Андрей Грязнов
Пигмалион

Пролог

Больше всего хранимого храни сердце твое, потому что из него источники жизни.

Притчи Соломона, глава 4, стих 23

Жюли разбудил резкий гортанный крик попугая. За окном светало, и первые лучи солнца, словно золотыми кистями, раскрашивали листву пальм, едва колышущуюся от утреннего бриза. Остров еще спал, но где-то в кронах деревьев уже перекликались птицы, их голоса сливались в спокойный утренний хор.

Она лежала, не открывая глаз, пытаясь удержать ускользающие образы прошедшего вечера: темные силуэты на закате, ее кисть, скользящая по холсту, тень мужчины на фоне мерцающей воды… его голос, обволакивающий, как шелк, и легкий аромат сигары от его пальцев, когда он взял ее за руку, помогая выйти из воды. Незнакомец, но такой, будто она знала его всю жизнь.

Жюли осторожно приоткрыла глаза и увидела его – Жана. Он сидел за письменным столом, склонившись над колодой карт, одну из которых держал перед собой, рассматривая ее сквозь лупу. Узкие тени ложились на его лицо, придавая чертам загадочность, усиливая ощущение скрытой тайны. На секунду ей захотелось просто лежать и смотреть на него, запоминая каждый штрих – резкие линии скул, расслабленные губы, длинные аккуратные пальцы, которые теперь изучали не ее, не скользили по ее коже, а касались чего-то древнего, полного символов и тайн.

Воспоминания о прошлом вечере всплывали в ее голове, как теплые волны: коктейли в баре, смех, танцы, его рука на ее талии, первый поцелуй в тени пальм… А теперь она здесь, в его номере, в его жизни – с какой-то поразительной естественностью. Она потянулась, потом, накинув халат, подошла к столу, стараясь выглядеть так, будто ее нисколько не смущает это утро и его присутствие. Ее голос прозвучал мягко, чуть хрипло:

– Что ты делаешь?

Жан медленно оторвался от карты и посмотрел на нее, в его глазах мелькнул легкий отблеск интриги. Он улыбнулся так, словно ждал ее вопроса.

– Пытаюсь понять послание, – ответил он спокойно, но с намеком на тайну. – Это не просто карта. Она из старой колоды под названием «Пигмалион», почти реликвия. Говорят, такие карты ведут нас, если мы умеем читать их знаки.

Жюли наклонилась вперед, разглядывая тонкие выцветшие линии на бумаге. Символы, узоры – они напоминали ей иероглифы или древние письмена, неясные, словно из другого мира. Что-то похожее на Таро, но гораздо более архаичное.

– Ты что, ищешь сокровища? – усмехнулась она, делая вид, что не воспринимает его всерьез, хотя на самом деле ее захватил интерес.

Жан откинулся на спинку стула, не сводя с нее глаз.

– Возможно, – сказал он загадочно. – А может, просто пытаюсь понять, куда приведет этот путь. Мы все что-то ищем, не так ли?

Слова повисли в воздухе, и Жюли почувствовала, как у нее по коже пробежали мурашки. Казалось, что его слова были обращены не только к карте, но и к ней.

– Ты серьезно? – снова усмехнулась она, но ее голос выдал неподдельное любопытство. – Ты правда веришь, что эта карта может что-то рассказать?

Жан посмотрел на нее долгим взглядом, изучающе, как будто она сама была частью карты, ее символом.

– А ты не веришь? – тихо спросил он, приподняв одну бровь. – В этих картах зашифрованы вопросы. И ответы. Иногда их видишь только тогда, когда к этому готов. Хочешь, выбери одну из них.

Жюли прикусила губу, задумчиво разглядывая карты. Изображенные символы манили ее, притягивали, как потаенная дверь, скрытая в полумраке. Она села на стул рядом с Жаном, взяла одну из карт со стола и зажала ее между ладонями, чувствуя легкое тепло от истертой бумаги. Ощущение тайн, скрытых в этих знаках, казалось, завораживало ее, как если бы сами линии на карте начинали двигаться.

Сначала ее подчинил себе едва слышный шум, похожий на звук далекого моря, будто она прижала к уху большую раковину. Потом сознание стало проваливаться в полусон, и она, слегка покачиваясь, заговорила ровным, чуть отстраненным голосом. Жан, не отдавая себе отчета, торопливо включил диктофон.

Прошло немного времени. Жюли вздрогнула, как будто ее обдало ледяным ветром. Она медленно открыла глаза, их голубой цвет потускнел, а взгляд был растерянный, словно она только что вернулась из иного мира.

Жан наблюдал за ней с тревогой, крепко сжимая диктофон.

– Жюли? – осторожно спросил он, наклоняясь к ней. Она молчала, а потом посмотрела на карту в своей руке, словно не понимала, как она туда попала.

– Что… что это было? – ее голос звучал глухо, как если бы слова с трудом проходили через горло.

Жан едва заметно улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень напряжения, которую он старался скрыть.

– Я и сам хотел бы узнать, – произнес он ровно, стараясь не выдать своего волнения. – Ты говорила о Марии, о каком-то эликсире… Ты точно ничего не помнишь?

Жюли снова посмотрела на карту. На ней был изображен белый ангел, треснувшая чаша с вином, капли которого смешивались с каплями крови из сердца. Надпись на латыни, выгравированная внизу, казалась странно знакомой, как будто она видела ее раньше, но не могла вспомнить, где именно.

– Super Omnia Custodi… Quia ex ipsis vita procedit, – медленно прочитала она. – Кажется, это лишь фрагмент. – Она закрыла глаза и неожиданно для самой себя громко произнесла: – Больше всего хранимого храни сердце твое, потому что из него источники жизни.

– Жан, я не помню, чтобы когда-либо видела такую карту. Как будто кто-то вложил мне в голову эти слова.

Он кивнул, глядя на нее пристальным, чуть изучающим взглядом, как на человека, который приоткрывает дверь в тайну, о существовании которой сам еще не подозревает.

– Карты хранят следы, – произнес он, стараясь разрядить обстановку. – В них, как говорят, живут древние души, древние видения. Те, кто держит карту, иногда… открываются для этих видений. Ты же художница, Жюли, может быть, это твое восприятие. Карта выбрала тебя.

Жюли подняла на него тревожный взгляд.

– Ты правда так думаешь?

Жан улыбнулся, но его глаза оставались серьезными.

– Думаю, что ничего не случайно. Видения не приходят просто так. И слова, что ты произнесла… Они – ключ. Я записал их, – он чуть качнул диктофоном. – Возможно, нам стоит послушать их вместе.

Жюли кивнула, и ее тревога постепенно сменилась на странное, но сильное чувство любопытства. Она ощущала, что в их встрече есть нечто большее, чем простое совпадение, будто они оба стоят на пороге тайны, которую только предстоит разгадать.

Жан включил диктофон, и ее голос, ровный и тихий, снова раздался в комнате. Жюли слушала, но уже почти не узнавала себя. Казалось, будто кто-то другой говорил через нее, передавая историю, которая шла через века, проходя через руки жрецов, искателей, пророков. Историю о святом сосуде, о тайне бессмертия, об эликсире, который должен был хранить сердце человеческое.

"Мария пришла ко гробу с двумя кувшинами: один – с благовониями, другой – с вином из чаши Илии [1]. Обнаружив, что камень отвален, а тело Иисуса исчезло, она заплакала, пока Ангелы в белых одеждах не успокоили ее. И тогда Мария увидела воскресшего Иисуса, который поручил ей возвестить ученикам о своем воскресении.

– Равви, а что делать с этими кувшинами? – воскликнула Мария, указывая на сосуды.

– Благовония не нужны, Мария, я восхожу к Отцу Моему и к Богу Моему. И вино из чаши Илии вам также больше не пригодится. Иоанн Креститель пришел в духе и силе пророка Илии, чтобы подготовить путь для Меня.

Смешай вино с благовониями, и с Моего благословения отныне это будет эликсир бессмертия, чтобы хранить сердца человеческие до новых времен. Каждый год в день моего воскресения добавляйте в него вино из вяленого винограда в равной части, чтобы эликсир был неисчерпаем, пока не явится знамение Сына Человеческого на небе, грядущего на облаках с силой и славой великой.

– А чьи сердца мы должны хранить, Равви? Для кого эликсир? – удивленно спросила Мария.

– Говорил уже: отдавайте кесарево кесарю, а Божие – Богу [2], – ответил Иисус и стал для нее невидим".

Запись закончилась. Жюли сидела неподвижно, задумчиво глядя перед собой.

– Это значит… что сердце – это не просто символ, – прошептала она. – Это что-то, что должно быть защищено. Что-то важное, что следует беречь, пока не настанет время для истины. – Она вдруг улыбнулась, вздохнула и, взглянув на Жана, сказала с неожиданной легкостью: – Думаю, пора переключиться. Я в джакузи, – она взъерошила волосы и добавила с улыбкой: – Будь любезен, закажи завтрак. Только не сразу – минут через тридцать.

* * *

Жан, воспользовавшись паузой, решил прогуляться вдоль океана. Высокий и стройный, чуть за сорок, он выглядел моложе своих лет – лёгкая пружинистая походка и спортивное телосложение выдавали человека, привыкшего держать себя в форме. Его лицо, загорелое и спокойное, казалось высеченным из камня: скулы чёткие, подбородок уверенный, а взгляд – тот, который привык видеть мир через призму анализа и контроля. Тонкие морщинки в уголках глаз намекали не столько на возраст, сколько на прожитый опыт – тот, который учит ценить паузы между бурями.

Босые ноги оставляли едва заметные следы на песке, тут же смываемые ленивыми утренними волнами. Рубашка с закатанными рукавами и светлые брюки делали его образ почти небрежным, но в этой небрежности ощущалась скрытая аккуратность. Всё в нём – от прямой осанки до уверенного ритма шагов – говорило о внутренней собранности, даже здесь, среди величия природы.

Но едва он вдохнул солоноватый утренний воздух, как телефон в кармане ожил. Резкий звук порвал тишину, словно напоминая, что мир, от которого он пытался отдохнуть, так просто его не отпустит.

Звонок был из Москвы, от его друга Вадима, голос которого звучал с нотками то ли радости, то ли тревоги.

– Слушай, Жан, я прослушал аудиофайл – это бомба! Стопроцентное попадание! Сколько ты ее караулил на берегу, три дня? Но это того стоило! Теперь понимаешь, почему я тебя просил помочь? Она уникум! Больная на всю голову, конечно, но настоящий уникум. Мы ее давно присмотрели. В психиатрической клинике. Я пришлю ее эпикриз.

– Вадим, стой, – Жан поморщился и провел рукой по лицу. – Не так быстро. Сколько у вас сейчас времени? И сколько у меня, на Карибах? Я и так встал ни свет ни заря, чтобы разыграть весь этот спектакль.

– Так вы еще и ночь вместе провели? Тогда снимаю шляпу! Понимаю тебя, брат, ох как понимаю! – Вадим расхохотался, не скрывая радости за друга. – Ладно, буду краток. С картами эксперимент временно прекрати. Придумай причину. Скажи ей, что у тебя есть доступ к церковному архиву с древними документами. Намекни, что там она сможет найти ключ к пониманию своих видений. Заинтригуй ее, а через пару дней предложи работу твоего помощника. По моей информации, времени у нее свободного достаточно. Если захочет остаться в журнале фотохудожником по совместительству, не возражай. Главное, мы ее зацепили, и она – именно тот, кто нам нужен. У нее явно есть когнитивный резонанс с этим Пигмалионом, художником, который создавал карты.

– Что у нее есть? – переспросил Жан, усмехнувшись.

– Неважно. Я тебе подкину сканы документов из архива. Главное – не влюбись в нее, понял? Все, пока! Развлекайся. Рабочее название операции – "Пигмалион".

– Пока так пока, – пробормотал Жан, глядя на телефон. В голове крутился калейдоскоп не то просьб, не то поручений, и он чувствовал себя еще более озадаченным этой спонтанной игрой. – Вот что значит иметь друга из ФСБ, – ерничая над собой, засмеялся Жан. – Ха! Зато какую ночь провел.

* * *

Жюли стояла в ванной, прислушиваясь к шуму воды, наполняющей джакузи, и к собственному сердцебиению, которое еще не успокоилось после разговора с Жаном. Привычным движением она вынула сим-карту из телефона, вставила другую и быстро набрала номер. Ее лицо стало серьезным, как по мановению неведомой силы.

– Алло, брат Иоанн? Это я, Жюли.

– Да будет с тобой Божья милость, Жюли, – послышался приглушенный, ровный голос.

– Я коротко, – быстро проговорила она. – Все произошло, как вы и предполагали. Три дня я скрытно наблюдала за ним, присматривалась, изучала, а потом пошла на контакт. Судя по всему, помимо колоды карт у него есть архив или его часть. Перстень пока не видела. Попробую узнать больше. Карту из колоды отработала идеально, как и планировали. Прикинулась овечкой – Кассандрой, загрузила его своими видениями. Он купился.

– Не возгордись, сестра, – предостерег брат Иоанн, его голос прозвучал почти укоризненно. – Смотри, чтобы свет, который в тебе, не стал тьмою[3].

– Не волнуйтесь, брат. Будут новости – я позвоню, – тихо ответила она, чувствуя слабую волну раздражения. – Ох уж эти их занудные нравоучения…

Жюли отключила телефон и снова заменила сим-карту, аккуратно возвращая её на прежнее место. Затем сбросила халат, мягко скользнувший на пол, и на мгновение задержалась перед зеркалом, словно замерев в безмолвной оценке самой себя.

В отражении стояла молодая девушка с утончённым, почти интеллигентным лицом. Высокие скулы, прямой нос, нежно очерченные, припухшие губы и холодный, чуть отстранённый взгляд ярко-голубых глаз создавали образ, который мог бы принадлежать студентки университетской аудитории или консерваторскому залу. Но эта картина не была полной. Её стройное тело, словно созданное для глянцевой обложки мужского журнала, контрастировало с аристократической утончённостью лица. Длинные ноги, тонкая талия, чувственные линии бёдер и груди притягивали взгляд так же, как и её холодная красота лица. Это противоречивое сочетание интеллекта и чувственной физической притягательности вводило в замешательство.

Жюли чуть наклонила голову, разглядывая своё отражение с критичной сосредоточенностью, и её губы дрогнули в полуулыбке. Что-то в её собственной силе, в способности манипулировать, вдруг отразилось в зеркале пугающим блеском глаз. В этот момент она ощущала себя не просто участницей игры, но её кукловодом.

Эта игра больше не была для неё просто необходимостью. Она стала её оружием, её инструментом контроля, и это осознание вызвало волнующий, почти зловещий трепет.

Жюли скользнула в горячую воду, чувствуя, как тело расслабляется, а мысли остаются острыми. Запах жасмина, доносящийся из приоткрытого окна, смешивался с ароматом пены, словно убаюкивая ее. Жюли откинулась назад, наслаждаясь каждой минутой покоя, позволяя воде унести с собой напряжение последних дней.

– Все под контролем, – мысленно успокоила она себя. Но в глубине души знала: в этой игре никто и ни от чего не застрахован.

Неожиданным порывом ветра колыхнуло штору, и Жюли явно послышался голос брата Иоанна: – Когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать[4].

– Бред какой-то, – подумала она, – точно, заскучала без меня психушка.

Глава 1. Detestande feritatis – ненавидящая жестокость

Шел 1297 год. На закате, под золотистыми лучами угасающего дня, папа Бонифаций VIII, в миру – Бенедетто Каэтани, и его спутник, магистр Доминиканского ордена Никколо Боккасини из Тревизо, медленно прогуливались по саду рядом с папским дворцом в Ананьи[5].

От доверенных лиц из окружения магистра понтифик знал, что истинная цель приезда доминиканца – получить эликсир бессмертия для короля Франции Филиппа IV.

То, что король решил действовать через Боккасини, не вызывало особых вопросов: отношения Ватикана с французским двором в последнее время оставляли желать лучшего. Но то, что Никколо решил провернуть это дело за спиной папы, навевало печальные мысли. Понтифик понимал: плата за такую услугу может быть лишь одна – папская тиара. Иначе магистр не стал бы рисковать. Оставалось только поучаствовать в спектакле, который Боккасини собирался разыграть.

Папа с иронией поглядывал на своего спутника, который с непривычной для него эмоциональностью разворачивал перед ним драматическую историю.

– Так случилось, Ваше Святейшество, – начал магистр голосом, полным почтительного трепета, оглядываясь вокруг, – что на корабле, плывущем из Кипра в Венецию, находились двое наших братьев – доминиканцев. Им довелось исповедовать умирающего тевтонского рыцаря, который стремился получить у вас аудиенцию. При нем было рекомендательное письмо от магистра тамплиеров Жака де Моле[6].

Папа мельком взглянул на письмо, наслаждаясь вечерним пением птиц, затерявшихся в кронах деревьев, и невольно вспомнил свою последнюю встречу с магистром тамплиеров, которая едва не закончилась ссорой. – Очень странно и совсем не похоже на Жака, – подумал понтифик. – Если бы он просил за своих, за тамплиеров, это было бы понятно. Но тевтонцы? Что это за реверанс в их сторону? Он что, пытается пригрозить мне, намекая на создание антипапской коалиции религиозных орденов, или, наоборот, ищет повод для примирения?

Не найдя ответа на свои вопросы, папа прервал размышления, вернул письмо Боккасини и спросил:

– И что же хотел этот рыцарь?

– Этот рыцарь, – ответил магистр, перекрестившись, – погрузил на корабль две бочки с останками своих товарищей. Они хотели быть похороненными на тевтонском кладбище в Ватикане. Да будет милосерден Господь к их душам.

Разговор плавно перешел к деталям мрачного путешествия рыцаря. Магистр рассказал папе, что в 1291 году, после падения Акры, тевтонцы, тяжело раненные, попали в плен к мамлюкам[7].

По воле Божьей им удалось бежать, и после долгих скитаний они достигли Кипра, где нашли убежище у тамплиеров. Но без всякой надежды на исцеление двое из них один за другим скончались.

Выживший рыцарь расчленил тела своих погибших товарищей: головы и сердца законсервировал в винных бочках, засыпав солью, а тела долго варил в вине, пока плоть не отделилась от костей. Обнаженные кости он высушил на солнце, затем сложил их в мешки из овечьих шкур и поместил вместе с остальными останками в эти же бочки.

Понтифик казался равнодушным к словам магистра. Его лицо оставалось непроницаемым, но как только рассказ завершился, он приподнял бровь и с легким оттенком сарказма спросил:

– Зачем так много деталей и художественных образов, Никколо? Ты стал по ночам писать книги? Если хочешь меня впечатлить, то я не настолько сентиментален. Чего ты от меня ждешь? Чтобы я повторил старые истины о том, что тела чад Божьих – это храмы Духа Святого и мы обязаны относиться к ним с уважением в надежде на их воскрешение? Но кто с этим спорит? Разве это не вы, доминиканцы, своим молчанием одобряете подобные дела? По слухам, и ваши, и францисканские монахи извлекают выгоду из того, что богатым внушают делить тела умерших на части и хоронить их в разных местах. Чем больше молебнов и захоронений – тем больше пожертвований. О вас уже говорят, что вы, словно голодные псы, ждете, чтобы разорвать труп на части.

Магистр едва заметно вздрогнул, но сохранил смиренный тон:

– Печально слышать такие обвинения, Ваше Святейшество, но без вашего вмешательства это не прекратится.

– Тогда скажи мне, Никколо, – голос понтифика стал спокойным, но в нем звучала скрытая угроза, – зачем это нужно Престолу именно сейчас? Поверье, что кости рыцарей надо хранить для их воскрешения в Судный день, тянется еще с эпохи крестовых походов. Забыл пророчество Иезекииля?! – Папа символично поднял руку с указательным пальцем и торжественно произнес:

– Была на мне рука Господа, и Господь вывел меня духом и поставил меня среди поля, и оно было полно костей. И провел Он меня вокруг них, и вот весьма много их на поверхности поля, и вот они весьма сухи. И сказал мне: сын человеческий! оживут ли кости сии? <…> Я пророчествовал, как Он повелел мне; и вошел в них дух, и они ожили, и стали на ноги свои, весьма, весьма великое полчище[8].

– Разделение тел, бальзамирование – эти традиции уходят корнями во времена фараонов, – продолжил понтифик, опустив руку. – Разве мы можем себе позволить сейчас тревожить древние обычаи, когда и без того отношения со знатью натянуты? Скажи мне, сколько мы с тобой проживем после этого решения? Против нас восстанут не простые рыцари, Никколо.

Магистр выдержал долгую паузу, словно взвешивая каждое свое слово, затем его голос стал более твердым.

– Тем не менее церковной позиции необходима ясность, – произнес он намеренно осторожно, но с ноткой вызова.

– Допустим, мы объявим позицию Престола, – понтифик задумчиво потер ладонью лоб, словно пытаясь найти ответ на какой-то мучавший его вопрос, – а что будем делать с уже захороненными? Например, с Ричардом Львиное Сердце. Его тело покоится в аббатстве Фонтевро, внутренности – в Шалю, а забальзамированное сердце – в Руанском соборе. И все это с нашим, ватиканским, благословением.

Магистр вздохнул, не зная, что сказать.

– Вариантов не так много, Ваше Святейшество, – сказал он, сохраняя нейтральный тон, но голос его звучал чуть резче, чем требовалось. – Либо оставить все как есть, либо попытаться убедить потомков Ричарда I перенести все останки в одно место. Хотя вероятность успеха крайне мала.

– Наконец-то ты начал мыслить реалистично, Никколо, – ответил понтифик с неуловимой улыбкой, от которой магистр внутренне напрягся. – Дело не только в том, хватит у тебя дара убеждения или нет. Ведь именно Ватикан, как тебе должно быть известно, предоставил династии Плантагенетов[9] особый бальзам для сохранения их сердец. Бальзам с эликсиром бессмертия, состав которого является одной из самых охраняемых тайн Престола.

Магистр, казалось, едва сдержал удивление, но быстро овладел собой.

– Мне известны эти слухи, но я всегда полагал, что это лишь миф, легенда, – сказал он.

Понтифик, глядя на него, улыбнулся, но в этой холодной улыбке не было веселья.

– Миф это или нет, нам с тобой не суждено узнать, – его голос был спокойным и сдержанным. – Однако Плантагенеты убеждены, что воскрешение и жизнь вечная уготованы лишь избранным. Тем, чьи тела сохраняются нетленными благодаря святости. Тем, кто принял мученическую смерть во имя веры. И тем, чьи сердца бальзамированы составом, который, по их вере, готовился для погребения Христа. Каким-то образом они узнали, что этот бальзам хранится у нас. И что только Ватикан владеет секретом его изготовления.

Магистр задумчиво нахмурился, словно размышляя вслух.

– Интересно… – его голос был тихим, как будто он говорил не понтифику, а самому себе. – В чем же секрет этого бальзама? В евангелии от Иоанна сказано: "Пришел также Никодим и принес состав из смирны и алоэ, около ста литр. Они взяли тело Иисуса и обвили его пеленами с благовониями, как обыкновенно погребают у иудеев[10]". Алоэ с его антисептическими свойствами и смирна как ключевой компонент для бальзамирования. Все логично…

– Достаточно! – резко оборвал его понтифик, в его голосе прозвучал стальной аккорд. – Мы не оракулы и не алхимики, чтобы предаваться подобным гаданиям. Секрет основного ингредиента бальзама, эликсира бессмертия, как утверждают Плантагенеты, был передан Марии Магдалине от самого Христа. Явно не для всех, для королей. И уж точно не для обсуждений.

Он посмотрел прямо в глаза магистру, будто ожидая, что тот поймет серьезность сказанного. Однако магистр, терзаемый любопытством, как будто нарочно не отвел взгляда, заставив понтифика продолжить.

– Omnia tempus habent, et suis spatiis transeunt universa sub caelo[11], – тихо, словно самому себе, проговорил понтифик. – У всего свое время и свое место. И события происходят, когда им суждено случиться.

* * *

Никколо чуть сжал губы, продолжая с любопытством наблюдать за понтификом, но тот, заметив это, резко сменил тон.

– В отношении позиции Престола по раздельному погребению ты прав, Никколо. Думаю, мы поступим так. Подготовь проект буллы. Когда ее обнародовать – я решу позже.

Магистр на мгновение замешкался, словно не ожидая столь резкого окончания разговора о бальзаме, но быстро взял себя в руки. Понтифик, заметив это, слегка усмехнулся и, выдержав паузу, начал твердым голосом диктовать основные положения буллы.

Каждое слово звучало как роковой приговор, оставляя магистру мало пространства для маневра.

– Для всех стран, где преобладает католическая вера, мы, руководствуясь благочестивыми намерениями, апостольской властью повелеваем запретить разделение тел усопших – как нечестивое, мерзкое и бесчеловечное действие, – понтифик словно ударял этими словами, не оставляя места для сомнений.

Магистр внимательно слушал, запоминая каждое слово, но взгляд его слегка омрачился. В груди доминиканца нарастало раздражение. – Почему он все еще не доверяет мне? Почему обходит тайну эликсира стороной? – эти мысли не давали покоя, хотя его лицо оставалось непроницаемым.

– Мы постановляем, – голос понтифика зазвучал еще тверже, – независимо от того, насколько далеко от родных мест умер человек, его необходимо захоронить в любом близлежащем месте, где возможно погребение по церковным канонам. И лишь когда пройдет время, необходимое для полного разложения тела, останки можно будет отправить к месту, определенному волей покойного или его родственников. – Понтифик на мгновение остановился перед благоухающим кустом белых роз, сорвал распустившийся бутон и, глядя на алый закат, с тихим удовлетворением продолжил:

– Те, кто осмелится нарушить нашу апостольскую волю, будут отлучены от Церкви. Отпущение грехов для них будет возможно только через апостольский престол и лишь после смерти. Более того, тело, над которым надругались, лишится права на церковное погребение.

Магистр почувствовал, как его раздражение стало нарастать. Слова понтифика, холодные и категоричные, казались ему все более отдаленными от истинной цели, ради которой он приехал издалека. Тема бальзамирования сердец по-прежнему оставалась закрытой.

Магистр с трудом удержался от вздоха, когда понтифик наконец заговорил о самом важном:

– В отношении бальзамирования сердец я лично подготовлю секретное дополнение к булле, – голос понтифика вдруг стал более приглушенным, почти задумчивым. – Я так и не смог решить, чего больше в этой истории с эликсиром бессмертия – святости или ереси. Буллу назовем Detestande feritatis ("ненавидящая жестокость").

Слушая эти слова, магистр внутренне закипал: – Почему я до сих пор остаюсь вне этого круга доверия? Неужели понтифик по-прежнему видит во мне угрозу или соперника? Он прекрасно понимал, что каждое слово понтифика имеет свою цену. Но, пытаясь сохранить свое самообладание, он перешел в наступление, предлагая решение, которое должно было смягчить ситуацию.

– Возможно, Ваше Святейшество, – начал он вкрадчиво, – в буллу стоит добавить исключение для особых случаев. Как, например, с Ричардом Львиное Сердце. С разрешения Престола мы могли бы принимать индивидуальные решения. Это дало бы Церкви дополнительный рычаг воздействия на знать.

Лицо понтифика моментально изменилось, глаза вспыхнули холодным огнем.

– Не о том думаешь, магистр, – его голос стал низким, почти угрожающим. – Ты уж определись, святости хочешь или святотатства? – его взгляд был прямым и безжалостным. – Собираешься продавать индульгенции на костях?

Магистр, хоть и был готов к подобной реакции, почувствовал, как по его спине пробежала холодная дрожь. Повисла гнетущая тишина. Он понял, что продолжать спор было опасно.

– Рыцаря, которого исповедовали братья, мы уже похоронили в Венеции, – осторожно произнес магистр, стараясь сменить тему и успокоить обострившуюся ситуацию.

Понтифик кивнул, на мгновение смягчившись.

– Это разумно, – согласился он.

– Вопрос лишь в том, что делать с останками двух других.

Понтифик задумался, его взгляд стал еще более холодным и отчужденным.

– Поступим просто, – сказал он наконец. – Передайте останки тевтонцам. Пусть сами решают, где их захоронить. Но не в Ватикане. Сообщите мою волю Готфриду фон Гогенлоэ, новому магистру тевтонцев. Он сейчас в Венеции.

Магистр кивнул, стараясь не выказывать эмоций.

– Все будет исполнено в кратчайшие сроки, Ваше Святейшество, – ответил он, хотя внутри его продолжало терзать чувство несправедливости.

* * *

Понтифик, заметив, что разговор начал терять напряженность, неожиданно заговорил о другом:

– Что касается письма Жака де Моле, будем считать, что оно так и не дошло до Ватикана. Недолго тамплиерам осталось купаться в лучах славы. Слишком много взяли на себя. Забыли, для каких целей были созданы.

Магистр оставался внешне невозмутимым, хотя в душе полностью разделял мнение понтифика. Он знал, что вся жизнь – это игра на выживание.

Понтифик внимательно наблюдал за ним, оценивая его рвение. Магистр умел говорить правильные слова, но понтифик все еще не был уверен в его истинных намерениях.

– Зная твою преданность Престолу и лично мне, – продолжил понтифик, словно между делом, – я решил передать тебе на хранение часть эликсира бессмертия и рецепт бальзама. Этот секрет слишком ценен, чтобы хранить его в одном месте. За ним охотятся, и нам не следует рисковать.

Магистр кивнул, но внутри него все больше нарастала тревога. – Почему он так неожиданно и легко принял такое решение? Я же еще не просил эликсир? – возникла мысль. Но он не позволил этим сомнениям вырваться наружу.

Понтифик взглянул на магистра, и в его глазах мелькнуло что-то странное – смесь холодного расчета и недоверия. Он словно говорил: – Ну же, Никколо, я даю тебе шанс признаться. Скажи, что ты, не посоветовавшись со мной, пообещал Филиппу IV эликсир бессмертия. Но магистр молчал, погрузившись в свои мысли.

Неожиданно понтифику в голову пришла идея, как отвлечь Боккасини от интриг для пользы дела и одновременно озадачить короля Франции Филиппа IV.

– Скажи мне, Никколо, как ты собираешься контролировать исполнение буллы, если многие монахи и священники лично заинтересованы в раздельных погребениях? А противостоять нам будут весьма влиятельные люди, – доверительным голосом спросил понтифик.

Магистр сдержал тяжелый вздох, вновь ощущая внутренний жар. Он мог бы возразить, мог бы указать на множество скрытых возможностей для давления. Но вместо этого ответил спокойно, спрятавшись за библейские истины:

– Вариантов не так много, Ваше Святейшество. Будем воздействовать словом, как учил апостол Павел: – Хотя мы и ходим во плоти, но не по плоти воинствуем[12].

Понтифик одобрительно кивнул, хотя напряжение между ними никуда не исчезло. Магистр поклонился, сохраняя спокойствие, но мысли его продолжали кипеть.

– Намерения твои, Никколо, благие, – сказал понтифик, – но всем известно, куда может завести дорога, вымощенная благими намерениями, особенно по простоте душевной. Ты не можешь позволить себе ошибок. Для твоей миссии, да и в интересах Ватикана нужны люди особого склада. Те, кто владеет не только словом, но и острым кинжалом. Люди, которые могут достигать целей в одиночестве в любой точке мира. И это не должны быть религиозные фанатики, – продолжил он, крепко, до боли, сжимая руку магистра выше локтя.

Магистр затаил дыхание и вздрогнул. Ему показалось, что папа видит его насквозь, читает его мысли. Именно о фанатиках, о «католических ассасинах[13]», думал он в этот момент.

– Фанатики годятся лишь для отдельных задач, – будто в ответ на его мысли доносились до него слова понтифика. – Великим подвигом не назовешь публичную мученическую смерть – на виду она красна, но пользы в нашем деле от нее немного. Нет, нам нужны люди осознанные. Те, кто готов умереть без ожидания почестей и памяти, готов быть забытым, но не отступить от своей веры и убеждений.

Понтифик взглянул на магистра с вызовом, глаза его сверкнули.

– Вот твоя первоочередная задача, Никколо, – его голос звучал как команда. – Найти таких избранных. Людей, которые станут фундаментом тайной организации. Они должны проникнуться ее миссией, уметь подготовить себе подобных – по силе духа, преданности вере и Престолу. Наши враги должны бояться их, как собственной тени!

Магистр внимательно слушал, пытаясь осознать масштаб предложенного. Мысли его блуждали между амбициозностью задачи и недосказанностью, витавшей в воздухе. Но что-то в словах понтифика задело его гордость: – Неужели это лишь очередное испытание? Он не мог не задаться вопросом: – А что дальше? Почему он все еще не доверяет мне до конца?

– И все это, как ты, надеюсь, понял, – понтифик продолжал, его голос стал ниже, – не ради контроля над церковным погребением. Необходима надежная защита и охрана того, о чем мы говорили. Бальзам… или, если быть точнее, эликсир бессмертия. Это тайна, которая должна быть защищена на века.

Магистр нахмурился, ощущая тяжесть возложенной на него ответственности. Он погрузился в раздумья, осознавая, что задача сложнее, чем он мог ожидать. Но все же он взял себя в руки.

– Это непросто, Ваше Святейшество, – тихо произнес он, его голос звучал спокойно, но внутри него бушевало негодование. – Но с Божьей помощью сделаю все возможное и невозможное, если буду жив.

Понтифик кивнул, его взгляд стал задумчивым, а тон – почти философским.

– Да, задача сложная. Но вспомни, Никколо, – он наклонился чуть вперед, – Иисусу было еще труднее. Он знал, что Иуда предаст его, Петр трижды отречется, а Фома, сомневаясь в воскресении, потребует увидеть раны. И это были его ближайшие ученики. Апостолы.

Магистр медленно кивнул, осознавая параллели, которые пытался провести понтифик. В этом был скрытый упрек, но магистр сдержал свое раздражение.

– Для начала, – продолжил понтифик, снова взяв более практичный тон, – возьмем людей с боевым опытом из иоаннитов, госпитальеров. Тех, кто принял обеты бедности, послушания и целомудрия. Это будет не твоей задачей, а другой, более опытной и скрытной руки. Я подпишу грамоту на специального представителя папы в ордене госпитальеров и передам ее тебе. Имя пока оставим не вписанным – нужно найти человека умного и надежного, кто начнет самозабвенно, с упорством Пигмалиона, шаг за шагом подбирать и обучать тех, кто воплотит наши ожидания в реальность. Хотя нет, – понтифик внимательно посмотрел на магистра, – имя впишем – "Пигмалион".

Магистр слушал, поражаясь, что понтифик уже продумал все детали. Однако что-то беспокоило его: – Почему именно мне поручено такое задание? И почему Вилларе, магистр госпитальеров, не посвящен в этот план? Или посвящен? Возможно, это очередная проверка?

– По вере и воздастся, – добавил понтифик, словно подводя итог.

– Все будет исполнено, Ваше Святейшество, – с легким удовлетворением произнес магистр, слегка склонив голову.

– А насчет «Пигмалиона» вы правы. Я стану первым «Пигмалионом» этой тайной организации и отдам все силы ее служению.

– Ты хороший человек, Никколо, – сказал папа тихо, почти про себя. – Мы с тобой больше чем друзья, как братья. Скажу откровенно: я не уверен, что ты именно тот, кому стоит поручить это дело. – Он сделал паузу, словно взвешивая слова. – Но других кандидатов у меня нет. А тебе я верю.

Магистр на мгновение замер, услышав эти нелестные для него слова. Однако внешне он оставался собранным.

– Я не подведу вас, Ваше Святейшество, – ответил он ровным голосом, сдерживая вспышку обиды.

Понтифик молча кивнул и, повернувшись, медленно пошел прочь.

Магистр остался стоять на месте, погруженный в раздумья. Слова понтифика звучали в его голове, и он все больше осознавал, что оказался в центре игры, где любая ошибка могла стать фатальной.

Глава 2. Операция Пигмалион

Некоторая потерянность после бурно проведенной ночи неслышно растворялась в нотках кофейного аромата. Двойной эспрессо плавно наводил резкость на жизнь, которая вновь заиграла яркими красками.

– Какая я молодец, что проснулась пораньше! – самодовольно одарила себя комплементом Жюли, сидя в уютном кресле гостиничного люкса и с серьезностью первокурсницы истфака читая вслух старинный текст. Ее стильный костюм невольно обязывал быть сдержанной и деловитой.

Исподволь девушка наблюдала за мимикой Жана, который не спеша ходил по комнате в поисках своего галстука. Она не понимала, почему должна читать вслух и почему Жан не желает сам ознакомиться с переводом, но перечить ему в этот утренний час не хотелось.

Девушка вздрогнула, когда при упоминании о папской булле Detestande feritatis Жан прервал ее чтение негромким ироничным смехом.

– И что тут смешного? – удивленно спросила Жюли, не понимая его странной реакции. Она отложила листы с переводом на журнальный столик рядом с креслом и вопросительно посмотрела на Жана.

– Да вот думаю, что даже спустя семьсот лет после обнародования буллы у слуг Ватикана не очень-то получается исполнять волю Святого Престола, – произнес Жан, не обращая внимания на ее недовольство.

– О чем ты? – спросила Жюли, наблюдая, как Жан изучает что-то в смартфоне.

– О Габсбургах. Вот о чем, – отозвался Жан. – О том, что в две тысячи одиннадцатом году сердце Отто фон Габсбурга было погребено в Венгрии отдельно от тела[14].

– А тело где?

– Тело в Австрии, в крипте Капуцинергруфа, рядом с Региной, супругой.

– Сакрально и даже романтично, – задумчиво произнесла Жюли, погруженная в свои мысли. – А что это у тебя столь пристальное внимание к династии Габсбургов?

Жан, проигнорировав слова девушки, ответил вопросом на вопрос:

– Не знаешь, случайно, что это за странное название у буллы – "Detestande feritatis"?

Жюли на мгновение замерла, не зная, как поступить.

За полгода работы помощницей Жана ей удалось создать образ хоть и легкомысленной, но неглупой эстетки, разбирающейся в литературе, музыке и живописи. Она умела не только поддерживать деловую или светскую беседу, но и с энтузиазмом откликаться на авантюрные приключения.

Когда куратор из Ватикана поручил ей внедриться в окружение Жана, она и предположить не могла, что в первый же вечер их знакомства окажется в его постели. Жюли ни разу не пожалела об этом, оправдывая себя тем, что установление близкого контакта должно ускорить выполнение задания. Но и лукавить себе она не могла, понимая, что теряет контроль в отношениях, а их карибский роман набирает обороты.

– Не будет ли слишком подозрительно, если я проявлю себя специалистом в теологии и в древних артефактах? – задалась она вопросом, и сама себе ответила: – Нет, не будет. Надо рискнуть. Безрезультативная работа – не мое кредо.

– Не особо оно и странное, это название Detestande feritatis, – произнесла Жюли, отвечая на вопрос Жана. – В переводе с латыни – "ненавидящая жестокость", по первым словам, в тексте, которые указывают на основную тему документа – осуждение жестокости. В средние века документы папской канцелярии, такие как буллы и энциклики, часто назывались по первым словам их латинского текста.

– Понятно. А кто автор текста, который ты сейчас прочла? – прервал ее Жан, подойдя вплотную к девушке и пытаясь встретить ее взгляд. – Мы можем определить?

– Послушай, Жан, я чувствую себя словно на допросе, – имитируя возмущение, произнесла Жюли. – В эту игру мы еще не играли! Триллер какой-то!

– И все-таки? – серьезно спросил Жан, не разделяя ее игривое настроение.

– Хорошо. Я посмотрела сканы страниц архивных файлов, к которым ты предоставил мне доступ, часть страниц перевела с латинского и сделала для тебя подборку некоторых из них, без особой систематизации, – начала Жюли с ноткой раздражения в голосе. Жюли лукавила. Она осознанно выбрала страницы, в которых упоминалась папская булла Detestande feritatis. Ей хотелось посмотреть на реакцию Жана, и сейчас, глядя на его некоторую взволнованность, Жюли не сомневалась, что она на правильном пути.

– Да, конечно. Извини, – голос Жана стал более спокойным, словно он пытался сгладить свою импульсивность. – И все-таки, можем ли мы определить автора этого текста?

– Кто автор, однозначно сказать не могу, – задумчиво ответила Жюли, – страницы сильно изношены, хотя на некоторых из них просматривается подпись в правом нижнем углу: "frater Pygmalionis". Такая же, что и на коробке с колодой карт.

– Вновь "брат Пигмалион", – как бы не слыша Жюли, повторил Жан, погрузившись в размышления.

Жюли улыбнулась, наблюдая за его сосредоточенным видом. Осознав, что время идет, она решила подтолкнуть его к действию.

– На первый взгляд это прообраз Пигмалиона, скульптора с Кипра, который, согласно древнегреческой мифологии, вырезал из слоновой кости либо изваял из мрамора женскую статую и, назвав ее Галатея, влюбился в нее. Говорил с ней, одевал ее в одежды, украшал драгоценностями и целовал. Он мечтал о том, чтобы статуя ожила.

– А в день праздника богини любви Афродиты она услышала молитвы Пигмалиона, – продолжил Жан, – и оживила Галатею.

– Именно так, – улыбнулась Жюли. – Есть еще вариант – отсылка к Пигмалиону, царю Тира из Божественной комедии Данте, символу жадности. Это тоже может быть ключом к разгадке.

– Интересно, – обратился к девушке Жан, озадаченный и немного удивленный, – откуда у тебя такие познания?

– Ты о чем? О греческой мифологии или об аллегориях Данте? – с лукавой улыбкой на лице спросила Жюли.

– Хорошо, начни с Данте, – сказал Жан, внимательно глядя на Жюли.

Жюли, недовольно хмыкнув, поудобнее устроилась в кресле и на мгновение задумалась.

– В одной из первых редакций Божественной комедии Данте я нашла любопытную деталь, – начала девушка загадочным голосом. – На странице со стихом "Христос в своем наместнике пленен, и торжествуют лилии в Ананьи[15]" чуть ниже написано: "Тогда мы повторяем, как когда-то, братоубийцей стал Пигмалион, предателем и вором, в жажде злата[16]".

– И что из этого следует? – с иронией спросил Жан, слегка улыбнувшись.

– Не знаю, – ответила Жюли, одарив его лучезарной улыбкой. – Как минимум, речь идет о пленении папы Бонифация VIII, который подписал и обнародовал буллу "Detestande feritatis", которая тебя так взволновала.

Жан был невозмутим.

– Если тебя, Жан, так заинтересовала булла "Detestande feritatis", то от любви великой раскрою секрет, – девушка сделала таинственный вид и после небольшой паузы продолжила: – К булле было еще секретное приложение о бальзамировании сердец эликсиром бессмертия, чтобы в день воскресения владельцы этих сердец восстали из мертвых не как зомби, а чтобы к ним вернулась их душа и они вновь обрели свою человечность и разум, а соответственно, жизнь вечную, – закончила Жюли, подозревая, что могла сказать что-то лишнее.

– А при чем здесь Пигмалион? – спросил Жан, делая вид, что не заметил внутреннего смятения девушки.

– Можно предположить, что кто-то умный, коварный и изворотливый зашифровал информацию об эликсире бессмертия, присвоив ей кодовое наименование, скажем, Операция «Пигмалион». А каждый хранитель архива и эликсира бессмертия, преемник по папской воле, должен был называть себя "братом Пигмалионом". Теперь, если архив действительно у тебя, ты вправе именовать себя "брат Жан-Мишель Пуатье – Пигмалион". Как тебе такая версия? – спросила Жюли с ноткой юмора, изучая его реакцию.

– Неплохо, как вариант. Это все? – спросил Жан, его лицо оставалось непроницаемым.

– Еще есть мысли, – начала Жюли с игривым блеском в глазах. – Может быть, "брат Пигмалион", автор рукописи, продал эликсир бессмертия, а в архиве мы найдем карту, которая приведет нас к кладу, где он спрятал золото. И тогда мы купим остров на Карибах! – засмеялась она, и ее смех эхом разнесся по комнате.

Жан молчал, обдумывая ее слова.

– Мы можем только гадать, кто скрывался за псевдонимом "брат Пигмалион". Но твоя идея интересна. Уверен, что это не один человек. И не два, и не три… Не исключено, что в рукописи образы Пигмалионов умышленно обозначены исключительно как творение папы Бонифация VIII, чтобы ввести читателя в заблуждение, а как на самом деле – нам предстоит выяснить.

– Я польщена, что мои старания не прошли даром, – ответила Жюли с легкой иронией. – Если бы у меня был полный доступ к архиву, версий было бы больше, это очевидно. А пока, раз тебе моя идея понравилась, пусть кодовым названием нашего расследования будет Операция «Пигмалион», – закончила она.

– Почему бы и нет, – пожал плечами Жан и, к ее удивлению, непринужденно продолжил тему о Пигмалионе. Он с юмором затронул психологические аспекты "эффекта Пигмалиона", рассказав пару смешных анекдотов из жизни психиатров.

Затем они обменялись впечатлениями о пьесе Бернарда Шоу «Пигмалион». А когда Жан с легкостью продолжил литературное попурри, обратившись к сочинению Жан-Жака Руссо «Пигмалион» и его роли в истории музыкального театра, Жюли и вовсе насторожилась. У нее сложилось однозначное мнение – тема Пигмалиона для Жана не нова.

– И все-таки, я думаю, наш Пигмалион – прообраз скульптора с Кипра. – Жан глубоко погрузился в мысли. – Он, должно быть, настолько страстно был увлечен представлением о том, что эликсир бессмертия способен сохранить не только сердце, но и душу, даровав жизнь вечную, что вера его была способна преодолеть границы между реальностью и фантазией.

– Браво, Жан! И пафосно, и красиво. Именно так. Еще раз браво! – воскликнула Жюли с ироничной улыбкой и захлопала в ладоши. – Боюсь показаться занудой, – как бы подытоживая, продолжила она, – но мне кажется, что после оцифровки архива ты или кто другой умышленно рассредоточил файлы со сканами рукописи по разным папкам и ограничил к ним мой доступ. Я бы предпочла заниматься настоящим исследованием документов, а не разгадывать исторические головоломки в режиме ограниченной информации. Думаю, это должно быть и в твоих интересах. Ты не доверяешь мне? Или у тебя только часть оцифрованного архива, а оригиналов документов нет? Мы даже экспертизу документов не можем сделать, чтобы определить время написания текстов.

– Я не уверен, есть ли в архиве булла "Detestande feritatis" с приложением, там много всего. Как могут выглядеть эти документы? – спросил Жан, умело игнорируя ее упреки и недовольный тональностью, которую принял разговор.

Жюли, стараясь скрыть свое волнение, на мгновение задумалась, прежде чем медленно начать их описывать.

– Думаю, булла "Detestande feritatis" и приложение к ней, подписанные Бонифацием VIII, должны быть оформлены консервативно, с использованием материалов, характерных для XII–XIV веков. Тексты, вероятно, написаны железо-галловыми чернилами на пергаменте из телячьей кожи. Пергаментные свитки, если это оригинал, должны быть скреплены и удостоверены свинцовой печатью – буллой, на лицевой стороне которой изображение святых Петра и Павла. Не исключено также изображение личного символа или самого понтифика в папской тиаре. Обратная сторона печати может нести имя папы и дату начала его понтификата.

– Ха-ха, браво, Жюли! Какие, говоришь, чернила? – Жан рассмеялся, не переставая пристально наблюдать за девушкой.

– Ничего смешного, Жан! – резко сказала Жюли. – Железо-галловые чернила использовались в Европе с V века.

– Не обижайся, Жюли, – сказал Жан миролюбиво. – Я понимаю ход твоих мыслей и твое внимание к деталям. Ты, вероятно, основываешь свои предположения на текстах из рукописи монаха Пигмалиона, верно? Но поверь, я не видел никаких пергаментных свитков. Как их хранили?

– Не знаю, – ответила Жюли, внимательно вглядываясь в Жана, пытаясь понять, не играет ли он с ней. – Я читала, что в специальных контейнерах, похожих на скролл-кейсы, сделанных из дерева или металла.

– Из ливанского кедра? – улыбнулся Жан.

– Ливанский кедр используют для хьюмидоров, как тот, что я подарила тебе на Рождество. А Ватикан предпочитал дуб и бук, если тебе это интересно, – рассмеялась Жюли и неожиданно с грацией лани сорвалась с кресла и оказалась на коленях Жана.

Он почувствовал ее горячее дыхание и легкие прикосновения губ, обнял ее и поцеловал.

– Про Бонифаций VIII все прочла? – спросил он, увернувшись от ее поцелуев.

– Надо поспешить. Мы оба голодны, и у нас скоро встреча.

– Не буду уточнять, о каком голоде ты говоришь, – ответила Жюли с игривой улыбкой. – В отличие от тебя, я уже готова. И, как видишь, даже надела свое кольцо-талисман, то, что ты подарил мне вместе с серьгами, когда мы вылетали из Лондона, – добавила она, любуясь голубым аквамарином, сверкающим на ее пальце в окружении бриллиантов. – Ты еще сказал, что эти камни под цвет моих глаз, помнишь?

– Помню, помню… – передразнил Жан с облегчением, наконец-то увидя под столом свой галстук, не представляя, как он там мог оказаться.

– Но это не главное, – не унималась Жюли. – Кольцо-то оказалось помолвочным, а ты мне так и не предложил выйти замуж.

– И никогда не предложу, если немедленно не начнешь читать, – ответил Жан с улыбкой.

– Хорошо, только не перебивай, а то я обижусь, – сказала Жюли, надув для эффекта губы и пересаживаясь в свое кресло и мысленно переносясь под своды Папского дворца в Ананьи.

Глава 3. Vinum Regum – Вино Королей

Простившись с магистром, папа Бонифаций VIII долго шел по узким коридорам дворца, пока не поднялся по извилистой лестнице на самый верхний этаж. День был сложным, но оставалось еще одно дело, которое хотелось бы закончить сегодня.

Остановившись перед крепкой дубовой дверью, окованной железом, он трижды постучал в нее. Дверь тут же отворилась. Молодой монах, почтительно склонив голову, пропустил папу внутрь комнаты, залитой мягким светом от множества свечей.

По одежде в нем можно было узнать бенедиктинца: черная ряса со скапулярием, капюшон, кожаные сандалии и пояс – все, что должно символизировать смирение и послушание. И только опытный взгляд мог определить некоторые несоответствия в деталях, вся эта одежда казалась на монахе чужой, словно он надел ее впервые. Его темные глаза, полные жизненной силы и неукротимой энергии, совсем не выражали ни скромности, ни аскезы. А лицо и руки – такие ухоженные – говорили о том, что этот человек не знает тягот монашеской жизни и не отрекся от земных удовольствий.

Звали его Роберто, потомственный аптекарь, чьи предки в нескольких поколениях хранили секрет эликсира бессмертия. В отличие от своих предков, Роберто не утруждал себя изнурительными фармацевтическими изысканиями. Его интересы сосредоточились на экспериментах с бальзамированием человеческих сердец и поиске ингредиентов для их долговечного хранения. При этом он нисколько не стремился обуздать свою гордыню в стремлении разгадать секрет эликсира бессмертия.

Папа прошел в глубину аптекарского помещения и, остановившись у витражного окна, некоторое время внимательно смотрел на монаха.

Вдоль стен стояли шкафы, заполненные сосудами, склянками и коробками, назначение которых для непосвященных оставалось загадкой. В центре комнаты возвышался большой рабочий стол с весами, горелкой и аккуратно разложенными предметами.

На столе лежал кодекс в обложке из черной кожи и сшитых между собой пергаментных листов.

Не спуская с монаха пронзительного взгляда, папа подошел к столу, перевернул страницу кодекса и внимательно прочитал запись в центре листа:

Vinum Regum – Вино Королей.

– Что здесь у тебя? – спросил понтифик, не спеша перелистывая страницы.

– Все, что связано с эликсиром бессмертия, Ваше Святейшество. Описание истории происхождения эликсира, его состав, способы хранения, описание результатов ежегодного производства, – голос монаха был спокойный и уверенный. – Вы не против, если мы станем называть эликсир бессмертия – Vinum Regum?

– Vinum Regum? Мм… Если учесть, что "кесарю кесарево…", то неплохо. Пусть будет так. А тебе известна история возникновения эликсира? – иронично спросил понтифик.

– Лишь то, что рассказывали дед и отец. И, конечно, некоторые древние записи, авторство которых доподлинно мне не известно, – ответил Роберто, пытаясь понять цель визита понтифика в столь поздний час.

– Сегодня у меня был магистр Доминиканского ордена, Никколо Боккасини де Тревизо, – произнес понтифик, словно отвечая на немой вопрос монаха. – Его не ко времени обеспокоил вопрос раздельного захоронения человеческих останков в католическом мире. Но что-то подсказывает, что настоящая причина его визита – тайна эликсира бессмертия. Я не стал отрицать, что бальзам и эликсир хранятся в Ватикане. Более того, я пообещал отправить ему на хранение некоторое количество эликсира, а также ингредиенты и инструкцию по изготовлению бальзама. Что скажешь?

Роберто чуть качнул головой, снисходительно усмехнувшись.

– Что тут сказать, Ваше Святейшество? Если магистр лукавит, то… сделаем и отправим, не впервой. – Он достал из настенного шкафа и перебрал в руках несколько глиняных табличек, на которых с помощью стилусов, острых деревянных палочек, были написаны какие-то древние рецепты. Отложив одну из них, юноша задумался, и, будто бы беседуя сам с собой, произнес: – И повелел Иосиф врачам своим бальзамировать отца его, и набальзамировали Израиля. И длилось это сорок дней, ибо столько требуется для бальзамирования, и плакали по нему египтяне семьдесят дней[17]…

– Погребение Иакова (Израиля). Бытие, Ветхий Завет, – машинально добавил понтифик, погруженный в свои мысли.

– Отлично, – Роберто явно наслаждался каждым мгновением. – Магистру отправим древний египетский рецепт и эликсир в серебряном сосуде с добавлением ароматов – поярче, покрепче. А в подарок – благовоний, как велел Господь Моисею: – Возьми себе благовоний: стакти, онихи, халвана… и чистого ливана – всего поровну; и сделай из них курительный состав…[18]. Думаю, брат Никколо будет в восторге.

Понтифик тяжело вздохнул, и его лицо помрачнело.

– Закончишь жизнь на костре, Роберто. Уверен. И никакие мои заступничества тут не помогут, – голос его стал глухим, словно он уже видел трагический конец монаха. – Он замолчал на мгновение, словно обдумывая нечто важное, затем его голос прозвучал мягче и проникновеннее: – Отныне, Роберто, твое имя будет – Пигмалион.

– О, как неожиданно! Если Ваше Святейшество имеет в виду того безумного кипрского скульптора, который, по легенде, влюбился в созданную им статую… – Роберто нахмурил брови, словно размышляя, а затем легким, но намеренно вкрадчивым тоном добавил: – То должен признаться: я не настолько фанатично влюблен в человеческие сердца в стремлении их оживить и уж точно не настолько трудолюбив. Однако ваше решение принимаю с благодарностью. Как всегда.

– Не ерничай, Роберто, – заметил понтифик, едва сдерживая улыбку. – Это ради твоей безопасности.

– И еще… Может случиться так, что однажды к тебе явится человек с таким же именем – Пигмалион. У него будет подписанная мною грамота с особыми полномочиями, в том числе с правом получать от тебя бальзам с эликсиром бессмертия. Передашь ему часть настоящего бальзама с эликсиром, но не секрет его изготовления.

– У меня будет двойник? Какая честь… – попытался пошутить Роберто, но сразу осекся под грозным взглядом понтифика.

– Кстати, твоя идея хранить бальзам в небольших серебряных кубах с широким горлом, чтобы можно было поместить сердце, и эликсир в шариках из обожженной глины не лишена смысла, и сегодня будет как нельзя кстати. Удобно перевозить. Да и вообще, достаточно будет разбить глину мраморным пестиком, перемешать эликсир с бальзамом, и состав готов.

Понтифик посмотрел на Роберто и, задумавшись, мысленно произнес: – Надеюсь, несколько Пигмалионов все-таки будет лучше, чем один. Проще будет запутать врагов.

– Вы как-то принесли вино, Ваше Святейшество, – произнес монах, указывая на бутыль из темного стекла, стоящую у стола. – Откуда оно?

– Паулины прислали в дар, Братья святого Павла, Пустынника[19], – ответил понтифик. – Кажется, из Венгрии. Не уверен. Что в нем такого?

– Оно идеально подходит для эликсира. Очень сладкое, плотное, не бродит. Похоже, сделано из заизюмленного винограда. И горчинка как привкус благородной плесени в наших сырах. У нас такого нет, – с сожалением заметил монах.

– Нет, говоришь? – понтифик на мгновение задумался. – Значит, помолимся и сделаем так, чтобы было. Братья не только вино прислали, но и прошение – утвердить их орден.

– И вы утвердили? – спросил монах.

– Кто верует, тот не поспешит, – ответил понтифик словами пророка Исаии. – Сначала пусть примут новый устав, по правилам святого Августина. Посмотрим, как и чем живут, кому и о чем молятся. А после этого будем решать. – После короткой паузы понтифик пристально посмотрел на своего собеседника и добавил: – Готовься к отъезду в Ватикан, Роберто. Оставаться в Ананьи становится опасно. В Ватикане, в крепости Святого Ангела, для тебя подготовлено аптекарское помещение. Здесь же оставь все как есть. Настоящие бальзамы, ингредиенты и рецепты замени на что-нибудь загадочное. Фантазии тебе не занимать – пусть грабители ломают головы, если объявятся. Когда прибудешь в Ватикан, сделай полдюжины упаковок для бальзама из серебра с добавлением золота и драгоценных камней – для особ королевской крови. – Он помедлил, а затем добавил: – И помни всегда то, чему я тебя учил…

– Помню, помню, – перебил Роберто. – Погибели предшествует гордость, и падению – надменность[20].

Но внутренне он чувствовал гнетущее беспокойство, понимая, что этот разговор – лишь начало долгого, полного тайн и опасностей пути, на котором нельзя допустить ни единой ошибки.

Покинув аптекаря, понтифику пришла в голову блестящая идея – отправить Роберто к Паулинам как представителя Престола. В составе небольшой группы во главе с кардиналом. – Возьмет с собой часть эликсира и все необходимое для бальзама. На месте выяснит, откуда именно берут это вино, из каких подвалов, и кому можно доверить тайну. Я дам ему охранную грамоту и пообещаю признать Орден Паулинов. А аптекарем вместо него пусть останется его брат – сам говорил, что смышленый малый.

* * *

27 сентября 1299 года папа Бонифаций VIII обнародовал буллу, начинавшуюся словами «Detestande feritatis" ("ненавидящая жестокость"), которая должна была положить конец практике разделения тел усопших и ознаменовать новую эру в погребальных обычаях католического мира. Секретное приложение к булле относительно бальзамирования сердец кануло в Лету. Бонифаций VIII оказался провидцем. После обнародования буллы Detestande feritatis срок и его жизни, и жизни магистра Доминиканского ордена Никколо Боккасини де Тревизо оказался недолгим.

Согласно легенде, восходящей к захвату резиденции папы Бонифация VIII в Ананьи в 1303 году войсками французского короля Филиппа IV, из аптекарской комнаты во дворце в неизвестном направлении было вывезено все содержимое, включая мебель. Напавшие под страхом смерти потребовали от Бонифация VIII добровольной отставки и эликсир бессмертия. В ответ на свое заявление, что он "скорее умрет", чем отречется от Престола, Бонифаций VIII получил пощечину, нанесенную рукой в латной перчатке. Пробыв нескольких дней под стражей, понтифик был освобожден, отправился в Рим и на третий день после прибытия умер.

* * *

Вскоре после встречи в Ананьи с Бонифацием VIII магистр доминиканцев Никколо Боккасини де Тревизо был возведен в ранг кардинала-епископа, а в 1303 году он наследовал Бонифацию VIII, взяв имя Бенедикт XI. История не сохранила свидетельств о том, помогал ли магистру его отряд новоявленных «Пигмалионов» в восхождении на Папский Престол, но на конклаве кардиналы единодушно избрали Боккасини, сына пастуха из Тревизо, Римским Папой.

Понтификат Бенедикта XI был коротким, всего восемь месяцев. Ходили слухи, что внезапная смерть Боккасини была вызвана отравлением и что приказ устранить его был дан самим Филиппом Красивым. Поговаривали, что король Франции Филипп IV не смог простить ему историю с подменой эликсира бессмертия, хотя личной вины Боккасини в том явно не было.

Глава 4. Тайна архива

Бархатный голос Жюли убаюкивал, но Жан, изображая внимательного слушателя, мыслями был далеко. Он перенесся в Швейцарию, в небольшой старинный город на реке Рейн – Базель.

По странному стечению обстоятельств и булла "Detestande feritatis", и секретное приложение к булле, касающееся бальзамирования сердец с использованием эликсира бессмертия, о котором упомянула Жюли, у Жана было. Были у него и другие документы, которые он не спешил ей показывать. Не было только самого эликсира бессмертия.

Архив, а точнее его часть, попала к Жану от друга его отца – Якова Розенштейна, нотариуса из Базеля, чья семья на протяжении поколений принадлежала к еврейской общине в Праге. Когда в тысяча девятьсот тридцать девятом году нацистская Германия оккупировала Чехословакию, Яков был еще ребенком. Семья спаслась, успев выехать в Швейцарию до начала массовых депортаций евреев.

Жан был с Яковом в хороших отношениях, и не только в деловых. Незадолго до своей смерти Розенштейн пригласил Жана в Базель. Он был сильно болен, едва говорил и, прежде чем передать архив, поведал Жану историю архива.

Со слов Якова, в нотариальной конторе его отца в Праге хранился большой сундук со старинными церковными документами. Он ждал наследника, с которым давно была потеряна связь. Перед бегством в Швейцарию отец забрал часть архива, которую считал особенно ценной, а сундук с оставшимися документами передал на хранение своему другу – служителю костела Святого Сальватора, иезуитского храма.

Дальнейшая судьба этих документов неизвестна, но, по слухам, они исчезли после освобождения Праги советскими войсками.

Отец Якова, состарившись, передал ему вывезенную часть архива. Среди бумаг была грамота на предъявителя, подписанная римским папой, Павлом IV.

– Я никогда не проверял подлинность этих документов, – говорил Яков, тяжело дыша, обращаясь к Жану. – Все, что знал от отца, я записал для тебя. Возможно, это вымысел, но, может быть, здесь есть доля правды. Потом сам посмотришь. Мне некому передать эти бумаги, кроме тебя, Жан. Я давно знаю твою семью – ваши предки были вынуждены обратиться в христианство в Испании во времена гонений на евреев. В грамоту с подписью папы Павла IV я вписал твое имя. Я уверен, что сам бы ты этого не сделал. При чем здесь орден Театинов, в котором ты теперь сможешь предстать как представитель Святого Престола, я не знаю.

Передав документы Жану, Розенштейн устало откинулся на подушку и следил, как тот убирал бумаги в саквояж. Затем он попросил Жана достать с полки конверт, в котором лежала колода карт в коробке с надписью «Пигмалион». Жан открыл коробку. Карты напоминали карты Таро. Много символичных знаков, образов, непонятных надписей.

– Я не силен в оккультизме, – задумчиво сказал Розенштейн. – Но, изучая архив, я понял, что эти карты скрывают местоположение эликсира бессмертия. Среди бумаг есть рукопись черного цвета. Думаю, в ней ты найдешь подсказки. В конверте еще два совершенно одинаковых перстня-печатки: один – из золота, другой – из серебра, с латинскими буквами «BK» и цифрой XV, возьми себе. Не знаю их предназначение, но я дважды видел серебряный перстень на руке отца, когда он встречался с какими-то людьми.

– Я мог бы отдать документы в Ватикан или местному епископу, но меня бы это мучило. Не знаю, кто и как ими воспользуется. Так мне спокойнее. Ты адвокат, думаю, твои действия будут более взвешенными. Среди бумаг есть и хронология деяний некой организации «Пигмалионы», с 1300 по 1565 год – со времен Бонифация VIII до Диего Лайнеса, второго генерала ордена иезуитов, преемника святого Игнатия Лойолы.

Похоже, Лайнес возглавлял эту организацию по поручению Великого инквизитора Джана Пьеро Карафы, папы Павла IV. Вторая часть хронологии, вероятно, в потерянном пражском архиве. Что-то мне подсказывает, что Пигмалионы действуют до сих пор. И когда ты обнаружишь их следы, поймешь – с ними лучше не встречаться. – Прощаясь, он добавил: – На прошлой неделе ко мне приходили люди. Они настойчиво интересовались архивом, угрожали мне, предлагали деньги. Двое говорили между собой по-русски. Я уверен, что с ними шутки плохи. Не знаю, как они узнали об архиве, но они пойдут на все, чтобы заполучить документы. Нам нужно быть осторожными. Может быть, архив открывает дверь к чему-то, о чем мы даже не догадываемся. Конечно, я сказал им, что ничего про архив не знаю.

Лишь через месяц после возвращения из Базеля Жан узнал, что Розенштейн трагически погиб – его нашли повешенным в кабинете, с явными следами пыток.

Осознавая, что Яков мог назвать убийцам его имя, Жан позвонил своему московскому приятелю Вадиму Крылову. Он рассказал ему про архив и попросил поискать его следы в России.

О перстнях и рукописи в черном переплете Жан ничего не упомянул.

* * *

Жюли не спеша закончила свой рассказ, бросила взгляд на Жана, понимая, что он полностью погружен в свои мысли и почти не слушал ее.

– О чем думаешь? – спросила она с улыбкой.

– О твоем видении на Карибах… помнишь аудиозапись? Что это за чаша Илии, которая упоминалась там? – ответил Жан, в попытке переключиться на другую тему.

Жюли, зная, что предки Жана были крещеными евреями, пристально взглянула на него, пытаясь понять, испытывает ли он ее или действительно не знает.

– Хорошо, слушай. Иисус и апостолы пришли в Иерусалим, чтобы отпраздновать Пасху, как поведал апостол Лука: "И послал Иисус Петра и Иоанна, сказав: пойдите, приготовьте нам есть Пасху". В еврейской традиции на пасхальной трапезе подают четыре чаши с вином, каждая из которых символизирует этапы освобождения народа Израиля из египетского рабства. Не сложно предположить, что на Тайной вечере должна быть и пятая чаша – чаша Илии, но об этом в Евангелиях прямо не говорится. По традиции во время трапезы эта чаша оставалась на столе полной и неиспользованной, так как она символизировала ожидание прихода пророка Илии. Подробнее можешь прочесть сам.

– Неужели он что-то заподозрил и проверяет меня? – мелькнула мысль, но, сохраняя непринужденную легкость, Жюли "включила блондинку":

– Надо же, а я про эту чашу уже забыла. Там еще что-то про вино из вяленого винограда было…

– А про вино из заизюмленного винограда я и сам могу прочитать тебе лекцию, – с улыбкой произнес Жан. – И не только. У меня для тебя приготовлен сюрприз – Сотерн твоего года рождения, как раз из вяленого винограда.

– О-лала, – засмеялась Жюли, и в ее смехе зазвучала вызывающая нотка.

Шагнув к Жану, она обвила его шею руками и одарила долгим поцелуем. – Надо, чтобы он забыл, про эту чертову аудиозапись, – подумала она, прижимаясь к нему всем телом.

– Ну вот, прощай завтрак, – мелькнула мысль у Жана, прежде чем Жюли с неукротимой страстью увлекла его в спальню.

Жюли еще дрожала в его объятиях, когда Жан почувствовал холодок, пробежавший по спине. Он приоткрыл глаза и вздрогнул – ее пронзительно-голубые, ледяные глаза смотрели сквозь него, как будто пытались заглянуть в самую глубину его души.

– А эликсир бессмертия в твоем архиве есть? – тихо спросила Жюли, ее голос дрожал от скрытого напряжения.

Тревожная тишина окутала комнату, и сердце Жана забилось быстрее. Он осторожно высвободился из ее объятий и, притворно насвистывая веселую мелодию, направился в ванную.

– Пора, пора! Труба зовет! – напевал он, стараясь заглушить внутреннюю тревогу.

– Жан, я не успела сказать тебе одну важную деталь, – интригующе произнесла Жюли, глядя ему вслед.

Жан на мгновение остановился у двери спальни.

– На некоторых листах рукописи кроме подписи "брат Пигмалион" виден оттиск печати с латинскими буквами «BK» и цифрой XV.

– Уверен, что ты уже разгадала и эту загадку, – засмеялся Жан и, продолжая насвистывать, аккуратно закрыл за собой дверь.

– Не надо ничего разгадывать, когда ответ известен, – сказала Жюли вслух, оставшись одна. Ее зловещая улыбка мелькнула тенью в полумраке зеркала. – Вопрос в другом, милый: откуда у тебя архив? Если, конечно, он у тебя есть. И какое у тебя кольцо – золотое или серебряное?

Стоя под струями душа, Жан прокручивал в голове их разговор.

– Что происходит? – думал он. – Подозрительно быстро Жюли сделала акцент на Пигмалионе и даже озвучила кодовое название – Операция «Пигмалион». Провокация? Вряд ли. Совпадение? Я не особо верю в совпадения. Да и эти ее видения на Карибах. А что, если она меня просто разводит, как мальчишку? Надо проверить ее. Жюли, конечно, девушка-загадка, и сюрпризов от нее будет еще много, но, скорее всего, у Операции «Пигмалион» протекает дно. Хотя, возможно, Крылов умышленно допустил утечку информации, не посчитав нужным предупредить меня. Как генерал ФСБ, он и так слишком деликатен со мной. Да и операция – его детище, – усмехнулся Жан, прекращая мучить себя вопросами.

Глава 5. Встреча в Амстердаме

Не прошло и часа, как Жюли непринужденно сидела в обнимающем ее красном кресле-тюльпане, сливаясь с умиротворенной атмосферой бара «Блюзпун». Миндальный торт с английским кремом и ванильным мороженым из Мадагаскара манил своим ароматом, а бокал розового шампанского в руке напоминал о вечной классике утонченного вкуса. Но за этой маской спокойствия таилось глубокое напряжение.

Ее взгляд из-под густых ресниц неотступно следил за месье Жан-Мишелем Пуатье, который вел неторопливый разговор с седовласым джентльменом почтенных лет в одном из укромных уголков бара. Диалог на английском, порой доносящийся до ее чуткого слуха, позволял уловить отдельные фразы, придавая окружающей атмосфере налет загадочности и интриги.

Внимательно вглядываясь в лицо мистера Нилина, чье имя блестело на визитной карточке, месье Пуатье оценивал каждое его слово.

– У меня хорошие адвокаты, но они слишком… рафинированные. Это скорее привычка, необходимый атрибут. Их сила – в законе. Мне же нужен адвокат, работающий на результат, для которого закон – инструмент, а не препятствие. Я навел кое-какие справки, но ясности так и не добился, – голос Нилина звучал обдуманно, как будто каждое слово было тщательно взвешено. – У вас не кабинетное прошлое, месье Пуатье. Ваш стиль работы, с которым я заочно познакомился, напоминает мне мои собственные методы в России в лихие девяностые.

– Не знаю, на что вы намекаете, но раз уж вы здесь, давайте перейдем к делу, – лаконично ответил адвокат.

Жюли на мгновение отвлеклась от разговора, мысленно похвалив себя за выбор этого авантюрного отеля – Andaz Amsterdam Prinsengracht – с его дерзким интерьером и захватывающими видами на канал. Атриум в стиле обсерватории, оригинальные номера с тщательно продуманными деталями и сюрреалистичными изображениями печальных рыб на стенах создавали неповторимую атмосферу. Когда-то здесь была публичная библиотека, а теперь это пространство воплощало экстравагантность и насыщенность оттенков, задуманных Марселем Вандерсом, местной знаменитостью в мире дизайна.

Жюли вновь прислушалась к разговору.

– Интересно, где вы выучили русский язык? – вопрос Нилина был резким и неожиданным, словно он пытался застать адвоката врасплох.

– Там же, где и право, в Сорбонне. Был дополнительный курс по русскому, плюс работа с российскими клиентами, – ответил адвокат на чистом русском. Его ответ был краток, но во взгляде мелькнула едва заметная ирония.

Уловив этот нюанс, Нилин перешел на более деловой тон:

– Давайте к сути.

– После смерти жены, – продолжил Нилин, – остались только дочь и внук, Артем. Дочь хочет, чтобы он жил у меня в Лондоне и продолжил учебу в одной из частных школ. Либо здесь, в Амстердаме. Моя покойная жена родилась в Амстердаме, и дочь с внуком имеют гражданство Нидерландов. Отец Артема погиб в автокатастрофе, а дочь теперь замужем за его другом. Умный, но, как оказалось, мерзавец, умело скрывающий за благочестием свою звериную натуру. А ведь у меня с ним имеется совместный бизнес. Дочь хочет развестись, но ее сковывают угрозы в адрес сына. Недавно, когда она попыталась улететь с Артемом в Лондон, муж разорвал ее паспорт и запер дома. Теперь моего внука должен вывезти кто-то другой. Именно поэтому я выбрал вас, – закончил он с мрачной улыбкой. – Минуту подумав, Нилин передал адвокату папку. – Эти документы могут оказаться полезными, – добавил он заговорщицким тоном, – там же и доверенность с апостилем на вашу помощницу для сопровождения ребенка. Это она, в красном кресле?

– Да, это она, – подтвердил адвокат и кивком пригласил Жюли подойти. Затем продолжил, обращаясь к Нилину: – Я тоже кое-что узнал о вас, мистер Нилин. Вы владеете великолепной оранжереей недалеко от Амстердама. Думаю, это одна из причин, по которой мы встречаемся здесь, а не в Лондоне. Ваша страсть к розам и их селекции впечатлила меня. Эти черенки – из частного питомника моего друга. Уверен, они вам понравятся.

С этими словами месье Пуатье протянул Нилину стеклянную колбу, которую держала Жюли. В попытке помочь она сделала неосторожное движение и случайно смахнула бокал Нилина на пустующее рядом кресло.

– Прошу прощения, мистер Нилин, – пробормотала Жюли, быстро убрав бокал и сменив кресло. – Я повторю ваш заказ, – добавила она, уже направляясь к барной стойке.

Через несколько минут перед Нилиным вновь стоял бокал с коньяком, переливаясь золотистыми оттенками и источая благородный аромат. Но он, казалось, не замечал ни Жюли, ни ее метаний – его взгляд был прикован к черенкам.

– Невероятно… Как вы узнали? – тихо произнес Нилин, не скрывая удивления и волнения. – Об этом моем увлечении знают немногие. – После короткой паузы он взял себя в руки и продолжил более спокойно: – Аванс уже на вашем счету, месье Пуатье, плюс дополнительные средства на непредвиденные расходы. Единственное условие – вы лично забираете ребенка. Неважно с кем, но ваше присутствие обязательно. Отчим Артема – психически неуравновешенный человек, крайне опасный. Мы договорились?

– Договорились. Также подтверждаю поступление средств, – лаконично ответил адвокат. – Маленький нюанс. Вам необходимо оплатить всю сумму.

– Хорошо. Хотите узнать, по чьей рекомендации вы здесь, месье Пуатье? – спросил Нилин с легким прищуром.

– Нет, это меня не интересует, – сказал адвокат, вставая. – Но могу предположить, что это некий иезуит, ваш знакомый.

– Забавно… Как ни странно, отчасти вы правы, – усмехнулся Нилин.

Жюли, проходя мимо бармена, ненавязчиво распорядилась записать оба счета на ее номер в отеле. Она заметила мимолетное выражение беспокойства на лице бармена, подошла к нему ближе, и он что-то прошептал ей. Как бы невзначай, она оглянулась и посмотрела на мужчину, сидящего за столиком в дальнем углу бара. Все это не ускользнуло от взгляда Жана, который задержался у выхода из бара в ожидании девушки.

– Жди меня в номере, – коротко бросил он Жюли с неожиданной суровостью в голосе, когда она подошла к нему. Не дождавшись ее ответа, адвокат вернулся к Нилину, который тихо говорил по телефону. Жан уловил взволнованный женский голос, но не разобрал слов. Нилин завершил разговор и без намека на удивление вопросительно посмотрел на адвоката.

– Похоже, наш разговор еще не окончен, мистер Нилин, – спокойно заметил Жан, садясь обратно напротив него. – Давайте будем абсолютно откровенны. Есть множество способов перевезти вашего внука из России в Англию, и, честно говоря, выбор моей кандидатуры не самый очевидный, но явно чрезмерно затратный. Все это выглядит несколько искусственно. Какую информацию вы от меня скрываете, чтобы я перестал сомневаться?

Нилин медленно поднял бокал с коньяком, вдыхая его аромат, и, казалось, тщательно подбирал слова. После затянувшейся паузы он набрал три фамилии на своем смартфоне и показал Жану экран. Увиденное заставило Жана откинуться на спинку кресла и окинуть взглядом зал. Он пристально посмотрел на Нилина, изучая его лицо в поисках эмоций.

– Я не спрашиваю, знакомы ли вам эти фамилии, – тихо произнес Нилин, также машинально оглядываясь по сторонам. – Здесь: криминальный авторитет, известный политик и не менее известный олигарх. Что их объединяет? Все они мертвы, и у всех остались незаконнорожденные дети, которые сейчас учатся в престижных европейских пансионатах. – Нилин перешел на шепот: – Но понимаете, месье Пуатье, меня больше интересуют не сами эти персоны, а то, что связывает вас с ними, или роль вашего адвокатского офиса в опеке над этими детьми. Продолжим?

Жан слушал молча, без каких-либо видимых эмоций.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Чаша Илии – символическая чаша с вином, которая ставится на стол во время Пасхального седера в иудейской традиции; из неё не пьют, оставляя для пророка Илии, который, согласно пророчеству, предвещает приход Мессии.

Вернуться

2

Евангелие от Матфея, глава 22, стих 21.

Вернуться

3

Евангелие от Луки, глава 11, стих 35.

Вернуться

4

Евангелия от Луки, глава 17, стих 10.

Вернуться

5

Папский дворец в Ананьи – резиденция римских пап в городе Ананьи (Италия), использовавшаяся в Средние века; известен как место пленения папы Бонифация VIII в 1303 году.

Вернуться

6

Жак де Моле – последний магистр ордена тамплиеров (1292–1314), казнён во Франции по обвинению в ереси; его смерть знаменовала конец ордена.

Вернуться

7

Мамлюки – военная кастовая элита из рабов-воинов, набранных из не мусульман, которые стали правителями Египта и Сирии, образовав Мамлюкский султанат (1250–1517).

Вернуться

8

Книга пророка Иезекииля, глава 37, стихи 1–10.

Вернуться

9

Плантагенеты: Королевская династия Англии (1154–1485), происходившая из Франции, правившая более 300 лет и включавшая известные ветви, такие как Ланкастеры и Йорки. Ее правление ознаменовалось войной Алой и Белой розы, а также ключевыми реформами и событиями, включая создание парламента.

Вернуться

10

Евангелие от Иоанна, глава 19, стихи 39–40.

Вернуться

11

Книга Экклезиаста (Екклесиаста), глава 3, стих 1, в латинском переводе Вульгаты.

Вернуться

12

Второе послание апостола Павла к Коринфянам, глава 10, стих 3.

Вернуться

13

Ассасины – члены тайной исламской секты низаритов (ответвления исмаилизма), известные своей преданностью и использованием политических убийств для достижения целей в средневековье, особенно в период с XI по XIII век. Места базирования – горные районы современных Ирана и Сирии.

Вернуться

14

4 июля 2011 г. сердце Отто фон Габсбурга, сына императора Карла I, было погребено отдельно от тела в бенедиктинском монастыре Паннонхалма на западе Венгрии. Тело Отто фон Габсбурга нашло своё последнее пристанище 16 июля 2011 года в крипте Капуцинергруфа – Венском мавзолее Габсбургов, рядом со своей супругой Региной.

Вернуться

15

"Божественная комедия" Данте Алигьери, часть «Чистилище», песнь XX, строки 85–89, перевод Михаила Лозинского.

Вернуться

16

"Божественная комедия" Данте Алигьери, часть «Чистилище», песнь XX, строки 103–105, перевод Михаила Лозинского.

Вернуться

17

Книга Бытие, глава 50, стихи 2–3.

Вернуться

18

Книга Исход, глава 30, стих 34.

Вернуться

19

Братья Святого Павла, Пустынника – католический монашеский орден, основанный в XIII веке в Венгрии, следовавший уставу святого Августина; известен как единственный монашеский орден, зародившийся в Венгрии.

Вернуться

20

Притчи Соломоновы, глава 16, стих 18.

Вернуться