Михаил Егин
Усадьба

ЧАСТЬ 1. НА ЗЕМЛЕ

Ступени оказались вовсе не похожими на описанные стариком. Виновата ли была в том неточность повествования или ниловская забывчивость, а может, желание приукрасить, свойственное людям, разменявшим седьмой десяток и не желающим упустить шанс доказать молодым их никчёмность, а самому себе – величие своего времени. Время и было, вероятнее всего, главным виновником увиденной перемены.

– Тридцать восемь лет, – пробормотал Артём. – Удивительно, что тоннель до сих пор не обрушился.

«Он и тогда дышал на ладан, – раздался в голове пронзительный стариковский шёпот. – На ладан! Когда мы шли по нему втроём, любой из нас мог всех угробить. Если бы подпрыгнул вверх и ударился макушкой о свод».

– Заровняет – хоронить не надо, – произнес он вслух. Голос дрожал так сильно, что, казалось, он сейчас прервётся. В груди глухо ухало сердце.

Луч фонаря выхватывал из мрака отверстие шахты-колодца. Поручни вертикальной лестницы, уходившей вниз, вопреки ожиданиям, были сухими и неожиданно тёплыми. Вообще‑то, касаться их не следовало, одно из «подземных» правил гласит о том, что любой предмет может находиться под напряжением. Но это в городе, а здесь…

– Да и как спускаться…

Привычка отвечать на свои же мысли и возражения изворотливого разума выработалась у Артёма давно – ещё с его первых «автономок». Так он называл свои одиночные экспедиции. Автономность имеет ряд преимуществ. Одно из них в том, что некому смотреть на тебя с немым вопросом – а не сошёл ли ты с ума, друг любезный, если сам с собой разговариваешь. Для себя же Артём давно вывел, что диалог с самим собой способствует упорядочиванию мыслей и успокаивает. Любая проблема сама в себе содержит решение, если её проговорить вслух. Правильно поставленный вопрос – уже наполовину ответ. Другое дело, что только что виденное им осмыслению не поддавалось. Настолько, что единственный вопрос, который можно было поставить: а не сошёл ли ты с ума, друг любезный?

Сухость и теплота поручней объяснений не имели, но это пока не беспокоило. Был повод подумать о другом.

***

Дорога к усадьбе оказалась непростой. На иную, впрочем, Артём и не рассчитывал.

Четыре часа на двух электричках с Заневского Поста минуя Ладожский вокзал, чтобы избежать встречи с рамками металлодетекторов. Промозглая апрельская сырость на перроне станции, когда‑то соединявшей с большим миром затерянную среди болот деревушку. Поселение это должно было вымереть естественным образом ещё век назад, не посчастливься чьей‑то беспокойной натуре обнаружить неподалёку месторождение сланцев. Хиленькое, не чета давшему название одноимённому городку, но добыча позволяла существовать оставшимся жителям окрестных деревень. Реформы и рынок довершили начатую в двадцатом веке урбанизацию – район обезлюдел.

Остатки деревни Артёма не интересовали. Судя по рассказу Нилова, нужный ему объект находился по другую сторону железнодорожной ветки.

Прыгать с платформы не стоило – можно поскользнуться, да и неизвестно, что находится под обманчиво потемневшим весенним снегом. В мегаполисе он уже исчез, но не в области, и городскому жителю поначалу было непривычно смотреть на него из окна едущей электрички.

Дойдя до края платформы, лестницы Артём не обнаружил. Из снега высовывался блок ступени, из бетонного ребра платформы торчали прутья арматуры. Если на станции когда‑то и красовались перила с ограждениями, то они без остатка были спилены и проданы на металл стремительно одичавшими за последние четверть века аборигенами.

Не стыдясь (некого, ни души вокруг), Артём встал на четвереньки и, закряхтев, чувствуя, как тянет его в сторону «рёдфоксовский» рюкзак за плечами, спустил одну ногу с платформы. Нога сразу ушла в снег, потом уткнулась во что‑то скользкое, лежащее на торце. Опустив вторую ногу, Артём с трудом удержал равновесие. Выругавшись, он оторвался от потемневшей бетонной плиты, обернулся и посмотрел на спускающуюся вниз к деревьям железнодорожную насыпь. Предмет, на котором он стоял, был бетонной ступенью, аналогичной увиденной им с перрона. Только она уже лежала на земле. Наверняка под снегом были и другие, валяющиеся как бетонные дрова из разваленной озорными детьми поленицы.

– Ногу сломать, как два пальца намочить, – сказал он себе под нос, неожиданно почувствовав какую‑то неловкость при звуках своего голоса. Казалось, человеческая речь здесь не к месту. Впервые он подумал о том, почему поезд делал остановку на этой станции, несмотря на то, что билет ему продали до следующей, расположенной километрах в пятнадцати, около которой ещё теплилась жизнь.

Передвигаясь с особой осторожностью, он прошёл к краю насыпи. Кое‑где снег уже растаял, из тёмных проплешин торчали камни. Запах земли будил в душе что‑то первобытное, горожанином уже забытое.

Вспомнив о городе, Артём достал из кармана мобильник. В левом верхнем углу экрана простейшей «Нокии» ожидаемо горел значок отсутствия связи.

Это тоже была одна из черт, характерных для «автономок» – на помощь можно было не рассчитывать.

***

Ручеёк, проходивший через трубу под насыпью, быстро нёс мутную воду к краю подступавшего к станции редкого леса. С сожалением Артём ещё раз отметил про себя, что время для экспедиции было выбрано им неудачно. Снег покрывал ровное пространство шириной десять–пятнадцать метров, отделяющее его от леса, скрывая от желающего пройти возможные канавы, брошенные сваи, болото, наконец. Подумав, он отвергнул последний вариант. Покров бы наверняка подтаял на находящейся под ним влаге, по крайней мере, отличался бы по цвету. Он вспомнил рассказы своего деда, обладателя редкой профессии – полярного летчика. По цвету льда и снега можно определить его прочность. Важное умение для желающего посадить самолёт с грузом для полярников так, чтобы самому потом не присесть за гибель казённого имущества.

Снег перед ним был однородного цвета, что внушало надежду. Неприятное ощущение порождал сам цвет – грязного сахара, ближе к серому, чем к белому.

Спустившись с насыпи, Артём огляделся. Слева и справа от него была та же граница пустого пространства. К ручью лучше не приближаться – текущая вода несёт с собой тепло. Он осторожно прошёл по склону несколько десятков метров в сторону от ручья – с этого места перелесок (для того, чтобы претендовать на звание леса деревьям явно не хватало густоты) казался ближе.

Ботинки с высоким голенищем и шнуровкой уходили в наст на приемлемую глубину, встречая под собой нечто нетвёрдое, вязкое. Пройдя метров десять, Артём остановился и оглянулся.

Цепочка его следов от железнодорожной насыпи, тёмными пятнами выделявшаяся на поверхности серого снега, была единственным, что говорило о присутствии здесь человека. Платформа казалась покинутой и заброшенной. Время и климат разрушали бетон, со стороны он смотрелся непривычно из‑за отсутствия на нём обычного для областных станций граффити. Не было надписей, имён, городов, дат демобилизации, всего того, что оставляет человек, когда к нему в руки попадает баллончик с краской, и вокруг нет никого, кто мог бы вознегодовать. Понимающему граффити и надписи могли рассказать многое. Их отсутствие тоже.

Развернувшись, Артём уже быстрее пошёл к перелеску. Подойдя ближе, он заметил, что стволы некоторых деревьев повалены. «Поосторожнее надо будет перебираться через них», – подумал он, и, не успев даже понять, что происходит, провалился почти по пояс. С ходу повинуясь инстинкту и накрепко вбитым в голову инструкциям, попытался распластаться, выбросив как можно дальше вперёд руки, ища за что зацепиться. Рюкзак за спиной тянул назад. Пальцы пробили наст и глубоко воткнулись в снег. Выпрямить хотя бы одну ногу горизонтально не получалось. Вода, вмиг промочившая одежду, принесла с собой холод, отчего желание скорее выбраться стало просто неимоверным. Краем разума Артём с удовлетворением отметил, что не испытывает никаких признаков паники. Ситуация была неприятной, но не экстремальной. Надо было спокойно работать.

Лямки впивались в плечи, низ рюкзака стремительно промокал. Артём резко сунул правую руку под лямку, надеясь на то, что обшлаг куртки ни за что не зацепится. На мгновение лишившись опоры, соскользнул назад и передёрнулся, почувствовав, как холодная вода залилась в пупок. Можно было провалиться в болото по колено, но не по пояс. По пояс – это уже серьёзно.

Свирепо ткнув рюкзак локтем, он смог сбросить его со спины. Не теряя времени, полез на него, как потерпевший кораблекрушение на спасательный плот. Рюкзак – дело наживное, это он усвоил давно. Ни одна вещь не стоит человеческой жизни. Тараса Бульбу с его маниакальной страстью к своей трубке Артём понимать решительно отказывался. Ноги наконец‑то выпрямились в горизонталь, и с удвоенной энергией он поменялся с рюкзаком местами. Быстро, не вставая, откатился в сторону. Распластавшись как паук, не осмеливаясь перенести вес тела на локти и колени, он с рекордной скоростью дополз, извиваясь, до ближайшего поваленного ствола дерева. Ухватившись за него, подтянулся и оседлал, после чего, наконец, обернулся.

Сзади на поверхности снега расплывалось чёрное водяное пятно. Рюкзака видно не было. «Минус двадцать тысяч, – автоматически подсчитал он. – Со всем содержимым». Опасность, пусть и оказавшаяся не такой большой, как могла показаться (скорее всего, он провалился в заполненный водой овраг, вырытый параллельно насыпи), подействовала на нервы, мягко говоря, возбуждающе. Хорошо, если бы он, погрузившись ещё немного, просто встал на дно. А если бы глубина оврага была метра два?

Эта ситуация обыгрывалась им в уме неоднократно. Копать приходилось в основном в болотистых местах Ленинградской области, там, где к форс‑мажору нужно было быть готовым всегда. Его «коллеги», с которыми он изредка встречался в гостях для «обмена опытом», об опасностях провалиться под лёд или в болотное окошко рассказывали с азартом, красочно расписывая случившееся с ними, так что сторонний человек мог подумать, что любая прогулка «за грибами» в лес непременно должна закончиться под многометровым слоем вонючей жижи или на дне озера. На самом деле каждый понимал: бравада была напускной, все они инстинктивно боялись такой гибели. Боялись оказаться беспомощными перед медленно наступающей смертью, когда тело погружается всё глубже и глубже, пальцы уже не могут удержаться, соскальзывают, и ты уходишь вниз в вонючую холодную кашу из грязи, где невозможно найти опоры. Лицо обращено вверх, остекленевшие от ужаса глаза пытаются захватить как можно больше от ускользающего мира, рот открыт, но от ужаса не можешь даже крикнуть. Тело уже погрузилось, теперь черёд головы. Холодная вода льётся в уши, ноги судорожно пытаются молотить жижу, но еле двигаются, медленно и безнадёжно, как в кошмарном сне, когда убегаешь от неведомого некто по пространствам, выстроенным работающим на бешеных оборотах мозгом. Но это не сон, это жизнь, и она вот‑вот оборвётся. Наконец погружается и лицо. Грязная вода льётся в рот и ноздри, начинаешь захлёбываться. Глаза заливает, тело судорожно дёргается, пытаясь вытолкнуть жидкость из лёгких. Кисть руки, ещё остающаяся на поверхности, судорожно молотит в воздухе, как бы прощаясь с уходящим миром: «Пока‑пока, до свидания, всего доброго! Мой поезд уже вовсю катит на запасной путь». А что потом? Удушье, конвульсии, боль; интересно, какая именно? Сильная или слабая? Кто может это описать кроме утопавших, которым подфартило быть спасёнными? Сердце трепыхается всё слабее и слабее, мозг функционирует с удесятерённой скоростью, прогоняя по нейронам потоки паники, ужаса, сожаления. И раскаяния. Да, может быть, и раскаяния. Если боль всё‑таки уходит, покидая тело вместе с жизнью.

Артём истерически хихикнул. Некстати он вспомнил увиденную в больнице по телевизору передачу. На экране чередой сменяли друг друга эксперты, экстрасенсы, кандидаты околовсяческих наук, на чей разум оказала губительное действие унесшая в Лету НИИ и ВУЗы перестройка, за которую они в своё время яростно драли на площадях глотку. Маги всех расцветок и мастей обоснованно и аргументировано доказывали существование души после смерти. Ссылались на британских учёных, которые, как всегда, проводили недоступные пониманию обывателя опыты и эксперименты. Например, раскладывали на шкафах и антресолях в больницах рисунки так, чтобы изображения на них можно было увидеть только сверху. Потом пациенты этих больниц рассказывали тем же учёным, что там было нарисовано. Расчет был на то, что эти рисунки должны были от нечего делать разглядывать их души во время порхания под потолком, пока врачи со всем усердием пытались оживить пациентов, чтобы выяснить, что же именно видела душа, пока спасали бренное тело. Артём представил свою душу, которая вылезает из оболочки и пробирается наверх сквозь толщу воды, чтобы попорхать на поверхности над полыньёй. А потом она бродила бы положенное ей время, либо сорок суток, либо больше, либо меньше (здесь мнения учёных и шарлатанов расходились в зависимости от их собственных пожеланий), по железнодорожной насыпи возле бетонных обломков. Может быть, встретила бы здесь душу покойного Нилова.

***

С ним он познакомился в той же больнице, в палате челюстно‑лицевой хирургии. Уже при знакомстве старик Артёму не понравился. Выяснилось к тому же, что они тёзки, а мысль о том, что «этот» носит такое же имя, была ему неприятна.

Люди, которые думают, что с их зубами ничего не происходит, если они не болят, просто не предугадывают, что их ждёт в ближайшем будущем. Речь не о банальном кариесе. В обилии продающиеся разнообразные тянучки и соевый шоколад сделали людей, у которых нет кариеса, исключением из правил. Кариес стал бедой не большей, чем мозоли, и, видимо, Создатель решил, что он дал людям слишком много зубов, если они не могут правильно ухаживать даже за теми, что имеют. А поэтому восьмёрки для них явно лишние.

Возможно, так оно и было, но для Артёма ситуация, когда в двадцать четыре года человек вынужден удалять два зуба, казалась неестественной. Возмущало бессилие организма, казавшегося вечным и безотказным механизмом, сопротивляться первому разрушению. И ещё необходимость обращаться за помощью и отдавать себя в руки других людей. Поэтому он до конца надеялся, что противовоспалительные порошки уменьшат опухлость на шее и во рту, там, где ранее был выпиленный зуб. Но у бренной плоти были другие планы. Дух отчаялся возобладать над ней и отступил, когда спустя неделю после удаления правой нижней восьмёрки Артём в очередной раз проснулся ночью, проспав не более двух часов, и очумелый от недосыпа понял: боль отдаётся уже не только в ухе, но и под черепом, ближе к макушке. Это здорово напугало, и он набрал «03».

К его удивлению, на машине «скорой помощи» за ним приехали два мужика. Выслушав короткий рассказ (подробно рассказывать было невозможно, из‑за гнойника рот открывался не больше чем на два–три миллиметра), один из них флегматично заметил, что в последнее время такие случаи после удаления зубов подозрительно часты, и велел Артёму одеваться. А спустя два часа хирург уже орудовала у него во рту скальпелем, предварительно с трудом разжав челюсти, чтобы между ними проходил шприц с обезболивающим.

Так начался первый из проведённых Артёмом дней в больнице, где он оказался впервые с четырёхлетнего возраста, когда его заботливая мама посчитала, что иметь аппендикс в наше время – непозволительная роскошь.

***

Когда дрожь в руках практически исчезла, Артём выпрямился и мысленно подсчитал убытки. Никакой трагедии не произошло, потеря рюкзака входила в возможный сценарий, так же и как провал под снег. Другое дело, что с ним подобное случилось в первый раз. Рано или поздно должно было произойти. Кто знает, сколько правды было в словах других поисковиков, но иногда слушая их Артёму было даже неловко за свою удачливость. Почти десять лет ковыряния в земле, шатания по развалинам, иногда драк с конкурентами или с теми, кто задавал лишние вопросы – и ни одного перелома, ни одной серьёзной травмы (синяки и ссадины не в счёт), даже ни разу не грабили и сильно не избивали. Для человека, сделавшего себе в столь молодом возрасте имя на собирании всего того, что впоследствии можно продать, это было редкостью.

Клише «чёрный копатель» Артём не любил. Первой ассоциацией к такому определению был небритый, зверовато оглядывающийся мужик с уголовным прошлым, разрывающий курганы, могилы, ежедневно перебирающий кости погибших советских и немецких солдат в поисках украшений и золотых зубов. Ярлыки, как всегда, имели мало общего с действительностью.

Профессией такой способ заработка назвать, конечно, было нельзя, чем‑то это было похоже на сбор металла бомжами с последующей сдачей в скупку. Однако разница была – и существенная. Разница была в людях, которые этим занимались. Среди них не так много было тех, кто ставил перед собой цель разбогатеть. Желающие искали клиентов, перепродавали и жили на вырученные средства. Далее, если бизнес шёл хорошо, открывали антикварные лавки, а если повезёт и магазины. Возраст постепенно менял людские характеры, поисковики превращались в скупщиков и торговцев. Не все, а лишь те немногие, у кого была голова на плечах и коммерческая жилка. Таким считал себя и Артём. До открытия торговой точки ещё очень далеко, антикварный бизнес консервативен и врастают в него в этом узком специфическом мире, где все друг друга знают, медленно. Но что такое постоянная работа «на гражданке», так и осталось для него тайной за семью печатями.

Интерес к истории привил ему старший брат, незадолго до своей гибели начавший брать его «по грибы», по его собственному выражению. Сейчас Артём с усмешкой вспоминал о том, как они ходили со старым, купленным у кого‑то с рук, металлоискателем по островкам, разбросанным вокруг Кронштадта. Прибор звенел там почти непрерывно – земля была нашпигована металлом, в основном проволокой или другим мусором. Потом они по очереди гребли на резиновой лодке к дамбе, в ту пору ещё не достроенной, и смеялись, когда брызги воды из‑под вёсел летели в разгорячённые лица. Старший коллекционировал монеты. Куда всё потом девалось, никто не знал. Брат погиб как‑то странно, глупо и оттого вдвойне обидно – возвращаясь из Петрозаводска, где строил объездную дорогу, он съехал в кювет на своей видавшей виды «десятке» с трассы около Сясьстроя. Машина перевернулась и загорелась. Выбраться он не смог. С его вдовой и маленьким племянником Артём видеться не хотел.

Во время учёбы в институте интерес превратился в страсть. Отсутствие привлекательности в выбранной профессии экономиста вылилось в нечто неожиданное. Благодаря способностям и хорошей памяти он не вылетал на «допсу», не опускался ниже четвёрок и не имел проблем с деканатом, хотя и вопреки настойчивым просьбам родителей умудрился пробить проживание в общежитии (для имеющего свою жилплощадь в городе питерца – дело почти немыслимое). Оказавшись в атмосфере царившей в общаге непосредственности и пофигизма, Артём с неожиданной остротой осознал своё отличие от сверстников. То, что во время обучения в школе сглаживалось вечерними посиделками с родителями, после гибели старшего сына особенно трепетно опекавшими младшего, полезло наружу с утроенной силой.

Один из его соседей по комнате, приезжий парень из Кировской области, завёл скверную привычку вставать в шесть утра, чтобы пробежаться по расположенному недалеко от общаги Удельному парку. Чтобы не проспать, он заводил будильник. Тот, срабатывая, будил и Артёма. Прочие обитатели комнаты на электронную кукушку не реагировали. Просыпался только Артём и, не шевелясь, сквозь приоткрытые веки с ненавистью следил за тем, как сосед одевается в спортивный костюм и уходит. Так продолжалось три месяца.

Выход из положения был найден простой и банальный. У вахтёра, большого любителя выпить и порассуждать о том, как всё было замечательно в благословенные советские времена (когда сам он занимался тем же самым сидением на стуле лишь с той разницей, что сторожил не общагу, а склад пиломатериалов, с которого можно было что‑то подворовать и продать на сторону), были большие наручные «командирские» часы, якобы подаренные его отцу самим Ждановым за неведомые заслуги. Часы эти вахтёр регулярно снимал и вешал на вбитый в стену около его стола гвоздик на уровне глаз. Оттуда‑то их Артём и снял, когда их хозяин в очередной раз потащился курить на крыльцо. Дальше часы переместились в его кармане в мужскую раздевалку, где валялись разбросанные вещи его сокурсников, в тот день бежавших кросс.

Пропажа обнаружилась сразу. Вахтёр рвал и метал, кляня паршивцев, которых в лучшие времена давно бы отправили в Воркуту, чтобы они лучше узнали жизнь, добывая для страны уголёк в местах не столь отдалённых. А спустя два часа кировчанин, к общему удивлению, вытащил дедовский раритет из кармана собственной куртки, когда собирался дать закурить нескольким таким же спортсменам, вместо пачки сигарет и зажигалки. О том, кому принадлежит эта вещь, известно было всем.

Никто не пошёл никому ничего сообщать и докладывать. Часы незаметно подкинули вахтёру в ящик его рабочего стола, а с кировчанином просто постепенно перестали общаться. Соседи по комнате, с Артёмом в том числе, вежливо попросили его «на выход». Сначала тот пытался что‑то доказать, но потом не выдержал давления, сломался и съехал на съёмную жилплощадь, а потом и вовсе убрался домой, засыпавшись на экзамене. Об истинном виновнике инцидента с часами так никто и не узнал.

Подобные эпизоды случались и позже. И всегда он выходил победителем за счёт изворотливости, остроумия и желания одолеть мешавшее ему жить препятствие. Эти качества помогли ему к окончанию ВУЗа построить свой маленький бизнес, найти квартиру, съём которой обходился ему в неприлично низкую по питерским меркам сумму, и практически полностью порвать с родителями, зависимостью от которых он втайне всегда тяготился. Желание казаться лучше, чем он есть, и лицемерие не позволяли Артёму вообще не звонить им, но общение он ввёл в строго определённые рамки: три звонка в неделю с вежливыми расспросами о здоровье, пара визитов за месяц, чтобы поесть маминой еды на знакомой и казавшейся сейчас очень убогой кухне, раз в полгода – помощь на даче. Для успокоения ещё не окончательно огрубевшей совести такой «заботы» хватало. В оправдание Артём говорил, что многие дети не делают для своих родителей даже этого, и был прав. Постепенно он убедился в справедливости следующего постулата: нужно быть честным по отношению к самому себе. Если начинаешь убеждать себя, что чёрное в действительности белое, то это прямой путь к шизофрении. Понял он и то, что цинизм полезен. Не лучшее качество, но, по крайней мере, сохраняет голову холодной. Не позволяет смотреть на мир сквозь розовые очки, верить чужим словам и придавать значение своим.

Цинизм помог и теперь, на краю перелеска в этой забытой богом Тмутаракани. Рюкзак, в конце концов, можно было вытащить и через пару месяцев при счастливом стечении обстоятельств и при условии, что он когда‑нибудь сюда вернётся. Потеря пенки, фляжки, алюминиевой посуды, еды и запасной одежды не фатальна. Всё самое ценное у него с собой. «Нокиа» в кармане джинсов от воды, конечно, дала дуба, но связи всё равно нет, расстраиваться не из‑за чего. Цена такому телефону – тысяча в любом салоне.

Ксерокопия паспорта, лицензия, запасные деньги, записная книжка, коробок спичек (зажигалкам Артём не доверял) были заботливо упакованы в несколько непромокаемых пакетов и лежали во внутреннем кармане куртки напротив сердца. Там же, чтобы удобнее было доставать правой рукой, лежал снятый с защёлки травмат – пистолет «Оса», заряженный тремя патронами с резиновыми пулями и одним сигнальным. Проверив пистолет, Артём потянулся к поясу, где висел штык‑нож с автомата Калашникова, купленный им пару лет назад на развале у «Юноны», и впервые огорчился, обнаружив его отсутствие. Видимо, когда он, извиваясь, выбирался из водной ловушки, нож выскользнул из ножен и последовал за рюкзаком.

Остальное было на месте: предназначенное для отнимания местным населением в случае возникновения конфликтной ситуации потёртое кожаное портмоне с находившейся внутри не стоящей сожаления суммой, фотик, флакончик йода, фонарь. Последний должен был лежать где‑то на неведомой глубине вместе с рюкзаком, однако утром, несмотря на все старания хозяина, внутрь залезать не пожелал, отправившись в карман куртки. Его место в рюкзаке заняли старые джинсы. Их‑то сейчас Артёму и недоставало больше всего. Мокрая одежда неприятно обхватывала ноги, мошонка в трусах уменьшилась до размера грецкого ореха. В ботинках чавкала вода. Сняв их, Артём вылил воду и тщательно отжал носки. Потом, ёжась на апрельском ветру, то же самое проделал с поочерёдно снятыми и надетыми джинсами, трусами, майкой и свитером. Ухмыльнувшись, подумал, что военкомат, знакомства с сотрудниками которого он всеми силами избегал, был бы рад такому шустрому бойцу. Если время переодевания и превышало пресловутое «пока горит спичка», то ненадолго.

Поезд обратно будет только поздно вечером. Одежда постепенно высохнет прямо на теле. С обувью и носками хуже, но придётся потерпеть. Часы на левой руке показывали полдень. Тщательно завязав шнурки, он осмотрелся, не вывалилось ли что‑нибудь из кармана, и, осторожно перешагивая через стволы деревьев, направился к ручью. Не доходя до него, пошёл параллельным курсом между тёмных стволов деревьев, которым вот‑вот предстояло очнуться от зимней спячки и начать выбрасывать почки. Идти приходилось медленно, и Артём прикинул, что если усадьба отстояла от деревни вёрст на пять, что в переводе на нынешние меры составляет шесть километров, то через часа полтора–два он будет на месте.

Ручеёк тёк, прихотливо изгибаясь, при этом практически по одной линии строго на север, как будто держался стрелки невидимого гигантского компаса и собирался таким образом добежать до самого Северного Ледовитого океана. Идти без рюкзака казалось очень легко. По крайней мере, без него точно легче было продираться через редкий кустарник, выросший между деревьями. Под ногами чувствовалась твёрдая почва. Трусы и джинсы, впитывая тепло тела изнутри, постепенно подсыхали на ветерке и снаружи. Неприятно было ступням – влага сделала носки жёсткими.

– Все ноги будут в мозолях, – пожаловался Артём сам себе.

Примерно через полчаса, продвигаясь параллельно текущей воде, он постепенно начал отмечать понижение уровня почвы. В одном месте лес подходил к самому ручью. Сквозь стволы деревьев впереди что‑то темнело.

Продравшись сквозь кусты и выйдя на открытое пространство, Артём с удовольствием громко выдохнул: перед ним высилась громада огромного камня, обтёсанного в виде креста. Двести лет назад, проходя по дороге, соединявшей усадьбу с окрестными деревнями, шедшие останавливались и истово крестились на каменного исполина, высотой в два раза превышавшего рост человека. Поклонный крест отмечал границы узмаковской усадьбы, «пожалованной» хозяину в этой глуши, на границе нынешней Ленинградской и …

***

– … Вологодской области. На краю. Мухосрань, – глаза Нилова смотрели не отрываясь, порождая в душе какое‑то непонятное беспокойство, возникающее всегда, когда ты не знаешь, что человек, с которым ты беседуешь, от тебя хочет, и в то же время чувствуешь, что ему что‑то от тебя надо. – А ты сам откуда?

– Местный, – коротко ответил Артём. Говорить ему не хотелось. Старик был ему неприятен. Кроме чисто физического отвращения, вызванного видом гноящейся повязки, косо намотанной на голову и практически закрывающей правый глаз, запахом немытого тела, нечищеных зубов, был ещё один момент. По роду занятий ко всяким расспросам отношение у него было специфическое. Лучше, когда о тебе знают только то, что ты сам хочешь рассказать.

Старик же расспрашивал. Не навязчиво, под видом обычной больничной болтовни, когда замученные бездельем обитатели палат ищут способ хоть как‑то скоротать время. Телевизор работал постоянно, под его звуки ели, лежали под капельницами, играли в игры на ноутбуках, спали. Впоследствии, вспоминая своё пребывание в больнице, Артём с насмешкой отметил про себя, что ни один из лежавших с ним ни разу не открыл книгу.

В палате кроме него было ещё трое. Двое – молодые парни, Максим и Сергей, ровесники Артёма. С ними тот быстро нашёл общий язык, благо все они попали сюда с одним и тем же – гнойным осложнением после вырванных зубов. Третий, хрипло дыша, лежал на ближайшей к подоконнику кровати. Его седая голова была обмотана бинтами в жёлтых пятнах выделяющегося гноя. К безвольно лежащей на простыне руке вели трубочки с раствором антибиотика.

– А этот с чем? – негромко поинтересовался Артём, когда они с Максом вышли в больничный коридор.

– Нилов‑то? Нам сказал, что напоролся башкой на прут, – пожал плечами тот. – Потом рана загноилась. Когда сознание на улице потерял, сюда и привезли.

– Бомж? – встревожился Артём. Не хватало ему для полного счастья только принести домой чесотку и блох.

К его удивлению, собеседник решительно помотал головой.

– Нет, точно нет. Не такой, я же в порту работаю, на Канонерке. Насмотрелся вдоволь, там бомжи толпами около гаражей шастают. Он с прибабахом, но не опустившийся, точно. Не валяйся он сейчас полутрупом, я бы такому соседу не обрадовался. Хрен знает, что в голове.

Характеристика была странной.

Весь тот день старик лежал пластом. На следующий он с трудом встал и, держась за стену, прошёл на перевязку. Из перевязочной возвращался чуть ли не полчаса, хотя она находилась в другой стороне стометрового коридора (к тому времени Артём уже выяснил, что сторона пластикового квадратика, которыми был выстлан пол коридора, составляет тридцать сантиметров, а от одного края коридора до противоположного триста пятьдесят таких квадратиков, давно пересчитанных во время ночных шатаний сходящими с ума от скуки пациентами отделения). Долго сидел на кровати, безучастно уставившись в пространство перед собой. Обед и ужин ел медленно, но до последней крошки, потом, так же медленно двигаясь, отнёс миску на специальный столик напротив больничной кухни. Занятый своей болью Артём отметил про себя тёзкину стойкость.

На третий день старику стало легче. После перевязки, стоя напротив зеркала в умывальной он даже попытался причесаться, что было непросто с обмотанной бинтами головой. Подошедшего к соседнему умывальнику полоскать рот Артёма он смерил уже вполне осмысленным оценивающим взглядом.

– С зубами, – полуутвердительно, полувопросительно произнёс он. Голос неожиданно оказался хриплым и пронзительным одновременно. – Здесь все с зубами, – хмыкнув, продолжил он, получив в ответ кивок. – Один я с больной башкой. А ты небось думал, что на челюстно‑лицевой хирургии только бандиты и уголовники с разбитыми мордами лежат? Чего головой мотаешь, не так?

– Что врачи говорят? – чтобы отвязаться, из вежливости спросил Артём, кивнув в сторону повязки с жёлтыми пятнами.

– Ничего хорошего, – буркнул старик. На этом их первый разговор прервался.

Вечером Нилов неожиданно сел к нему на кровать. Подобрав под себя отёкшие ноги, не особо интересуясь, хочет ли его слушать собеседник, начал рассказывать о том, о сём. Сначала о своих злоключениях. Нилов Артём Николаевич, так, оказывается, полностью звали старика, действительно неведомым образом недели три назад ухитрился напороться головой на ржавую железяку. За медицинской помощью обращаться и не подумал, а решил лечиться старым проверенным народным средством – водкой. Из этого Артём сделал вывод, что рассказчик, скорее всего, и в момент получения травмы был крепко поддат, и в поликлинику сразу не пошёл только потому, что просто не смог бы до неё добраться. Своими мыслями делиться он не стал, а взамен терпеливо выслушал повествование о нехитрых старческих буднях. Разговор не клеился.

Нилова это, впрочем, не смутило. На четвёртый день пребывания в больнице, когда опухлость лимфатического узла спала и рот начал раскрываться без особой боли, окрылённый обещанием лечащего врача выписать его денька через два, Артём вошёл в свою палату и увидел тёзку сидящим на его кровати и рассматривающим «Ганса» – нацистский знак за борьбу с партизанами, ухмыляющийся череп на фоне пронзённого мечом клубка змей. За эту вещь Артём в своё время отдал многое из найденного им и с тех пор относился к «Гансу», как он прозвал череп, как к счастливому талисману, постоянно таская его с собой на толстой цепочке вместо нательного креста. В больнице ношение таких вещей никто бы не оценил, поэтому знак вместе с цепочкой был на всякий случай упрятан в барсетку, которая сейчас расстёгнутая лежала рядом на покрывале.

– Финтифлюшками немецкими интересуешься? – хрипло произнёс Нилов, не обращая внимания на оторопевшего от такой наглости вошедшего соседа по палате. Сегодня вопреки недавней ремиссии он выглядел особенно плохо. Опухшие ноги бледно‑розовыми тумбами безвольно свисали с кровати, уткнувшись носами резиновых шлёпок в пол, небольшой животик, обтянутый серой майкой, казался искусственным, как будто старик сунул себе под майку подушку. Ссутулившийся и понурый, он, кажется, с трудом удерживал себя в вертикальном положении, толкни – и плашмя грохнется на пол.

– На место положи, – хмуро сказал Артём.

– Фашисты Ленинград в блокаде держали, вместе с финнами столько народу голодом уморили, а ты эту погань с собой таскаешь, – просипел Нилов, брезгливо бросив «Ганса» на кровать.

– Это вообще‑то антиквариат.

– Антиквариат – это хорошо. Я тут у тебя переворошил немного. Извини, – с трудом поднявшись, он доковылял до своей кровати и почти рухнул на неё. Артём только молча посмотрел ему вслед. Наверное, впервые в жизни он не знал, что ему сказать.

В тот день Макса и Сергея выписали. Подшучивая, что главная опасность на отделении – быть съеденным клопами, они пожали Артёму руку и ушли, оставив его в палате со стариком одного. Пользуясь тем, что тот продолжал лежать без движения, не отреагировав даже на уход соседей, он с особым чувством злорадной мстительности подошёл к кровати Нилова, взял с тумбочки пульт и выключил телевизор. Впервые за четыре дня в палате наступила тишина, и можно было нормально заснуть.

К вечеру одну из кроватей занял уже другой Максим, которого почти сразу отправили на операцию. Через пару часов его привезли обратно на больничной каталке ещё не отошедшего от наркоза с замотанной бинтами головой. На бинтах, закрывавших разрезанную щёку, медленно расплывалось, пропитывая марлю, тёмно‑красное пятно.

***

При приближении крест оказался ещё выше, чем показался с первого взгляда. Нечто похожее Артём видел в новгородском музее тамошнего кремля. Но те поклонные кресты были сделаны из дерева, а этот из камня.

Огромная глыба, вырубленная неведомыми жителю двадцать первого века инструментами, которой чьи‑то руки придали нужную форму и украсили по краям выдолбленными бороздками, возвышалась над подошедшим вплотную человеком. В трещинах зеленел мох. Подобные артефакты встречались редко, но впечатление производили сильное. Подобно знаменитому Игнач‑кресту, их возраст относили ещё к временам феодальной раздробленности, когда в здешние места только начало проникать христианство и приходилось воздействовать на местных жителей вот так – зримо, ощутимо, тяжеловесно.

– Тебя бы целиком вывезти, да кто купит? Кому ты нужен? – сказал он, обращаясь к кресту. Тот не ответил. Не было ни грома, ни молнии, испепелившей богохульника. Никто не хмыкнул над ухом, не похлопал одобрительно по плечу. Как будто не было сказано этих слов.

В ту минуту он вспомнил об одной статье своих доходов, о которой не рекомендовалось рассказывать даже среди своих. При всей циничности нравов людей, за годы повидавших всякое, среди копателей было много верующих. Некоторые воцерковлялись настолько, что копали уже не ради добычи, а ради захоронения найденных ими останков с соблюдением, что забавно, очень по‑разному многими понимаемого христианского обряда. Такие быстро покидали тусовку, иногда переходя под крыло военно-патриотических клубов, иногда продолжая своё дело в одиночку. Никто ими не восхищался, относились к ним как к людям, потерявшим в чём‑то чувство меры и оттого ставшими как будто немного помешанными. Действительно, смешно было вырывать из земли костяки, чтобы сложив их особым образом, тут же закопать обратно в землю. Но к торговле нательными крестами относились явно неодобрительно. В лицо об этом мало кто скажет, но зарубку в памяти сделают. И в случае, если о чём‑то попросишь, откажут под каким-нибудь благовидным предлогом. Не из-за веры (у кого она теперь есть), а из‑за суеверия, боязни навлечь на себя несчастье. Поэтому он никогда не спрашивал никого – знают ли они маленького сморщенного как старая слива мужичка азиатской наружности, уместно смотревшегося бы где‑нибудь около Анадыря, который каждые две недели регулярно раскладывал на перевёрнутых ящиках один и тот же товар либо около «Крупы», как в просторечии назывался Дворец Культуры имени Крупской, либо на Удельной. Товар, выставленный им на продажу, практически не менялся – старые книги, литые бюстики советских поэтов и писателей‑классиков. Сколько-то стоящий хлам, который можно за копейки приобрести у пенсионеров в любом областном центре. В достатке такого можно было найти и не выезжая за пределы КАДа. Дело было в том, что Азиат не продавал, а покупал. Сейчас Артёму даже досадно было вспоминать, какую смешную сумму он озвучил за первые два найденных креста. Недополученная тогда выгода впоследствии с лихвой компенсировалась появлением нужного контакта. Вначале его сильно заинтересовала личность самого продавца неопределённого для европейского человека возраста. Говорил он без малейшего акцента и употребления сленга, мысли свои выражал ясно и просто, без вычурности. Говорил мало, но за скупыми словами проглядывало, что в интересовавшем его предмете (всё, что имеет отношении к религии – так он охарактеризовал круг своих интересов), он разбирался как минимум хорошо. У Артёма по молодости даже мелькнула шальная мысль – проследить за ним. К счастью, искушению он не поддался, было чревато непредсказуемыми последствиями. Благо платил Азиат так же, как говорил – столько, сколько вещь на самом деле стоила, не пытаясь занизить или сбить настоящую цену. Конечно, если её знал человек, принёсший товар. Альтруисты в торговле надолго не задерживаются.

С момента знакомства прошло без малого четыре года. За это время Артём убедился, что сбывать найденную «религию» экзотическому северному человеку надежнее и выгоднее, чем нести другому посреднику или в антикварную лавку. То, что перед ним посредник, он определил сразу. Не будет завзятый коллекционер, каким бы тронутым на своей теме он не был, просиживать целыми днями, как на работе по графику, за ящиками с выложенным для отвода глаз старьём и тем более продавать его. Определённо наличествовал коммерческий интерес, а какой именно – кто знает.

Каких‑либо угрызений совести, вообще ощущений того, что он делает что-то неправильное, Артём никогда не испытывал. Товар как товар, предметы, которые даже «имеющими культурную ценность» может признать только соответствующая экспертиза. Сам он крещён не был. Сколько раз его родители заводили разговор о том, что надо бы, конечно, но дальше этого дело не шло. На заданный прямой вопрос «почему» они со смущённым видом переглянулись и признались, что не смогли в своё время найти кого‑нибудь на роль крёстных отца и матери. Не смогли – значит, не сильно захотели, подумал про себя Артём, и чувство брезгливости, испытываемое им к родителям, с того дня увеличилось ещё сильнее.

Он поморщился, почувствовав, как о себе напомнил живот – что‑то болезненно сократилось и провернулось внутри. Время обеда близко, а еда утонула вместе с рюкзаком. До вечера ещё долго, значит, опять, как всегда, разболится голова. Купить негде и не у кого. В качестве компенсации он зайдёт в «Макдональдс», когда вернётся в город. Чтобы есть не захотелось ещё больше, он отогнал мысли о еде и, обойдя крест, посмотрел на вид, открывавшийся с возвышенности.

Пологий спуск упирался в неизбежный кустарник, заполонивший неглубокую лощину. За лощиной виднелось относительно большое открытое пространство. Ручеёк рассекал его по диагонали, пропадая из виду в очередной полосе редколесья. Унылая северная природа, ещё не ожившая, не отошедшая после зимней спячки, под затянутым бесцветными тучами небом, навела бы хандру на любого уставшего и проголодавшегося человека, но при взгляде вниз Артём почувствовал острую смесь интереса, воодушевления и охотничьего азарта.

Потому что на дальнем краю представшего перед ним снежного поля виднелось тёмно‑жёлтое строение с абсолютно неуместно здесь смотревшимися строго вертикальными колоннами в центре и даже с такого расстояния показавшимся огромным разломом в боковой стене. За зданием ближе к лесу виднелись небольшие, заросшие кустами горки, обозначавшие, вероятнее всего, развалины подсобных построек. Это было всё, что осталось от усадьбы Андрея Павловича Узмакова, выстроенной более двух веков назад и всего через два десятилетия после постройки навсегда покинутой обитателями.

***

– Не слышал, – попытался сказать он. Голос сорвался, и Артём с досадой повторил погромче. – Про такого не слышал.

Одновременно он аккуратно отодвинулся от старика, так чтобы тот этого не заметил. Свихнулся Нилов или нет – это его не касается. Пусть разбираются завтра врачи. А сейчас ему надо просто чтобы неприятный ему человек ушёл подальше и больше к нему не подходил.

Проснувшись среди ночи, Артём почувствовал, что сетчатая кровать, на которой он спал, прогнулась под дополнительным весом. Металлическая плетёнка противно взвизгнула. Нос втянул неприятный и знакомый запах. Открыв глаза, ещё не отойдя от первого за последние несколько дней долгого многочасового сна без пробуждений, он увидел сгорбленный силуэт Нилова. Старик хрипло дышал, смрад вырывался из приоткрытого рта. Лица видно не было из‑за бившего в окно света уличного фонаря, к которому тот сидел спиной.

– Охренел? – первое, что пришло на язык растерявшемуся Артёму. Слово вырвалось непроизвольно, отупевший от долгого недосыпа мозг выдал заторможенную реакцию.

Старик не отвечал, продолжая хрипло дышать, смешно втягивая в себя воздух – с всхлипом, переходящим в украинское «хыгание».

– Что надо?

Хриплое дыхание, «хыгание».

– Послушай, отец, – негромко, раздельно сказал севший на кровати Артём. Первый испуг начал сменяться злостью, жаль было прерванного сна. – Я к тебе не лезу, и ты ко мне не лезь. Ты меня достал. Мне без разницы, что здесь нет свободных мест в палатах – завтра я пойду к начальнику отделения, и пусть тебя отселяют отсюда куда угодно – хоть в коридор, хоть на улицу на мороз. Тебе не понятно, что я не хочу с тобой общаться? Со…

– Заткнись.

Слово было сказано неожиданно резко, и что ещё более впечатлило, отчётливо.

– Приставать к тебе не буду, не бойся, – наконец отдышавшись, старик хмыкнул. – Ты для меня интереса не представляешь. Что‑что, а «голубым» сроду не был.

– А кто тебя знает? – пробормотал Артём, стараясь отодвинуться подальше к стене и прикидывая, не стоит ли завопить в голос в том случае, если Нилов станет вытворять вовсе уж странные вещи. Сестры на посту в коридоре, конечно, нет, все они сейчас спят в сестринской, но хотя бы проснутся люди в соседней палате. Удивительно, но мысль о физическом отпоре старику, хотя бы о том, чтобы спихнуть незваного гостя с кровати, даже не рассматривалась. Запахом воспалённой плоти и гноя несло так сильно, что казалось – ткни посильнее кулаком и человеческая фигура просто лопнет, залив всю палату отвратительным содержимым.

– Так ты говорил, местный. И я местный. Почти. Крепостной барской усадьбы Узмакова Андрея Павловича, – Нилов хрипло хихикнул, произнеся незнакомую собеседнику фамилию. – Доводилось слышать?

«Гной действует на мозг, – понял Артём, – вот он и несёт всякую чушь. Похоже, у дедули дела плохи».

Участь старика его не волновала. Пугала непредсказуемость дальнейшего поведения Нилова. Как все нормальные люди, Артём инстинктивно боялся сумасшедших, поскольку никогда не сталкивался с ними и оттого не знал, как себя вести и на что способен его визави. В голове закрутились воспоминания о прочитанном и слышанном, в том числе о страшной силе безумцев, которая даже старушкам в дурке позволяет бросать через себя дюжих санитаров и рвать смирительные рубашки. Вот не хотелось бы закончить жизнь в больничной палате накануне выписки задушенным соседом.

Кричать, однако, тоже не хотелось. Само воспитание в семье, претендующей на интеллигентность, заставляло натуру восставать против громких криков. Может и обойдётся, твердило воспитание. Поболтает и уйдёт. А если завопить, то сбегутся люди, будут смотреть как на сумасшедшего уже на тебя.

Поэтому он ограничился отрицанием и приготовился слушать, что старик скажет дальше.

– Шучу. Деревушка, в которой я вырос, понимаешь, раньше в царское время принадлежала дворянину Узмакову. Вот мы, пацаны, и назвали себя в шутку узмаковскими крепостными. Да.

Старик ненадолго затих, как будто собирался с мыслями или обдумывал, что рассказать дальше. Свет фонаря освещал палату, придавая окружающим предметам незнакомую дурную нереальность, почти как во сне. Лежащий лицом к стене прооперированный Макс с замотанной бинтами головой казался трупом в больничном саване, если бы не всхрапывание, напоминавшее звук стекающей в отверстие раковины воды.

– Тридцать восемь лет назад мне было семнадцать.

Голос старика вывел Артёма из ступора, в который он начал было впадать. Семнадцать?! Значит, Нилову сейчас пятьдесят пять. Выглядел он на семьдесят, если не больше.

– Нужно объяснять, что такое семнадцать лет? Ты сам от этого возраста недалеко ушёл, – голос старика менялся, фальцет ушёл, оставив хрипоту. Нилов продолжал почти шёпотом, изредка останавливаясь. – Семнадцать лет! Как давно! Сколько мечтаний в голове, даже в такой глубинке, где я жил. Семидесятые годы, самое начало. Мальчик, спроси своих родителей, если они помнят, какое это было время. Ты ни хрена не знаешь о тех годах. Видел, может быть, какую‑нибудь чушь по телевизору и думаешь, что что‑то знаешь. Мы были первыми детьми, не знавшие ни войны, ни разрухи. А наши отцы гордились собой. И было за что! Страна на пике могущества, а не стоящая раком со спущенными штанами перед всеми кому не лень. Эх, да что тебе объяснять. Все вы, молодежь, свиньи. Не стоите того, чтобы перед вами бисер метать, – горечь в голосе была неподдельной. – Видно, это мне в наказание, что придётся рассказывать такому…

«Свиньи» не обидели Артёма. Подобных рассуждений он в своё время наслушался от дядьки, маминого старшего брата, любившего повспоминать молодость, когда и солнце светило ярче, и девушки были красивее. Зацепило его другое – за время совместного лежания в палате он много раз был свидетелем пререканий старика с медсестрами. Ни одна постановка капельницы не обходилась без долгих жалоб на непрофессионализм, ехидных вопросов и хмыканий. Резко, почти грубо Нилов бросал короткие фразы, как будто нарочно пытался спровоцировать конфликт. Заставить сорваться, чтобы потом позлорадствовать над собеседником, либо, если уж не удалось вывести из себя, то хотя бы посильнее оскорбить. Среди персонала больницы давно распространилось мнение о том, что такого пациента давно бы пора выписать, коль он так недоволен лечением, а дальше пусть выплывает сам как может. Очевидная слабость больного не оправдывала его хамской манеры общения.

«Интересно, желают ли врачи смерти своим пациентам», – промелькнуло в голове и унеслось прочь. Сейчас речь мужчины, казавшегося Артёму намного старше своих лет, звучала более мягко, фразы были выстроены правильно. На короткое время в тёмном силуэте, сидящем на краю его кровати, он увидел другого человека, которым при иных обстоятельствах и должной твёрдости характера Нилов мог бы стать, нужного и интересного другим. Затем на ум пришло сравнение с сиреной, манящей за собой Одиссея в неоткрытые дали, а потом резко оборачивающейся, чтобы наброситься и сожрать.

– Отец работал на сланце. Мама сидела с нами дома. У меня было четыре сестры. Большая семья. Я старший. Денег постоянно не хватало, но тогда мы, ребятня, об этом не думали, сравнивать было не с чем. Работали в огороде, когда приходили из школы. Мать стремилась каждый свободный кусок земли засадить картошкой. Были у меня и друзья. Это сейчас их нет. Мальчик, все твои друзья – это те, которых ты успел завести в юности. Других не будет. Будут знакомые. А друзья – нет. У меня их было двое. Вместе рыбачили, бегали на лесопилку, носили отцам еду на работу. Вместе закурили и водку тоже попробовали вместе, в пятнадцать. Сейчас я пью её в одиночку. Кажется, именно это и называется алкоголизмом – когда тебе даже не с кем выпить и не хочется никого приглашать.

А сейчас я без друзей, без родителей, без дома, и сижу на кровати трусливого слизняка, который боится сказать мне в лицо, что я ему противен, что я воняю, чтобы я ушёл. Что ты дёрнулся, не ожидал? Обидно? Переживёшь. Такие как ты всё переживают.

Около нашего посёлка, тогда ещё посёлка, пока комбинатик не загнулся, развлечений было не найти. Мужики на выходных ездили в Бабаево, закупались нужным товаром. Отец с матерью, чтобы приучить меня к культуре, постоянно возили в Ленинград. Каждая поездка – как праздник. Насколько вы, местные, не цените, в какой красоте живёте. С одной из тех поездок всё и началось.

Мы тогда ехали на электричке обратно в наш посёлок, когда чёрт меня дернул спросить отца, есть ли где‑нибудь в нашем захолустье что‑нибудь старинное.

Спросил бы я у матери, которая в тех краях родилась и всё знала, она бы ответила – нет, и на этом точку поставила. Но я спросил у отца. А он был приезжий, не смотри, что родители питерцы. Его семья вернулась из мест отдалённых, о чём никто особо не распространялся. Кроме того, он верил в тот строй, который сейчас поливают грязью. И был атеистом.

Поэтому, хотя мама и рассердилась и запретила ему говорить, он впервые рассказал мне об узмаковской усадьбе. Я заинтересовался, полез расспрашивать, что за усадьба. Отец охотно пояснил мне, что жил в наших краях раньше барин, крепостник, а девок было у него видимо‑невидимо. Мать хотел этим насмешить. Только та не засмеялась. Плохое место, так тогда сказала. Тут отец рассердился, назвал её дурой. Я помалкивал, но про «узмака» запомнил. Потом поспрашивал у Вадьки с Антохой – те тоже ничего про эту усадьбу не слышали. Тогда я выждал, когда отец придёт с работы в хорошем настроении, а мать с сёстрами уйдёт к соседке полоскать бельё, и пошёл на приступ.

Отец тогда уже начал сдавать, на сланце долго не проработаешь. Но ещё мог и подраться, и налево сходить, хотя у нас и выбора в посёлке особо‑то не было. В тот вечер он малость поддал, поэтому рассказывал охотно. Сам усадьбу видел, ходил туда, когда только приехали в эти места, ещё до свадьбы с мамой. Идти прилично, через железку, потом ещё километров пять. Дороги давно нет, никто туда сейчас не ходит, даже грибы с брусникой в другой стороне собирают, так что можно и заблудиться. Развалины там. Колонны большие остались. Вообще, посмотреть любопытно, но просто так погулять не пойдёшь, слишком далеко. Да и не ходит туда никто. На этом месте он матерно выругался в адрес деревенских. С ними у отца отношения так и не сложились, баб он и за людей‑то не считал, а с мужиками время от времени дрался так, что поселковый милиционер маме прямо в глаза сказал, что рано или поздно та овдовеет. Напророчил, ха! Батя его на десять лет пережил.

На этом месте Нилов прервался и замолчал. Прождав пару минут, Артём заёрзал. История не впечатлила его. Развалившихся дворянских усадеб на Северо‑Западе, конечно, не так много, как в центральной части России, но и не бог весть какая это редкость.

– Вот тогда мы и тронулись туда: Витька рыжий, Антошка и я, – рассказ продолжился. – По отдельности двинули, чтобы потом по шеям не схлопотать. Им тогда шестнадцать было, мне семнадцать, опять старший, но родители тогда в деревнях детей в ежовых рукавицах до свадьбы держали, не то что вас сейчас. Каждый отпросился по своим делам, чтобы в работу не запрягли, а вместе мы собрались уже возле станции. Антоха с собой пса захватил, дворнягу. У них козы были, без собаки никуда. Та прыгала, резвилась, глупая, не знала, куда ведём.

Перешли через железку, двинули вдоль ручья, как отец мне сказал. Тогда лето было дождливое, просто так не пройдёшь, надо было болото обходить. Ручей потеряли, хотели обратно поворачивать. Потом крест увидели. Он и сейчас там стоит, точно. Такой веками стоять будет, при всех царях, генсеках и президентах. Тогда умели строить, делали на совесть. У людей вера была. Это мы её потеряли.

За крестом начиналась усадьба. Не знаю, как там всё сейчас, вряд ли лучше, это уж точно. Тогда всё выглядело разрушенным, и никто ничего восстанавливать там никогда не будет. Больше всего колонны у центральной лестницы запомнились. Громадные, выше человека раз в пять…

***

… Они напоминали Артёму колонны Исаакиевского собора, только были серыми, а не тёмно‑красными. По мере приближения всё чётче различались фрагменты мраморных ступеней, ведущих к площадке перед фасадом здания. Блоки немного отошли друг от друга, но все лежали горизонтально, без малейших признаков внутренних разломов. Странно было, что все они были на месте, никто не сделал попытки увезти их после того, как усадьбу забросили. Камень в этих болотистых краях на вес золота. Доставляя его сюда, владелец с расходами явно не считался. Подойдя ближе, Артём задался вопросом, почему здание было построено не на холме, где стоял крест, а в низине под ним. Что появилось раньше – крест или усадьба? И не потому ли Павел I указал Узмакову для постоянного обитания это место, что поклонный крест здесь уже был ранее?

Информации по владельцу усадьбы удалось добыть на удивление мало. Приближённый одного из фаворитов Екатерины Великой, Андрей Павлович Узмаков после смерти покровительницы своего патрона предсказуемо впал в опалу. Свою роль сыграл в этом и крутой нрав, и чрезмерно вольное, впечатлявшее даже в те времена, обращение со своими крепостными. В политику отставной офицер, коему вдоволь довелось в своё время повоевать с турками, не лез, карьера его прервалась по непонятной, так и не выясненной причине. В генералы не вышел, даже до бригадира не дорос, остался полковником. В нестаром ещё возрасте сорока с чем‑то лет вышел в отставку. Некоторое время пожил в столице, был даже дружен с хитрым Аракчеевым, но последний в протекции отказал, даже напротив, по некоторым данным, был инициатором высылки Узмакова из Петербурга. И место для высылки подобрали хуже некуда. Тульское имение, приносившее немалый доход, выкупили в казну, а взамен «пожаловали» землями в вологодских болотах вместе с окрестными деревушками. Узмаков каким‑то образом ухитрился вывести из‑под Тулы своих крестьян – почти тысячу душ, увеличив таким образом местное население более чем втрое.

Что случилось потом – неясно. В газетах того времени, которые Артём просмотрел в отделе Национальной Библиотеки на Фонтанке, сохранилось объявление о продаже крестьян Узмакова в связи со смертью владельца и наследников. Приложение, в котором оно было размещёно, датировалось восьмым августа 1809 года. Вскользь упоминалось, что часть крестьян «примерно наказаны». Это наводило на размышления о возможном крестьянском бунте, ничем иным массовое наказание крестьян вызвано быть не могло. Причина смерти владельца усадьбы и его детей тоже оставалась загадкой. Сколько детей было у отставного полковника и отчего они умерли, выяснить не удалось. Как бы то ни было, с 1809 года род Узмаковых навсегда исчез из истории имперских дворянских фамилий. Тогда же была заброшена усадьба, представляющая собой «классический образец среднерусских усадеб начала XIX века». Глядя на циклопические колонны, в последнюю фразу верилось с трудом.

От «господского» деревянного второго этажа и крыши давно ничего не осталось. Внутри сквозь проёмы окон были видны покрытые снегом кучи камней. Чтобы обойти здание, потребовалось почти десять минут. Пролом в стене, обращённой в сторону пригорка с крестом, выглядел так, будто стену проломило изнутри какое‑то чудовище или в находившемся за ней помещении взорвался пороховой склад. Оба эти предположения по своей правдоподобности находились примерно на одном и том же уровне – кто в здравом уме будет жить на пороховой бочке?

Поёжившись, Артём полез внутрь. Одежда немного высохла, но носки всё равно противно обтягивали ноги. Кожу над пятками на ступнях неприятно покалывало. Невельские ботинки (при всей нелюбви к правоохранительным органам все однозначно признавали надёжность ментовского обмундирования) начали натирать мозоли. «Неделю буду ходить как корова», – мелькнуло в голове, но скорее как ворчание вечно недовольного чем‑то разума. В душе поднимался охотничий азарт, предвкушение.

Аккуратно ставя ноги между мраморными и гранитными обломками, иные из которых превосходили ростом человека, периодически пробуя прочность снежного покрова руками, он продвигался вдоль стен. Перекрытия между этажами, естественно, не сохранились. На уровне, где должен был быть потолок, в стене находился ряд квадратных углублений, куда в приснопамятные времена вставили вытесанные из дерева брусы. На эти брусы уже впоследствии укладывали пол второго этажа. Приглядевшись, Артём увидел такие же отверстия ещё выше – вероятно там, где в своё время был фронтон.

Длина здания была порядка пятидесяти метров. Медленно продвигаясь, он прошёл насквозь одно крыло и дошёл до центра. Когда‑то здесь была, вероятно, парадная зала, сейчас просто большое пространство, посередине которого лежали обломки рухнувшей внутрь ротонды. С одной стороны был выход на крыльцо. Сквозь проём дверей на фоне серого неба были видны края колонн и стоявший на пригорке поклонный крест. Артём ещё раз подумал, что усадьба была возведена по какому‑то особому плану. Фасад был выстроен так, что между находившимся по центру входом и крестом можно было провести строгий перпендикуляр. Это подтверждало правильность догадки: если крест был задолго до усадьбы, то не по своей воле строил своё гнездо Андрей Павлович Узмаков. Собственная ли это была прихоть его – подчиниться при проектировке расположению креста – или чьё‑то указание? Возможно, ответ заключался в причине высылки отставного полковника из Петербурга.

– Что же ты такое натворил, хозяин? – глядя на далёкий крест, пробормотал Артём. – Ну да бог с тобой, у тебя свои дела, у меня свои.

Он повернулся и вошёл в проём в стене, отделявшей от центральной залы левое крыло здания. Именно там, судя по рассказу Нилова, находился спуск вниз. Через несколько шагов нога заскользила. Комично взмахнув руками, Артём с трудом удержал равновесие. Пришлось ухватиться за кусок каменной кладки, торчавший рядом с дырой выходившего в направлении леса за усадьбой окна. Сердце от неожиданности ухнуло. На смену испугу быстро пришло ощущение досады. Если не считать потери рюкзака, всё шло просто прекрасно до этого момента. Видимо, полоса удачи закончилась, потому что у первых деревьев, отстоявших от усадьбы метров на двести, стояла человеческая фигура.

Это сулило неприятности – поиски можно было смело откладывать на неопределённый срок, до следующего приезда. Артём от души выругался, с трудом подтянувшись, влез в проём окна, выпрыгнул наружу и, увязая ногами в снегу, пошёл к пришельцу навстречу, как предписывала своеобразная поисковая этика и житейский опыт. Если кроме тебя на объекте появился кто‑то ещё – надо узнать, кто это, чтобы понимать, как действовать дальше.

В зависимости от обстоятельств линии поведения варьировались. С местными жителями стоило знакомиться, аборигены могли сообщить что‑то новое. Важно было показать свою простоту, поселить в душе пейзанина чувство превосходства над городским дурачком. Тогда в ходе разговора можно было выяснить многое: кто и как часто ходит на объект, не под охраной ли он, а если под охраной, то кто его охраняет, и находят ли здесь что‑нибудь интересное. То, что для местного обыденность (гильзами в детстве играли, к примеру), знающий человек может обратить в деньги. Если же появившийся и был местным сторожем, «закос под дурака» стоило усилить, но в меру, без переигрывания. Кашу маслом не испортишь – можно было и покаяться. Да, хотел покопать, рассказывали, что много всякого разного интересного здесь можно найти. Обычно в ответ слышалось хмыканье, значит, рыбка клюнула, к нему уже начали относиться с чувством брезгливого превосходства как к очередному придурку-кладоискателю. Дальше следовали насмешливые вопросы и рассказы про других умственно отсталых, которые каждые выходные здесь шатаются неведомо зачем. Выслушивание разглагольствований с виноватым видом творило чудеса – выговорившись, сторожа сбавляли тон и общались уже вполне дружелюбно. Многие знали свой край лучше любого краеведа и пару раз сообщали, где действительно стоит искать, не здесь, конечно, не на объекте, а через луг, ближе к шоссе, вот та‑а‑ам и была когда‑то деревня, вот та‑а‑ам и стоит посмотреть. И он шёл туда с металлоискателем и порой находил неплохие вещи. Не котлы с монетами, откуда они у крестьян, но пряжки от ремней, металлические детали прялок, старые замки. Всё это потом продавалось в городе, а впоследствии реставрировалось и перепродавалось за утроенную цену имевшим деньги любителям старины. Или тем, кто считали себя такими, но не хотели марать руки поиском этой самой старины где‑то дальше ближайшего антикварного магазина.

Крутившиеся в этом бизнесе деньги, разумеется, нуждались в контроле. Поэтому «государевы люди» из особого оперативного отдела периодически по графику устраивали проверки и провокации. Тогда к честно трудящимся «в поле» копателям подходили невесть откуда взявшиеся простоватые парни и девушки в полевой одежде, рассказывали интересные истории про то, что они тоже что‑то ищут, интересовались находками, предлагали купить или продать. Неопытные порой попадались. После с ними начиналась долгая игра с целью установить, куда сбывается товар, в первую очередь найденное оружие и боеприпасы, и кто ещё занимается поисками. Попавшему в это колесо выхода наружу уже не было. Выжатый досуха, рассказавший всё, что знал, и сдавший всех, кого знал, «ссученный» рано или поздно всё равно оказывался за решёткой. Исчерпав свою полезность, он таким образом делал последнее «доброе дело», позволяя оперативникам закрыть план по раскрытым преступлениям к нужному сроку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.