно стресс, хотя бы от полугодовой зимы. Жизнь это рост, это деление клеток. А у нас – полгода белая смерть. Надо спать зимой, а мы пытаемся жить. Поэтому надо пить горячительные напитки, разгонять кровь!

– Не могу пить, не лезет.

– Пей по чуть-чуть. Давай вот… за любовь!

– Да ну ее, Мариш! – Я отвернулась.

– Что? Опять? Пишет, да?

– Не хочу говорить. – Я вздохнула. Кому мне сказать, если не Марише? – Не понимаю, зачем ему это.

– Развлечения ищет. С тобой весело. А с женой – что? Компот из сухофруктов для перистальтики кишечника, постирушки, быт, быт…

– Не надо, пожалуйста.

– Почему? Я тебе скажу правду, голова твоя ее переварит, и – всё пройдет.

– Мариш, я психолог, а ты не психолог. Ты грубая и бесцеремонная. Ты не разбираешься в этом. Не надо.

– Ладно. Чем угощаешь?

– Ничем.

– Тогда пошли в ресторан. Тут у меня один знакомый открыл в вашем городе ресторан азиатской кухни, чем мы хуже Москвы. Попробуем кузнечиков в соусе из утренней росы. Давай, одевайся.

– Я одета.

– Ты в таком виде пойдешь на улицу?

Я кивнула. Ненавижу, когда Марина начинает общаться со мной, как с неполноценным ребенком. Наверное, это у нее компенсация, оттого что нет детей. Но у меня ведь тоже нет детей, и я не общаюсь с ней, как с ребенком. Может быть, я общаюсь с ней, как с мамой? Нет, я маме никогда не грубила. Я маму очень любила, восхищалась ей, хотела быть такой, как она. Когда она уехала, когда мы всё это осознали, я плакала так, что у меня глаза на время стали плохо видеть.

– Я думаю, мама уехала из-за тебя, Мариша. Потому что ты невыносимая.

– Она мне, кстати, написала.

– Что?! – Я не поверила своим ушам. – Мама?! Тебе? Где?

– В запрещенной соцсети. Нашла меня и написала.

– Почему не мне? А когда?

– Вчера.

Я быстро полезла посмотреть, нет ли у меня где-то новых сообщений. Нет.

– Покажи.

Мариша вздохнула:

– Она спросила, можно ли у нас поживет один ее знакомый, временно. Она же не знает, где мы с тобой теперь живем. Вообще ничего не знает.

– Странно как… И больше ничего?

– Ничего.

– Может быть, это не она?

– Она.

Мариша протянула мне айфон:

– Смотри.

«Привет, Марина! Может ли у вас пожить один мой знакомый?»

– Что за ерунда…

– Ну да. Первое письмо за двадцать лет.

– Не письмо – вопрос, – уточнила я. – Сколько ей сейчас?

– Считай. Ей было тридцать шесть, прошло…

– Ой…

– Ну да.

– А непохоже по фотографии… Пятьдесят шесть? Нашей маме? А кажется, что под сорок, как и нам…

– В Австралии, наверное, по-другому идет время. Это же другое полушарие, они вверх ногами ходят. Или она не работает. Плавает в океане с дельфинами. Они делают ее моложе, своей энергией, и вообще – они же лучше нас. Гладкие, быстрые, веселые… – Мариша подмигнула мне. – Я бы не отказалась от таких друзей. Что-то щебечут, можно не вслушиваться.

– Мариша! Ненавижу этот твой цинизм!

– Поэтому ты там, где ты есть, а я – министр.

– Министр ничего в республике, которой нет.

– Лёль, какая же ты дура… Я удивляюсь, как люди к тебе за советом ходят.

– Так они тоже глупые. Мы с ними на одном языке разговариваем.

Лёля погладила меня по голове.

– Дурашка моя. Даром что кандидат наук. Тебе хватает денег?

Я пожала плечами и сняла ее руку со своей головы.

– Залезь в холодильник, убедись. У меня даже деньги остаются.

– Копи, спрячь и потеряй. Помнишь, как ты потеряла деньги дома? Нашла, кстати?

– Нет. Где-то лежат и смеются.

– Или ты их в химчистку сдала.

– Или сдала. Ничего в моей жизни из-за этого не поменялось. Просто не сделала каких-то глупых покупок. Кстати, а почему ее знакомый не может пожить в гостинице?

– Не знаю.

– Что ты ей ответила?

– Она спрашивает нас обеих. Спрашивает «у вас». То есть помнит, что нас двое.

– Как будто не мать… Давай спросим, как у нее дела? Как она вообще…

– Ты ее простила?

– Не знаю. Наверное, простила.

– Тогда спрашивай сама. Я не простила.

– Как можно не простить мать? Она же не маленьких нас бросила. Она нас родила и вырастила. Мы здоровые и вполне успешные.

– Благодаря ей? – хмыкнула Марина.

– В том числе.

– Ты так разговариваешь со своими клиентами?

– Я их называю посетителями.

– Смешная ты, Лёля. И другая. Наверное, всё как-то не так было у нас в младенчестве, не так, как нам рассказывали. Ничего мы не знаем.

– Если учесть, что всё человечество ничего не знает о своем детстве, рождении и настоящих родителях, то ничего страшного с нами не произошло.

– Если ты очень хочешь знать, родные ли мы, давай сдадим генетический анализ.

– Ты серьезно? – Я посмотрела на Маришу.

– Это теперь просто решается.

Я помотала головой.

– Нет, не надо. Я боюсь. Вдруг мы и правда не сестры?

– Мрак! – Мариша взъерошила рыжие кудри. – Я не о нас с тобой. О нашей маме.

– У нас еще ведь есть брат…

– Ага, или сестра! – засмеялась Мариша. – На одной фотографии похож на дядю, на другой – на тетю. А на третьей – на чучело, забывшее, кто оно. Или еще не решившее.

– Мариша, для министра тебе не хватает европейской толерантности.

– От избытка, как ты выражаешься, толерантности, вся наша жизнь скоро превратится в полный хаос. Я ему противостою, часто в одиночку. И в основном в свободное от работы время.

Теперь уже я обняла свою сестру.

– Иногда мне кажется, что мы такие разные. А иногда я чувствую, что мы как будто один человек.

– А я никогда так не чувствую. – Мариша отодвинула меня. – Ты глупая, даже туповатая, и всегда такой была, а я умная.

– Ладно! – засмеялась я.

Отчего-то Маришины слова мне не показались сегодня обидными. Гораздо обиднее знать, что ты совсем не нужна своей матери, нисколечки, ни капельки. Годы идут, теперь меня это мучает гораздо меньше. Я Марише говорю, что я простила маму, и иногда мне самой так кажется. И мне так часто снится, что мы едем к маме. Или я открываю дверь, а она стоит – молодая, смеющаяся, она всегда смеялась, даже когда ей было грустно. У нее был такой замечательный способ встречать все беды – смехом. У меня так никогда не получается. Я никну. Мариша идет в бой. А наша мама только смеялась. Я знаю, что живу с детской обидой на мать, и это определяет многие мои поступки. Увы, тот психолог, который должен мне это объяснить, – это сама я. Конечно, когда она уехала, мы были уже не совсем детьми, но обида эта – не взрослая, обида детская. Взрослый человек поймет другого взрослого, если он хочет жить как-то по-другому, и для этого ему нужно уехать и жить в другом месте. А ребенок не поймет. Будет плакать и звать обратно. Я, конечно, была уже не совсем ребенком, хотя бы по паспорту, и маму не звала, тем более, что и не знала, куда ей писать. Просто это был шок, который не быстро прошел. И вот теперь она объявилась. Да, больше всего я хотела бы с ней поговорить. Спросить ее о многом.

– Чаю налей. – Мариша подошла к окну. – Да, хорошо у тебя здесь, тихо. Отлично выбрали квартиру. Иногда я думаю – брошу всё и приеду жить к Лёльке.

– Бросай.

– Не могу. Заскучаю. Видела мою новую машину?

– Ты сама за рулем сегодня?

– Да. Ты ж знаешь – люблю погонять. Отдыхаю так. Машина – зверь. Послушная, ловкая.

Я тоже подошла к окну.

– Какая твоя?

– Желтая.

Я посмотрела на сестру.

– Ты издеваешься? Зачем тебе такая машина?

– Хочу. Могу себя побаловать.

– Куда ты дела старую?

– Никуда, стоит во дворе.

Я пожала плечами. Наверное, моя сестра может себя баловать. Наверное, заслужила это право. Она занимается важным и хорошим делом – развивает и сохраняет культуру в национальной республике.

– Ты начала учить язык, кстати?

– Ага. Выучила «привет», «сколько» и «пока». Еще умею считать – «один», «два», «много». Мне хватает.

Марина сама поставила чай, заварила, быстро выпила его и пошла в прихожую.

– Обиделась на что-то? – спросила я, не рассчитывая на честный ответ.

– Нет, Лёль, просто больше нет времени.

– Ты ехала почти двести километров, чтобы выпить чашку чая и уехать?

– Хотела с тобой повидаться. Зверею, становлюсь роботом. Когда вижу тебя, чувствую, что я еще живая. Ты меня бесишь. Значит, я не робот.

– Или тебе такое обновление поставили. Ладно. – Я обняла сестру. – Приезжай почаще.

Мариша развела руками.

– Как? Вот брошу всё, приеду насовсем, буду тебя воспитывать.

Глава 6

Женщина прошла через кабинет, села передо мной, взглянула на меня и отвернулась.

– Сама не знаю, зачем я пришла.

Я хотела сказать, что так говорят многие, кто приходит ко мне на прием. Но что-то удержало меня от этих слов. Иногда я решаю – заведу в кабинете чай для посетителей. Но не завожу. Мне нужна дистанция, и им тоже, как ни странно.

Я молча ждала, пока она начнет говорить. Ведь, в конце концов, это ее решение – рассказать постороннему человеку о себе. Заставлю, спровоцирую на откровенность – изменю ее решение. А вправе ли я?

– Не вижу больше смысла в жизни.

– У вас что-то произошло?

– Нет. Сын вырос. Я больше ему не нужна. А я жила только тем, что растила его. Наверное, это было неправильно. Но сейчас это не изменишь.

– Он уехал?

– Нет. Просто живет отдельно, в нашем городе. Ко мне иногда приезжает. Он чужой и взрослый. У него девушка, которая мне не нравится.

– Почему?

– Потому что она сразу, с первого дня стала плохо ко мне относиться. И сын старается, чтобы мы общались как можно меньше.

– Настраивает его?

– Он самостоятельный, но, может быть, и настраивает. Хочет, чтобы я разделила квартиру, сын сейчас снимает. Как разделить? Я со своими стенками срослась. Я здесь с детства живу, с рождения. Почему я должна уезжать из своего дома из-за нее? Жить со мной она не хочет, хотя место есть. Сын домой приходит как чужой. Посидит и бежит к ней, как будто она денется от него куда-то. Намертво привязала.

– Почему не женятся?

Женщина нервно повела плечами.

– Надеюсь, что и не поженятся. Что это всё закончится. И вообще, я совершенно одна.

– Вам некомфортно одной?

Женщина с удивлением посмотрела на меня.

– Одна – это не одинока, – объяснила я. – Одиночество может быть и в большой семье.

– У вас большая семья?

Я представила себе Маришу с копной непослушных кудрявых волос, своих котов, маму, живущую в Австралии, ее сына, похожего на дочь, представила и того, кого должна забыть навсегда…

– Ну, в общем и целом – да.

– А у меня никого нет. Что вы мне можете посоветовать?

И правда – что? Если у врача-гастроэнтэролога так же постоянно болит печень и идет по ночам желчь, как у его пациентов, как он может их лечить? Делиться советами, которые не помогают?

– Вы работаете?

– Теперь нет.

– Животные есть?

– Кошка убежала, погибла скорей всего где-то.

– Возьмите котенка.

– Не хочу. Точнее, не могу. Искала свою, все надеялась, что найду. И до сих пор еще жду. Иногда кажется – скребется в дверь. Встаю ночью, иду открывать – там никого. Сижу потом на темной кухне, жду утра.

– А какие-то родные есть? Братья, сестры?

Женщина покачала головой. Как же хорошо я ее понимаю. И никогда ей этого не скажу, иначе я сразу же превращусь из человека, который может дать совет, помочь, в товарища по несчастью.

– Кто вы по профессии?

– Работала в отделе кадров.

– Попробуйте устроиться на работу, хотя бы месяца на два, на любую, это вас отвлечет.

– А я не хочу отвлекаться. – Женщина сощурила глаза. – Я хочу, чтобы сын вернулся ко мне, хорошо питался, жил дома, а не скитался по съемным комнатам. Хочу, чтобы мы разговаривали по вечерам, смотрели вместе фильмы, передачи… Чтобы он однажды встретил девушку, которая увидела бы во мне друга.

– Какой она должна быть?

Женщина нервно повела плечами.

– Не знаю. Но точно не такая, как эта. Я ему так и сказала – кто угодно, но не она.

Мы еще долго-долго разговаривали, и так и эдак я пыталась подвести ее к мысли, что сын выбрал то, что по каким-то причинам ему милее всего.

Напоследок она сказала так:

– Я надеюсь лишь на то, что это не навсегда. Расстанется когда-нибудь с ней, буду этого ждать. И делать все, чтобы это произошло как можно скорее.

– Постарайтесь не поссориться с сыном.

– Даже если поссорюсь! Главное – чтобы он ее бросил!

Глядя, как она резко закрывает дверь, я неожиданно подумала – а вдруг она права, а я, уговаривавшая ее дать сыну возможность решать самому, – нет? Вдруг она материнским сердцем чувствует что-то, что невозможно знать? То тонкое, сложно определимое словами, что находится за пределами нашего логического понимания? Вдруг она чувствует, что этот выбор принесет только плохое ее сыну, она, выносившая, выкормившая, вырастившая его? Разве не бывает, что мы выбираем не того человека и это определяет нашу судьбу? Человека, с которым мы становимся хуже или несчастнее? Она уверяла меня, что сын ее не выбирал, что девушка подошла к ее сыну, взяла его за руку, и он покорно пошел за ней. И что он сейчас как заколдованный, но совсем не счастливый. Кажется это любящей матери или правда – как понять? Даже если это так? Разве я имею право сказать этой женщине: «Собирайте войска и бейтесь на смерть»?

Я плохой психолог? Я так не уверена в себе? Если я пытаюсь оперировать категориями непознанного и непознаваемого в принципе. Или же я, наоборот, развиваюсь в сторону глубокого анализа, часто лежащего в области бессознательного. Сознание проанализировало и отдало все на откуп бессознательному. И там началась своя работа, парадоксальная, нелинейная.

Дальше размышлять мне помешали следующие посетители. Я еле-еле успела проглотить кусочек конфеты, которую только что откусила. Юлечка почему-то не предупредила меня о том, что пришли незаписанные посетители. Наверное, не успела. Судя по тому, как женщина прошла, развернула рывком к себе стул, села, положив ногу на ногу, и уверенно показала дочери, чтобы она села на другой стул, они не стали слушать Юлечку. То, что это мать и дочь, сомнений не оставалось – полная, рыхлая девочка с бледной и очень плохой кожей была похожа на мать как две капли воды, только моложе лет на… я прикинула… – на тридцать. Девочка выглядела плохо, а мама так плохо, что определить ее возраст сходу было трудно.

– Добрый день! – как можно приветливее сказала я.

– У нас – недобрый! – резко ответила мне женщина. – Не пришли бы, если бы был добрый!

Я согласно кивнула:

– Недобрый так недобрый!

– Ну, понятно!.. Мне говорили, ведь мне говорили: «Ну, к кому ты идешь!..» А я думаю – а что, городская психологическая служба не должна помочь моему ребенку?

– Расскажите, что у вас произошло.

– У нас?! У нас – ничего. Это у них произошло! Какое они имеют право над ней смеяться? Ребенок хороший, добрый, всех любит, со всеми хочет дружить…

Я взглянула на девочку, смотревшую на меня исподлобья и грызшую пальцы. Жиденькие пегие волосики небрежно свисают на лицо, бесцветные брови, небольшие светлые глаза, толстые щеки, много ест этот ребенок, очень много лишнего ест. Лет… тринадцать или пятнадцать. Или семнадцать. Из-за сильного перевеса не поймешь.

– Как тебя зовут?

– Не надо с ней разговаривать, тем более таким снисходительным тоном! – тут же вскинулась мать девочки. – Она пришла послушать, что скажут! А то ведь она мне не верит! Плачет каждый день! А я говорю – нечего плакать. Они пусть плачут! Заплачут, когда придется за все отвечать!..

Мама тоже ест слишком много. В принципе ничего плохого в хорошем аппетите нет, если люди при этом радуются жизни и нравятся себе самим. Если их печень справляется с лишними углеводами и жирами, если организм работает как вечный двигатель или хотя бы как механизм, собранный хорошим квалифицированным мастером на долгие года.

Девочка подняла на меня глаза, шумно вздохнула и отвернулась. Наткнулась взглядом на фигурку шумерской богини Иштар, милую поделочку из темного металла, которую мне принес один посетитель, благополучно помирившийся с женой и считавший это результатом наших бесед.

Богиня имела тончайшую талию, круглые выпирающие груди, крутые бедрышки и длинные ровные ножки, а выше щиколоток – небольшие крылышки, и в каждой руке держала по маленькой извивающейся змейке.

Почему именно такую фигурку принес мне тот моложавый дедушка, имеющий внуков, детей, бывшую жену-ровесницу и еще молодую, с которой он и помирился, не знаю. Возможно, шумерская богиня похожа на его новую жену с плохим характером, которую он ревнует и любит, как в первый раз. Мне рассказал всё, что надо и что не надо.

Наверное, я что-то дельное посоветовала, хотя мне кажется, что я хотела, чтобы он побыстрее ушел, вместе со своей слегка припозднившейся первой любовью, юношескими обидами, детской злостью на игрушку, которая ломается и ломается – новая жена оказалась со вздорным характером, со сварливой мамой на два года младше зятя, с нелюбовью к готовке и неожиданной азартной страстью к покупке бессмысленных дорогостоящих вещей – меховой ушанки со стразами, фиолетовой шубки из убитых зверьков, специально для этого выращиваемых, розовой шубки, палевой шубки, а также колечек, кофточек, брючек, сумочек, часиков…

Мужчина спрашивал, как сделать так, чтобы жена пекла блины, лепила хинкали, варила холодец, тушила кролика и перестала выписывать себе одежду, от которой ломятся шкафы и трещит бюджет. Я посоветовала поменять новую жену на старую. Мужчина рассердился, но не ушел. Стал кипятиться, доказывать, что физиология это залог долголетия и крепкого здоровья тела, а счастье души, живущей в этом теле, непосредственно зависит от физиологии. Доказывал-доказывал, пил воду, глицин, нитроглицерин, снова доказывал и ушел. И больше ни разу не пришел.

Поэтому я очень удивилась, увидев его вчера с шумерской богиней в руках. Он молча поставил передо мной статуэтку, купленную в салоне на углу центральной улицы, – я давно видела эту фигурку в витрине и еще думала – выписал хозяин поделочку из провинции Гуанчжоу, где делают и подделывают теперь вообще всё, или кто-то сдал милую вещицу, завалявшуюся дома, чтобы купить таблеток и курицу на обед.

Я не успела спросить мужчину, как у него все уладилось, он послал мне воздушный поцелуй и ушел, пританцовывая, из чего я сделала вывод, что он как-то договорился с новой женой (похожей, вероятно, на гологрудую шумерскую богиню), чтобы она иногда вместо фиолетовых шубок покупала фарш, а вместо золотых колечек – баклажаны. Вывод, может, и неверный. Ведь я не знаю, отчего он танцевал. От счастья быть молодым мужем, от победы над бессмысленностью своей избранницы или оттого, что старая жена согласилась его иногда кормить и выслушивать. Почему-то я не думаю, что он вернулся к женщине, с которой прожил тридцать один год и однажды забыл, что когда-то ее любил.

Девочка уставилась на богиню, долго ее разглядывала, потом напустила полные глаза слез.

– Что? – Мать быстро повернулась к ней.

Как она заметила, что девочка собирается плакать? Почувствовала спиной? Родное, любимое, несчастливое дитя своё.

– Вы нарочно? Зачем вы такое ставите? Это намек? А вы знаете, что намекать на то, что у человека проблемы с весом – это противозаконно?

Я ко всему привыкла. К тому, что мои посетители – пациенты, клиенты, как их ни назови – сами придумывают и утверждают помимо Госдумы законы, видят то, чего нет, слышат голоса, толкуют сны, свои и чужие, лучше меня всё знают, хотя приходят за советом, кидаются стульями и другими тяжелыми предметами, врут мне и себе, забывают, как врали, врут по-другому, мечтают о несбыточном, упорно не хотят видеть очевидное, мучают себя и других. Собственно, как почти все люди на земле. Ведь все хоть один раз в жизни бросали предметы – пусть не в окно и не в стену, а хотя бы на пол. Так, чтобы разбилась, наконец, чашка, порвалась книга, рассыпался сахар, оторвалась голова у куклы, или нога, или обе…

Наверное, я не настроилась на разговор с женщиной – она так ничего мне толком не сказала, ушла, уведя за руку дочь. Написала в книге посетителей: «Безобразно! Не когда больше не прийду!», оставила такой же отзыв на сайте, добавив: «Противная тётка все время хотела ржать. Не рекомендую не кому!»

Саша часто говорил мне, что ему нравится моя улыбка, что она удивительная – как будто я знаю что-то хорошее, веселое – о мире, о нем, о себе самой, и вот-вот скажу ему это. Но не говорю, от этого всегда есть маленькая тайна и приятное ожидание. Я считала, что он это просто придумывает, видит то, чего нет. Вот еще кто-то увидел… Только так мной не очаровался.

Мать девочки подумала и добавила второй отзыв: «Не разабралась в проблеме булинга!!!»

Больше никто не пришел, я отпустила Юлечку, досидела до положенных 17.45 и не спеша пошла домой, радуясь, что к концу дня стих ветер, и можно брести по городу, глядя на окна домов, на людей, идущих с работы или просто гуляющих, на бездомных кошек и собак, с надеждой заглядывающих мне в глаза – они знают, что я могу взять кого-то из них, что однажды мое сердце опять дрогнет и я возьму – самого несчастного, самого беспомощного, самого доверчивого – и он станет царствовать у меня дома вместе с хвостатыми королями Питиримом и Кукуном и королевой Айей.

Я шла и думала про ту женщину, которая ищет свою убежавшую и, скорей всего, погибшую кошку и ждет сына обратно. Ждет, когда он поймет, что больше мамы его все равно никто любить не будет, никто так не поймет, никто не будет тетёшкаться, оправдывать, заботиться.

Я знаю, что самое правильное для моей работы – не погружаться душой в проблемы моих посетителей. Умом – да, но не душой. Душа – плохой советчик в этом случае. Я начинаю переживать вместе с ними и теряю ясность ума.

Если бы меня спросили высшие силы: «Чего желаете?», я бы заказала себе в подарок холодный трезвый ум. Не счастье, не любовь, не благополучие, и даже не здоровье. Ум. Четко расставляющий приоритеты, определяющий главное, жестко отсекающий все ненужное. Ум, которому подчинялась бы душа. Хочу быть хорошо продуманным и тщательно собранным механизмом. Приходить на работу, включаться на положенное время и потом ровно в 17.45 выключаться, не страдая от своих ошибок, не думая о посторонних людях, которым я не могу помочь, просто потому что не могу. Потому что я не Бог, потому что мне не влезть в их душу. И главное – потому что я боюсь кардинально менять их собственные решения. Эта боязнь появилась не сразу. Чем больше я работаю, тем осторожнее даю советы, стараюсь вообще ничего определенного не советовать. Человек должен делать свои ошибки, а не мои.

Глава 7

Мужчина, стоящий у подъезда, обернулся на мои шаги.

– Здесь очень тихо, – сказал он с легким акцентом. – Я был в Москве, там очень громкий шум. А здесь тихо.

Какой странный акцент или говор – не пойму. Как будто он слишком старательно выговаривает все звуки, и от этого они звучат неправильно. Наш язык – неуловимый и свободный. Гласные – нечеткие, согласные меняем, оглушаем звонкие, озвончаем глухие, съедаем концы слов, не заботясь о четкости звучания… Отражает ли это национальный характер? Наверняка. Только в чем он? В любви к свободе? Мы любим свободу, но не больше, чем, скажем, греки, французы или итальянцы.

– Вы – Олга?

– Да.

– Я видел ваше фото. Здравствуйте, Олья. – Он протянул мне руку, я с некоторым сомнением пожала ее. Теплая рука, крепкое пожатие. – Я Эварс.

– Простите?

– Вам написала Мария?

Я не сразу поняла, что Мария – это наша с Маришей мать. Прошло несколько дней с тех пор, как Мариша приезжала ко мне, странный разговор быстро забылся. Неужели правда кто-то приехал из Австралии сюда, нашел меня? Зачем? Что ему нужно в нашем городе? Почему он приехал не к Марише? Или это она послала его ко мне? Как он узнал мой адрес? От Мариши? Но почему она не предупредила меня? Все эти вопросы пронеслись у меня в голове, перегоняя друг друга, наталкиваясь друг на друга, сбивая и не давая мне сосредоточиться ни на одном.

– Я могу у вас остановиться?

– Зачем?

– Что, простите? – Мужчина, назвавшийся именем, которое ни с чем у меня не связалось (кажется, Эварс…), растерянно улыбнулся. – Можно мне зайти к вам?

Я пожала плечами. Ерунда какая-то. Я набрала номер Мариши. Она сбросила меня и написала коротко «Не могу позже». То есть моя сестра-министр занята, разговаривать не может, позвонит мне позже. Хорошо, что у меня есть время – смотреть на окна, на людей, на кошек и собак, мечтающих о доме, на ветки деревьев и лужи, на закатные отблески на стеклах, на птиц, расхаживающих по краешку тротуара. Я бы ни за что не хотела поменяться с Маришей местами. Она иногда говорит: «Вот были бы мы одинаковые, настоящие близнецы, ты бы иногда могла побыть министром, а я посидеть вместо тебя в консультации. Так, для развлечения и отдыха. Ты сходила бы на какой-то прием хотя бы, надела бы платье в пол и бабушкины бриллианты. А я бы с обычными людьми пообщалась». Но, к счастью, мы такие разные, что никто не заподозрит в нас не только близняшек, но и просто сестер. Одна сестра забрала себе бабушкины бриллианты, другая – всю свободу, которая отпущена нам была на двоих. И ничуть не жалею о своем выборе.

– Заходите…

Он подхватил большую кожаную сумку и попытался галантно открыть мне дверь подъезда. Он не знает, что наш подъезд надежно закрыт от чужаков тайным кодом.

– Здесь есть секрет, – улыбнулась я. – Нажимаете ноль и решетку.

– Какая замечателная улыбка у вас! – приятно улыбнулся он мне в ответ.

– Вот и познакомились. У вас тоже ничего.

– Ничего?

– Вы давно учите русский?

– М-м-м…. Да! С двадцать пять лет, с пе-ре-ры-ва-ми. – Он произнес по слогам и сам засмеялся. – Самое трудное – это русские падежи и еще ударение. Сейчас русский не в моде, но это моя профессия. Я приехал, чтобы написать книгу. Моя диссертация – о современный русский язык и его особенности.

– Неужели это кому-то интересно в Австралии?

– Если честно – нет, – широко улыбнулся он. – Но это наука, она живет сама, независимо от политика. Это интересно мне. Я ищу общие корни.

– Корни?

– Да, корни – близкие и далекие языки имеют одинаковые корни. Я пытаюсь понять, как развивается язык. Почему в какой-то язык один и тот же корень имеет много формы, и они… м-м-м… имеют гласные звуки, а в другом есть толко три согласные. Например, русское «горло» и чешское «крк», и также английское “throat”. Это одинаковые слова. Как это связано с история и характер народа? Это же очень интересно, правда?

– Наверное. Проходите. – Мы уже поднялись на третий этаж, я открыла дверь квартиры, и мои коты с опаской вышли навстречу незваному гостю. – Где вы собираетесь остановиться?

– Хм… У вас. Можно?

– Нет, конечно. Это неудобно.

– Я хотел бы больше общаться с носитель языка.

Я с сомнением взглянула на мужчину.

– Вы и так отлично говорите.

– Спасибо, это неправда. Понимаю отлично, говорю хуже. И говорить – это еще не все. Чтобы сделать то, что я хочу, нужно чувствовать язык. Я искал человека, с который можно проводить много времени.

– И нашли меня? – усмехнулась я.

– Да.

– Каким образом?

– По совету друзья… друзей!

– Ерунда какая-то… Друзья посоветовали вам пожить у меня?

– Да.

– Какие друзья?

– Вы против?

– Послушайте, что за бред! Кто вы? Откуда вы? Почему вы приехали именно ко мне?

Мужчина прошел, не снимая ботинок, в гостиную, сел на бортик кресла и стал смотреть на меня, улыбаясь.

– Да, вот об этом я и мечтал. Я правилно говорю?

Я отмахнулась.

– Вы говорите слишком правильно, можете не беспокоиться. Многие русские сейчас так не говорят. Не об этом речь. Вы не можете жить у меня.

– Вы красивая. Сколько вам лет?

– А вам сколько лет?

– Тридцать семь. Может быть, мы пойдем вместе куда-то поесть? Я последний раз ел в Москве вчера.

– Долго были в Москве?

– Нет, несколько часов. Я гулял немного в центр Москвы. Не хотел остановиться в Москве, поехал сюда сразу.

Легкий, приятный акцент, сам – довольно симпатичный, поджарый, спортивный, еще не начал седеть, рыжеватые волосы, веселые внимательные глаза, хорошая улыбка, небольшая аккуратная бородка и усы. И что? Зачем мне это?

– Вы можете идти обедать со мной? – повторил он.

Я покачала головой:

– Вы простите. Я устала, я пришла с работы. Я никуда не пойду.

– Можно вызвать такси. Или заказать обед домой. Что вы любите?

– Послушайте… – Я в растерянности не знала, что сказать. – Ну хорошо, давайте так. Я вам помогу снять номер в гостинице…

– Нет, нет, не беспокойтесь! У вас очень милая квартира, такой приятный вид. Покажите мне моя… мою комнату. И поедем в ресторан. Я прочитал, что здесь есть замечателный ресторан, где можно провести вечер с друзья.

– Вы издеваетесь?

– Нет. Куда можно положить вещи?

От абсурда ситуации у меня даже застучало в висках. Может быть, он никакой и не австралиец, а просто проходимец? То вроде без ошибок говорит, то все в именительном падеже, легкий акцент, слишком легкий, не смягчает согласные, но это легко подделать. На лицо… А чем мы особым отличаемся от австралийцев и белых европейцев? Или это всё какой-то розыгрыш? Надо просто его выгнать. Наверное, все эти сумбурные мысли были написаны у меня на лице, потому что Эварс сказал:

– Я не вор и не… – Он быстро открыл в телефоне переводчик, – не мошенник! И, пожалуйста, не выгоняйте меня сразу. Я могу платить за комната. Скажите, сколько. Я хочу общаться с настоящий русский человек. Книги – это совсем другое.

– То есть вы хотите наблюдать за мной?

– Нет. Я же не психолог, в отличие от вас.

– Вы знаете, что я психолог?

– Да. И вы можете наблюдать за мной, если вам интересно.

– Мне хватает наблюдений на работе.

– Хорошо. Но я просто хочу почувствовать, что такое русский человек, который говорит по-русски. Мне интересно. Я знаю ваш язык, но не понимаю его глубоко.

– И будете в диссертации описывать свои ощущения?

– Да.

– Давайте поедем в ресторан. Я тоже голодна, и готовить не хочется, я сегодня устала.

– Отлично! Только я приму душ. Где будет моя комната?

Я указала ему на свою спальню. У меня в квартире две небольшие комнаты. Я решила сейчас больше с ним не спорить.

– Но это же ваша комната?

– У меня нет комнаты для гостей. В России принято гостю давать лучшее.

– О, это интересно… Но я буду спать здесь! – Он сел на диван в гостиной. – Мне… ммм… устраивает!

Коты, которые давно наблюдали за Эварсом из разных мест, вышли и сели тоже, рядком, как три маленьких и совершенно беспомощных стража моей квартиры и мои собственные.

Если за ближайшие пять минут он не сделает ни одной серьезной ошибки в русском, у меня исчезнут сомнения в том, что он мошенник или, по крайней мере, не тот, за кого себя выдает. Надеюсь, мой план сработает. План так себе, я хитрю плохо, вру бездарно, из конфликтных ситуаций выхожу без потерь редко. Но ведь я дипломированный психолог, я обязана сейчас вывести саму себя из этой странной ситуации.

Глава 8

Девушка, вошедшая в кабинет, чем-то напомнила мне большую тряпичную куклу, слишком сильно набитую ватой. Все такое мягкое, немного неправильное, милое и одновременно некрасивое. Не получается шить тряпичные куклы красивыми или не хочется. Хочется, чтобы они были уютные, смешные, приятные на ощупь и – не красавицы.

– Я сяду? – Голос у нее оказался неожиданно резкий и высокий, как будто от другого человека. Так бывает у людей, в чем-то очень неверно устроенных.

Я показала ей рукой на стул.

– Конечно.

– Я просто хотела… У меня нет проблем!

Я кивнула. Может быть, есть методичка для тех, кто идет к психологу? Где первым пунктом написано: «Сообщи психологу о том, что у тебя все в порядке в жизни, и ты зашел просто так». Или эта методичка – внутри нас? И в ней написано – не позволяй своим тревогам завладеть тобой полностью? Поэтому, если люди решаются на такой крайний шаг и идут к постороннему человеку рассказать о своих страхах, трудно разрешимых проблемах, комплексах, они не хотят ставить себе диагнозы и подписывать приговоры. И правильно делают. Все наши диагнозы – до случайно встреченного на улице одноклассника, с которым ты вдруг ощущаешь себя молодым и свободным, до неожиданного поздравления от человека, с которым давно не виделся, до солнечного весеннего утра, до доброй улыбки близкого человека. У кого он есть. У меня есть Мариша, например. И был еще тот, чей номер я так и не заблокировала в телефоне. Почему? Потому что психолог, к которому я обратилась недавно, объяснил мне – это слабость – блокировать. Каждый раз, когда ты не отвечаешь ему на звонок или письмецо, ты делаешь шаг в другую сторону от него. Возможно, вперед. Психолог этот смотрел на меня из зеркала внимательно и спокойно. Он знал, что говорит. У него высшее образование, опыт и искреннее желание помочь.

«Эварс сказал, что ты его не пустила к себе. Это правда? Что произошло?» Я написала «Его не пустили коты» и перевернула телефон, на котором и дальше приходили Маришины рассерженные сообщения. Она знает, что я на работе, но, наверное, не считает мою работу важной. Не нужно обижаться на Маришу. Мариша хороший человек, и у нее, как и у меня, личная жизнь не складывается. Точнее, складывается как-то иначе, чем у большинства людей. Поэтому ей можно простить стремление к гиперопеке. Я для нее – настоящая младшая сестра, которая нуждается в заботе.

– Как вас зовут?

– Это важно?

– Не очень.

– Маша. Или Настя.

– Хорошо. Просто имя человека многое определяет.

– Имя мне дали родители. Что оно может определять?

– Так и жизнь дали родители. И определили всё.

– Вы хотите сказать, что я проживу всю жизнь с тем, что дали мне родители?

– В этом есть что-то, что вас не устраивает?

Больше всего мне хотелось бы назвать эту девочку по имени и на «ты». Но она ощущает себя взрослой, и возможно, есть для этого основания.

– Я не хотела говорить про родителей. У меня всё отлично. Просто мне нужен совет.

Я кивнула:

– Конечно.

– Вы ведь можете дать объективный совет?

– Не могу. Но постараюсь. Когда психологов, как и многие другие профессии, заменит искусственный интеллект, он будет давать объективные советы. Большинство из которых будут неправильными.

– Почему?

– Потому что жизнь субъективна и непредсказуема. Все законы нарушаются так часто, что теряют свои четкие границы. Либо мы не способны определить их своим несовершенным умом. Жизнь – это управляемый хаос. И мы не знаем, кем или чем он управляется.

Настя (или Маша) кивнула:

– Согласна.

– Ты еще учишься? То есть… вы еще учитесь?

– Я уже преподаю.

– В школе?

– В университете.

– В каком корпусе?

– На Ленина.

Может быть, сталкивается с ним в коридоре… У нас не такое большое здание, и не такой огромный штат, все преподаватели хотя бы в лицо знают друг друга.

– Я… – Девушка накрутила в очередной раз волосы на палец и отбросила прядь. – Я встречалась с одним человеком… полтора года. И до этого я его любила… Его зовут… неважно… Сначала мы просто были знакомыми. А потом… Я, конечно, сама проявила инициативу… И он меня увидел. А до этого не видел. И… я даже ездила к нему домой… Он не из нашего города… Ну то есть я жила в гостинице, и он ко мне приходил. И я познакомилась с его мамой… И мы нашли с ней общий язык, так мне казалось…

Я видела, что ей трудно говорить. Что еще не всё пережито. Как некрасиво она одета. Это принцип? Совсем нет денег? Больше не хочет красиво одеваться? Или не умеет?

Девушка помолчала, заставила себя не заплакать, походила по комнате и продолжила:

– А в какой-то момент я поняла – всё, что было, ко мне не имело никакого отношения. Просто он мстил девушке, которая ему нравилась. Которую он… – Она заставила себя это сказать, я видела, что ей было трудно, – любил. И до сих пор любит. А меня не любил.

Губы ее задрожали, но она снова сумела не заплакать. Молодец.

– Ты уже приняла это. Стадия непринятия прошла. Значит, впереди брезжит свет. Можно, кстати, называть тебя на «ты»?

Девушка взглянула на меня. Небольшие светлые глаза. Если чуть подкрасить белесые ресницы и мягкие губы, подвести веки, она будет милая и… некрасивая. Никуда не деть толстый нос уточкой, полноватые щеки, неправильный подбородок и слишком широкий лоб, жидковатые бесцветные волосы. Поэтому, к примеру, китайцы смело и безрассудно перекраивают себе лица. Научились и тут же бросились менять себя – свои лица и заодно судьбы. А потом рождаются дети, похожие на тебя настоящего, на того, которого больше нет, которого ты сам не любил, и никто не любил, пока ты не сделал себе новое лицо. И начинаются драмы и разводы. И бедные дети, которые еще не знают о своей внешности ничего и хотят только тепла и любви мамы и папы, наблюдают со страхом, как ругаются их красивые родители, на которых они, некрасивые, беспомощные, совсем не похожи.

– Мне все равно. Называйте как хотите. Мне теперь вообще всё равно. Я хотела спросить вот что: я поставила на летней сессии семь двоек и в начале этого семестра у двоих не приняла пересдачу.

– Мальчикам или девочкам ставишь двойки?

Девушка быстро взглянула на меня и резко отвернулась.

– И тем, и тем. И я вдруг подумала – я злая? Я им мщу за то, что он… Да? Я теперь всегда такой буду?

– Если тебя это занимает, это очень хорошо. Значит, ты выздоравливаешь.

– Я не больна!

– Нет. Но у тебя рана, она должна зажить.

– Пока болело… я написала много стихотворений и даже… – Девушка усмехнулась, – стала победителем большого поэтического конкурса. И… как-то перестала писать. Всё, отрезало. Сажусь писать – ни одной строчки, ни одной рифмы. Пустота и тоска.

– Но ведь уже не такая тоска, как раньше?

Девушка покачала головой:

– Пусто, и больно, и тошно. И не проходит. Время идет, но не проходит.

– Давно вы расстались?

– Прошлой зимой. В самом конце зимы. В день всех влюбленных. – Девушка усмехнулась. – Я послала ему сердце, хорошие строки, и спросила, когда он придет. А он написал: «Никогда». И даже «извини» не написал. Ничего больше, ни одного слова. И везде удалил наши фотографии.

– У него кто-то есть?

– Нет. Я думаю – нет. Он любит ту.

– Ты не можешь этого знать.

Девушка помотала головой.

– Не могу. Но знаю. Чувствую. Я его чувствую, как будто он рядом. Чувствую, как ему плохо, как одиноко, как нужно тепло… Но не мое. Он любит ту, которая над ним просто смеялась.

– Должен пройти год. Все сезоны – осень, зима, весна, лето. И начнется жизнь сначала. Вот увидишь.

Девушка выпрямилась.

– Не надо меня утешать! Я пришла за советом. Мне просто нужен совет.

– Слушаю тебя.

Прищурившись, она смотрела куда-то в сторону. Я ее не торопила. Потом девушка резко встала и ушла, не обернувшись и ничего так и не сказав.

Я не смогла нормально поговорить с ней, поэтому она ушла. Не нашла нужных слов, переворачивала телефон, смотрела, что дальше пишет Мариша («Ты вообще, что ли? Тебе сколько лет? Почему ты так поступаешь? Тебе не важно, что…»), думала о себе в том числе. И вообще, говорила не то и не так. Она так и не сформулировала свой главный вопрос. Ведь она хотела в чем-то посоветоваться с посторонним человеком. Потому что с близкими не посоветуешься. Потому что близким надоела твоя тоска, они не понимают, почему в молодом здоровом теле такая несчастная душа. Почему не радует свет солнца, пение птиц, не радует молодость и сама жизнь. Подруг наверняка нет, или они советуют ерунду. Или просто жалеют – разве нужна жалость подруг? Нет, конечно.

Я написала Марише одно слово: «Услышала тебя». Так проще. Спорить с моей сестрой невозможно. Тот, кто в тридцать пять лет стал министром – пусть республиканского масштаба, не привык слушать возражения нижестоящих. А я точно в Маришином ранге стою ниже. Кстати, это было и до того, как она стала министром. Она ведь успела на четыре минуты раньше меня родиться. Если, конечно, это все правда, и мы на самом деле родные сестры. Единственное, зачем я бы хотела повидаться со своей мамой, – это спросить ее, почему мы такие разные и всегда ли так было. Раньше я хотела спросить, почему она уехала от нас и перестала общаться. Но со временем эти вопросы переродились просто в данность. Данность такова: я не знаю, почему наша мама уехала. И почему она перестала с нами общаться. Не знаю. И не хочу знать. Это правда. Потому что знание вряд ли прибавит мне счастья.

Глава 9

– Здравствуйте…

Я поняла, что недавно видела эту женщину, но почему-то не сразу вспомнила, с чем именно она приходила.

– Я уже была у вас…

– Да-да, я помню.

Конечно, да. Она не хотела садиться, стояла у окна. И говорила о том, что чувствует – у мужа какая-то другая жизнь. А я убеждала ее, что человек это не вещь и не принадлежит тебе полностью. Как-то так. Насколько я помню, не убедила.

Сейчас она прошла к столу и села напротив меня, чуть сбоку, как обычно все садятся, и даже чуть развернула стул, чтобы смотреть на меня. Некоторые смотрят в окно, за окном – та жизнь, которая их обманула или разочаровала, кто-то смотрит в стену, на которой висит замечательная картина местного художника – ранний закат, лето, июль, когда еще так хорошо, тепло, тихо – впереди долгий летний вечер, никуда не надо спешить, можно наблюдать, как постепенно тени становятся длиннее, чистое небо окрашивается в разные цвета – фиолетовый, темно-оранжевый, густо-розовый, слушать, как одна за одной начинают петь вечерние птицы и стрекочут сверчки, все громче и громче, ничуть не мешая вечерней тишине.

Женщина взглянула на меня. Какой неуверенный взгляд… А уверенные разве ко мне приходят?

– Я решила все-таки всё рассказать, да… Раз уж я пришла. Просто мне нужно это кому-то сказать. Я… точно знаю, что у мужа есть другая женщина.

– Чувствуете или знаете?

– Знаю. Теперь знаю. Он сам сказал. Сказал, что не может врать, потому что я – это часть него самого́. Но лучше бы… лучше бы я этого не знала. И еще рассказал, какая она. Чтобы я поняла, почему он мне изменял. Потому что я всё всегда понимаю, и за это он меня любит.

Тонкая светлая кожа, видно, как на виске бьется жилка, светлые глаза без краски, нежные губы, чуть-чуть тронуты помадой. Правильный небольшой носик, милая, в молодости, наверное, была очень милая и даже красивая на чей-то вкус. Сейчас усталость и печаль – главное в этом лице. Она, словно услышав меня, улыбнулась. Улыбка сильно не поменяла лицо. Грустный человек улыбается грустно.

– И я хочу спросить вашего совета… Я не знаю, как мне быть. Правда, не знаю. Я думаю об этом с утра до вечера, а ответ не приходит. Я не могу с ним больше жить. И не могу жить без него.

– У вас есть дети?

– Да.

– Мальчик, девочка?

– И мальчик, и девочка. Какая разница? Они скоро вырастут и уедут в Москву, как все. А мы останемся.

– Он же не предложил вам расстаться?

– Нет, конечно.

– Просил прощения?

– Нет. Мне это совсем не нужно. Я просто не понимаю, зачем он сделал мне больно, зачем все это рассказал.

– Ему трудно было жить с тяжестью на душе. Он, наверное, хороший человек. Или слабый человек.

Она покачала головой.

– Он не слабый. Он просто любит себя.

– И вы его любите.

– И я его люблю.

Может быть, мне тоже сходить к психологу? К другому, не к тому, кто живет в моем зеркале. И сказать: «Что мне делать? Я его люблю. И он меня любит. И мы не можем быть вместе. Он не хочет расстаться с женой, которая всегда рядом, много лет, так близко, что этой близости не ощущаешь. Ощутишь, только если вдруг однажды это место станет пустым. И не хочет до конца расстаться со мной. А я не хочу за него бороться, не считаю себя вправе. И не могу никак начать жить без него. Так, чтобы не тосковать, не ждать, не вспоминать, чтобы не чувствовать себя одинокой. Я ведь одинока не потому, что одна. А потому что рядом нет его». Что бы мне сказал хороший психолог? Что жизнь коротка, что в ней есть закаты и рассветы, долгие летние сумерки и брызжущий солнцем март, теплая осень, далекие моря – и это всё не навсегда. Люди приходят и уходят, а ты остаешься один, всё равно. И счастье или несчастье зависит только от твоих ощущений. Тяжело идущая, хромающая пожилая женщина останавливается и с улыбкой слушает заливающегося где-то в ветвях дрозда. А мимо идут молодые, здоровые, глупые родители очаровательного трехлетнего малыша и ругаются так, что в испуге замолкает и дрозд, и все остальные птицы. У кого из них больше счастья? Спросил бы меня психолог. А я бы сказала – у его жены. Ведь она каждый день просыпается и засыпает рядом с ним, она может подойти, обнять его на глазах у всех, может планировать с ним будущее и растить детей. Может – по возрасту – даже родить еще.

Женщина осторожно провела рукой по краю стола. Рука тонкая, ногти недлинные, с аккуратным, явно домашним маникюром, эти руки много готовят, моют, может быть, шьют или вяжут.

– Не могу. Не знаю, как мне быть. Каждый день – му́́ка…

Я постаралась больше не думать о себе – как будто меня нет, как будто я механизм, без прошлого и будущего, без чувств и эмоций. Никому мои чувства особенно не нужны. Нужен разум, а он страдает, когда мною обуревают чувства – пасует перед ними.

Она говорила и говорила, останавливалась и снова продолжала без моих вопросов. Удивительно, как любовь у некоторых женщин наполняет всю их жизнь. Вот как было у меня, особенно те четыре с половиной года, когда мы были с ним вместе. Я думала, что у меня так, потому что нет детей. У нее – двое. Но она живет отношениями со своим мужем. Может быть, они на самом деле – одно целое? Почему тогда она не может его понять, простить? А разве можно простить свою руку, которая стала болеть в локте и мешает готовить, писать, водить машину? Или ногу, которая не хочет ходить, устаёт, ноет? Или спину, начинающую болеть в самое неподходящее время, отвлекающую внимание, заставляющую думать о себе? А другой человек, как бы он ни был близок, все-таки не твоя рука или нога.

Насколько проще врачу, который может прописать физиотерапию, уколы, капельницы, лечебный массаж и скандинавскую ходьбу своим пациентам. А также диету и минеральную воду. Я тоже могу прописать физкультуру, прогулки на свежем воздухе, хорошую музыку и добрые дела. Но меня мало кто слушает и выполняет такие простые рекомендации. Душевная боль лечится трудно, и не все на самом деле хотят ее лечить.

– Вчера вечером… – Женщина остановилась на секунду, но все же продолжила, – он хотел… как обычно… не знаю, как это все сказать… А я… ну не могу, понимаете? У меня его слова в ушах… Смотрю на него, и у меня всё сжимается внутри…

Она снова стала пересказывать, как муж рассказал ей об измене, почти теми же словами, что и в первый раз.

– Сформулируйте свой вопрос.

– Вопрос?

– Да, вы же сказали, что пришли за советом.

Я понимала, что она пришла просто высказаться. Пока будет внутри крутиться эта пластинка, пока не остановится, пока не уйдет обида, ей нужно выговаривать и выговаривать обиду, растворять ее в словах – потихонечку, по кусочку, по капельке. И она будет приходить ко мне и говорить. А я буду слушать. Ей больше ничего не нужно. Не нужны ей никакие мои советы. Она ведь уже всё решила – она с ним осталась жить и приняла эту измену, иначе бы она не ходила к психологу, а ждала развода.

Женщина растерянно посмотрела на меня.

– Так я же… Что мне спросить?

– Сформулируйте свои мысли в виде вопроса.

– Хорошо… – Она подумала. – Как мне быть?

– Жить дальше.

– Но как?

– Подумайте, что вам важнее. Та длинная жизнь, которую вы прожили вместе, или его случайное увлечение.

– Он встречался с ней пять лет.

Пять лет… И мы с ним встречались почти пять лет, четыре года и семь месяцев.

– Он мне врал пять лет. Он зачеркнул всё, что было.

– Нет. Если бы зачеркнул, вы бы ко мне не пришли. Просто сильно обидел вас. Вы можете разъехаться?

– Разъехаться? Как… Я не хочу… а дети как же?

– Вот и ответ. Простите его и живите дальше.

– Не могу. Я не могу понять, как он мне врал пять лет. Смотрел в глаза, обнимал… Не могу. Поэтому я пришла к вам. Я не хочу говорить об этом с подругами. Это унизительно.

– Расскажите, как вы познакомились.

Женщина с удовольствием стала рассказывать, как она познакомилась с мужем, как они поженились, как родилась дочка, потом сын, как они приехали сюда из Москвы, где муж преподавал, но не было перспективы, а здесь ему сразу дали хорошую должность… Чем дольше она говорила, тем больше разглаживались морщинки на ее лбу, тем светлее становилось лицо. Как хорошо иногда бывает в прошлом, как не хочется оттуда уходить. Как странно, что то, чего больше нет, живет внутри меня. И будет жить, пока я живу. Становится частью меня. Вот как эта женщина стала частью своего мужа. Или он – частью нее?

Хорошо самодостаточной Марише. Она сама иногда шутит, что она «плюс на минус» и не нуждается ни в ком. Мариша встречается время от времени с разными молодыми и не очень молодыми людьми, но никто из них не задерживается надолго в ее душе и жизни. Разве что один, за которого она собиралась замуж. Но то ли долго собиралась, то ли он не знал об этих ее намерениях или не поддерживал их – Мариша не любит говорить об этом всерьез, предпочитает отшучиваться. Но я не такая. Я совершенно не самодостаточная, мне нужен человек, с которым я становлюсь собой. Потому что я должна любить, я должна ухаживать, я должна заботиться. Конечно, я забочусь о своих котах, и они этим беззастенчиво пользуются. Но это все-таки немножко другое.

– Вы верите в Бога?

Я спросила, потому что женщина замолчала и так сидела некоторое время, как будто забыв о моем существовании.

– Нет. То есть… иногда верю. А что? – Она вскинула на меня глаза. – Саша не верит.

Саша… Слишком много в моей душе связано с этим именем. Как странно параллельно порой складываются судьбы.

– Почему вы спрашиваете?

– У Бога иногда есть ответы на те наши вопросы, на которые у человека их нет.

Женщина отмахнулась:

– Нет. Я так не хочу. Саша говорит, что это рабство. Что мы родились свободными и свободными умрем. А зависимыми нас делает жизнь. Любовь, религия, наши увлечения, даже дети.

У меня что-то стукнуло внутри.

– Часто он так говорит?

– Что?

– Нет, ничего, продолжайте.

Чем дольше она говорила, тем сильнее стучало мое сердце. Я даже перестала слушать ее на некоторое время и потом просто заставила себя вслушиваться. Может ли быть такое совпадение? Надо спросить, как ее зовут. По нашим правилам человек может написать любое имя, когда приходит – настоящее или нет. Я не знаю, как она записалась у Юлечки. Кажется, в прошлый раз она представилась Татьяной, причем как-то неуверенно. Неужели это его жена? Я как будто выспрашивала ее… Но она же сама сюда пришла, тоже не зная, кто я. Но ведь и я ничего не знала… Я и сейчас не знаю. Я только могу догадываться. Если она – Вика… Если, конечно, он назвал мне ее настоящее имя… А мог не назвать? Не знаю… Я уже ничего не знаю, ни в чем не уверена…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.