Комбат Найтов
Седьмое небо

Глава 1. Неизвестный 1947-й год

Как оказался здесь – я не совсем понял: несколько часов назад я сел в поезд в Арсеньеве, куда перегнал на гарантийный ремонт Ка-52, который замучил техников своими отказами: то одно, то другое, то третье. И ехать недалеко, до Хабаровска-2. Нас отвели для получения новой техники туда, а так, последнее время, базируемся в других местах, немного западнее, есть там такая территория «404», и там требуется частенько работать по земле. А техника имеет противное свойство: «изнашиваться». Вот нас и отвели, дескать, на отдых. Мало того, что не домой, так еще и четвертый месяц никак не можем объявить, что перевооружение закончилось. На голове у меня солидная шишка, но кому из нас она принадлежит я еще не разобрался. Мой «визави» – лейтенант-летчик-истребитель, впрочем, по документам он стал лейтенантом четыре дня назад, хотя служит уже давно, с 1938-го, девять лет. Сам я – полковник, заканчивал Качу, был истребителем, затем пришлось переучиваться, когда вертолетчикам понадобились «истребительные навыки», уходить из армии и потом возвращаться: предложили поработать испытателем под Москвой, а с 2009-го года машина, которую мы готовили, была задвинута в то место, через которое у нас гланды удаляют. Так как со здоровьем все нормально, то пригласили в Торжок, готовить кадры для подобных машин. Несколько командировок по «горячим точкам». В итоге, принял вертолетный полк в конце 2021 года. Два года отбарабанили, затем прилетели в Хабаровск и несколько застряли. Но почему все о себе да о себе? Так молчит лейтенант. Судя по всему, придется мне одному выкручиваться. Едет в Улан-Удэ переучиваться на новую технику. Зовут Андрей, 20-го года рождения. С наградами не так густо, но есть интересные: французский орден «Кавалера ордена Почетного легиона». Насколько я понял, воевал он в 1-м ГИАК, если с французами пересекался. Тут же сплошная секретность: В/Ч-номер, П/П-номер. Завалюсь я на этом, если не очухается. Едет из Владивостока, четверо суток назад в летную книжку внесена запись о том, что им были сбиты два «РБ-29М». Ничего себе! Ладно, едем в Улан-Удэ, будем выручать парня. А что со мной произошло – я не знаю. Полный провал в памяти. Помню, что сердце закололо, вышел в тамбур, душно стало в вагоне. Утром стало известно, что шишка не моя, «подрезали» лейтенанта ночью в тамбуре, куда он покурить вышел. Проводница его подобрала, в свободное купе положила, перенесла его вещи. Все-не-все, я не знаю, но меня она успокоила, спросив не сперли-ли у меня денежный аттестат. Аттестат был на месте, поэтому в Хабаровске, стоять там будем долго, можно зайти в сберкассу и получить. Что я и сделал. Пересекли Амур, в Арге в купе появились два милиционера НКПС, которые принесли полевую сумку, подписанную моей новой фамилией. В ней оставались какие-то бумаги. Спросили о деньгах, я показал аттестат, с которого во Владивостоке снято 700 рублей. Удивительное дело, «мент» вытащил из кармана и отсчитал эту сумму.

– Обидчик твой уже покойник, а денег в сумке было много. Они ему ни к чему, а тебе пригодятся.

С меня он попросил только расписку. Еще я расписался в протоколе, который они составили. Трое суток до Улан-Удэ ехал спокойно, потом начал немного волноваться. Все-таки, между нами хренова туча лет, другие уставы, другой сленг, который в авиации весьма распространен. Но, появилась небольшая надежда, что лейтенант жив, просто ударили его качественно. Ничего, двадцать семь лет, молодой еще, оклемается!

Утром на четвертые сутки, прибыл в Улан-Удэ. Парнишка еще постанывает у меня в голове, но мысли пока бессвязные. Делать нечего: на площади у вокзала стоит «лучший друг летчика», длинноносый зеленый автобус, изготовленный из автомобиля ЗиС. Поднимаюсь и спрашиваю у водителя:

– Вы не подскажете: как попасть вот сюда? – я показал свое предписание.

– Я туда не еду, мы на Уду, это в другой стороне. А автобус на «Сокол» будет через полчаса. Обычно вон там встает. Там навес есть. Подожди его там.

Ждать пришлось довольно долго, но водитель разрешил пройти в салон, и через час остановил автобус возле штаба. Там меня задержали ненадолго, тот же автобус забросил меня на еще одну площадку в Иволгинске. Рядом находился колхоз «Красная иволга», военный городок носил название по этому колхозу. (Позже на месте старых казарм остался небольшой полигон и стрельбище.) Именно там находилась покрытая металлическими плитами ВПП, три казармы и центр переучивания «Сокол». Еще две площадки находились на востоке и на севере от самого поселка «Сокол». Но там базировались поршневые самолеты Ла-9 и Ла-11. Два реактивных самолета «МиГ-9» были спрятаны в ангарах в Иволгинске. Вот такая секретность! В штабе меня уже оформили, вопросов особо не задавали. Здесь базировалась учебная эскадрилья 117-го ЗАП. Я доложился о прибытии комэску.

– Да, мне уже звонили. А ты в курсе: на что подписался?

– Нет, не особо. Направил меня сюда командарм 10-й.

– Считай, что сослали. За какие грехи?

Я передал ему летную книжку.

– С сорок третьего года и двадцать шесть боевых? А самолеты-то кто сбивал? Ведущие дарили?

– Разрешите не отвечать на некорректные вопросы?

– Интеллигент, што-ле?

– Где-то так, по большому счету.

– Интеллигент, значит, интеллигент, ничего, обломаем. – пообещал «красивую жизнь» комэск. Но направил его жить не в казарму, к которой бывший старшина давно привык, а в Иволгинск, на квартиру. Красивым словом «квартира» – это строение было не назвать. Знаете, что такое: саман? Это глина, перемешанная с соломой, из которой делались необожженные кирпичи. Затем они подсушивались на солнце, и укладывались в стены. «Раствором» служила жидкая глина. Лес здесь, в степи, почти не растет. Большая часть домов в поселке была такой. Сверху это сооружение было накрыто толстым слоем соломы. Вдоль «короткой стены» были сложены местные дрова: кизяк. Это сено, пропущенное через корову. Колхоз был животноводческий, коровы находились почти круглый год на свободном выпасе, в стойлах стояли только удойные коровы. Травы здесь растут хорошо, коров много, местные жители собирали кизяки и складывали это дело в стопочку на солнечной стороне дома. Этим и топились, на кизяке готовили пищу. Хозяйка, вдовая молодуха, с явным интересом рассматривала «меня». Война закончилась, в колхозе, в основном, одни женщины остались. Из мужиков было несколько инвалидов, тоже пользующихся популярностью, несколько подростков, и довольно большое количество стариков. До войны «Красная иволга» была процветающим колхозом.

– Ну, лейтенант, давайте знакомиться? Марина меня зовут. – она выставила на стол казанок с картошкой, и ловко счищала с неё кожуру, изредка поддевая её ножом.

– Меня зовут Андрей.

– И «неженатик», как все, сюда приезжающие? Потом выясняется, что жена где-то там есть.

– Нет, Марина, не женат. – это я знал точно, среди документов была и справка о смерти, и собственноручная биография. Хозяйка еще раз изучающе посмотрела на меня, вышла в сени, вернулась, держа под фартуком солидного размера бутыль с самогоном. Гоняли за него крепко, но все равно гнали. Но на стол бутылку она не поставила. Мне самому пришлось доставать из чемодана банку американской тушенки и «казенку», водку с белой наклейкой и залитой сургучом пробкой. Водка котировалась выше. Хозяйка даже повеселела, жилец оказался «не жадным».

– Сюда-то какими судьбами? Надолго?

– На переучивание, и ненадолго. Месяца два-три.

– Все так говорят, а остаются навсегда. – хмуро сказала Марина. Чуть позже выяснилось, что три человека, проживавшие в той комнате, в которую меня поселили, остались здесь на кладбище колхозном. Топливо на «МиГе» должно было иметь немецкую присадку, сделанную из метилового спирта. Этой присадкой травились технари, пытавшиеся ее перегнать, а из-за ее отсутствия взрывались двигатели. Она детонационные свойства повышала. Тогда я этого не знал, но насторожился, так как второй человек мне говорил, что дело не совсем простое. Дело в том, что немецкие двигатели летали на синтетическом бензине в смеси с метиловым спиртом. А такое топливо в стране не производилось. Смесь изготавливали «на коленке» техники, проверяли детонационную стойкость, и заправляли самолет. А там – как повезет. При недостаче спирта двигатель взрывался, при избытке – останавливался. Именно поэтому реактивная техника в Германии в конце войны применялась редко. С двигателями работали, через некоторое время сумели перевести их на ТС-1, потом на «четверку», и даже на «восьмерку». Но это было «потом».

С «хозяйкой», естественно, об этих технических проблемах никто не разговаривал. Я, краем уха, от отца, знал об этой проблеме: он переходил на реактивную технику именно в это время, начинал еще в Ростоке, где стоял их полк, а на этом аэродроме было много реактивных «Ме-163, 262» и «Не-162». Первые подлёты на этой технике он выполнил там. Потом их перебросили на Дальний Восток, а первый полет на «МиГ-9» он выполнил уже в 1948-м. Уже на модернизированных двигателях под наше топливо. Мне повезло меньше, мне предстояло летать на BMW-003 и JUMO-004, причем не на тяжелом керосине, а на смеси бензина и спирта. Фактически, эта смесь использовалась для двигателей: BMW-003, но каким-то образом именно ее рекомендовали немцы, и первые года все летали на нем. Потом обман вскрылся, но это было позже. Хозяйка быстро охмелела, ей бы вообще не пить, да еще «гости» появились. Соседки зашли на огонек. Их она водкой не поила, на них и самогон ей было жалко тратить. Соседки довели даму до постели, а я выпроводил их из дома, хотя слышал, что они уселись на лавочке под окнами спальни Марины и долго лузгали там семечки, ожидая продолжения банкета. Скорее всего, такие-же вдовы, как и сама Марина. Я уже видел десятый сон, когда заскрипела дверь, и на меня сверху навалилась дама. Типа, что ж ты делаешь, подлец, раззадорил и в кусты? Да не раззадоривал я тебя! Все было тихо и мирно. Соседки приходили, они тебя раздели и баиньки уложили.

– А с ними-то что не ушел?

– Да не люблю я пьяных баб. Не интересно.

– Козел! – сказала Марина, обиделась, но не ушла. Легла рядом, немного поворочалась и уснула. Уже позже комэск признался, что её квартира числилась квартирой покойников, поэтому он меня туда и сослал, не понравился я ему с первого раза. Позже мы нашли общий язык с ним. И с Мариной – тоже. Вышла замуж она перед самой войной, муж ушел на фронт еще в 41-м, она родила мальчонку, который через год умер, скарлатина. В начале 45-го муж был жив и воевал в Венгрии. Потом письма перестали приходить, но и похоронки не было. С 1946-го числилась вдовой. Никаких преимуществ это не давало. Трижды влюблялась в постояльцев, все погибли. Помирились мы с ней утром, после завтрака, было воскресенье, и мне на службу идти не требовалось. Марина встала рано, корова в хлеве замычала, требуя, чтобы ее подоили. Я встал следом за ней, но после того, как она вышла из комнаты. Оделся, умылся. Вошла хозяйка с крынкой молока.

– Молочко свеженькое будешь, Андрюша?

Я кивнул, она налила молоко в большую кружку. Отрезала два крупных куска хлеба и села рядом.

– А ты?

– Я уже пила. Тебе наговорили на меня?

– Кто?

– Летчики и соседки.

– Я знаю о тебе только то, что ты сама сказала. Соседки твои уложили тебя спать, а сами долго сидели под окнами. Они у тебя открыты были.

– Ты ко мне не входил?

– Нет, ты пришла ко мне ночью.

– Я на тебя обиделась!

– Почему и зачем? Я, вроде, ничего не сделал.

– Вот именно, а мне этого хотелось. Ты думаешь, что это нужно только вам?

– Я ничего не думаю. Водка была лишней, тебя с нее развозит. Соседок обругала: «Зачем приперлись?»

– Да разговоры пошли, что все, кто селится у меня оказываются на кладбище. Они и пришли посмотреть на нового кандидата в покойники. Ведьму из меня спешат сделать. А я не ведьма. Просто жить хочу, и не одна.

– Насколько я понял, у них те же проблемы. Нет?

– Такие же, только они похоронки на мужей получили. Я – нет. 10-го мая 1945-го года пропал без вести, вышел из госпиталя в городе Печь, в часть не прибыл. Война же кончилась! До сорок шестого у меня никого не было, хотя на постое стояли летчики из ЗАПа. Пять лет никого не было, я Николая ждала. Потом поняла, что жду напрасно. А тут вместо ЗАПа устроили переучку. Миша, он обходительный такой был. А меня уже просто трясло, я же пять лет без мужика. Говорил, что любит, что женится. Женат он был. Уехал к ней. Потом замполита поселили, Волочкова. Он и сейчас здесь. С ним мы дружили, но не более того. Потом к нему Валя приехала, с ней тоже дружим. А переучка началась, трое подряд, все молодые. Все «сергеи». Красавцы, слов нет! И один за другим. Все здесь лежат. Тебя, Андрюша, привел Прохоров, учти, сам он на «МиГах» не летает. Там что-то не так, двигатели взрываются. Машка Завьялова с инженером вашим спит, живет он у нее. Она говорит, что смертники вы все. Ты этого, видимо, совсем не знаешь. Я же хотела тебе все отдать, а ты меня не взял.

– Марина, давай не будем об этом. Эти все дела решаются на трезвую голову. Иначе: «не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки». Слышала такое?

– Слышать – слышала. Я что, не красивая?

– Красивая. Если что-то получится, то получится, но, без водки. Пойми меня правильно.

– Я тебя поняла. Вот именно такой мужик мне и нужен. Я – нашла, то, что я хотела.

Ну что ты с ней сделаешь? Только то самое. Она раззадорила себя этими мыслями, у нее все получилось почти мгновенно. И у меня появилась подружка. Кстати, «моего визави» это тоже коснулось: тело-то его! Заговорил!

Сон прервал голос дежурного по СКП: «Боевая тревога! Дежурному звену – взлет!». Шлемофон, лежавший на бедрах, схвачен двумя руками, «косичка» с «папой» СПУ привычно брошена на правое плечо, краги в руку и бегом! Выскочив из «комнаты отдыха», имевшей отдельный выход, «последний старшина-летчик» побежал к стоянке. «Звена», как такового, не было. В комнате должны были находиться четыре летчика, но никого не было. Технари уже запустили двигатели четырем машинам, но от СКП бежал только один летчик. Его машина стояла второй в ряду. Доклад техника, правая дверь «Кинг кобры» открыта. Левая рука привычно отклоняет заглушку на борту, помогающую забраться на дорожку на плоскости. Затем старшина исполнил «Пируэт»: в «кобру» садятся задом, а затем вбрасывают в кабину ноги, при этом левая нога должна быть выше правой, чтобы перебросить её через вал винта. Вот полковые шутники и прозвали это движение «пируэтом». Следом за ним на крыло впрыгивает Кузьма, техник. Он помогает набросить ремни парашюта, и подает плечевые справа. Три щелчка на замке парашюта, затем поясной. Плечевые просто наброшены. Щелчок «пап-мамой», поворот ручки подачи кислорода, левая рука прижимает маску ко рту, и старшина «закусывает удила», проверяя поступление кислорода. Правая рука возвращает кран на место. Эта же рука вверх до плеча, пальцы показывают знак «Закрывай». Кузьма откинул щеколду, и помог закрыть дверь, но не спрыгнул, как обычно, а стоит, держась за форточку. Наклонился куда-то к хвосту, затем сунул записку старшине и спрыгнул с крыла. Старшина прочел писульку: дежурный написал только позывной «сурка», так что, у командира полка небольшой запой, задание придется выполнять одному.

– Я – первый, добро на взлет!

– Первый, взлетайте!

Дежурное звено еще со времен войны, ставилось так, чтобы взлетать с места. Старшина подал руками сигнал убрать колодки, Кузьма нырнул под крыло и вынырнул с противоположного борта с двумя тросиками в правой руке, на которых болтались два упора. Прибавлен газ до полного, отданы тормоза, и «кобра» побежала по полю. Отрыв, рукоять уборки в верхнее положение. Планшет на коленку и слушаем задание: Курс 195, эшелон 120, следовать к Славянке. От Славянки вправо к Хасанскому. По данным перехвата, из Бусана вылетело два борта. Следуют в квадрат 02-34. Как поняли, приём?

– Понял, ноль два тридцать четыре. Опять «Мэрид леди» летит.

– Ноль-ноль-ноль. – передал дежурный, приказывая замолчать.

«Одно хорошо: в том углу связи с полком не будет! «Сурок» сейчас протрезвеет, и начнет права качать. Сколько это еще будет продолжаться – одному богу известно!» – подумал старшина, четвертый год подряд летающий ведомым командира полка. Лететь не так далеко, примерно 200 километров, полчаса на крейсерской. Маршрут знакомый, там разворачиваются американские разведчики, отслеживающие перемещения войск и грузов в Северной Корее. Пересекать границу нам запрещено, хотя за ней стоит дружественная армия. Американцы повадились начинать маршрут отсюда, чтобы проследить все поезда на перегоне от Хасана до Пхеньяна. У корейцев, вроде как, авиация есть. Им передали еще до войны с Японией, но опытных летчиков там практически нет. Они еще только учатся.

Ситуация сильно напоминает предвоенные 1940-1941 года, когда немцы из группы полковника Ровеля вели разведку западных округов СССР, а у нас не было высотных самолетов, могущих достать Ju-86 и Ju-88S, как по высоте, так и по скорости. «Kingcobra» совершенно свободно могла достать RB-29M или его собрата FB-29A. На машине, на которой летел старшина, стоял двигатель V-1710-93 с дополнительным свободным нагнетателем. Его высотность (без провалов по двум границам) была выше, а по скорости с ним не могли сравниться ни «Мустанг», ни «Спитфайр», во всяком случае в 1947-м году. С двумя «маленькими» «Но»: только на большой высоте и с незаполненными крыльевыми баками. Поэтому старшина сразу после взлета перевел расход «из крыльевых баков». Первые сто километров шел на высоте 6 000 метров, затем закрыл форточки, зажал их, герметизировав кабину и полез наверх, к самому потолку. Дежурный по СКП майор Маношин, штурман полка, молчал, несмотря на доклад о повороте на Хасан и изменение высотности. Константин Васильевич не пил, и не входил в «когорту» комполка. Будем надеяться на то, что не успеет «сурок» проснуться.

Набрав высоту по полученному приказу, несмотря на то, что до цели было еще достаточно далеко, старшина начал внимательно осматривать носовой сектор. Увы, целей не было видно! Неожиданная помощь пришла по радио.

– «Шестьсот сорок п-п-первый», каскад! – «Каскад» – это флотский авианаводчик.

– Слушаю, каскад.

– Убавляйся, им еще пятнадцать минут сюда ползти, покрутись.

– Понял.

Старшина вновь выложил на коленку планшет, поставил «кобру» на мелкий вираж, и начал считать на круглой логарифмической линейке. Затем перенес точку, отложив радиус средней скорости разведчиков за 15 минут. Изменил, уменьшил, крен, пошел по более пологой окружности.

– Каскад, я их вижу, уточните мою точку относительно нитки.

– Крутнись обратно и выходи на курс через 50 секунд.

– Вас понял.

Переложив машину, старшина смотрел на приборную доску сверху слева. Секундная стрелка лениво перескакивала с одного деления на другое.

– На курсе!

– Отлично, прибавляй, им две минуты до границы. Я сообщу.

Американцы были чуть ниже, а малый газ не давал инверсионного следа. Дымно-ледяные спутные струи двух разведчиков явно проступали на фоне сплошных облаков, характерных для здешнего раннего лета.

– Обрезай и принуждай к посадке! – дал команду авианаводчик.

Обычно этим маневром все и заканчивалось! Когда в хвост паре бомберов сваливается звено «кобр», то амеры, как только обнаруживали истребители, ложились на курс отхода. А в этом случае этого не произошло. У FB-29-10 – двенадцать огневых точек, управляемых как стрелками, так и командиром огневых установок. Увидев одиночный истребитель, с переворотом заходящий им в хвост, ведущий чуть сбросил ход, а ведомый слегка прибавил. Они пошли к крылу крыло, ощетинившись 24-мя крупнокалиберными браунингами. Курс они не меняли, шли по своему заданию. Еще на перевороте старшина понял, что сближаться нельзя, изрешетят. Он убрал обороты и перевел двигатель на нулевой шаг. Это категорически запрещалось, но играя шагом он добился того, что чуть провалился под разведчиков и после этого задрал нос на малом шаге. Почти завис на горке, прибавил обороты и шаг, уравнялся по скорости, и взглянул в открытую таблицу переговоров. Переключился на 16-й канал, и на ломаном английском объявил, что самолеты США, следующие курсом норд в районе озера Хасан, нарушили границу СССР и обязаны следовать на посадку. В ответ раздался хохот и длинная тирада на английском. Старшина переключил станцию и спросил авианаводчика:

– Что говорят?

– Смеются, говорят, что у тебя хотелка не выросла.

– Понял, до связи!

Глава 2. Неудачная шутка и ее последствия

Половину 1944-го над Курляндским котлом он летал на «убивце»: Як-9ДУ. У него была 45 мм пушка с мизерным количеством снарядов. Его «Кинг кобра» имела нормальный гиростабилизированный прицел, единственное что, точка прицеливания на нем автоматически не переносилась. Вычислитель не работал. Но замерить дистанцию он мог! Внес 141 и 1 (размах крыльев в футах), а кольцо поставил на тысячу ярдов. Чуть прибавил шаг и пошел на сближение. Как только законцовки коснулись кольца, произвел одиночный выстрел из пушки. Проследил трассу и перенес точку прицеливания. Выстрел! Взрыв на обшивке! Два подряд, удерживая марку, еще один взрыв. Обратил внимание, что начал сближаться, опять заиграл шагом, и накатился на ведущего снова. Выстрел! Попал! Еще один, тоже там. Вдруг из ведущего вырвалось пламя, и он сбросил ход, а его огневые ощерились огнем. Старшина поднырнул под трассы, ушел в сторону и, прекратив атаковать ведущего, атаковал снизу ведомого. Так как угол был довольно большой, то из пушки не работал, бил из двух крыльевых крупнокалиберных «Браунингов», имевших большой запас патронов. Добившись попаданий, увидел, что ведомый, у которого моторы не пострадали, резко прибавил обороты, пытаясь выйти из-под обстрела. Пара разделилась, и атаковать стало немного проще. Старшина чуть в стороне набрал несколько сот метров, выполнил змейку и оказался в хвосте ведомого. Уже были видны результаты обстрела: кормовая установка смотрела в сторону и не работала, но менять установку прицела старшина не стал, и атаковал противника из 37 мм пушки, работая в центроплан. С такого расстояния целиться по мотогондолам было бессмысленно. Добился четырех попаданий с двух одиночных и двух двухпатронных выстрелов. Замолчала верхняя носовая башня, счетверенное «помело», и он решился набрать высоту и ударить по кормовой. Заходил точно с хвоста, в непростреливаемом секторе высокого киля. Ударил из четырех пулеметов, и на проходе добавил в упор из пушки четырьмя одиночными по фюзеляжу. Один из ОФов разорвался между кокпитом и носовой башней. После этого RB завалился чуть влево и пошел на разворот. То есть частично потерял управление, так как прекратил выходить из советского воздушного пространства. До границы ему оставалось не так много, десяток километров. Но старшина увидел, что ведущий сумел погасить пожар на борту и находится на курсе отхода. Пришлось атаковать его на встречном курсе, на разворот времени бы не хватило, а у того были остановлены внутренние двигатели, и сильно поддымливал один из крайних. Носовая верхняя башня вела огонь, но била в сторону, оказалась рассогласованной. Так что, работал прицельно только пулемет бомбардира. Пройдясь по остеклению из всех стволов, старшина ушел на косую петлю, получив при этом несколько попаданий от кормовой башни. Но «кобрик» слушался, появившаяся было «радуга» за хвостом затянулась и оборвалась. Ведущий самолет вращался в плоском штопоре и уходил вниз. А за ведомым появились купола «ирвингов», шесть парашютов. Он, по-прежнему, шел курсом 30 градусов в сторону Владивостока, но начал задирать нос, у него остановились внешние движки. Самолетом явно никто не управлял. Топливо еще было, поэтому старшина, на всякий случай, прошелся еще раз сверху, ударив по центроплану последними, из 58-ми, снарядами из пушки. Носовые пулеметы тоже прекратили вести огонь.

– Каскад, шесть четыре. Что с нижним?

– Восемь куполов, падает, из штопора не выходит. Второй загорелся, больше никто не выходил. Отличная работа. Сам как?

– Залатают.

– Можете оставить район, доложил НШ, он поздравляет с победой.

Через полчаса старшина сел в Воздвиженке. Кроме Кузьмы, его никто не встретил. Зашел на СКП, доложился майору Маношину.

– Молодец, но зря ты это сделал, не надо было их валить. Звонил Папивин, вылетел сюда. Что щаз будет! Не уходи далеко. Петру Ивановичу доложись. Черт, не успел я тебя проинструктировать.

– Да, блин, завел меня этот гад, дескать, «женилка не выросла».

– Да, ладно. Живой, а то, что три дырки привез, так это мелочи. Иди в штаб.

С замом у старшины были нормальные отношения. Он в полку давно. Старшина появился в нем весной 1943-го, полк уже стал гвардейским, после ввода и первого боевого именно Муравьев, тогда комэск, подал рапорт, и вечером, тогда старший сержант, стал гвардейцем, с записью в красноармейскую книжку. Это обстоятельство позволило вернуться в полк после ранения на Курской дуге. Полк под Брянском понес очень тяжелые потери, и их отвели на переформировку в самом начале сражения. С лета по декабрь 1943-го лежал в госпиталях и «отдыхал» в санаториях. Сумел пройти медкомиссию, после проникающих в грудную клетку, отлетать три месяца в ЗАПе, и получил направление в тот же самый полк. Была такая привилегия у гвардейцев. Полк базировался на 1-м Прибалтийском, предварительно отличившись в операции «Багратион». Речка там есть Курляндская Аа, и город Митау. Вот там полк и стоял. Активная часть боев уже закончилась. Немцы хорошо организовали оборону Курляндии, а немецкий флот уверенно снабжал прижатую к морю группировку всем необходимым. Во время первой фазы операции 3-я воздушная армия выбила авиацию противника, и мужики расслабились. В котле истребительной авиации не было, штурмовики и бомберы начали летать без прикрытия. В один из сентябрьских дней полк Пе-2 взлетел бомбить Стенде, но вернулось только несколько машин. Старшина уже успел сдать район, дважды облетал его именно с Муравьевым, который в полку и отвечал за летную подготовку. Герой Советского Союза, тогда майор, сейчас подполковник. В общем, они взлетели парой, командование требовало найти аэродром истребителей противника. Все было в порядке, на земле связь работала. Пошли в набор, вошли в облако, на выходе старшина самолет майора не увидел. Ответа на запрос не пришло, связь с КП тоже куда-то ушла. Маршрут майор проложил еще на земле, поэтому старшина пошел по нему. Поднялся до Юрмалы, там артиллеристы пытались потопить какой-то самотоп, но мазали. Старшина прошелся над баржей и обстрелял ее из пулемета. Она остановилась, после этого артиллеристы по ней попали. А старшина продолжил поиски майора. Возвращаться он, честно говоря, просто побоялся. В итоге, пройдя над Рижским заливом и довернув по маршруту к городку Роя, самолет ведущего он так и не нашел. Зато юго-восточнее села Руда увидел взлетающих «фоккеров». Ума хватило тут же залезть в облако, хотя официально допуск к СМУ он еще не получил, и более 70 километров идти в нем, при этом умудрился не заблудиться, и не забыл снять на АФА ту самую площадку с «фоккерами». А его уже полчаса «искали»! Обзванивали НП. Из Юрмалы сообщили, что одинокий «Як-3» появлялся, с полосами на хвосте 1-го ГИАК, проштурмовал самоходку в заливе, помог её утопить.

– Это не наш, наш – молодой, только-только в полк прибыл из ЗАПа. На запросы не отвечает.

– Самолет ушел в залив, больше не видели.

Бензина у «Як-3» хватало на сорок пять минут, на сорок третьей минуте старшина коснулся земли на «родном» аэродроме. Зарулил на стоянку, и увидел, что самолет ведущего раскапочен, и в нем ковыряются механики. На КП узнал, что «закладную» на него уже подали, что потерял ориентировку, ушел со связи, и подлежит суду военного трибунала, если жив. Он стоял живой, а «сурок» его костерил последними словами.

– «Не знаю, товарищ командир!» – передразнивал его майор. Оказалось, что выпала антенна рации, она не в кабине, она за бронеспинкой в другом отсеке. И что задание он выполнил, не заплутал и прошел по маршруту, большую часть которого прошел в «слепую», чтобы привезти снимок. А у майора Муравьева отказал «М-107», который обломил привод нагнетателя. Команду на возвращение он ведомому дал, но тот ее уже не услышал. Прилетевший командующий армией, а несколько полков успешно перекопали всё поле под Рудой бомбами и снарядами, сам вручил «Красное Знамя» старшине. Замполет Муравьев доложил начальству:

– Из молодых – он лучший. Уверенно держится за хвост. Хорошо ориентируется. Прекрасно стреляет. Умело использует РУД и активно пользуется изменением шага винта. Где он этому учился – не знаю. Я ему несколько раз проигрывал в учебном бою, именно за счет его неожиданных маневров. У молодых ведь как: полный газ и к ручкам управления они даже не прикасаются. Только то, что между ног, даже педалями почти не работают. У него двигатель активно используется при маневрах. Интересный мальчишка.

Именно благодаря этим словам, через пару дней «сурок» поставил его в план полетов своим ведомым. Летели в тыл. Сам командир летал не очень часто. В начале войны начальство требовало от командиров «не оставаться на земле», затем эти приказы практически перестали отдаваться. Одно хорошо, чисто на земле не держал, вскоре старшина стал вводить молодежь, подтягивать им пилотирование, стрельбу и тактику. Времени у него было несколько больше для этого. Муравьев ему доверял, хотя далеко не сразу. А «сурок» стал «сурком» тоже в сорок четвертом. Виной тому был командир полка «Нормандия-Неман», входившего в 1-й ГИАК. В бою тот получил повреждение, и ему на хвост сел «фоккер». Ролан де ла Пуап запросил помощи, и «сурок», имея преимущество по высоте и скорости, пошел на немца, но промахнулся и проскочил. А вот его ведомый заранее оттянулся, успел облегчить винт, прицелиться и сбить «фоккер», затем прибавил и догнал на вертикали своего командира. Если бы не этот маневр, то француз был бы сбит. Но это «сурок» крепко запомнил и до сих пор простить не мог. В результате, несмотря на всякие разные приказы, и шесть сбитых, четыре из которых были «японцы», уже в сорок пятом, старшина подлежал увольнению из рядов РККА именно в этом году. Документы на это уже готовятся в штабе, куда он и направлялся.

– Здравия желаю, товарищ подполковник.

– И тебе не хворать. Можешь не рассказывать, уже знаю. Через семь минут сядет Папивин. Второе февраля, увы, не наступило. Он спит, и пьян в дымину. Так что, ждем командование. Учти, Папивин всегда ему благоволил.

– Я знаю.

Громадный DC-4, второе название «C-54 Скаймастер», сел без коробочки. Начальство может себе это позволить. Естественно, последовал разнос. Хотя сами придумали доплаты за боевое дежурство. С супругой у «сурка» сложные отношения: на фронте он с 1942-го, целомудрием особо не страдал, и продолжал заниматься этим и на ДВ. Плюс любил залить за воротник, а жена обожала «включить пилу» по этому поводу. И «сурок» нашел способ! Он назначал себя, замполита и парторга полка на боевое дежурство, обычно в ночь с субботы на воскресенье. Американцы в воскресенье практически никогда не летали. Но вот именно сегодня на ту сторону пошел внеплановый эшелон, с танками «ИС-3» для Кима. Командиру полка об этом, естественно, никто не сообщил. Старшина, тоже, понятия не имел ни о каких танках. В результате состоялся этот бой с нарушителями воздушного пространства. Святую троицу увезли в комендатуру Уссурийска, после этого генерал-полковник обратил внимание, что рядом с Муравьевым ходит «Старшина».

– Твоя работа, что ли?

– Моя, тащ генерал-полковник.

– Кто тебя выпустил?

– Штурман полка, он был дежурным.

– Ему самому надо было в «кобру» сесть!

Старшина отрицательно покачал головой. Маношин – он тоже Герой, но летает на «Як-9У», на «кобру» не переучивался.

– Не было никого, тащ командующий, тревогу объявили, но на сбор ушло время, я уже над Хасаном был. Но справился же.

– Слушай, а ты почему с буковкой «Т» до сих пор ходишь? Демобилизоваться решил?

– За меня решили. Когда в 43-м приказ вышел, я в госпитале лежал, и было не совсем понятно: выживу или нет, и буду ли летать. Потом ЗАП. Там очень хорошо учили, инструктором у меня был Серегин, Владимир Георгиевич, летчик-испытатель. Летать он меня научил. А потом, вы, наверное, помните, когда я третью группе «Зеленой задницы» нашел.

– Да-да, помню.

– А когда ее добивали, то де ля Пуапа они довольно сильно повредили. Мы были выше, и командир откликнулся на его просьбу о помощи.

– Это я тоже помню. – усмехнулся генерал-полковник.

– После этого боевых вылетов у меня не было. Только сопровождал командира в тыл и обратно. И вводил молодежь. Повоевать удалось только во время войны с Японией. Четыре сбитых. Командир ВЛК проходил и задержался в Иркутске. Меня Муравьев брал с собой на свободную охоту.

– И ты решил уволиться?

– Нет. Кроме 2-й Одесской авиашколы во Фрунзе, другого образования у меня нет, тащ генерал. И там: ускоренный курс 1942-1943 годов, шесть месяцев, зимой. Выпустился в марте, и сразу в этот полк, минуя ЗАП.

– Почему?

– Есть хотелось, кормили очень плохо, кожа да кости были. А в ЗАПе фронтовой нормы не выдают. Здесь откормили, и успел два боевых выполнить. Стрелял, даже попадал, но как сел практически не помню.

– Я тебя понял. Со здоровьем как?

– Не жалуюсь.

– Сколько пробоин привез сегодня?

– Три.

– Дай-ка летную книжку! Угу, подходишь! Вот что, лейтенант. Поедешь в Улан-Удэ. Там переучишься на реактивную технику, и оттуда в высшую школу воздушного боя, в Липецк. Сегодня отдыхай, завтра жду тебя в штабе.

Разговор был при исполняющем обязанности командира полка, так что в штаб 10-й ВА приехал новоиспеченный лейтенант. Три ордена и три медали. Плюс две желтых и одна красная полоски на правой стороне кителя.

Все это я умудрился «раскопать», как только удалось вывести парня из комы. Я ему не слишком понравился, говорю и думаю не так, как он привык. Но куда деваться, если сам он голоса лишился. А не фиг смолить в тамбуре и ночью! Но главное было не в этих сведениях, а в том, что он помнил о тех машинах, на которых он летал. Я ведь к такой рухляди даже не прикасался. И шанс провалиться был просто огромным. А так: еще повоюем! Мне даже легче, чем ему, ведь он не знает: почему трое его предшественников ушли в беспосадочный полет. А я немного в курсе. Вот завтра мы и начнем удивлять комэска Прохорова, что зря он так относится к интеллекту. И Марину тоже удивим, она ведь, чисто по-женски, пожалеть нас решила. Дескать, такой же смертник, как и трое до него. А нас жалеть не надо! И хоронить, тоже, рановато. Здесь были, такие же, как Андрей, «летуны», с неполным средним образованием, а я – военно-инженерную академию имени Жуковского заканчивал. На реактивной технике. Да и стараться будем не для себя, а, чтобы их меньше погибло. Я же с детства помню, как вдруг прекращались полеты, и дети между собой начинали переглядываться: кто и сколько? Живы или нет? А в воздухе находились не самолеты первого поколения. То, что Андрей пришел в себя и мне стала доступна его память – многое меняет! Точнее, должно изменить, ведь кроме моих желаний есть еще приказы и инструкции, против которых придется воевать.

С такими мыслями и прошел этот выходной день, чтобы рано утром, еще затемно, освободившись от рук и волос Маринки, встать, одеться и пробежаться по утренней прохладе до спортивного городка. Там позаниматься на снарядах, заскочить в столовую на завтрак и встать в строй неполной эскадрильи. Летчиков в ней всего шестеро, при штате восемь. Короткий развод. У меня первый вылет, я же новенький. Для этого в эскадрилье есть старенький Як-7. У меня первая кабина, а во вторую втискивается Прохоров. Даже не запутавшись, запускаю двигатель, прикрыв заслонки, быстро прогреваю чахленький и старенький «М-105А». Его работа мне не очень понравилась, технику надо руки оторвать и отправить служить куда-нибудь на Чукотку.

– Чего башкой мотаешь? – послышалось через СПУ.

– Вернемся, если сможем, руки технарям поотрываю: два из четырех карбюраторов чистить давно пока, и настроить трамблеры.

– Выруливай! У технарей и без этой рухляди работы по самое горло!

Получил добро на взлет, прошел по коробочке, пилотаж на этом «Яке» лучше не показывать.

– Давай домой, за ручку держаться умеешь. – буркнул комэск. Сели, я подошел получить замечания.

– Ты вот, что, гвардеец, это – ЗАП, здесь свои порядки. «Як» – первый на списание, ему два летных часа осталось. Не приставай к технарям. Из-за этих гробов, их особист наизнанку выворачивает.

– А в чем дело?

– Три двигателя взорвалось за два месяца и шесть отказов в воздухе. Дело шьют, в том числе, и мне.

– А можно поподробнее и с документами? Меня же на новую технику прислали переучиться.

– А ты что, в «свистунах» понимаешь?

– Было дело, еще в сорок пятом. Мы в Ростоке базировались, там три машины освоили, без записи в летные книжки, чтобы по заднице не получать от командования. Еще тогда было ясно, что дальше на таких летать придется. Но нас перевели на Приморский фронт. Здесь такой техники не было.

– Во как! Ну пошли!

И, вместо того, чтобы начать изучать «МиГ-9» по книжкам, я его начал изучать руками. Нюхнул топливо, чихнул, и повернулся к командиру.

– А топливо не то, оно пахнет иначе.

– А другого нет, с ним прислали и вот результаты испытаний. Топливо именно это, только в НИИ ВВС и в Москве летали на немецком топливе, но его больше не выпускают.

– А где его с присадкой смешивают?

– Ну как где? Вон станция ГСМ.

И уже трое: я, инженер полка и комэск направились туда, где химичили технари.

– У меня все по инструкции!

– Покажи инструкцию.

Она у него была, для немецкого бензина «В-4».

– А какой у вас бензин.

– Какой привезут, такой и есть.

– Показывайте накладные.

Их было много, и бензины там были совершенно разные, от Г-70 до американского Б-120.

– Вот вам и разгадка: бензины разные, а таблица одна. Задача присадки получить детонационную стойкость 110. Это я хорошо помню по Ме-163. Он, как раз, летал на этой смеси. Надо делать детонационную камеру.

– Че её делать, она есть. – ответил инженер. Я не стал у него спрашивать: «Почему она не стоит в этом помещении?». Не было надобности ссориться с ним. Надо сделать так, чтобы топливо проходило нормальный контроль. К вечеру для всех восьми сортов топлива я посчитал пропорции. Заверил это дело у инженера, и подошли к начальнику штаба полка оформить все это приказом. Тот уперся.

– Это должна прислать Москва. Вы занимаетесь не своим делом.

– Товарищ подполковник, Москве абсолютно все равно, что делается в 117-м ЗАПе. Есть инструкция по эксплуатации двигателя: в летних условиях детонационная стойкость смеси должна быть 110, зимой 98. Это вы видите?

– Вижу.

– Вот результаты проверки: все партии показали 109-111. Оформляйте приказом, или я пойду к особисту. Они как раз ищут виновных в гибели трех человек и в потери семи истребителей.

– Твою мать, лейтенант!

– Не надо упоминать мою маму, тащ подполковник.

Все это повторилось и у командира. Но приказ оформили, и я поплелся по пыльной дороге в Иволгинск. Зашел в хату, а там Прохоров сидит, самогон маринкин гоняет.

– Садись, Андрюха. Степан, зови меня Степаном. Мне звонили, обругали тебя последними словами, сказали, что ты грозил пойти в особый отдел, но, чтобы приказ был. Ты знаешь, какой грех с души ты у меня снял! Я ж себе места не находил, когда троих подряд на кладбище увезли, точнее, то, что от них осталось.

– Доля нашей вины, Степан, в этом есть. Не любим мы инструкции и читаем их наискосок. Авось вынесет. Меня другое интересует: в Германии этот двигатель работал на другом топливе. Тяжелом керосине. А здесь целая инструкция, куча испытаний. Видимо для того, чтобы тягу поднять. Три трупа.

– Пей, не нашего ума дело, Андрей.

– Вопрос я этот подниму, не сейчас, когда машину освою.

– Зачем?

– Так, понимаешь, бензин – взрыво и пожароопасен. Керосин – нет. Поджечь его ой как сложно! А по нам еще и стреляют, иногда.

– А я все у тебя хотел спросить: а что это за «РБ»?

– Американский разведчик и фоторазведчик. Они у нас часто летают. А здесь – нет?

– Нет, сюда никто не летает. Большой?

– Большой, четырехмоторный бомбер. Они Хиросиму и Нагасаки бомбили.

– Вэ-29, что-ли?

– Да, только они называются «Би-29», «Боинг-29», а пишутся через нашу «Вэ». По-английски она «Би» читается.

– Все не как у людей! И как?

– Их двое было, двадцать четыре «Браунинга», а я в воздухе один оказался. У меня четыре «Браунинга» и пушка – 37 мм.

– А почему один?

– Так получилось.

– Колись! – но я отрицательно помотал головой.

– Так получилось, больше никого не было.

– Ладно, замнем вопрос. – ответил комэск, и вопросов более не задавал. Дескать, сам потом скажешь. 117-й ЗАП входил в 10-ю армию, и откровенность здесь была лишней. Но отношение ко мне комэск изменил на 180 градусов. Через две недели я сдал все зачеты по «МиГ-9» и выполнил свой первый полет на нем. А еще через неделю плачущая Маринка провожала меня на вокзале в Улан-Удэ.

– Адрес-то помнишь? Я скучать и ждать буду.

– Ждать меня не нужно, в этот ЗАП я уже больше никогда не попаду. Прощай, спасибо за всё. Все было замечательно! – В этот момент скорый поезд тронулся, Андрей успел вскочить на подножку, а бывшая хозяйка осталась на перроне.

Глава 3. Учимся летать, и учим других

В тот год офицерский состав иначе как в купе не ездил. Слухи ходили совершенно разные, готовилась денежная реформа. То говорили, что надо изъять все деньги со счетов, то наоборот, положить все в банк. Поэтому, получив 4000 рублей за два сбитых бомбардировщика, лейтенант не стал «мелочиться», и купил до Москвы купейные билеты, тем более, что воинское требование учитывалось, доплачивать пришлось совсем небольшую сумму. А ехать, не мало не много почти 6 суток! Выплаченные милицией НКПС 700 рублей он потратить еще не успел: где их было тратить? И на что? Питался в полку, в город ни разу так и не выехал. Пару раз сходил в сельмаг за всякими мелочами. Все. Квартиру оплачивала КЭЧ полка, этих денег он и не видел. Вагон был набит офицерским составом и членами их семей. Большинству требовалось попасть в Москву, а оттуда в места отдыха. Начало июля, самый «сенокос». Семейство, ехавшее из Владика, уже освоилось и в вагоне, и в купе. Ему, естественно, досталась верхняя полка. Глава семьи – достаточно пожилой полковник-артиллерист, с молоденькой женой и дочуркой трех-четырех лет. Через некоторое время Андрею предложили обменяться с женщиной-военврачом, и перебраться в купе, где ехали молодые офицеры, лейтенанты, 26-27 годов рождения, впервые направляющиеся в отпуск после окончания училища. Все стали офицерами в прошлом году, после различных училищ. Он был единственным летчиком и единственным командированным. Все ехали отдыхать. Так как пока еще не отменяли приказа на ношение личного оружия, то «некоторые товарищи», которые нам вовсе не товарищи, обходили такие вагоны стороной. Ехать было и весело, и безопасно. Перезнакомились все, настоящих фронтовиков было совсем немного. Сезон только начинался, сейчас в отпуск выгоняли тех, кто в частях не слишком нужен. Ресторан, хоть и считался «коммерческим», принимал талоны на питание по летной и армейской норме, но из всех пассажиров этого вагона этой привилегией пользовался только он, как командировочный. Остальные получили деньги вместо суточных. Кормежка значительно уступала по качеству кормежке в полку, но «куда ты денешься с подводной лодки». Скоро и этого не станет, как говорят. 2400 рублей месячного содержания было значительно больше того, что получали люди на других рабочих местах. И в два раза больше, чем у лейтенанта из пехоты. Чтобы сэкономить, молодежь активно скупала «обеды» на многочисленных остановках. Я хотел было сэкономить время, но скорый поезд шел севернее, и быстрее всего в Липецк было попасть через Москву. В общем, на восьмые сутки я попал, наконец, в кабинет генерал-лейтенанта Селезнева, Николая Георгиевича. У нас генералы ВОВ представляются эдакими старперами, с брылями, увешенными орденами, как Брежнев. Ничего подобного! Генералу еще не исполнилось сорока лет. Кроме небольшой колодки из трех рядов, с весьма серьезными орденами Суворова, Кутузова, Невского и несколькими БКЗ, на гимнастерке ничего лишнего не было. Даже нашивок за ранения. Я представился и передал ему направления.

– Вы прибыли первым, курс только объявлен. Придется немного подождать. Летную книжку дайте. – сказал начальник Высшей летно-тактической школы ВВС, поправляя зачесанные назад темно-русые волосы, не тронутые сединой.

– Не понял, вы же двадцатого года, почему училище в сорок третьем закончили?

– В октябре сорок второго поступил, в марте сорок третьего закончил.

– А где были до того?

– С конца июня 1938 года проходил службу в горнострелковых частях РККА. В сорок втором, после излечения в Алма-Ате, прошел ВЛК и был направлен в летное училище, по 246-му приказу от сентября 1942-го.

– А почему на боевые летали так мало? Черт знает, что творится! Вы посидите в приемной. В моем приказе ясно говорится, что направлять на переучивание лучших летчиков.

– У меня восемь сбитых, товарищ генерал. Два, из них, месяц назад.

– Иди, посиди, я уточню.

Я пожал плечами, мне ведь так и не сказали ни слова ни о каком приказе, по которому меня направили в ЗАП. Номер я видел, остальное было покрыто мраком секретности. Прошло минут десять, когда адъютант снял трубку и показал мне, что надо вновь посетить человека, который сейчас выставит меня вон с этих курсов. Тот не сказал мне ничего из того, что я ожидал услышать.

– Ваши документы приняты, Вы назначены в первое звено первой учебной эскадрильи переменного состава. Проверять Вас буду лично.

«Нашел, чем испугать!» – подумал я, забрал бумагу, подписанную генерал-лейтенантом, и попросил разрешения выйти. Расспросил адъютанта: где найти первую переменного состава. Из-за этих дурацких записей в летной книжке столько проблем! Но деваться было некуда. Того городка, который здесь раньше был, Вы уже не увидите. Место было шумное, известное, но меня направили не совсем туда. Там жил постоянный состав, нам же, слушателям школы, отводились места «согласно купленным билетам». Совсем недалеко от штаба. Буквально метров 150-200, и домик, где размещался штаб эскадрильи. Рядом – трехэтажные здания казарм, правда, с комнатами на двоих. Две спортивные площадки. За шоссе – несколько прудов, с пляжами и даже вышками для прыжков в воду. Хорошо сделанный городок. По этому типу многие летные военные городки были построены, давно, правда. Сейчас таких не строят. В эскадрилье вопросов не возникло, летную книжку никто не смотрел. Ко мне особо не приставали. За ужином сказали, что со мной хотели бы встретиться инженеры из Москвы. Так получилось, но курсы я закончил первым из строевых летчиков. После ужина майор, командир эскадрильи, представил меня двум москвичам, одного из которых я знал, не лично, звали его Михаил Иосифович Гуревич. Второго я не знал, его звали Владимир Ромодин. Отчество он так и не сказал. Одет был в летную куртку, я посчитал его летчиком, из-за специфических вопросов.

– Нам сказали, что вы прошли переподготовку для полетов на «МиГ-9», первым из строевых летчиков.

– Наверное это так, я не в курсе: заканчивал до меня кто-то или нет.

– Где Вы проходили эти курсы?

– В Улан-Удэ, в Забайкалье.

– Нам тут всю плешь проели из-за кучи аварий в этом центре!

– Да, аварии были, были взрывы двигателей и их остановка при сбросе газа на посадке. Документация поступила только на синтетический бензин «В-4», а его в тех местах просто нет, а таблицы для других бензинов мне пришлось составлять самому. Провели переоборудование лаборатории ГСМ и сделали девять таблиц для бензинов разных марок. У меня вопрос по этому поводу. В Германии мы подлетывали на трех типах немецких реактивных самолетов. Два из которых летают на этой адской смеси, а один, самый массовый, летает на керосине. Он не взрывается и не так легко воспламеняется, как высокооктановый бензин. Судя по всему, на BMW надо ставить топливную аппаратуру с Jumo, и использовать это топливо.

– Тяга падает, бензин более энергоемкий. – ответил Владимир.

– На тех высотах, где предстоят будущие бои, выгоднее использовать керосин.

– А вы вели бои на большой высоте?

– Да, на «Кинг кобре». На вашем «МиГе» будет очень сложно вести бой с бомбардировщиками типа «Б-29»

– Почему?

– У Кобры пушка длиннее, она позволяет стрелять с большой дистанции, как на «Як-9У». «Б-29» очень неплохо вооружен оборонительным оружием. 12 пулеметов 12,7. Дальность эффективной стрельбы 600-650 метров. Я пользовался шагом винта, чтобы не накатываться на огневые точки. На «МиГе» почти автоматом окажусь под огнем. И пушка стоит явно неудачно. Пороховые газы летят в двигатели.

– Какие будут предложения? Критиковать умеют все.

– Видимо, аэродинамический тормоз. Щитки в задней части фюзеляжа.

– Это будет, но не на этой модели. Считайте ее промежуточной. Новый самолет мы уже готовим, в следующем году он уже будет.

– Так ведь щитками еще научиться пользоваться надо…

– Это, да. Можно попробовать их применить и сейчас, как Вы считаете, Михаил Иосифович? – задал вопрос Ромодин.

– Овчинка выделки не стоит, нас и так рубят по набору скорости и недостаточной маневренности.

– Недостатка маневренности я как-то не ощутил. Единственное «но»: сами двигатели получились очень короткими. Им бы удлинить сопло и иметь возможность изменять его сечение.

– Чем охлаждать его?

– Обдувом, воздухозаборники довольно большие, часть воздуха можно пропустить между корпусом и соплом.

– Посчитать надо. А что это даст?

– Как мне кажется, даст машину нереданной схемы. И увеличит скорость истечения струи.

– Все равно, все затормозит крыло. Оно – прямое. У вас, когда занятия начинаются?

– Пока не говорили, но несколько свободных дней есть. Я пока один.

Комэск был гонял рядовой состав, которые весьма лениво убирались в комнатах общего пользования, и еще домой не уходил. Гуревич говорил с ним один на один, затем оба подошли к Андрею и Ромодину.

– Андрей Васильевич, говорят, что у Вас еще две недели занятий не будет, так что, предлагаю выехать в Москву, если не возражаете.

Я посмотрел на командира, мы еще толком и познакомиться не успели.

– Я не возражаю, но за свой счет, так как начштаба уже ушел, а Михаил Иосифович хочет сегодня же быть дома. Командировку выпишу, иначе в Москве замордуют, но… Сам понимаешь.

Я пожал плечами, болтаться в части хотелось гораздо меньше, чем побывать в златоглавой. На поезд мы успели, у ОКБ-155 была бронь в гостинице для переменного состава при Центральном аэродроме, так что, разместился бесплатно, и талоны здесь котируются. С утра, после завтрака, за мной заехал Ромодин, и мы поехали на 1-й завод, головной по производству «МиГ-9», там же готовится встать на крыло и их новая модель, зашифрованная под номером «И-320». Пока с двумя форсированными РД-20Ф. Внешне он фактически не был похож на те самолеты, которые пошли в серию под номером «15».

– Владимир Александрович, что хочется отметить, так это расположение двигателей. Я пробовал «Ме-163», очень напоминает полет на «этажерках» с «Роном» и «Гномом». Вираж вправо – машина разворачивается на пятке, только головой бьешься о фонарь, а влево не идет, хоть убейся, потом как рванет, и стремится нос в землю опустить.

– Гироскопический момент.

– Я в курсе. У вас этой проблемы нет, радиусы почти одинаковые. Вот это надо каким-то образом сохранить.

– На таком радиусе турбины не создать высокое давление.

– Создать, как раз, можно, снять проблема, но решаемая, через планетарный редуктор.

– Так, Андрюша, а ты где таких слов набрался?

– Видел у Хейнкеля в Ростоке, в день, когда перелетели в Росток. Потом еще пару раз заходил, этих двигателей там уже не было. Он открытый стоял, я его покрутил, а турбина с компрессором в разные стороны крутятся.

– Надо бы тебя с Люлькой свести, он двигателями для нас занимается. И с Климовым. Вот им и расскажешь, что видел. Давай к планеру вернемся.

Я согласился, это, действительно, была не его проблема. В первую очередь, меня интересовала пушка, ствол которой торчал чуть ли не на метр от кромок воздухозаборника.

– Здесь она стоять не должна. В любом случае будет оказывать воздействие на двигатель, он может дать помпаж, а потом его запускать забабахаешься. Убрать ее под заборник и отвести газы тормозом.

– Как?

– Что: как? Вот эти две спарить со сдвигом назад-вправо, а саму на правый борт под фюзеляж. Она же с ленточным питанием. Подвести сверху, из того же места, где сейчас стоит. И, как я уже говорил, удлинить сопла, и дать возможность сужать диаметр, как у Хейнкеля. Проблема у немцев была в том, что каждая компания решала эти вопросы самостоятельно, впервые их вместе собрали в Ростоке. Плюс, у каждого решения – свой патент, в Германии за них платить надо, и много. Нам же всё это досталось в виде трофеев. Поэтому никому ничего платить не придется. BMW мне очень понравился, как и JUMO, Хейнкель чуточку запоздал, но тот вариант, который он спрятал ото всех, решает проблему с гироскопическим моментом. Он, конечно, останется для одномоторного самолета, но будет направлен в другую сторону и гораздо меньше по величине.

– Наш главный идет. Не спеши раскрывать все карты перед ним. Ты меня понял? Говорим о воздушных тормозах. Миша ему должен был доложить только это. Понял?

– Понял. И не буду лезть со своим уставом в чужой монастырь.

Мило поболтали с Артемом Микояном, я ему рассказал, по воспоминаниям Андрея, как проходил бой, в котором я не участвовал. Сам от себя могу сказать одно: выиграть вчистую бой у двух «Бэ-29-х», в топовой комплектации, и привезти домой только три пробоины, это – класс, высочайший класс летчика-истребителя «пулеметно-пушечной эпохи». Но запись об этом есть, там, правда не написано о том, что бой велся одиночным истребителем. Он рассматривался, в том числе, и в Америке, но не в 1947-м году, а в 1951-м. Американцы приземлились на территории Союза и на обмен попали поздно. На снимках, сделанных ими, была территория Советского Союза в районе станции Хасанская. Они все получили 10 лет, выпустили их через четыре года. Их информация о том, что произошло, стала известна Сенату и комиссии Конгресса после «черного четверга» 1951 года. А дело стремительно катилось к войне между Северной и Южной Кореями. Наша разведка докладывала о том, что существует план «Totality», написанный еще в 1945-м году. Еще до этого, сразу после успешного испытания атомной бомбы в Аламогордо, Трумен «потерял интерес к тому, чтобы СССР принял участие в войне с Японией, по решению Тегеранской и Ялтинской конференций». 12-го марта 1947-го года стало известно о «новой смене курса». Теперь Америка брала на себя всю полноту ответственности за судьбу Кореи. В этом ее поддерживала «Организация Объединенных Наций», заседания которой СССР игнорировал из-за признания государства на острове Тайвань – Китаем. То есть, на кону стояла та самая Победа в Великой Отечественной войне. В Европе стояла американская армия, и дело шло к созданию «Федеративной Республики Германия», в которой подразумевалось создание Бундесвера. В Японии – стояли американцы, у них было два «непотопляемых авианосца»: Окинава и Тайвань, и сеть аэродромов на самих Японских островах. США имели, и начали крупносерийное производство атомных бомб. Нашу бомбу еще только предстояло испытать в августе 1949-го. Именно эти обстоятельства вынудили Верховного Главнокомандующего приказать Военно-Воздушным Силам СССР начать ускоренную подготовку гвардейского истребительного корпуса на реактивной технике. Именно поэтому в секретном приказе звучало: «направлять на переподготовку лучших летчиков, имеющих опыт войны, сбитые самолеты противника, и имеющих высокую политико-нравственную подготовку для таких боев». Они должны были «закрыть небо». Собой. Я, поневоле, стал первым летчиком, который будет направлен в этот корпус. После завершения переподготовки в Липецке.

Пока нахожусь в Москве, знакомлюсь, более глубоко, с той техникой, на которой придется воевать. Попросил показать чертежи «форсированного» РД-20, в чем Микоян мне не отказал. Он очень гордился тем, что «выиграл» у Яковлева с его «Як-15»! Я, нисколько не стесняясь, весьма положительно охарактеризовал машину. Двое уже знали мою оценку, а Артем Иванович прямо расцвел, услышав похвалу.

– Я уже говорил, что по сравнению с немецкими машинами, она выигрывает в компоновке и в маневренности. Есть отдельные недостатки, плохо размещено оружие, мала тяга, из-за этого могут здорово придираться. Но это – придирки. В сравнении с «Не-162» и «Ме-163», это – истребитель. Что касается «Ме-262», обеих модификаций, он более живучий, хотя солидно уступает по скорости «МиГу».

А вот тут вот, – я показал на разрез РД-20Ф, – есть серьезные ошибки. Хотелось бы встретиться с людьми, которые его делали.

– Делают их в Казани, ведущий конструктор Глушко, главный конструктор Климов. А в чем дело? – спросил Микоян.

– Они, действительно, форсировали его, по оборотам, как поршневой двигатель, может быть, часов 20-25 отработает. Существует формула Мещерского для тел переменной массы. Сам Мещерский уже умер, двенадцать лет назад, но смерть отменить формулу не может. Реактивный двигатель дает тягу за счет массового секундного расхода топлива. Вы видите здесь дополнительный топливный насос?

А что делать! Так было! Вместо того, чтобы «включить форсаж», с 1938 года разгоняли компрессор. А он начинал бросаться лопатками. Три конструктора недоуменно смотрели на чертеж, видимо, искали еще один топливный насос.

– И как? – спросил Ромодин.

– Сделаем, еще немного доработаем турбину, и сделаем. Здесь каскадов много, а тут только два.

– И что?

– Давайте будем говорить с Глушко или Климовым.

– Ты еще с Люлькой хотел поговорить. Он здесь, только его двигатель забраковали. Собирается в Англию, там тоже есть работающие реактивные двигатели.

С ним мы встретились через полчаса, но ушли в такие дебри, что остальные ребята от нас отклеились, сославшись на срочные дела, а мы с 39-тилетним Архипом Михайловичем обговорили два варианта компоновки: с форсажной камерой и без нее. На бумаге изобразили отбор воздуха из воздухозаборника, для отрыва факела от стенок, и механизм изменения сечения сопла. В общем и целом, я совершенно не зря потратил время. Более того, оставшееся время до прибытия в часть, в основном, проводил в лабораториях 8-го главного управления МАП, вместе с Архипом Люлькой. Потом он уехал не в Англию, а в Уфу. Увы, я в армии, поэтому мы поехали в разные стороны. Тем не менее, вариант РД-20ф-2 встал на испытания и прошел их через два месяца. Короче, посадил Глушко в люльку. Фактически, замечательный конструктор Валентин Петрович Глушко, немного доработав BMW-003, уехал в Германию и переключился на ракетные двигатели. BMW долго был бесхозным и о нем благополучно забыли, так как из Англии привезли Nene.

Борис Аркадьевич Сумароков, комэск «первой», даже посмотрел на календарь и на часы. Я выбрал всё отведенное мне на командировку время и прибыл вовремя, до конца «отпуска» оставалось четыре часа. Билет был заказан заранее, но из Москвы я уехал, взяв предварительно отзывы о командировке в ОКБ-155 и в 8-м Управлении МАПа.

– А мы думали, что ты пристроился в хвост какой-нибудь московской вдовушки, службу забросил и наслаждаешься внеочередным отпуском.

– Отпуск мне за этот год положен, но год еще не кончился.

– Я в этом году тоже без отпуска. Занятия начнутся завтра, после развода. Пойдем, доложимся о прибытии Кочеткову, а то он уже волноваться начал: «Где там наш «приморец»». Тобой дважды интересовался Селезнев, но я сказал, что тебя «миговцы» в Москву утянули.

– И как реакция?

– Сказал, что пусть отдохнет, после трудов праведных.

– А в чем дело?

– Завтра узнаешь.

К генералу мы не попали, был занят, Кочетков тоже где-то отсутствовал. У нас издревле так было: новое дело всегда начинается с раскачки. Утром на построении Селезнев вручил Андрею еще один орден. Орден Ленина за тот бой у Хасанской. Я, пока, такой не заслужил. Плюс «порадовал», что первая эскадрилья будет демонстрировать советскому народу полную готовность к отражению атак противника на параде, посвященном дню авиации в Тушино. Поэтому эта неделя зачетная для всех, особо это касается тех, кто еще не сдал зачета по знанию района полетов, куда теперь включена и Москва. И началась зубрежка. Единственное, чем это действо отличалось от подобных полковых зачетов, что к нему готовили шесть штурманов восьми эскадрилий будущего учебного полка. В линейных полках к нему никто не готовит, а принимает тот самый штурман эскадрильи. Здесь дело было поставлено таким образом, что готовит тебя один человек, а сдаешь «чужому». Затем еще неделю отрабатывали полет в плотном строю, крыло к крылу. Носы серебристых машин покрасили красной краской. Самолеты все были разношерстными: разных серий, с разными двигателями. Их еще и меняли, с завидной регулярностью. Затем прибыли новые, второй серии, которые эскадрилья облетала, и вечером после облета перелетела в Монино. Конфуз произошел именно 18-го августа, когда «лучшие представители советского народа, принимавшего парад», решили своими руками потрогать серийные самолеты. По радио приказали садиться в Тушино. Я в эскадрилье был самым младшим по званию, чего не скажешь о возрасте, были летчики и 25-го года рождения, но в званиях и в должностях выше, чем я. Мое дело последнее. О том, что что-то не так, мы поняли еще в воздухе. Три машины горело на земле. На второй серии МАП распорядился использовать покрышки Рыбинского Шинного завода, а тормоза были колодочными, они клинили на посадке, и на трех машинах колеса задних стоек сорвались и загорелись. Я сел без происшествий, так как был уже готов к подобному, видел с воздуха. Впрочем, «разносили» не нас, а представителей МАП, даже не бюро Микояна. Одна машина сгорела полностью. До этого была попытка ставить нашу резину на эту машину, которая закончилась именно так. Ко мне подошел Владимир Александрович:

– Как слеталось? Шины на месте? Мысли: как этого избежать, есть?

– Немцы намотку делают из проволоки, а американцы какой-то кевлар используют, и только натуральный каучук, не синтетику. Но гореть начинает у барабана. Думаю, что требуется всю систему менять, делать что-то вроде многодискового сцепления и разносить нагрев на внутреннюю поверхность, а не на внешнюю. А так – зажигалка получается.

– Сегодня или завтра подъеду, поговорим.

– Самолет комэска сгорел, так что ехать мне домой поездом. Я заеду на Беговую, если это произойдет.

Так оно и случилось. История с шинами для «МиГа» мне была известна еще и потому, что в моем детстве на всех машинах нашей семьи всегда использовались только авиационные покрышки-слики. Несмотря на отсутствие протектора, они ходили в десятки раз больше, чем автомобильные. Жили мы тогда в Средней Азии, поганые дороги, сделанные из битума с песком и гравием. Летом они становились жидкими. Автомобильные шины более двух-трех месяцев не работали. А колеса с самолета, с переделанным, более широким, диском, могли несколько лет пробегать. Резина там стояла весьма качественная! Именно в то время на самолетах появилось «шило»: 70% этиловый спирт в специальных емкостях над обеими задними стойками. Которым обливали колесо в момент касания им земли или бетона. Проблема была настолько серьезная, что, несмотря на то, что рота охраны постоянно «выпивала» эту смесь, а для пущего эффекта, и чтоб не пили, в нем еще и сырую резину растворяли, этот технический спирт пользовался огромной популярностью у солдат и техсостава.

Дальнейшая учеба шла не шатко не валко: огромное количество писанины, вычерчивание схем маневров, различных построений, и все пешим по самолетному, не считая подготовку к параду, на это ушел целый месяц, с парадом – полтора. Я продолжал исполнять в эскадрилье роль «самого молодого», до 20 сентября 1947 года.

Глава 4. 20 сентября 1947 года

Вечером 19 сентября меня заставили выполнить несколько «па», а «Танец маленьких лебедей» я изобразить не мог, Мариус Петипа мной не занимался в детстве, но письмо я забрал, его написал гвардии полковник Петр Иванович Муравьев, которого, наконец, поставили командиром нашего полка, без всякого ИО. Мой бывший основной ведущий и его «гвардейцы» попали в очередной переплет 1-го сентября, уехав на охоту по перелетной птице. Отдохнули они качественно, и привезли трем женам «подарки от безвестной жительницы» лесной глуши в районе озера Ханко. Дамы, обнаружившие у себя венерическое заболевание и лобковых вшей, долго тянуть с этим вопросом не стали и накатали «телегу» на супругов, но немного перестарались, всех троих уволили из армии, разжаловав до рядовых, с лишением всех наград, и выгнали из партии. Так что, в полку праздник, и Муравьев вполне серьезно предложил после окончания курсов возвращаться в полк и передавать свой «новый опыт» там, тем более, что их обещали до конца года перевооружить на «МиГ-9». Предложение было очень заманчивым, реально, именно Муравьев, заместитель командира по летной подготовке, знал лучше всех своего «первого помощника». Он и предлагал свое место, заместителем командира полка. Что проведем быстренько по необходимым должностям и станешь замполётом. В общем, я озадачился не на шутку. Но, утром прибыл Ромодин, который привез две машины, оборудованные воздушными тормозами, и, у которых стояли, прошедшие Государственные испытания», РД-20Ф-2. Машине предстояло пройти войсковые испытания для запуска в четвертую серию в качестве серийной. Еще утром я об этом не знал, вместе со всеми готовился по теории воздушных боев, изучал те строи, которые использовала 8-я Воздушная Армия USAF в Европе в WWII. Перед обедом объявили о построении полка. Слушатели были только в первых трех эскадрильях, ещё пять имели только летчиков-инструкторов. Слушатели подъедут в начале следующего месяца. На трибуне новые лица, большую часть из которых я не знаю. Еще тепло, бабье лето, стоим в летних летных куртках коричневого цвета, в галифе и в сапогах. Из «лишних людей» узнаю Ромодина и полковника Кожедуба. Последнего «не узнать» было сложно из-за трех звезд на гимнастерке. Их было всего двое на всю страну. Говорили много, речь шла, в основном, о провокациях в Приморье и в Северной Корее. Вдруг, генерал Селезнев вызывает меня.

– Я!

– Ко мне!

Пришлось пробежаться до трибуны.

– Товарищи, среди нас есть человек, у которого в летной книжке есть два сбитых новейших американских бомбардировщика, в разведывательных комплектациях RB и FB-29, сбитых в одном бою. Оба самолета упали на территории СССР. Бой проходил неподалеку от наблюдательного пункта авиации 5-го флота. То есть, случай достоверно зафиксирован. Тем интереснее будет нам послушать: как это произошло. Соберемся после обеда в клубе, товарищи. Тем более, что на основе его рассказа, конструкторы основного самолета нашей школы воздушного боя, построили две машины, предназначенные именно для уничтожения бомбардировщиков, носителей атомного оружия. Нам предстоит проверить то, как поведут себя эти машины в бою и провести войсковые испытания этой серии машин.

Полк прошел торжественным маршем, и направился в столовую.

– А почему мне не доложили, лейтенант? Развили тут, понимаешь, бурную деятельность, а начальство об этом ни слухом, ни духом!

– Я же рано приехал, первым из слушателей. А вы так грозно меня встретили, дескать, не гожусь, боевых вылетов мало. Я и притих, чтобы не нервировать начальство.

– Не совсем так, я и с Папивиным переговорил, и с Преображенским, и с Томашевским. За действиями твоими наблюдал лично начальник летной инспекции ВВС 5-го флота. Он и отметил, что рисунок боя ты построил сам, стрелял с очень больших дистанций и попадал. Благодаря этому рядом с нами идешь, а не лежишь в сырой земле. Хотел я с тобой поговорить на эту тему, да выяснилось, что ты в Москве. Владимир Александрович, хвастался он там сильно?

– Он не хвастался, он сказал, что наш самолет не годится для боя с «Бэ-29», что его надо переделывать. Чем мы и занялись, а он с Люлькой, два двигателя сделали. Сегодня покажет. Специально ему и привезли.

– Даже так? – улыбнулся еще один генерал-майор, очень молодой, темноволосый и курчавый, на вид – моложе Андрея. Когда в столовой он снял фуражку, стало понятно, кто это: Василий Сталин. Липецк входил в Московский военный округ, а Василий был заместителем командующего ВВС округа по строевой части. Слава богу, «МиГ-9» ему освоить не давали. Начальство меня от себя не отпустило, столы для него были сдвинуты и место мне нашлось, хотя я бы с удовольствием отсюда слинял.

Выступление – не бой, и длилось достаточно долго. В первую очередь пришлось рассказывать летчикам о «целях».

– В первый раз об этом самолете я услышал в Берлине, на аэродроме Темпельхофф, в казино на втором этаже. Мы там питались, а рядом был организован бар для союзников, но было и несколько наших старших офицеров с переводчиком. Из услышанного я понял следующее: имеет встроенную систему ориентации с использованием какой-то системы «Лоран», что это такое сказать не могу, но по словам того американца, может бомбить по площадям даже через облака. Имеет кучу огневых точек с Браунингами 12,7 мм, полудюймового калибра, две башенные установки имеют четыре ствола, американец назвал их «помелом». Все огневые точки могут управляться централизованно, увы, место, где находится этот центр управления он не указал.

Тут младший Сталин взял в руки микрофон и сказал:

– Это уже не загадка: за верхней носовой башней, между ней и антенной «Лоран». – и поставил микрофон, показав, что он в курсе. Я взглянул на него, тот одобрительно кивнул.

– Все огневые точки снабжены гиростабилизированным прицелом, с вычислителем угловых поправок в зависимости от угловой скорости движения цели и дальности до нее. Типа немецкого EZ-42. Каждый пулемет имеет 500 выстрелов на ствол. Все кабины и места размещения экипажа бронированы. Имеет мощную систему пожаротушения. Топливные танки протектированы. Защищен гораздо сильнее, чем Либерейтор. И имеет большой потолок: 12 000 метров. Для перевозки атомного оружия используются специально построенные самолеты. Часть В-29 переоборудованы в авиа и фоторазведчики. С парой таких машин мне и пришлось вести бой. Обычно, при нарушении наших границ, как только в воздухе появляются истребители, они отворачивают в сторону границы. Но было воскресенье, день, когда обычно разведчики не летают, но из Союза, в адрес нашей группы войск, направлялся эшелон с новой техникой. Американцы откуда-то это знали. Нам объявили тревогу, но, по медицинским показаниям, взлететь мог только я. Местность там со сложным рельефом, посадочные площадки там есть, но размещены самолеты ВМФ, истребители есть, но маловысотные. У нас в полку тоже несколько типов самолетов, но я летал, с сорок пятого, на «Kingcobra Р-63», с высотным двигателем, у которого установлен третий свободный нагнетатель. Наш аэродром – ближайший к этому месту, и мы часто вылетали туда. Собственно говоря, ведущий этой пары имел надпись на фюзеляже «Замужняя дама», с рисунком этой дамы в весьма фривольной позе. Трусики стягивает.

Полк, естественно, грохнул, зашумел, потом дал возможность продолжить.

– Я, честно говоря, больше всего надеялся, на то, что они отвернут, но они меня не испугались, сошлись в плотную пару и продолжили полет, так как облака кончились над морем, над землей их не было, и была возможность получить качественные снимки. Плюс, посмеялись надо мной. Я переспросил наземного наводчика, что они сказали, обиделся, и пошел в атаку. Сложность была в том, что подходить близко к ним было нельзя. Пулеметы у них довольно дальнобойные, прицелы позволяют стрелять даже по цели, движущейся под значительным углом, но у «Кобры» пушка 37-мм, с 58-ю снарядами, и такой же прицел, но без системы подсчета углового упреждения. Сама система есть, но почему-то не работает, упреждение он не выставляет. Пришлось вспоминать, что зиму 41-42 годов я провел снайпером под Ленинградом. Бил одиночными с большой дистанции, несколько раз давал двухпатронные очереди. После шестого попадания, «Замужняя дама» загорелась, и я обстрелял из крыльевых пулеметов ведомого, с корректировкой огня по трассе, но ведущий сбросил ход и начал сближаться со мной, пришлось нырять под трассы и уходить на косой петле вверх, не доводя машину до переворота, выполнил боковое скольжение вправо, тормознул шагом винта и опустил нос. Чуть разогнался, но следил за дистанцией через выставленный прицел на дистанцию в 1000 ярдов. Достал ведомого тремя снарядами в район центроплана, тот прибавил, чтобы выйти из-под обстрела, пара распалась, атаковать стало удобнее. Ведомого я добил первым, восемь, из 12 человек экипажа, выбросились, но машина продолжала лететь на автопилоте в направлении Владивостока. А вот ведущий повернул в сторону границы. Пожар он погасил. Но организовать большую плотность огня с носовых курсовых углов он не смог: прицельно бил только пулемет бомбардира, один из двух, остальные точки были рассогласованы. В момент прохода, он слегка меня цеплянул, из верхней задней башни. Но после разворота я увидел, что шесть человек покинуло машину, а сама она крутится в плоском штопоре. Так как ведомый еще летел, и кто его знает, зачем он это делает, пришлось добавить ему из пулеметов и выпустить последние четыре снаряда из пушки. В принципе, все. Машины очень живучие и опасные. Выручил прицел, который позволяет определять дистанцию до цели, и возможность мягко изменять шаг винта, пользуясь им то как тормозом, то как газом. Это и послужило поводом для того, чтобы я сказал товарищу Ромодину, что «МиГ-9» не годится для борьбы с «В-29». На нем можно было бы работать только с проходом над или под целью. Они бы меня в клочья разодрали.

– И какие изменения вы внесли? – задал вопрос Сталин, поднявший перед этим указательный палец. Я молча показал на Владимира Александровича.

– Помимо доработки системы вооружения, убрали мы пушку из воздухозаборников на правый борт, правую пушку сделали левой-нижней, вес залпа не изменился, но пороховые газы больше в воздухозаборник не попадают, установлены четыре щитка воздушных тормозов. Но так, чтобы не препятствовали обтеканию рулей глубины. Удлинили сопла двигателей за газовой турбиной, ввели еще две ступени на турбину и установили систему газового форсажа. При его включении обороты двигателя слегка повышаются, но не превышают разрешенного взлетного режима по оборотам, а тяга возрастает до 3200 килограммов. Для сравнения, те машины, которые сейчас в вашем полку, имеют суммарную тягу 2250 килограммов. И это еще не все, что оказалось можно вытащить из машины! Двигатель Люльки на стенде дал 3100 килограммов без форсажа. Возможность установить форсажную камеру имеется, но по заданию Люлька делает двигатели для бомбардировщика.

Через два часа после этого, два человека облетали новые машины в раздельной паре. Я и гвардии полковник Кожедуб. Как и я, он имел допуск на машину первой серии. Взлетали мы с разрывом в две минуты. Мне он вопросов не задавал: че там лейтенант знает?! Мы сели, нас дозаправили, и Василий Сталин поставил задачу на учебный бой. А человек не может сразу освоить те новшества, которые мы там накрутили. Я только попросил зарядить пушки, хотя бы холостыми.

– Для чего?

– Покажу несколько новинок, придуманных именно для такого исполнения машины, мне важно знать дистанцию, с которой товарищ полковник открывает огонь. Покажет это пламя выстрела.

Оруженцы воткнули два ящика на левый борт обоим. Взлет, расходимся, чтобы сойтись через минуту, я дал возможность сразу зайти мне в хвост и наблюдал за ним в панорамное зеркало, как на кобре. На них полковник еще не летал, а теперь и вряд ли сядет. Он подошел на дистанцию в триста метров, и чуть ли не одновременно с появлением пламени выстрела слева, я ушел в правый вираж с набором высоты и использовал первую ступень форсажа, почти мгновенно оторвавшись на 150-200 метров, снял дубляж с воздушного тормоза и поднял только правые. С одного виража оказался у него за спиной. Задрал машину вверх и дал вторую ступень форсажа, оказавшись выше него метров на 500. Большего из машины было не вытянуть, перевалился через правое крыло, разогнался на первом, тормознул и пристроился сзади. Огня я не открывал. Этого делать не стоило.

– Лихо! Все, посадка! Извини, я так не умею.

– Научитесь, товарищ гвардии полковник. И я, с удовольствием, у Вас поучусь, и вам покажу, как это делается. Это – другая машина.

Он включал форсаж, дважды, но не менял сечение. Ускорение было, но не такое стремительное, как у меня. Я на бесфорсажных никогда не летал, кроме вертолетов. Мы сели, я подошел получить замечания, но мне рапортовал сам Иван Никитович:

– Товарищ лейтенант, полковник Кожедуб дважды условно сбит. Иван. – представился он и протянул мне руку.

– Андрей.

– Покажешь, все покажешь!

– Спарка нужна, чтобы руки, ноги и голова запомнили.

– Заметано.

Это было на старте, подскочил «козлик» и мы подъехали к СКП.

– Когда, Ваня, ты сходу заскочил ему в хвост, здесь все, грешным делом, решили, что «рыболов» у нас в клубе выступал. «Вот с таким глазом!». А тут пламя из-под хвоста, невероятный рывок, и вперед не проскочил, вертикально ушел вверх. Перевалился как-то уж очень шустро, догнал и опять завис. Что скажешь, Иван Никитыч?

– Во машина, вот только овладеть ей надо, чтобы порхать, как он.

– Мы все это сняли, Иван, уж прости, хотели снять твою победу.

– А я и победил, сам себя. Тоже ведь думал, что половина сказанного – обыкновенный треп. Андрюха, ты где так летать научился?

– Я? В ЗАПе, меня Серегин, Владимир Георгиевич, учил.

– Серегин? – переспросил генерал Селезнев.

– Да, в сорок четвертом, после госпиталя и санатория, я полгода не летал. Пожалел меня, и, вместо того, чтобы отчислить, научил летать по-настоящему, а не просто: взлет-посадка, держись хвоста ведущего.

– Это понятно! То, что летчик ты от бога, с отличным инструктором, но ты же на этой машине второй раз сидишь? – продолжил допрос генерал.

– Я же ее для себя делал, ручками. Владимир Александрович соврать не даст. Тормоза предложил я, как их сделать, всю конструкцию передал товарищу Ромодину.

– Это так, на испытания мы его звали, ответил, что приехать не может, курсы.

– Двигатель делал тоже я, в мастерских 8-го управления. То есть, в отличие от товарища полковника, я сел в «свой самолет», а он – в новый. Он просто не знал, что может эта машина, и как ей правильно управлять.

– Вот что, лейтенант. Корочки об окончании курсов ты получишь, как только дойдем до штаба. Учить тебя – только портить. Но, все оставшееся время будешь готовить программу обучения и готовить полк к боям на этих машинах.

– Спарки нужны и инструкторы, которым сначала придется научиться управлять этой машиной.

Вновь в «игру» вступил генерал-майор Сталин:

– У меня машина здесь, как только просушат пленку, в самолет и в Москву. Иван, Николай Георгиевич, Владимир Саныч и наш герой, как тебя по батюшке?

– Андрей Васильевич.

Сказано – сделано, тем более, зам командующего приказал! Я был больше чем уверен, что Селезнев звонил не только большому начальству, но и получил характеристики на Андрея в полку. А на момент моего приезда в Липецк прошло более месяца, так что «тройку маленьких лебедей» уже выпустили с гауптвахты в Уссурийске. Именно поэтому Папивин с комполка и хотели доказать, что Преображенский и Томашевский малость приврали, сами не смогли обеспечить район прикрытием, все свалили на 10-ю армию, и «правдоруба» специально засунули на курсы, с которых не возвращаются. Он, правда, и не вернулся, но попал туда, куда не нужно. Его возвращение в полк – это очередной скандал.

– Проверь его, Николай Георгиевич, и списывай, как не соответствующего должности. К ордену его Преображенский представил, я только подписал. – наверняка, сказал Папивин.

– А зачем подписал?

– Оттуда же я знал, что он из Улан-Удэ выберется? Там семь самолетов грохнулось и три летчика за полтора месяца. А посмертно он в штаб армии возвращается. (это про орден, он из золота и платины).

Разговора я, само-собой, не слышал, просто есть такое предположение. Иначе зачем из Монино притащили Кожедуба? Он же в Академии учится, куда поступать совсем не рвался. Кинематографистов? И Василия Сталина? Так, чтобы не подкопаться было: «Ша! Старший приказал!». И накрутили обоих заранее.

Вот с такими мыслями я сел в большой «С-54», который через полчаса приземлился на Центральном. Оттуда нас повезли в штаб ВВС округа. Там я спросил у генерала Селезнева, чтобы выяснить его участие:

– А кто этот генерал, который нас сюда приволок? Вы же вроде старше его и по званию, и по возрасту.

– Моего папу не зовут Иосиф Виссарионович. Ты что, с Луны свалился?

– Я, вообще-то, из Приморья, и этого человека не знаю, товарищ генерал. Еще чуть больше трех месяцев назад старшиной авиации был.

– Ты знаешь, кого зовут Иосиф Виссарионович?

– Товарища Сталина.

– Это его младший сын, заместитель командующего ВВС Московского округа по строевой.

– Он моложе меня выглядит.

– Ты же с двадцатого?

– Да.

– Он – моложе, на год. Помалкивай! – было видно, что он уже не рад тому, что поддержал идею Папивина. Адъютант снял беззвучную трубку, доложился, и молча выслушал звонившего:

– Есть, отправляю. Товарищи генералы и офицеры, прошу всех пройти в автобус у штаба. Прошу следовать за мной.

«Куда это мы?» – мрачно задал вопрос Андрей, он неразговорчивый, многого пока не понимает, но сделать ничего не может: лишен права голоса. Я мысленно ответил ему, что пока не знаю, возможно, к Сталину.

«Мы влипли!»

«Почему?»

«В сумке лежала моя автобиография, заверенная Особым отделом. Адъютант Папивина выбросил её из дела, а я подобрал, пока он куда-то бегал. На курсы мое дело попало без нее. Она в сумке есть?»

«Есть, не беспокойся. Я её читал.»

«И?»

«Никаких «И». Все нормально, работаем.»

Да, мы приехали в Кремль, и очень быстро. Несколько минут постояли у стола Поскребышева, пока я, генерал Селезнев и полковник Кожедуб передавали секретарю документы, удостоверяющие личность.

– Пройдите за третьим секретарем, я доложил о том, что вы прибыли.

Идти пришлось не слишком далеко, мы оказались в кинозале. Еще немного посидели, появились офицеры МГБ, с бирюзовыми полосками на погонах. Затем вошел Сталин, с ним генерал-лейтенант с тяжелыми бровями и каменным лицом, Артем Микоян и, между ними, Василий Сталин. Мы поднялись, приветствуя вошедших, позже всех в кинозал вошли пожилой генерал-полковник и маршал Советского Союза Василевский, глава ГенШтаба, бывший командующий нашим фронтом. Слово первым взял Василий Сталин, отца он, иначе, чем товарищ Сталин, не называл.

– В штаб ВВС Московского округа поступило вот это письмо, в котором говорилось, что ОКБ-155 готовит модификацию серийного самолета «МиГ-9» для борьбы с основным носителем атомных бомб авиации Соединенных Штатов. Готовность двух самолетов 4-й серии давали на сегодня. Я перезвонил в Липецк, генерал Селезнев был не в курсе происходящего, но сказал, что некоторое время назад из Приморского военного округа прибыл слушатель на курсы, которого сразу увезли в Москву товарищи Гуревич и Ромодин. Что они сделали, он не знает, но требуется провести проверку, в первую очередь, слушателя из Воздвиженки. Посоветовал захватить с собой человека, который сможет показать разницу в классе между заштатным летчиком и ветераном ВВС. Товарищ Гуревич отдыхает в Кисловодске, его обязанности исполняет товарищ Ромодин. Я ему позвонил, он сказал, что да, предсерийная машина прошла государственные испытания, есть незначительные замечания, погружена и завтра будет в Липецке в количестве двух штук. Я заехал за полковником Кожедубом, благо по пути, и из Монино утром мы вылетели в Липецк. Дальше ничего объяснять не буду, предлагаю посмотреть, что получилось.

И включился фильм, он был почти без звука, несколько комментарий от операторов и «главного режиссера», который командовал записать звук, переключал камеры, чтобы рассмотреть, что происходит. Комментировал Василий Сталин.

– Это первый вылет на облет машин. В первой машине – трижды Герой Советского Союза гвардии полковник Кожедуб. Во второй машине – лейтенант Старшинов* (фамилия изменена), орденоносец, участник войны, восемь сбитых, среди которых два самолета RB и FB-29, которые были действительно сбиты в районе озера Хасан, на границе с Кореей в начале июня 1947-го года. Лейтенант следует за маневрами ведущего, в точности повторяя их по указанному маршруту. На дозаправке, вы сейчас услышите, он попросил меня, ставил задачу на учебный бой я:

«Прошу зарядить орудия холостыми выстрелами.»

«Для чего?»

«Покажу несколько новинок, придуманных именно для такого исполнения машины, мне важно знать дистанцию, с которой товарищ полковник открывает огонь. Покажет это пламя выстрела.»

– Его просьба была удовлетворена. Без этого кинопулемет срабатывает незаметно для атакуемого. Это кинокамера на левом крыле. Погружен боезапас, они взлетают. Теперь смотрите внимательно, что происходит. Самолет полковника имеет темный нос, самолет лейтенанта не имеет отличительных пятен. Заход выполняет полковник Кожедуб. Здесь, явно, лейтенант слегка увеличивает скорость полета, но внешне это не заметно, чуть растянуто по времени схождение. Кожедуб прицеливается, и… – на уходящем вверх-вправо самолете Андрея, Василий остановил проектор.

– Спокойно, товарищи, я хочу показать, с другого проектора, что произошло, через фотопулемет полковника. Вот первый кадр, это вспышка выстрела, а это – пламя из форсажной камеры, как ее называют конструкторы, самолета лейтенанта. Обратите внимание на марку прицела: она смещена влево, а это второй кадр, видно, что снаряд в цель не попадет. Камера скоростная, мы ее просмотрели полностью, Иван Никитович промахнулся, точнее, лейтенант ушел от очереди из трех пушек «МиГа». Теперь продолжение основного фильма: с одного виража, лейтенант зашел в хвост лучшему асу ВВС объединенных наций. А теперь еще один маневр. Он делает вертикальную горку, каким-то образом укладывает нос, разгоняется и вновь повисает на хвосте. Полковник выполняет маневры, но бесполезно. Машины у обоих совершенно одинаковые. А это их объяснения на стоянке.

«Товарищ лейтенант, полковник Кожедуб дважды условно сбит. Иван.»

«Андрей».

«Покажешь, все покажешь!»

«Спарка нужна, чтобы руки, ноги и голова запомнили».

«Заметано».

– Оба участника вылета в этом зале, товарищи. Товарищи летчики, прошу встать! – скомандовал генерал Сталин.

Мы выполнили приказание, свет в зале уже горел, первым к нам подошел маршал Василевский, поздоровался с Кожедубом, они были знакомы, Иван Никитович был очень известен. Затем маршал сделал шаг в сторону и встал напротив меня, я представился и пожал протянутую мне руку.

– Лицо знакомое, мы встречались?

– Так точно, вы мне вручали вот этот орден, и я летал в составе прикрытия Вашего борта, как ведомый подполковника Муравьева. Три недели Вас прикрывали, в Китае, в Корее, и в Японии, Вы летали туда на подписание Акта капитуляции.

– Да-да, единственный старшина в эскорте, помню. Я Вам тогда лейтенанта присвоил.

– Приказ тот так и не поступил, товарищ маршал. В полк вернулся штатный командир, еще до нашего возвращения из Японии. Звание лейтенант я получил в июне этого года, после боя над Хасаном.

– Лейтенант, в чем причина такого к вам отношения со стороны командования полком? – прозвучал вопрос со стороны старшего Сталина.

– Для того, чтобы ответить на этот вопрос, товарищ Сталин, необходимо вложить в мое личное дело вот эту бумагу, заверенную особым отделом 1-го гвардейского авиакорпуса еще в 1943-м году. Её изъял из дела второго июня 1947 года адъютант командующего 10-й воздушной армией. Когда он вышел подписать направление на переучивание в 117-й ЗАП, я извлек ее из мусорной корзины для бумаг.

– Зачем?

– В ней говорится о том, что я знаю, где находится моя кандидатская карточка, выданная мне 5-го мая 1942 года на Ленфронте политотделом 1-й горнострелковой бригады народного ополчения. Она была закопана на Клухорском перевале в сентябре 42-го, вместе с остальными документами шести человек, оборонявших этот рубеж и не пропустивших немцев через него. Но попасть на перевал и доказать это, я за все время так и не смог. В отпуске с 1940 года я ни разу не был.

– Раз вы удержали перевал, почему не достали документы? – задал вопрос белобородый генерал-полковник.

– О том, что мы удержали перевал, я узнал в госпитале в Алма-Ате. Вот эта нашивка за те ранения. Там прошел ВЛК и закончил ускоренный курс 2-й Одесской авиашколы в городах Фрунзе и Кант. Оттуда попал в свой гвардейский полк, но успел сделать всего два боевых. 5-го июля 1943-го получил три проникающих ранения, но сел, моим ведущим был старший лейтенант Муравьев, комэск. Вернулся в полк я только в августе 1944-го. Муравьев вновь взял меня своим ведомым. За первый же боевой вылет я получил орден Красного Знамени: обнаружил аэродром противника, на который из Кенигсберга перелетела 3-я группе 54-й дивизии немцев. Меня тут же забрал у Муравьева ведомым новый командир полка, бывший адъютант командующего армией. А через два дня он промахнулся по «фоккеру», который добивал самолет командира полка «Нормандия-Неман», хотя атаковали мы из удобнейшей позиции: сверху и сзади противника. Он промахнулся и проскочил, а я этот «фоккер» сбил. Разрешения на атаку он мне не давал. Я получил первый выговор: оставил командира без прикрытия, на целых три секунды, я его успел догнать, еще на выходе из атаки. На «фоккер» ушло менее трех секунд. А после получения мной французского ордена, мы стали врагами. Но я так и летал его ведомым, на боевые сам он прекратил летать, вообще. И меня не пускал. Муравьев меня использовал как инструктора по вводу молодежи в строй. Исполнял его обязанности. И сейчас просит вернуться в полк, и занять это место. Вот его письмо.

– И почему такая любовь у командира полка к старшине? – довольно ехидно спросил все тот же генерал-полковник. Позже выяснилось, что его фамилия Булганин, и он – министр обороны, из политруков, Членов Военного Совета.

– Так, товарищ генерал, в сорок третьем, та очередь, которая мне грудь пробила, предназначалась Муравьеву. Затем он меня прикрыл и помог сесть. Мы друг другу жизнью обязаны. А «сурок»? «Сурок» – он чужим был. Ни летать, ни стрелять, ни командовать не умел, только пил и спал. Сейчас об этом можно открыто говорить: его и его дружков их же жены сделали рядовыми запаса.

– О, господи! Василий, надо бы помочь лейтенанту найти то, что он закопал на перевале. – неожиданно сказал Сталин, – А то ведь точно придется еще раз разбирать его персональное дело! Где-то уже заготовлена бумажка, что он скрыл, что вступал в партию и его не приняли. С этим вопросом все понятно, товарищи. Давайте перейдем к делу. Полковник Кожедуб! Что вы можете сказать о новой машине?

– Пока – ничего, товарищ Сталин. Её предстоит осваивать, чтобы летать, как летает он. Самолет, явно, приспособлен для боя отличным летчиком-истребителем. По техническим деталям сказать ничего не могу. Пересадка на него не вызвала никаких сложностей. По обычному управлению – он не отличается от самолета «МиГ-9» первой серии. Но проделанные Андреем маневры показывают, что предстоит еще много работать, чтобы так использовать заложенные в него преимущества, как это делает Андрей. Извините, лейтенант Старшинов.

– Давайте пройдем в мой кабинет. – предложил Сталин, повернулся и двинулся на выход из кинозала. Никаких дополнительных указаний не последовало, все присутствующие пошли за коренастой фигурой «вождя».

Глава 5. 21 сентября 1947 года

В кабинете мне отвели место напротив Микояна, не к добру это! Плюс не знал я: кем был этот генерал-лейтенант с каменным лицом, наверняка, ведь, большой начальник. Военных Сталин посадил чуть дальше, и разговор пошел о том, какие технические новшества позволили резко увеличить маневренность машины. В основном, Сталин допрашивал Ромодина, не Микояна. Последний, в основном, отвечал на вопросы, касающиеся организации производства и наращивания количественных показателей по выпуску машины.

– Да, товарищ Сталин, нами было установлено, без потери самолета, что на высотах выше 11000 метров происходит остановка двигателя из-за применения 57 и 37 миллиметрового орудия, из-за помпажа двигателя пороховыми газами. Предыдущие испытания не выявили этого недостатка, так как стреляли под другим углом к горизонту.

– А кто дал команду изменить угол?

– Андрей Васильевич, который высказал предположение, что при уменьшении подпора, при положительных углах атаки, это обязательно случится. Мы подготовили машину к повторным пускам двигателей, и убедились, что действительно, при стрельбе снизу-вверх в обоих двигателях происходит срыв факела. Это ведет к чрезвычайной ситуации в воздухе.

– А вам откуда это было известно? – спросил Иосиф Виссарионович, посмотрев на меня.

– Разбор двух летных происшествий в 117-м ЗАПе.

– Летные происшествия тоже приносят пользу? – усмехнулся Сталин.

– Сами по себе – нет, это неприятное явление, а вот корректный разбор, без огульного обвинения летного состава, он позволяет установить причину. К сожалению, чаще всего, разборы делаются людьми, которые стремятся переложить ответственность с больной головы на здоровую. Технической грамотности в полках не хватает. До войны существовала независимая комиссия, сейчас она прекратила свою работу.

– Товарищ Хруничев, в ваш огород камешек.

– Это не мое постановление. – буркнул человек с каменным лицом. Он, оказывается, министр МАПа.

– Да, отменили МАК не вы, но и не возобновили его работу.

– Бюджет не позволяет держать такую кучу специалистов фактически без работы.

– А Вы как считаете, лейтенант?

– Сэкономим больше, если будем корректно проводить расследование каждого инцидента. Кстати, у нас до сих пор обучают стрельбе по воздушной цели используя конус в качестве мишени. Мы наступали на Приморском участке, в составе первого Прибалтийского, и стояли в Грайфсвальде, там находилось крупнейшее училище Люфтваффе. Немцы для обучения стрельбе использовали самолет-мишень «Fi-157», радиоуправляемую, и полигон был оборудован соответствующими радиостанциями и средствами наблюдения. У нас такого до сих пор нет. Я в то время отвечал за ввод летчиков, и попробовал эти самолетики, и сам, и молодежь на них погонял. Там можно стрелять под любым углом, а у нас наиболее часто используемые в бою курсовые углы закрыты самолетом-буксировщиком, и мишень не уклоняется от атакующего. Мы поднимали этот вопрос еще в сорок пятом, но самолеты-мишени так и не появились.

Хруничев опять недовольно буркнул в ответ, что этим занимаются, но денег выделено недостаточно.

– И кто же этим у нас занимается? – поинтересовался Сталин.

– Бюро Туполева.

– Тогда мы долго еще эту мишень не увидим! – Сталин был не очень доволен «затянувшимися» испытаниями самолета «Ту-4». Специалистом в области авиации министр не был, он был плановиком и «пугалом», но на этом совещании ему и не требовались специальные знания. Он должен был понять только одно: новую машину необходимо делать, несмотря на то, что планом это не предусмотрено. И немцы, несмотря на то, что занимаются реактивными двигателями с 1938 года, тоже до конца не раскрыли их возможности. Плюс, не забываем о психологическом барьере: там, на поршневых, боролись за каждый грамм на произведенную мощность, а здесь требовалось сжечь как можно больше топлива и отбросить продукты сгорания как можно дальше от себя с максимальной скоростью. При этом не расплавить детали и не разрушить двигатель. И, предстояло решить еще одну проблему: подготовить летчиков к таким полетам. Я ведь не случайно поднял вопрос о самолетах-мишенях.

Совещание закончилось под утро, но спать пошли немногие. Василий Сталин меня от себя не отпустил. Мы оба приехали на Центральный аэродром, где меня усадили в один из самолетов транспортной эскадрильи управления ВВС Московского округа, с тремя «летчиками», то есть, птички на погонах у них имелись, но вряд ли они соответствовали роду их занятий. Командировочные выписал порученец Василия Сталина. Мне предстоял полет на Черное море, в Бамбоуру, на аэродром бомбардировочной авиации КЧФ. Полет проходил на высоте 1700 метров, со скоростью 250 километров в час. Длина маршрута составила 1500 километров, так что в воздухе пришлось находиться шесть часов. И это не была штабная машина VIP-класса. Вместо сидений – откидные дюралевые скамейки, отсутствие каких-либо столиков, удобств, самолетные чехлы дали возможность хоть немного поспать. Никаких карамелек «Взлетная», с собой из летной столовой все четверо прихватили что-то на перекус. Бамбоура – ближайший аэродром к Сухуму, куда мне и надо попасть. Ещё более точно: к селу Гвандра, на реке Кодори. А потом подняться вдоль её притока Клыч. Там была дорога, соединяющая Теберду и Черноморское побережье Абхазии. На немецких картах эта дорога существовала. Но потом прошел сель и её не стало. Именно поэтому командование 1329-го горнострелкового полка послало группу альпинистов-разведчиков оседлать перевал и создать видимость того, что перевал усиленно охраняется. Этим командование хотело растянуть силы дивизии «Эдельвейс», отвлечь их от других мест, где немцы могли бы выйти к побережью. Там были сосредоточены основные силы дивизии. Сам я знал более удобную дорогу к этим местам, но я же не знал: где разведчики закопали свои награды и документы. Это знал только Андрей, а он с той стороны на перевал не поднимался. Знал только эту дорогу.

Моряки выделили джип «Виллис» или нечто подобное, их, каким-то образом, различают, но я в этом не силен. Карты мы захватили с собой из Москвы. Бамбоура – это западный мыс в Гудауте. Ехать всего 125 километров, но дорогой это было назвать сложно, и даже направлением. Я заранее предупредил своих спутников, что путешествие будет достаточно тяжелым, и на аэродроме мы немного подготовились к этому. Сели мы рано, и в Гвандру добрались в середине дня. Дальше дорога кончилась и пришлось у местных сванов просить лошадь и проводника. Удостоверения 1-го управления МГБ подействовали, нашлось шесть лошадей. Сложнее всего было мне, я не кавалерист, от слова совсем. Но каким-то образом приспособился к этому виду транспорта. Тем более, что ехать оказалось не очень далеко, а дальше пришлось лошадей вести в поводу, тропа основательно заросла. На перевал мы поднялись в 15 часов.

«Узнаешь что-нибудь, Андрей? Как и тогда, сентябрь»

«Да, вон там было пулеметное гнездо. Пойдем туда.»

Мы поднялись, и я пару раз махнул малой саперной лопаткой. Гильзы, много гильз.

«Да, оно, меня здесь ранило. Теперь влево десять шагов, это ниже. Вон тот камень»

«Этот?»

«Вроде, он. Там выемка должна быть, мы ее засыпали.»

Я ножом потыкал вокруг камня, в одном месте нож в камень не попал. Достал лопатку, ковырнул землю, звякнул металл. Цинк из-под патронов, перевернутый.

«Здесь, зови архаровцев» – «сказал» мне Андрей. А я достал фотоаппарат и сделал несколько снимков, пока поднимались порядком уставшие «свидетели». При них мы вытащили коробку, а из нее два ордена, шесть медалей, два каких-то бланка, это были похоронки на двух человек, два партийных билета и заветную кандидатскую карточку.

«Красная Звезда – моя, «За Отвагу», тоже. БКЗ – Матвеева, «ЗБЗ (За боевые заслуги)» одна моя, вторая его, но номеров не помню».

«В любом случае заберем все» – подумал я, и Андрей притих. Я отложил отдельно его награды, карточку. Сказал, что партбилеты надо сдать, их владельцы – мертвы. Кроме меня фотографировал все и один из охранников. Я посмотрел на часы, надо было начинать спускаться. До села мы добрались уже поздно ночью, и заночевали там. Утром добрались до Гудауты и вылетели обратно. Еще в воздухе тот самый «фотограф» передал радисту бланк РДО, которую мне не показал, но я и не просил его об этом. У них – своя работа. Я – свою, по отношению к Андрею, выполнил. Добрался сюда, и точно выполнил то, что он просил и помнил. Эта, казалось бы, мелочь, много лет портила ему жизнь. Теперь требовалось пройти через парткомиссию, но думаю, что все будет нормально. В автобиографии факт упомянут, бумаги и награды нашлись. Неожиданно в Москве борт встречал адъютант Василия Сталина, который пригласил меня в машину, а у «фотографа» забрал его камеру и несколько листов бумаги.

– Вас просил подъехать к нему Василий Иосифович.

Я пожал плечами и сел в его джип. Генерал принял меня в кабинете, и сделал вид, что он не знает, чем закончилась поездка. После того, как я доложил, что все в порядке, Василий сказал мне:

– Поехали!

Пользовался он «Паккардом» серого цвета из кремлевского гаража. Впервые я попал в Кремль без остановки у Боровицких ворот. Пропуск мне выписали в Большом Дворце. Еще по дороге Василий сказал:

– Если тебе что-то поручил товарищ Сталин, то обязательно, чем бы не закончилось дело, требуется доложиться об исполнении. Без этого работа принята не будет, и он будет контролировать исполнение поручения. Вот такой характер. Я же понимаю, что это важно было только для тебя. И, хочешь верь или не верь, и для него. И для меня, мне поручили тебе помочь. Почему тебе об этом говорю? Он никогда просто так никому таких авансов не дает. Особенно, если это касается партийной дисциплины. Ему ты понравился, а это значит, что он будет тебе давать новые поручения. Так что, привыкай к тому, как следует с ним работать. Понял?

– Понял.

– Что так невесело?

– Побывал там, где все погибли, а я живым остался. Должок на мне висит.

– Все?

– Наверное, если бы кто-то жив остался, то коробку бы изъяли. А так – меня дождалась.

Они поднялись в кабинет Сталина, их вне очереди пропустили к нему.

– Товарищ Сталин, Ваше приказание выполнено. Помощь лейтенанту Старшинову оказана.

На стол Сталина легли уже отпечатанные снимки, сделанные тем самым фотографом.

– Это – она? – он протянул фотографию в мою сторону. Я подошел к столу, одновременно вытаскивая из кармана кандидатскую карточку. Взглянув на фотографию, положил карточку на стол Генерального Секретаря. Тот раскрыл ее. – В партию вступать не передумали?

– Нет.

Сталин нажал на какую-то кнопку и в кабинет вошел сбоку какой-то человек в гражданской одежде.

– Товарищ лейтенант, передайте всё, что найдено, товарищу Логвинову.

Я вытащил из офицерской сумки все, в том числе, орден и медали Андрея.

– А это чьи? – спросил секретарь, показывая партбилеты.

– Двух моих бойцов, они там и похоронены.

– Разрешите идти? – спросил секретарь Сталина.

– Да, пожалуйста. Оформляйте, как Вам было сказано. Что можно, проверьте в наградном, и сделайте приложения.

– Есть! – Секретарь был в гражданском, но говорил со Сталиным точно в соответствии с уставом.

– Ну, что ж, Андрей Васильевич. Рад, что сумел оказать вам помощь. Теперь о тех задачах, которые предстоит решать. Вчера, вкратце, мы уже говорили о том, что до того, как наши ученые завершат работы по созданию нового оружия, вся тяжесть обеспечения обороноспособности страны ляжет на полки противовоздушной обороны. Пассивной обороны не будет! Нам необходимо доказать противнику, что те планы и варианты, на которые они рассчитывают, обречены на провал. Насколько я вчера понял, противник пока не имеет таких самолетов. Это так?

– Скорее всего, да, товарищ Сталин.

– Ваша задача, в кратчайшие сроки создать учебные машины и обучить тех людей, которых мы направляем в Липецк. Задача ясна?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Ну а, чтобы не было недоразумений, как Верховный Главнокомандующий, имею право присвоить вам звание полковника авиации, и назначить на должность заместителя командира по летной подготовке вновь формирующегося полка специального назначения. Как мне известно, не только от вас, вы длительное время выполняли эти обязанности.

– Служу Советскому Союзу.

– Формировать полк будет полковник Кожедуб. Ваша совместная задача: до конца года приступить к комплектованию дивизии. Скорее всего, в следующем году американцы решатся на крупномасштабные действия в Китае и Корее. Одна из самых уязвимых точек у нас именно на Дальнем Востоке. Там они и начнут. Сами вы с Дальнего Востока, мать Ваша оттуда. В первую очередь, готовьте людей на этот регион. Василий, ты меня слышал? Твоя задача обеспечить Высшую школу всем необходимым.

– Есть товарищ Сталин. У меня вопрос!

– Я его знаю, нет. Категорически, нет. Андрей Васильевич, это он об обучении на «МиГ-9». Я – запрещаю.

– Есть!

– Отец, но они же летают!

– Ты просто не читал статистику по этой машине. Я своих приказов не изменю. Свободны!

– Есть. – ответили мы оба, и вышли из кабинета. За дверью стало видно, что Василий плачет. Поскребышев нас обоих быстренько увел в какие-то другие помещения из приемной. Плачущий сын Сталина, в генеральской форме! Азиа’с, не поймут’c! Через некоторое время Василий успокоился, умылся, привел себя в порядок. Много говорил, высказывая Андрею, что вот так всегда: только появляется возможность прикоснуться к чему-то нужному, важному, как следует запрет этим заниматься.

– Сейчас твои документы оформят, поедем в «Арагви», обмоем твои звезды и твоё назначение, да и успешное окончание твоих злоключений.

– Ты, знаешь, Василий, я на дух не переношу водку, пьяных баб и решений на нетрезвую голову. Не абсолютный трезвенник, но получив такое задание, я не могу рисковать в «Арагви». Что касается запрета, катапульты у «МиГа» пока нет. Отказ управления, и ты покинуть ее не сможешь. Она почти готова у Микояна. Поставят, и он изменит свое решение.

– Точно?

– Думаю, да. Смысла запрещать не будет.

Позже, Василий, все-таки, употребил, но не до состояния «зю». Отбрехался от каких-то желающих его куда-то пригласить. Спал я в его квартире в Москве, а утром уехал на Беговую, пробивать ускоренное изготовление «спарки».

Три звезды и две полоски немного придавливали. Новые погоны подарил Василий, он их не так долго носил, но и лейтенантские ещё врасти в гимнастерку не успели. Времени прошло не слишком много.

Глава 6. Липецк, 64-й ГИАК, рождение

Первым, с кем встретился Андрей на Беговой, был гвардии полковник Кожедуб. Он, слегка усмехаясь, посмотрел именно на необмятые погоны бывшего лейтенанта.

– Да не смотри ты так, Иван. Ничего не изменилось.

– Врешь ты всё! Изменилось, и многое! Что случилось?

– Меня отправили на Кавказ. Есть там одно жопное место: Клухорский перевал. Меня с пятью бойцами направили туда в сорок втором его оборонять. Раньше, до 1928 года, оттуда можно было спуститься в Абхазию. У немцев на картах этот перевал и дорога вниз была обозначена. И они туда пошли большими силами. С танками, пехотой и горными стрелками. А нас было шесть человек. То, что это «обманка», нас не предупредили. Приказ был «Удержать любой ценой». Мы туда поднялись, еще по дороге все поняли, что это билет в один конец: сель прошел, дорога размыта, возможности спустить в Абхазию технику просто нет. Командование поступило абсолютно верно: нашей задачей было отвлечь противника от других мест, где оборона была такой же хлипкой, как здесь. Первые атаки мы отбили, но потеряли двух человек и с боеприпасами стало тяжко. Добыли два пулемета у противника, немного патронов. А на нас танки пошли. Так как сзади сплошной обрыв и узенькая тропка, стало понятно, что дороги отсюда у нас нет. Мы все документы и награды закопали там, на перевале, чтобы противнику не достались. Продержались еще двое суток, потом меня ранило, очнулся уже в госпитале. Лежал сначала в Баку, потом увезли в Алма-Ату. Там стало известно, что перевал мы удержали и подошла рота соседнего полка. Двадцать восьмого. Слава, естественно, им досталась: в газете напечатали, откуда я и узнал, что это они меня вниз спустили. В Алма-Ате предложили пройти летную комиссию, ты же помнишь тот приказ Верховного.

– Да, помню, я в Чирчике инструктором был. Нам тогда много «годных» из госпиталей подбросили.

– Я был в их числе. Шесть месяцев, взлет-посадка, мне даже звание не изменили: был старшим сержантом, так и перевели в ВВС. Попал на Донской фронт, его переформировывали. Было две возможности: либо в ЗАП в Саратов, либо в полк. Я выбрал полк, оголодали мы страшно в училище, там консервы американские привезли, а их кто-то керосином испортил еще в Америке. Норму выдавали, но есть это было невозможно. Ели, куда деваться, блевали, и летали. В полку отъелся, начал летать. В училище никто никаких вопросов о предыдущей службе не задавал. Здесь спросили, я доложил, как есть. Что был кандидатом в члены, карточка осталась на Клухорском перевале, откуда меня спустили в бессознательном состоянии. Подписал это дело в Особом отделе. Летай. А пятого-шестого июля наш полк за два дня полностью сточился. Мы штурмовиков сопровождали, которые танки 9-й армии выбивали. Я получил три пули в грудь, и почти год, вместе с ЗАПом, восстанавливался после ранения. Зато летать научился.

– Я это уже читал, мне дали твое личное дело. И знаю, что ты теперь мой замполёт. И вот тебе первая же задача: я должен летать, как ты, и даже лучше. Усек? И те мужики, которые придут в полк, тоже должны летать. Придут «зубры». Поэтому о своих «горнострелковых приключениях» – забудь. Не поймут. Партбилет получил?

– Да, «выдан 1-го мая 1943 года Политотделом 1-го ГИАК». День в день.

– Это – аванс. Я бы даже сказал: выдано в кредит. Это тебе отрабатывать придется. Как и чем – ты знаешь. Мне об этом «сам» сказал. Понял?

– А что ж здесь не понять? Начинать придется с формулы Мещерского и с устранения причин «тяжелого носа». А у наших аэродинамиков эти вопросы еще не рассмотрены.

– Да, я в курсе, что ты приказал рули глубины сделать цельноповоротными, с большими триммерами. Откуда знаешь?

– Точно сказать не могу. Родилось здесь. – я постучал указательным пальцем по правому виску. – Работает?

– Работает.

– Из этого и исходить будем, а обоснование к этому подведут, не беспокойся. Понимаешь, двигатель изменился, и точка приложения силы сместилась, а в мозгах ученых этого не произошло. В этом проблема.

– Догадываюсь. Что за газовый форсаж и как им пользоваться?

– Иван, пойдем сядем где-нибудь в сторонке, и там поговорим. И не на коленке, а начнем составлять программу переучивания. Нам скоро предстоит целую дивизию формировать.

– В курсе, супружница уже взвилась, ехать из Москвы в Липецк не хочет, а придется! Мне диплом об окончании Академии выдали, по ускоренному курсу. Почти как у тебя. И прошел аттестацию на генерала. Скоро присвоят.

– Ну вот, даже походить вместе в одном звании с трижды Героем не дали! Поздравляю!

– Рано еще. Давай свою «газогидро»! Поехали!

И мы честно отзанимались шесть часов. Потом пошли есть шашлыки в Дом Авиаторов.

– Слушай, Андрюха, охренеть! Как у тебя это в голове помещается? С формулами! У тебя образование какое?

– 10 классов, но у меня был вот такой учитель по физике и Александр Иванович, по математике. Я еще в 38-м хотел в летчики пойти. Но не срослось.

– Что так?

– Отец погиб, мать замуж вышла не совсем удачно, об учебе пришлось забыть на время. Добровольно вступил в ряды РККА. Три войны уже отбарабанил. К четвертой хоть подготовиться дают. Две первых прошли абсолютно без подготовки. К третьей вся подготовка свелась к перебазированию на Угловую, и к освоению «Р-63», с «Яков».

– На «Яках» летал?

– Да.

– Я пересел с них на «Ла-5», в сорок третьем. Ты женат?

– Уже нет. С сорок шестого.

– Что так?

– Умерла, её над Берлином тяжело ранило, не выжила.

– Извини.

– Да чего уж там. Отболело.

– Ладно, Андрюха, это же мы знакомимся!

– Я понимаю, тащ полковник. Нас судьба случайно свела.

На следующий день на Беговой начался жуткий переполох: Верховный обещал заехать и выдать плюшки и пряники за то, что натворили. Такие «посещения» просто так никогда не заканчивались, но нас не трогали до самого появления вождя. А там пришлось подключаться к свите. Зато Кожедуб посмотрел на стоящие на стендах двигатели, в том числе, на новый двигатель Люльки, которому уже изменили задание и это был двигатель с форсажной камерой. Снятые диаграммы просматривали все, и недоумевали, что такое простое решение далось такой «кровью». Однако для «МиГ-9» они были великоваты. В этот фюзеляж они войти не могли. Ромодин показал Сталину будущий «МиГ-15», хотя мне он больше напоминал «МиГ-19» из-за двух двигателей. Всех взгрели за то, что пока не готовы «спарки», мне пришлось подключаться, чтобы выполнить пересчеты размеров приводов ручек управления, так как из-за разной длины приводов углы из кабины в кабину передавались с большими ошибками. А требовалось, чтобы были одинаковыми, курсант должен был точно повторить движения инструктора. На старых машинах этого не делалось, было ни к чему. Все равно, только в конце октября начали летать в Липецке. Первая группа была 25 человек. Ну, а инструктор – один. Пахать пришлось, как кляче по весне на барщине. Но, двух-трех полетов для этих «зубров» вполне хватало, чтобы переквалифицироваться. Это были штатные инструкторы Высшей школы. Опыта им было не занимать. Что откровенно радовало, так это то обстоятельство, что никто в кулуарные игры не играл, не говорили, даже за глаза, что не по Сеньке шапка. Все были в курсе, что все это впервые выполнил я, и надо по-новому подходить к каждому маневру. Навык наработать, а в строях еще и без малейших ошибок. Прибывающих слушателей стало значительно больше, а количество аварий с «МиГами» достаточно резко пошло вниз после перевода всех на ТС-1. В ноябре пришли первые самолеты с катапультой. Озадачили еще и её освоением. Благо, что тренажер сделали еще до окончания испытаний. Нас удача баловала, в течение двух с лишним месяцев ни одного летного происшествия. Техсостав в школе был выдрессирован, в буквальном смысле слова. Повелось это давно, задолго до войны, поддерживалось в ходе нее. Был кратковременный период провала по этому направлению в связи с поступлением новой техники в 44-46-м годах, затем все выровнялось. Вечно это продолжаться не могло, и тяжелые времена наступили, когда закончили обучение всех инструкторов, и начались полеты переменного состава. А там состав был «неровный». Большую часть из них составляли прошедшие всю или почти всю войну летчики-фронтовики. Но были желающие сменить место службы, встречались карьеристы, штабники, любимчики отцов командиров и откровенно недисциплинированные летчики. Далеко не во всех местах приказ исполнялся с пониманием текущего момента. Мы – победили, и нам море по колено. В том числе, мировой воздушный океан. И наша техника самая передовая из. А она устарела еще в 44-м. Ну и отдельной строкой проходили те люди, у которых просто не хватало уровня образования. Тот же самый генерал-майор Кожедуб имел 9 классов образования, но два последних в школе рабочей молодежи, а так – семь классов. И таких было большинство. А им требовалось дать газогидродинамику. С Иваном Никитовичем проблем не возникло: полтора года в Академии научили его тому, что большую часть знаний требуется засовывать в себя вечерами и в библиотеках. Доходило это не до всех, приходилось отчислять тех, кто систематически не выполнял программу. Обижались многие из них и писали рапорты и доносы по начальству и в особые отделы. Но два Сталина за нашей спиной разгуляться этим людям не давали. Кстати, пройти переучивание было возможно и в открытых центрах при каждой армии. Там программа не менялась: взлет-посадка и ты летчик-реактивщик. Потом это здорово сказалось на втором этапе Корейской войны. Я это знал от отца, так что ни на какие компромиссы не шел. Комдив, а с конца декабря мы формировали 324-ю дивизию, меня поддерживал в этом отношении, и сам подобрал для себя «каверзные вопросы», с помощью которых осаживал лентяев. Наконец в марте комплектование завершилось и нас перебросили в Ханкалу. Дивизия стала первой в новом корпусе.

Вылетали туда по-эскадрильно, с двадцатиминутной паузой между вылетами, и с двумя 220 литровыми дополнительными баками. Перелет достаточно далекий, 1200-1250 километров, и по пути мало аэродромов, чтобы использовать их как подскок. Увеличение мощности двигателей, естественно, уменьшило и без того небольшую дальность. Благо я заранее заготовил решение этой проблемы, и так нелюбимые летчиками ПТБ трех объемов были поставлены промышленностью. Английская схема с концевыми ПТБ совершенно не годилась, американская, под брюхом, тоже. Установили пилоны в корне крыла, их можно было использовать и для подвески бомб. Первыми в Ханкалу ушли штурманята и комдив. Я, по сценарию, уходил в последней четверке. Уже смеркалось, когда под капотом появился ненавистный мне городок. Пять раз он становился местом жительства, но теплых чувств он у меня не вызывал, скорее всего, из-за последних командировок. Первое его посещение я и не помню, совсем мальцом был. Второе в памяти осталось светлым пятном. Последнее, пятое, отдавало такой горечью, что трудно передать, даже 94-й год я вспоминаю «теплее». Было столько надежд, что вырвемся из затянувшегося кризиса, но, закулисные и подковерные игры обратили все «в ноль». В серию пошла совершенно другая машина, конкурирующей «шарашки», а «звезду экрана», лучший боевой вертолет мира, нашу «черную акулу» сняли с производства. Кстати, она была в серии. Еще в Советском Союзе было принято решение запустить именно ее в крупную серию. Но, катастрофа, произошедшая со страной, превратила все в пыль. Вот здесь, возле старого СКП ко мне подошел Сергей Викторович, и предложил перейти в ЛИС Ухтомского вертолетного завода. А я, с дуру, взял и согласился. Не жалею! Совершать глупости иногда необходимо, чтобы осуществить мечту. В «В-80» было вложено столько новинок, а меня хлебом не корми, дай подержаться за неизведанное. Вот и согласился.

Как выяснилось, не только я, но и Андрей здесь бывал. Их 1329-й полк формировался в Ханкале, и у него здесь остались знакомые, в самом нужном для солдата месте. В летной столовой, с криком «Андрюшка», ко мне подбежала высокая красивая девица, резко затормозила, увидев полковничьи погоны. Обмен данными с Андреем у нас настроен весьма качественно, по-другому – никак.

– Люда, ты чего застеснялась? Я это, я. – а я уже знал, что девочка из Ленинграда, кандидат в мастера спорта по альпинизму, закончила два курса Горного института, сюда прилетела вместе с их группой, с Ленфронта, но неудачно прыгнула с парашютом и угодила здесь в госпиталь.

– Ты как здесь? Почему не дома?

– Я замуж вышла, муж – летчик. Перегонял самолеты из Ирана сюда и на фронт. И сейчас здесь служит, только он – капитан.

Но долго разговаривать не пришлось, в столовой был Кожедуб, пришлось прервать начавшийся диалог, и идти к нему, докладываться. А у него на руках был бланк РДО, в котором мне приказывали вылететь обратно, но не в Липецк, а в Москву. С мужем Людмилы мы познакомились у борта транспортника, который пять часов доставлял меня на Центральный. Через несколько часов, с новым предписанием, я принял командование над группой офицеров, посланных командованием для рекогносцировки мест размещения трех полков 324-й дивизии. Задачу мне ставил не Верховный, а генерал Жигарев, который до войны был командиром такой же группы советников в Китае. Но помогал не Мао, а Чан Кайши. Нас переодели в гражданское, снабдили паспортами, а не удостоверениями личности. И поездом отправили по КВЖД в Пекин.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.