Дмитрий Филиппов
Собиратели тишины

© Дмитрий Филиппов, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается бойцам мотострелкового полка 1487

Часть первая. Эхо

Камень, ножницы, бумага

Февраль 2019

В дверь постучали, даже не постучали – поскреблись, тихо и невесомо.

– Войдите, – произнёс Родионов, не отрывая взгляда от монитора и продолжая что-то сосредоточенно выстукивать на клавиатуре; как будто этот звук убаюкивал и погружал в особый чиновничий транс.

Вошла старушка с румяным от мороза лицом, робкая по первым жестам, но со взглядом добрым и озорным. Сама невысокая, подтянутая, из тех педантичных бабушек, что аккуратны в каждой детали скромного гардероба.

– Здравствуйте! Можно к вам?..

– Присаживайтесь. – Родионов указал на стул для посетителей. Головы так и не повернул, продолжая печатать что-то важное, судьбоносное.

Кабинет чиновника – особое пространство, сакральное для обычного человека. Здесь не бывает зевак и посторонних, каждый пришёл по своему маленькому важному делу, а положение просящего рождает невысказанную вслух униженность и виноватость: заранее, впрок, просто так.

– Чем могу? – Родионов наконец обернулся к посетительнице.

– Я ищу своего отца.

– Простите?

– Я ищу своего отца, Дмитриева Николая Васильевича.

– Извините, но вы не совсем по адресу. Это сектор социальной поддержки, я – его начальник, Родионов Кирилл Сергеевич. А поиском пропавших людей у нас занимаются органы правопорядка.

– Нет, нет, всё правильно. Я сейчас объясню. Мой отец погиб на войне 27 января 1944 года…

– Представьтесь, пожалуйста.

– Что?..

– Как я могу к вам обращаться?

– А… Дмитриева Лилия Николаевна, блокадница. Я всё-таки по адресу? – старушка победно улыбнулась.

– Теперь по адресу, – Родионов улыбнулся в ответ. – Расскажите всё с самого начала.

– Понимаете, мой отец погиб при обороне Ленинграда в 44-м году. Мать умерла еще раньше, в блокаду. Сама я ребёнком попала в детдом. В сентябре 42-го года меня с группой детей эвакуировали в Томскую область. Долго мы туда добирались, целый месяц… Да, всякое было. Дадут в дороге кусок сушёной картошки, а жевать – невозможно. Так и сосёшь его, как леденец. Детей много было в поезде, какие маленькие, ни имён, ни фамилий своих не знают, им потом уже в Томске воспитатели имена придумывали. Бывало, ещё кашу пшённую давали, но это редко, и на всех не хватало, и мы играли в камень, ножницы, бумага, – кто победит, тому каша, а проигравший – сухарь сосёт…

– Вы говорили, что ищете отца?

– Ах да… Так вот…

Родионов работал начальником сектора пятый год и чувствовал интуитивно, когда воспоминания захлёстывают пожилого человека, память делает бесценными картинки прожитого и идёт вспять. Если упустить момент – человек поплывёт на волнах событий, будет вспоминать всё новые детали и подробности, расскажет о своей жизни, о трагедиях и взлётах, победах и поражениях. Расскажет просто потому, что больше некому об этом рассказать.

– Отец погиб, но нам, детям, никто ничего не говорил. А я всё ждала. Идёт урок, а я сижу и думаю: вот сейчас откроется дверь, и войдёт мой фронтовик-отец, грудь в медалях… Почему-то прихрамывает. Не знаю почему, но мне казалось, что он должен прихрамывать после ранения. Войдёт, значит, и начнёт меня глазами искать. А детский дом у нас был в старинном здании, имение чьё-то бывшее… И в классе колонна стояла, а я, значит, как раз за этой колонной сидела. И он меня не видит, и я его не вижу. Вот он уже собирается уходить, но спрашивает на всякий случай: нет ли здесь Лили Дмитриевой? А я голос его услышу и закричу на весь класс: «Папа, папа!..» Такие вот наивные мечты у меня были. Уже война давно кончилась, а я ещё долго вздрагивала, когда кто-то в класс заходил, и голову тянула, чтобы выглянуть за колонну. Учительница злая у нас была, била указкой по рукам. И говорит постоянно на весь класс: «Наша Лиля опять в жирафа играет». Так это мне обидно слышать было…

– Так я-то чем могу вам помочь?

– Я к этому и веду, молодой человек, а вы меня перебиваете… Уже когда выросла, стала взрослой, я в Грузию поехала устраиваться на работу. В Ленинград меня не пустили. Говорили тогда: «Деревенская вошь, куда ползёшь?» А в Грузию поехала, потому что там тепло. Тёплых вещей-то у меня после детдома не было. Приехала на вокзал под вечер, а куда идти – не знаю. Так и заночевала на лавочке. Июнь месяц был. Помог один добрый человек, устроил меня официанткой в санаторий в Цхалтубо. Там я и познакомилась со своим ангелом-хранителем, Николаем Васильевичем Киселёвым. Он был первым секретарем обкома в Ростове-на-Дону, отдыхал в санатории вместе с супругой. Он помог мне получить направление в Ростовское техническое училище, помог с общежитием, опекал меня. По гроб жизни благодарна ему и супруге его, Александре Григорьевне. Он же потом и похлопотал о моем возвращении в Ленинград. Написал запрос в Смольный, просил разобраться в ситуации, помочь. А уже в Ленинграде я твердо решила узнать о судьбе отца и обратилась в городской военкомат, где мне и дали вот такую бумагу.

Лилия Николаевна протянула жёлтый, выцветший от времени прямоугольный клочок, на котором канцелярскими фразами было отпечатано:

«Военному комиссару Пушкинского района. Направляю на ваше рассмотрение письмо гр-ки ДМИТРИЕВОЙ Л. Н., в котором она просит сообщить о судьбе её отца ДМИТРИЕВА Николая Васильевича, 1911 года рождения, призванного в Советскую армию Пушкинским РВК гор. Ленинграда.

Прошу произвести розыск гр-на ДМИТРИЕВА Н. В. установленным порядком и о результатах сообщить его дочери.

Гр-ке ДМИТРИЕВОЙ Л. Н. сообщаю, что Ленинградский горвоенкомат никаких сведений о разыскиваемом не имеет.

Приложение: письмо ДМИТРИЕВОЙ Л. Н.»

– И это всё?

– Нет, не всё. Поехала я, значит, в Пушкинский военкомат. Вышла на привокзальную площадь – и сердце защемило. Пятнадцать лет я в Пушкине не была. До войны мы жили недалеко от вокзала на Октябрьском бульваре. Никаких детских площадок в то время не было, игрушки-то с трудом помню, так папа специально для меня смастерил во дворе качели, я на них каждый день качалась. Представляете, выхожу я на вокзале и сразу вспоминаю те самые качели; папа стоит перед ними, в коленки мои упирается и раскачивает, туда, обратно… Лицо его улыбающееся… То приближается ко мне, то отдаляется… И так потянуло меня к родному дому, аж сил нет. Дошла я до бульвара, а двор не помню, и дома не помню, хоть ты тресни. Мне же пять лет было, когда война началась, из Пушкина мы перебрались в город в конце августа 41-го, немец тогда уже вплотную подошёл… Ходила я, ходила по дворам, но так и не нашла те качели.

А в райвоенкомате мне дали уже вот такую бумагу.

Женщина положила на стол ещё один листок. На старом бланке было написано от руки:

«Карточка № 8 КБФ. Копия.

1. Фамилия Дмитриев. 2. Имя Николай. 3. Отчество Васильевич. 4. Военное звание сержант. 5. Наименование части 309 прож. б-н 2 полк ДПВО. 6. Занимаемая должность шофер. 7. Уроженец Татар. АССР. Лапшевский р-н, с. Чирты. 8. Год рожд. 1911. 9. Партийность ВКП/б. 10. Национ. русский. 11. Соц. положение служащий. 12. Кем призван Пушкинским РВК. 13. Время и причины выбытия Умер от отравления. 14. Где похоронен – 15. Адрес родственников —. Вх. № донесения 506с-44. 23.03.1944 г.»

– Это всё?

– Нет, ещё вот что есть.

Другая страница была свежей, недавно сделанной ксерокопией Книги Памяти, 1997 года издания. В длинном столбике погибших бойцов карандашом была обведена фамилия Дмитриева Николая Васильевича, 1911 г. р. Всего одна строчка: сержант, умер от ран 27.01.1944.

Женщина вопросительно посмотрела на Родионова:

– Теперь вы понимаете?

– Не совсем…

– Мне восемьдесят два года, жизнь прожита, а я так и не знаю, где похоронен мой отец.

И только тут Родионов обратил внимание, что в графе на месте захоронения стоит прочерк. Дело тут же стало понятным и безнадёжным. Ежегодно в сектор присылали десятки обращений о поиске родственников, погибших в годы войны. В большинстве случаев никакого результата такие поиски не давали. В неразберихе тех страшных лет канули в безвестность люди, судьбы, деревни и целые посёлки. А уж если в справках значилось, что человек пропал без вести или оставлен на поле боя, то Родионов шаблонно отвечал: сведения отсутствуют.

– Лилия Николаевна, вы же понимаете, что надежды практически нет? Все необходимые запросы мы, конечно, сделаем, но я вам по опыту говорю: вероятность, что отыщется место его захоронения? очень мала.

– Мне немного осталось. Маюсь, маюсь на белом свете… Иногда проснусь среди ночи, и уже не уснуть до утра. Маму вспоминаю, отца… Тяжело в детском доме было. Да и вся жизнь была непростая, разбитая. Собрать бы её в одно целое, а там и помирать не жалко.

– Хорошо. Пишите обращение на имя главы, я его зарегистрирую, сделаем запросы, пришлём вам официальный ответ. – Родионов протянул женщине чистый лист бумаги и ручку.

Пока старушка писала, аккуратно выводя каждую букву, Кирилл Сергеевич ещё раз перечитал Карточку № 8. Зацепки были. Аббревиатура КБФ – это, скорее всего, Краснознамённый Балтийский Флот. Есть номер части, есть точная дата смерти. Было не ясно, как именно погиб боец, но самое главное: нигде не сказано, что Дмитриев пропал без вести или оставлен на поле боя. Попытаться можно.

– Вам бы ещё раз в военкомат обратиться. Пусть по своей линии сделают запросы в ЦАМО.

– Куда?

– Центральный архив Министерства обороны. Им быстрее ответят.

– Ой, родненький, была я там. Злющий мужик со мной разговаривал, неприятный такой. Им лишь бы отделаться, никто работать не хочет. А вот по тебе сразу видно, что человек хороший, неравнодушный. Ты уж похлопочи, будь любезен. Помоги старушке…

– Поможем, не переживайте. Вот ещё что… Книга Памяти – это хорошо, но на сегодняшний день карточка № 8, – Родионов помахал выцветшим бланком, – единственный достоверный и самый информативный документ. Берегите его.

– Берегу, сынок, с тех самых пор и берегу.

Это было ещё одно свойство пожилых людей: незаметно переходить на «ты», стирая дистанцию и подчёркивая высоту прожитых лет. Родионову вдруг жутко захотелось курить. Уже месяц как он пытался бросить, жажда никотина то отпускала, то накатывала с новой силой.

– Вы говорили, что перебрались с семьёй в Ленинград, а в графе «адрес родственников» стоит прочерк. Как так?

– Отца сразу призвали, в июне 41-го, а мы с мамой уже потом в Ленинград переехали. Город был в блокаде, почта вроде бы и работала, мама даже писала отцу письма, но от него ничего не приходило. Так что не знаю, был ли у него наш адрес или нет… Не могу сказать. Но точно знаю, что вышла одна ошибка. Тётка моя, Мария Васильевна, отцова сестра, написала ему в 42-м году письмо, что и я, и мама, – обе умерли от голода. Она просто не знала, что я выжила. Дело ведь как было. Мама моя, Татьяна Ивановна, умерла в ночь на 7 марта в 42-м году. Я услышала, как она хрипит, подумала, что пить хочет. Ну, встала с кровати, разбила лёд в ведре жестяной кружкой, несу ей воды, а она уже не шевелится. А мне шесть лет, несмышлёныш совсем…

Страшная эта была ночь. Мама мёртвая лежит, я одна в пустой квартире. Хоть и март, но ещё снег, холод, ветер воет за окном… Утром меня санитарные дружинницы нашли, отвели в детский дом.

– Получается, отец не знал, что вы живы?

– Получается так. Я сама обо всем узнала уже в Ленинграде взрослой девушкой. Нашла тётку, её чуть кондратий не хватил. Она-то думала, что я давно в могиле, а я вот, живая и невредимая. – Старушка звонко засмеялась, довольная, что обманула смерть. – Она мне всё и рассказала про письмо. А про отца она тоже ничего не знала. Не вернулся с войны, и всё.

– М-да… История.

– Смотри, родной, не обмани старушку.

– Не переживайте. Сделаем все, что от нас зависит.

Лилия Николаевна ушла, Родионов зарегистрировал письмо и благополучно забыл о нём. Вспомнил через месяц, когда за день до окончания срока документ окрасился предупредительным жёлтым цветом в электронной системе единого документооборота. Чиновник чертыхнулся про себя и тут же позвонил помощнику военкома Игорю Ивановичу Гнатюку.

Апрель 1942

Ночью опять подняли по тревоге. Наш расчёт особенный, подвижное соединение. Всё-таки автомобильная прожекторная станция – это вам не фунт изюму. «Прожзвук-4». Но тревога есть тревога, будь добр занять своё место согласно боевому расписанию. А место моё простое: крути баранку, выполняй приказы начальника станции.

Слабые мы, конечно, были. Есть хотелось постоянно, но от голода не пухли, и за то спасибо. Моряков снабжали немного лучше, чем остальных бойцов. О ленинградцах я вообще молчу. Мы хоть и отрезаны ото всех на своём плацдарме, но перебоев с продуктами не было. Опять же, моряк всегда что-нибудь придумает. Рыбу ловили. Вот возвращаются наши «пешки» с полёта, а боезапас не израсходовали. На посадку им с бомбами на борту ни в коем случае нельзя, вот и сбрасывают свой смертоносный груз у островка. А мы уже тут как тут, бежим по льду и оглушённую рыбу собираем в сачки. Главное, с особистом договориться. Ну, и ему рыбки дать приходится, без этого никак.

Выбежали из кубрика на улицу, холод собачий. Хоть и апрель на дворе, а по ночам ещё морозит, зима лютая была. Залив ещё не вскрылся. И сразу, значит, к машинам бежим. Наша передвижная станция из двух машин состоит. На первом автомобиле установлен звукоулавливатель, там шофёром Лешка Маслобородов, дельный парень, из деревенских. Не задаётся, нос не задирает, но и фасон держать умеет. А сам прожектор на моем автомобиле, ЗИС-12. Начальник станции у нас лейтенант Бяшкин, молодой совсем, из студентов.

Сначала командиром у нас был Николай Иванович Холодов, кадровый военный. Но в начале октября его забрали, и вместе с ним ещё больше ста человек из батальона. Тогда спешно сколачивали роту для помощи десанту кронштадтских моряков. Воевали они под Петергофом, да почти все полегли, больше я Холодова не видел. Поредел батальон на треть, тогда и прислали из Ленинграда пополнение, в основном баб. Но и для комсостава нашли людей.

А Бяшкин хоть и молодой, да умный, всё прикинет, посчитает, отдаст команду – и с первого раза немца засекаем.

Только прибежали к машине – звучит команда: «Привести станцию в Положение № 2!» Это значит, что придётся и нам сегодня поработать.

Расчёт у нас дружный, каждый знает своё место. Мы – станция-искатель, от нас зависит, прорвётся немецкий бомбардировщик к Ленинграду, или выхватим мы его силуэт, подведём под наши зенитки.

– Коля, заводи! – Бяшкин на ходу поправляет портупею и залезает в кабину.

– Куда едем, командир?

– На «пятнадцатую».

– Опять нет связи?

– Обрыв на линии, будем страховать. Давай, давай, Коля…

Меня долго не надо уговаривать. Машина родная, каждый винтик в ней знаком, всё смазано, заправлено, движок заводится с пол-оборота. Расчёт уже в кузове. Валя Сапожников, наводчик по азимуту, шутник и балагур. Сам – сопля соплёй, кажется, плюнь – перешибёшь болезного, а так одним словом срезать может, что век будешь ходить как оплёванный. Наводчик по углу места – Саша Засядь-Волк. Этот наоборот, молчаливый, нелюдимый, слова из него не вытянешь. Но дело своё знает. Два корректора ещё, бабы: Наталья Ломакина и Мария Степановна Усвятцева. Женщины хорошие, с понятием, специалисты толковые, схватили на лету премудрость прожекторного дела. У Бяшкина лишних людей нет. Недаром наш расчёт один из лучших в батальоне.

15-я станция располагалась в бухте Графская Лахта, до неё было пятнадцать километров. Там мыс удобный – весь залив просматривается. Не зря «пятнадцатую» называли ленинградскими воротами. Надо было успеть доехать, развернуть звукоулавливатель. По инструкции положено, чтобы между звукоулавливателем и прожектором расстояние было не меньше ста двадцати метров, а связь через пост управления, но не всегда так получалось. Немец хоть и высоко летит, но, когда он попадает в зону действия звукоулавливателя – на всё про все не больше трёх минут. И за это время надо его засечь и выхватить лучом прожектора. Тоже целая наука, значит.

Доехали быстро. Фары нельзя включать, но дорога знакомая, каждая кочка давно известна. А небо уже гудит. Как будто осиное гнездо палкой разворошили, только громче, конечно.

Бяшкин выскочил из машины и сразу к звукоулавливателю бежит. Кричит на ходу:

– Станцию – в Положение № 1.

А ребята и сами всё понимают, разворачивают установку, готовятся небо слушать. Валя Сапожников уже у зеркала стоит, снимает брезентовую крышку, Наталья – у прожекторного штурвала. Засядь-Волк заводит генератор, слышно, как загудел ток в агрегате.

Наконец, звучит команда лейтенанта:

– Двадцать первым, девяносто пятым, три тысячи метров!

Засядь-Волк тут же выдаёт:

– Пятнадцать вперёд, тридцать назад.

Наталья крутит ручку штурвала, Мария Степановна корректирует по углу.

Замерли. Навели на цель.

– Луч! – командует Бяшкин.

Валя опускает рубильник. Яркий сноп света прорезает тёмное ленинградское небо. На прожектор смотреть невозможно – глаза болят, как будто на солнце глядишь. И сразу виден на конце луча силуэт немецкого самолёта.

Проходит три секунды, пять, десять… Наталья ведёт бомбардировщик, не отпускает.

– Гасить пора, сейчас немец проснётся…

– Ждать! – кричит лейтенант.

– Товарищ лейтенант, засекут нас с другого берега…

– Ждать, я сказал!

Наконец, из Кронштадта и со стороны Ораниенбаума в небо устремляются два луча сопроводителя, ловят немца в перекрестье и ведут дальше. Застучали зенитки, но нам уже не до них.

– Рубильник! – кричит лейтенант.

Тут же гаснет наш прожектор. Валя Сапожников стучит мне по крыше кабины, а меня и просить не надо. Двигатель заведён. Бяшкин прыгает в кабину, и тут же трогаемся. Буквально через несколько секунд с немецкого берега по тому месту, где мы стояли, застучали крупнокалиберные пулемёты. Слышно, как пули чмокают по соснам… Ещё чуть-чуть – и несдобровать нам. На войне лишний миг дорогого стоит.

Выжимаю педаль газа, а правую руку к сердцу – стучит бешено, дук-дук, дук-дук… Залез во внутренний карман бушлата, нащупал фотокарточку – на месте. На месте мои Таня и Лилька. Успокоился.

Март 2019

Игорь Иванович пришёл в военкомат три года назад, после выхода на пенсию. До этого волнительного момента он служил таможенным инспектором, поэтому был мужиком ушлым, в меру циничным и чётко понимающим, где выгода, а где социальная нагрузка. Вопрос, волнующий Лилию Николаевну, проходил для него по второй части.

– Я помню её, – сразу ответил Гнатюк, – она дважды уже приходила, последний раз неделю назад. Там запутанная история.

– В каком смысле?

– Отец её проходил службу шофером в 309-м прожекторном батальоне дивизии ПВО Балтийского флота. Часть располагалась в форте «Красная горка», это Ораниенбаумский плацдарм, если помните такое… Так вот, я сделал запрос по линии военкомата, мне прислали копию дивизионного донесения о безвозвратных потерях. Дмитриев умер от отравления.

– Это я знаю.

– И там же в «Красной горке» есть воинское захоронение, всех бойцов-прожектористов обычно там хоронили. Я позвонил в Петродворцовый военкомат, там проверили списки к учётной карточке захоронения…

– И?..

– И ничего. Нет там такого бойца.

– Как это может быть?

– Запросто! – голос Гнатюка оживился. – Во-первых, в этом районе около десяти воинских захоронений, все проверять у меня нет ни времени, ни желания. Во-вторых! Отравление – это не самая распространённая гибель в годы войны. В таких случаях тело обычно направляли на вскрытие, чтобы точно установить причину смерти. Проблема в том, что сейчас невозможно узнать, в какой именно госпиталь повезли труп. Вы на дату смерти обратили внимание?

– У меня перед глазами письмо.

– 27 января 1944 года…

– День освобождения Ленинграда от фашистской блокады.

– Именно!

– И что вы хотите этим сказать?

– Я, Кирилл Сергеевич, чиновник с двадцатилетним стажем, и поверьте моему опыту: от горя или от радости русский человек обычно пьёт. А тут была большая радость, очень большая. А у Дмитриева вашего должность располагает: там бензинчик сольёт, здесь на спирт обменяет… Опять же, это 44-й год, проблем с довольствием уже не было. Я на девяносто процентов уверен, что отмечали они освобождение города в расположении батальона, напился наш товарищ денатурата и отдал Богу душу. Вот и вся история. Старушка думает, что её папа пал смертью храбрых, а он от алкашки скопытился.

– Вы сказали ей об этом?

– Вот сейчас обидно было. Я что, по-вашему, похож на сволочь?

Родионов засмеялся.

– Лилия Николаевна говорит, что вы неприятный тип, отфутболить её хотели.

– Вот не поверите, – рассмеялся в ответ Гнатюк, – мне она про вас то же самое рассказывала. Молодой, говорит, холеный такой сидит, зыркает в свой компьютер с важным видом. А вы, Игорь Иванович, сразу видно, – человек опытный, надёжный…

– Да ладно?

– Шоколадно, – продолжал посмеиваться помощник военкома.

– Мда-а-а… Молодец, бабка, не пропадёт.

– А то! Детдомовская закалка.

– Но труп должны были где-то похоронить.

– Ключевое слово – где-то. Я вот что думаю, на момент смерти уже было установлено наземное сообщение плацдарма с Ленинградом. Тело вполне могли направить в городской госпиталь. Тем более что армейские госпитали скорее всего уже переместились к линии фронта. Всё-таки шло наступление. А если тело повезли в город, то оттуда прямая дорога – на Пискарёвку. Сделайте запрос в Пискарёвское кладбище, наверняка он там и лежит.

– Хорошо, запрос я сделаю, Пискарёвка – наша епархия. А с вас тогда запрос в архив ВМФ.

– Побойтесь Бога, Кирилл Сергеевич, мне заняться больше нечем?

– Ну, не всё же вам призывников пощипывать, – рассмеялся Родионов, – сделайте доброе дело, с вас не убудет. Вдруг есть какая-то информация о госпиталях?

Гнатюк замолчал на другом конце провода, а потом вдруг ответил:

– Нехорошая эта история, с душком. Лучше бы никому ничего не знать. Есть такие скелеты, которые нельзя ворошить.

Пожалуй, с этого разговора история матроса Дмитриева стала для чиновника живой и объёмной, обрела вес больший, чем просто исполнение служебных обязанностей. Он пытался представить, каким человеком был Дмитриев, как выглядел. Но самый главный вопрос, на который Родионов искал и не находил ответа, был за пределами службы и переписки с архивами. Этот вопрос он даже не мог внятно для себя сформулировать, и эта невозможность оформить переживание в слова не позволяла успокоиться и выбросить историю из головы. Ведь всё могло быть, и целая жизнь, жизнь Лилии Николаевны, сложилась бы совершенно иначе.

Подспудно примеряя эти события на себя, Родионов думал о семилетней дочери, дороже которой у него никого не было. И всех было жалко.

Из СПб ГКУ «Пискарёвское мемориальное кладбище» к концу марта пришёл ожидаемый ответ:

«Изучив Ваше обращение, сообщаем, что Законом Российской Федерации от 14 января 1993 г. № 4292–1 «Об увековечении памяти погибших при защите Отечества» установлено, что органы местного самоуправления осуществляют мероприятия по учёту, содержанию и благоустройству воинских захоронений, мемориальных сооружений и объектов, увековечивающих память погибших при защите Отечества, которые находятся на их территории.

На Пискарёвском кладбище увековечены имена воинов, которые здесь похоронены согласно записям в Книгах учёта воинских и гражданских захоронений.

К сожалению, сведений о захоронении Дмитриева Николая Васильевича, 1911 г. р., который умер 27 января 1944 года, в архиве кладбища нет.

В 2001 году на Аллее Памяти Пискарёвского мемориального кладбища установлена памятная плита, посвящённая «Воинам и труженикам земли ленинградской, защитившим город на Неве». Эта плита увековечила память всех ленинградцев – защитников города.

В Санкт-Петербурге создана Книга Памяти «Ленинград. 1941–1945», в которую внесены имена воинов – защитников Ленинграда. В этой книге имеется мемориальная запись о Дмитриеве Николае Васильевиче.

По вопросу увековечения памяти в виде установки мемориальной таблички воину Дмитриеву Н. В. Ваше обращение направлено в военкомат г. Санкт-Петербурга».

Начался футбол – самая увлекательная чиновничья игра, когда при нежелании или невозможности решить задачу самым важным становится скинуть с себя ответственность.

В первых числах апреля, когда весной в Петербурге ещё не пахнет, но и зима находится на последнем издыхании, Лилия Николаевна вновь пришла на приём.

– К сожалению, нечем мне вас обрадовать, – начал Родионов, – все запросы мы сделали, но отца вашего нигде нет. – И он показал ей ответ Пискарёвского кладбища.

– Да, да, я понимаю, – старушка читала письмо, написанное сухим канцелярским языком и, кажется, не понимала его содержания.

– Ждём еще ответ из архива Военно-морского флота, может быть, там что-то прояснится.

– А я нашла отцовскую фотокарточку.

Лилия Николаевна улыбнулась и достала из сумочки пожелтевший, весь в изломах снимок. Но фотографии молодой мужчина стоял в бескозырке в профиль и на кого-то смотрел снизу-вверх. Вероятно, это был общий снимок, часть которого обрезали за ненадобностью. Лицо матроса показалось Родионову знакомым.

– Вы похожи на него. Удивительное совпадение, но вы так отчётливо похожи…

– Лилия Николаевна, я делаю всё, что в моих силах. Я уже не знаю, куда написать, чтобы найти могилу вашего отца. Это непросто принять, но очень часто в те годы люди пропадали без вести, на поле боя, умирали в плену. Кого-то хоронили, кого-то оставляли лежать в окопах, чуть присыпая землёй… Шла война. Очень многие судьбы неизвестны до сих пор.

– Да, да, я всё понимаю.

– Надо отпустить прошлое. У вас уже правнуки, поди, на подходе, – Родионов попробовал улыбнуться.

– Нет у меня ни внуков, ни правнуков. Был внук, Андрей, воевал в Чеченской войне, а как вернулся домой – пить начал крепко. Так и допился до смерти.

– Простите… – неприятно сдавило горло.

– Всё в порядке, это давно было. Я пойду.

– Я позвоню вам, если что-то узнаю.

Старушка не обернулась и ничего не ответила, вышла, притихшая и подавленная, аккуратно прикрыв за собой дверь. У Родионова застучало в висках.

К вечеру позвонил Гнатюк.

– Кажется, я что-то нашёл, – начал он без приветствия. – Из гатчинского архива ВМФ пришло письмо, что тело Дмитриева Н. В. было направлено в армейский госпиталь № 2580. А вся информация по госпиталям находится где?

– Где?

– В архиве военно-медицинских документов. Это в городе, в Лазаретном переулке.

Сентябрь 1943

Давно так плохо не было. Голова раскалывается, шумит.

Пока одевался, путаясь в рукавах «голландки», все уже выбежали из кубрика. На построение прибежал последним.

Бяшкин беззвучно зашипел на меня. Командир роты, капитан-лейтенант Румянцев, подошёл ко мне и презрительно сморщил губы.

– Почему гюйс не глажен, товарищ матрос?

– Виноват…

– Ты пил, что ли?.. – Бяшкин, ко мне.

Лейтенант торопливо подбежал к командиру.

– Вы почему за своими людьми не следите?

– Виноват, не доглядел…

– Посадил бы вас обоих на «губу», да заменить некем. Тебе за руль в любую минуту, а ты как свинья. – Это он уже мне.

– Горе у него, товарищ…

– Война идёт. У всех горе. Вот победим немца – горюй на здоровье, твою мать. Тьфу, смотреть противно. Первый и последний раз говорю: замечу ещё раз пьяным – шофёра в штрафбат, а вас, товарищ лейтенант, с должности сниму. Вопросы?

– Никак нет.

– Встать в строй.

Конечно, прав Румянцев. Но и мне жить тошно, ничего не могу с собой поделать. Год прошёл, как Маша то письмо прислала, а душа никак не успокоится. Вижу их каждый день перед глазами, Таньку мою и Лилечку. Пока работаешь, вроде бы отпускает ненадолго, а стоит задуматься – вот они, как живые. Во сне ещё часто приходят, и так хорошо мне от этого, что, кажется, ничего больше в жизни не надо. Мы снова рядом, вместе. Просыпаюсь от любви, вспоминаю всё и плачу. Ребята спят в кубрике, не слышат, а у меня душа разворочена, выть хочется. Зубами в подушку вцеплюсь и реву. И вот что странно: всегда один и тот же сон.

Танюшка с Лилей стоят во дворе у нашего дома, Лилька на качели забралась, Таня её раскачивает туда-сюда… Смеются обе. А качели вот-вот сломаются, винт на перекладине расшатался. Я вижу все это, подхожу, пытаюсь починить. Дел на три минуты, винт затянуть, а ключа нет.

– Папа, вот инструмент, – говорит Лиля и протягивает мне молоток.

– Что ты, милая, это не подходит.

– Подходит. Надо стукнуть разок.

А потом качали пропадают, Лиля на руки ко мне просится, обнимает, тыкается носом в щёку, как котёнок и шепчет:

– Не уходи, папа, не уходи…

Жена в стороне стоит, смотрит на нас и улыбается. Я ей киваю, мол, иди к нам, а она голову набок склонила и не отвечает ничего, и не идёт. Но улыбается, улыбается…

Потом просыпаюсь. Тоска.

В июле 42-го года наш батальон получил большое пополнение, человек семьдесят, в основном девушки. В военном отношении, конечно, слабо были подготовлены, но сообразительные. Свободных должностей много на тот момент в батальоне: связисты, радисты, электрики-прожектористы, аэроакустики… Среди них была Лида Волосникова, молодая совсем, даже ремесленное училище не успела закончить.

Я на женский пол не смотрел: месяц как пришло письмо от сестры… Сначала боль оглушительная, не знаешь, куда себя деть. Куда-то идёшь, крутишь руль, выполняешь приказы, а внутри ничего нет, всё выжжено. Гулкая пустота внутри, как в колодце. Потом ненависть пришла. Немец летит, а я его рожу красную в кабине самолёта представляю – голыми руками разорвать готов, кадык вырвать, глаза выдавить. Такая ярость меня охватывала, что ребята побаиваться меня стали. Просился на фронт, в пехоту – не отпустили. Солдат, говорят, хватает, а с шофёрами дефицит.

Выпивать начал. Глотну спирта – отпускает немного. Так-то ребята у нас не пьющие подобрались, спирт был, положен нам, чтобы матчасть в чистоте содержать. Ну, сливал во флягу немного. Потом Бяшкин заметил – стал канистру в своём кубрике держать. Выдавал скупо, только для дела. Но шофёр спирт всегда найдёт. С лётчиками договорился, у них этого добра – хоть залейся. Пить, правда, невозможно, технический спирт. Но разбавлял пожиже с водой. Сойдёт.

Время идёт, служба тоже. В январе 43-го прорвали кольцо блокады – радость была огромная.

Снабжение не сразу, но получше стало. Потом ещё лучше, к наступлению лета не голодали. Всего в достатке хватало. И стал я замечать, что Лида заглядывается на меня. А как заметит, что я в ответ начинаю смотреть – сразу глаза отводит. Симпатию, значит, проявляет.

Год уже прошёл, как я семью потерял, зарубцевалась рана. Да и ребята локтем подталкивают, мол, не зевай, девушка хорошая. Стал я ей знаки внимания оказывать. Букетик ромашек нарву, слово ласковое скажу, подвезу, куда попросит. Жизнь не стоит на месте. Всё вроде бы правильно идёт, а в сердце заноза. Жена с дочкой придут ночью – и сразу свет не мил, ненавидеть себя начинаю.

Я бы и не решился, наверное, первый, но все случайно вышло. Отвозил её на 9-ю станцию, едем вдвоём по дороге. Между станциями километра три, не больше. Проехали «восьмёрку», а она и говорит:

– Коля, остановите машину.

Мало ли что у девушки случилось. Может, до ветру надо. Хотя это вряд ли, они стеснительные в таких делах.

Останавливаю. А она сидит, не шелохнётся, только смотрит на меня и дышит глубоко, грудь вздымается от волнения. И такая тишина вокруг…

В кабине всё и случилось. Два года у меня женщины не было.

А ночью опять приснились Таня и Лиля. Дочка на руках у меня, жена рядом стоит, молчат и по голове меня гладят. Нежно так прикасаются, ладони тёплые и ласковые. Молчат и улыбаются.

Проснулся я, так гадко мне стало, что словами не передать. Достал фляжку, чистый спирт глотаю, пока он у меня из горла обратно не полез.

С Лидой, конечно, не смог больше. Сторониться её стал, избегать. А она всё почувствовала, вроде бы и не настаивает, только мне самому от всего этого противно было.

Проходит две недели, а Лида уже с Лешкой Маслобородовым шушукается. И видно, что не назло мне, глаза счастливые у обоих. Тут я и сломался окончательно.

Вот кто-то может обернуться вокруг себя, уйти к другому, как с кочки на кочку перепрыгнуть, а кому-то на роду написано маяться всю жизнь. Отчего так?

Май 2019

Прошло больше месяца, но из архива военно-медицинских документов ответ не приходил. Родионов стал звонить в учреждение, выяснять, дошло ли письмо, когда зарегистрировано, кому расписано. Наконец связался с исполнителем.

– Я думал, вы не позвоните, – ответил спокойный голос на другом конце провода.

– А вы только по звонку работаете? Вообще-то, был официальный запрос, вы обязаны в месячный срок направить официальный ответ.

– Это все понятно, но вы лучше сами приезжайте.

– В каком смысле?

– Приедете – поймёте.

– Если у вас есть информация – направьте в установленном порядке.

– Как знаете. В установленном порядке я вам напишу, что сведения отсутствуют.

– А на самом деле?

– Вы приезжайте, долго объяснять.

До Витебского вокзала Родионов доехал на электричке. Май в этом году выдался промозглым, ветреным. В сквере у Лазаретного переулка дети гоняли голубей, мамочки сидели на скамейках и ёжились от холода.

Архив располагался в здании Военно-медицинского музея, вход был со стороны Введенского канала. Родионов поднялся по широкой лестнице на второй этаж, нашёл кабинет начальника отдела хранения.

– Петраков Андрей Андреевич, – представился мужчина лет пятидесяти, суховатый, с короткими седеющими усиками. По осанке угадывался отставной военный.

– Вы что-то хотели мне рассказать.

– Да, пока вы ехали, я подготовил вам официальный ответ. Это для отчётности.

Мужчина протянул Родионову бумагу.

По существу Вашего запроса в отношении Дмитриева Николая Васильевича, 191 года рождения, по поводу подтверждения ранения (заболевания), полученного им в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., и установления места его захоронения сообщаю, что в картотеке общего (неполного) учёта раненых, больных и умерших в лечебных учреждениях Советской армии в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Дмитриев Н. В., 1911 г. р., не значится.

Сведениями о том, какие лечебные учреждения располагались в н. п. Лебяжье, филиал не располагает.

Сведений об АГЛ-2580 в филиале нет. Госпиталь ЭГ 2580 на январь 1944 года дислоцировался в г. Шексна Вологодской области. Документы на умерших в ЭГ 2580 на хранение в филиал не поступали.

– Вы ради этого меня с места дёрнули?

– Не совсем. Вот архивная справка на вашего Дмитриева.

Петраков передал ещё один лист, после этого отвернулся и подошёл к окну.

– Читайте, – произнёс, не оборачиваясь.

АРХИВНАЯ СПРАВКА

По документам архива установлено, что Дмитриев Николай Васильевич, 1911 г. р., уроженец села Чирты Лапишевского района Татарской АССР, призванный Пушкинским РВК 26.06.1941 г., проходил военную службу со 2 июля 1941 года по 27 января 1944 года в 309-м отдельном прожекторном батальоне, который в указанный период входил в состав действующей армии.

Погиб 27 января 1944 года при исполнении служебных обязанностей.

В именном списке безвозвратных потерь 309-го отдельного прожекторного батальона значится: «…3. Дмитриев Николай Васильевич, военное звание – сержант; должность – шофёр; 1911 года рождения; партийность – член ВКП(б) с 1942 года; по какой причине и когда выбыл – погиб от отравления отработанным газом автомобиля ЗИС-12 в 12:40, 27 января 1944 года в 3 км западнее Томендонта; место погребения —; семейное положение – женат…»

В алфавитной карточке формы № 8 Дмитриева Николая Васильевича имеется запись: «Умер в кабине автомашины, труп направлен в АГЛ № 2580 для вскрытия».

Дальше шло перечисление номеров карточек, фондов, описей, дел… Сердце застучало чаще. Рука машинально потянулась к карману, но сигарет там давно не было.

– Получается…

– Дмитриев покончил с собой. Протянул шланг к выхлопной трубе, другой конец – в кабину. Завёл двигатель. Я уж не знаю, по какой причине, но не думаю, что его дочери на старости лет следует об этом знать.

Архивная справка придавила Родионова своим весом. Он рассказал начальнику отдела хранения историю Лилии Николаевны.

– М-да… Раз такие дела, справку я вам не отдам.

– Я напишу на вас жалобу.

– Это сколько угодно. У архива федеральное подчинение. Городская власть нам не указ.

– Вы поймите, дочь имеет право знать, как всё было на самом деле. Нельзя скрывать правду.

– Правду? – Петраков подошёл вплотную к чиновнику. – Вы хоть понимаете, что произошло? Посмотрите в окно. Обычный петербургский день, облачно, дождик вот-вот заморосит, дети играют в сквере… Видите, мальчик за голубем бежит? Как он счастлив! Через минуту он споткнётся, упадёт и заплачет, забудет о восторге, о голубе, обо всём на свете. Ничего уже нельзя будет вернуть назад. Но прямо сейчас нет счастливее человека, и этот миг неповторим.

Начальник отдела хранения замолчал, а потом добавил:

– А тут не сквер, не голубь. Вся жизнь пошла… Ай…

Он махнул рукой.

– И всё-таки вы не правы.

– Слушайте, – глаза Петракова загорелись, – вы в Бога верите? Впрочем, не важно… Давайте сыграем с вами в детскую игру «камень, ножницы, бумага». Победите – отдам справку, проиграете – не обессудьте.

– Вы с ума сошли?

– Доверьтесь случаю. Посмотрим, чья правда возьмёт.

Родионов даже вспотел от волнения. Весь этот разговор, вся история и вытащенные наружу скелеты обрели плоть и вес. И Петраков уже казался не служащим архива, а Мефистофелем, чьей задачей было обмануть и сбить с толку. Его кабинет, заваленный разными папками от пола до потолка, был самым подходящим для такой игры местом. Но чиновник забыл, что когда играешь с бесом, глупо верить в удачу, глупо…

– Хорошо, давайте… – Родионов сжал кулак.

Служащий архива посмотрел на посетителя с жалостью и каким-то невысказанным вслух разочарованием.

– Поверили? Вы как ребёнок, ей-богу. Держите свою справку, делайте с ней что хотите.

– А что? – растерялся Родионов.

– А я не знаю. Впрочем, есть вариант… Мало ли на свете было Дмитриевых? Покопайтесь в архивах воинских захоронений, найдите полного однофамильца, покажите вашей старушке. Пусть думает, что там лежит её отец. А справку подшейте в папочку и спрячьте от греха подальше.

– Обмануть?

– Я двадцать лет военврачом отслужил. Знаете, какое у врача главное правило? Не навреди!

Выходя из кабинета, Родионов обернулся и увидел усталое лицо начальника отдела хранения.

– Ничего нельзя вернуть назад.

На улице Родионов поморщился от дневного света, с усилием размял шею и обратился к прохожему:

– Закурить не найдётся?

27 января 1944 года

«Дорогие мои однополчане! В моей смерти никто не виноват, простите меня. Врага мы разбили, Ленинград освобождён от фашистских полчищ, а жить дальше я не могу. Два года уже нет моих Танюши и Лилечки, а душа болит, как в первый день. Невыносимо мне больше ходить по земле. Знаю, что поступаю не по партийному, но делу Ленина я был предан до последнего вздоха. Сражайтесь храбро и честно, гоните врага с нашей земли, а моя судьба решена. Пусто внутри.

Бушлат – Алексею Маслобородову.

Бинокль – Лиде Волосниковой.

А всем остальным мой горячий привет. Ещё раз простите, если кого обидел.

Сержант Николай Дмитриев».

Июнь 2019

Лилия Николаевна осторожно спускалась по крутой лестнице мемориала на четвёртом километре Петербургского шоссе. За спиной гудели машины. Утреннее июньское солнце светило ярко и ласково. Прямо, насколько хватало глаз, простирались поля, истосковавшиеся по вспашке, заросшие бурьяном и борщевиком. Поля пересекала ветка Варшавской железной дороги.

Само воинское захоронение было небольшим пятачком у подножия взгорка, в центре мемориала стоял прямоугольный памятник, вершину которого венчала красная звезда с выцветшей от времени краской. Справа и слева от памятника высились две кирпичные стены в человеческий рост с чёрными мемориальными табличками на щербатых боках.

Старушка медленно шла вдоль стены, пока наконец не остановилась у одной из табличек. Погладила её морщинистой рукой. На табличке белой краской было выведено по трафарету: ДМИТРИЕВ Н. В.

Кирпичная стена поплыла перед глазами; не было прожитой жизни; только маленькая девочка во дворе своего дома раскачивается на самодельных качелях.

Губы её задрожали.

– Здравствуй, папа.

Высота 1.5

Выявленные воинские захоронения до решения вопроса о принятии их на государственный учёт подлежат охране в соответствии с требованиями настоящего Закона.

Правила землепользования и застройки разрабатываются и изменяются с учётом необходимости обеспечения сохранности воинских захоронений.

Ст.6 Федерального Закона

от 14 января 1993 г. № 4292–1

«Об увековечении памяти погибших при защите Отечества»

19 декабря 1941 года

Части, приданные наступающему полку для усиления, всегда оказываются в положении то ли бедного родственника, жующего чужой хлеб, то ли нелюбимой падчерицы, на которую злая мачеха сваливает всю грязную работу. Так произошло и с 366-м отдельным сапёрным батальоном 189-й стрелковой дивизии, когда его подчинили командиру 880-го полка майору Никифорову.

Вечером майор орал на заместителя командира батальона, старшего лейтенанта Лёшу Денежкина. Орал долго и зло. Майор стоял в распахнутом полушубке, без головного убора, блестела лысина в свете полной луны. Он размахивал пистолетом перед лицом молодого старлея и буквально вколачивал каждое слово, так, что слышали все на командном пункте:

– Я… тебя… мля… Хочешь полк угробить? Почему проходы не готовы?

Проходы в минных заграждениях противника были готовы ещё позапрошлой ночью, и Денежкин знал, что комбат докладывал о готовности в полк. Но как только он заикался об этом и пытался объяснить взъярившемуся майору, – тот распалялся сильнее, начинал орать громче, а слюна долетала до Лешиной шинели.

– Нет там проходов! Нет! Немец что… Дурак по-твоему? Все ваши проходы давно проё…ны. Приказываю лично убедиться! Сегодня же! Сейчас же!..

Заскрипел снег у входа в КП, тяжёлая грузная фигура направилась к спорящим.

– Проходы там есть, за это ручаюсь. Но приказ ясен, по выполнении доложим, – мелькнула одна шпала в петлице. – Командир сапёрного батальона, капитан Каргузалов. – Пожилой капитан небрежно козырнул и тут же повернулся к своему заместителю: – Пойдём, Лёша, обсудим…

– Я никого не отпускал, – процедил сквозь зубы майор.

– Оружие уберите.

– Шта-а?

– Я говорю, пистолет уберите, не ровён час выстрелит. Хочу напомнить, что батальон придан полку во временное подчинение, – Каргузалов сделал упор на слове «временное», – мною получены указания в особых случаях докладывать непосредственно начальнику штаба дивизии.

Упоминание штадива вычертило на лице майора кривую муку, глаза забегали… неспокойно.

– Необходимо убедиться, что проходы в целости, – произнёс майор нехотя, но уже спокойнее, без крика.

– Я вас понял, будет выполнено. Разрешите идти?

– Идите.

За несколько дней до этого в результате Мало-Вишерской фронтовой наступательной операции войскам 52-й армии генерала Клыкова удалось разгромить крупную группировку противника в районе Большой Вишеры и отбросить немцев на левый берег реки Волхов. В это время на северном направлении 4-я армия генерала Мерецкова выдавила немцев из Тихвина и погнала их к Волхову. С этого момента все силы врага были брошены на удержание узкого коридора и организацию отступления. 15 декабря советские войска взяли Ситомлю, к 19 декабря вышли к реке Лынка. Это создавало угрозу окружения немецких войск юго-восточнее Волхова, и командование вермахта задействовало все возможные резервы с других участков фронта, чтобы избежать разгрома. Именно в эти дни в штабе Ленинградского фронта был разработан ряд операций местного значения, чтобы сковать силы противника и не дать ему возможности перебросить войска с устоявшихся участков вдоль линии обороны. Так в районе Пулковских высот возник план операции по захвату опорного пункта противника в деревнях Кокколево и Новые Сузи, стоявших на перекрестье Киевского шоссе и Волхонской дороги.

– Товарищ капитан, подождите…

Их догонял крупный мужчина в валенках и полушубке. Каргузалов сам был не воздушной комплекции, и оттого, наверное, испытывал необъяснимое расположение ко всем крупным людям, угадывая в них родственную силу.

– Военком полка Мухин Александр Тимофеевич.

– Владимир Леонидович Каргузалов. А это мой заместитель Алексей Денежкин.

Алексей козырнул, но комиссар примирительно махнул рукой, показывая, что всё нормально, не до уставов. Командиры пожали друг другу руки, и оба порадовались первому приятному впечатлению.

– Командир полка у нас новый, недавно назначили. Характером крут. Привыкаем.

– Я заметил, – усмехнулся Каргузалов.

– Утром наступление – проходы кровь из носу нужны. Полк атакует с двух точек…

– Я видел схему решения.

– Что думаете?

Каргузалов помялся, задерживаясь с ответом.

– Моё дело – проходы, разминирование, инженерная поддержка.

– И всё же?

– Поле ровное, снег глубокий, у немцев каждая точка пристреляна. Артподготовка у нас жиденькая. По соседу справа… Непонятно, какими силами 13-я дивизия будет атаковать Венерязи, отвлекут немца на себя, не отвлекут… Они про нас то же самое думают, что это мы их немца отвлекать на себя будем. – Капитан внезапно замолчал, а потом поправил портупею, сплюнул в снег и добавил: – Но за Кокколево можно зацепиться, ежели захватить высоту «полтора».

Высота 1.5 или, как её называли бойцы, «полторашка», была небольшим возвышением посреди поля в двухстах-трёхстах метрах правее от Киевского шоссе. Во время осенних боев на подступах к Ленинграду немцы подошли вплотную к Пулковским высотам и были остановлены на этом холме, превратив его за три месяца в мощный укреплённый узел с двумя дзотами. Высота «полтора» прикрывала деревни Кокколево и Новые Сузи, отсекая любые попытки наступления шквальным пулемётным и миномётным огнём. Прямых ходов сообщения с немецкими траншеями у высоты не было – она находилась на самом переднем крае обороны, превратившись в окружённый колючей проволокой и минными полями гнойный нарыв.

– Дуй в батальон, – обратился Каргузалов к своему заместителю, – собери разведгруппу человек пять-шесть, старшим Мокрого поставь. И новенького возьми, как его…

– Алфёров.

– Вот, Алфёрова возьми, посмотрим на него в деле. Задача: проверить наличие проходов с рубежей наступления. Скажи, чтоб на рожон не лезли. Если проходы ликвидированы – восстановить в полном объёме. Доклад по готовности. Всё ясно?

– Так точно!

– А мы с комиссаром на «передок» прогуляемся…

Сапёрный батальон разместили в подвалах Пулковской обсерватории. Высота потолков была не более полутора метров, поэтому бойцам приходилось сидеть на земле. Сырость и холод продирали до костей, солдаты жгли подвернувшийся под руку хлам из обломков мебели, обрывков звёздных каталогов, астрономических схем и таблиц, разбросанных по полу, сваленных грудой вдоль стен. Сырая бумага горела плохо, и её растапливали пропитанными битумом щепками от потолочного подбора, от чего лица и руки бойцов мгновенно покрывались сажей. Чёрный дым застилал помещение и растворялся в пустых глазницах выбитых подвальных окон.

Сержант Мокрый без лишних слов собрал группу.

Денежкин инструктировал бойцов, когда к нему, сгорбившись, подбежал завхоз Моисеич:

– Товарищ старший… Ну, это бардак, ну так невозможно. – Пожилой еврей принципиально не выговаривал звание полностью, экономя слова, но в батальоне его любили. – Пришёл в полк за продуктами, так меня послали по матери. В дивизии нас с довольствия сняли, в полку ещё не поставили, а люди без ужина сидят.

– Моисеич, родной, не до тебя, честное слово… Старовойтов… Миша… – окликнул Денежкин командира второй роты. – Помоги Моисеичу, сходи к тыловикам.

– Попробуем, – хлопнул себя по ляжкам лейтенант Старовойтов. – Чего там у тебя?..

На переднем крае обороны стояла тишина, изредка нарушаемая короткими визгливыми выстрелами да вспышками осветительных ракет. Сапёры вдоль и поперек исползали поле, начиная с сентября 41-го года, и знали наизусть все кочки, все выемки. По периметру поле до самых немецких траншей, покуда хватало глаз, было утыкано небольшими снежными холмиками, но каждый на «передке» знал, что никакие это не холмики. Будущее на войне было неопределённым и скользким, и завтра каждый из бойцов мог превратиться в такой вот холмик, запорошённый снегом.

Группу встретил командир взвода из 880-го полка, ссутулившийся, бледный лейтенант, одуревший от голода и холода. Чуть заикаясь, дрожа всем телом в своей тоненькой, видавшей виды шинели, довёл обстановку:

– Сегодня тихо. Немец постреливает, но больше для острастки, а вот подсвечивает постоянно. Вы правильно маскхалаты надели.

Первый рубеж наступления в районе шоссе по оси Кокколево – Новые Сузи – Рехколово проверили быстро. Проходы были в целости и сохранности. Главную опасность для бойцов представлял дот у хутора Туйполово. При его захвате открывался выход на северо-западную окраину Кокколево. К девяти часам вечера группа переместилась на левый фланг, напротив высоты «полтора».

Курить Денежкин запретил, хотя у самого сводило скулы без табака. Отправив группу, Алексей почувствовал смертельную усталость. Как будто вся война, от Севастополя до Мурманска, в один момент навалилась на его плечи, ноги у старлея задрожали, и чтобы не упасть, он ухватился за торчащую над траншеей корягу. И только схватившись, удержавшись на ногах и переведя дыхание, он понял, что держится за руку мертвеца. Одеревеневшее тело бойца лежало на краю траншеи, заметённое снегом, скрюченная рука торчала, как обломанная ветка.

Взводный даже не перехватил (чего там разберёшь в темноте), а угадал его взгляд и нехотя ответил:

– Окопы не в полный рост, в сентябре не до этого было. Потом земля застыла, лопатой не возьмёшь. А фашисты зевать не дают. Да и хоронить негде. Так что мёртвые ещё послужат живым.

Прошли томительные полчаса. По расчётам Денежкина, группа должна была уже возвращаться. И вдруг ночную тишину прорезал свист выпущенной мины, и сразу же разрыв. Со всех сторон на немецких позициях у высоты «полтора» взметнулись в небо осветительные ракеты, ожили пулемёты.

– Твою мать… – Денежкин прильнул к краю траншеи. Все было видно, как днём.

Группа залегла у проволочного заграждения, а вокруг рвались мины, взлетали вверх фонтаны снега и мёрзлой земли. Сапёры ползли назад, но били по ним прицельно, массированно, шансов выбраться не было. Вот мина попала в одного бойца, разлетелись по снегу ошмётки человеческой плоти.

– Родной, – кинулся Денежкин к командиру взвода пехоты, – помоги огнём, прикрой ребят…

– Не могу без приказа, вы же всё знаете.

– Сука, – старлей схватил взводного за грудки, успев удивиться, какой он лёгкий, – за шкуру свою трясёшься?

– Убери руки, – зашипел молодой лейтенант. – Завтра наступление. Под трибунал захотел?..

Обстрел длился пятнадцать минут, но для Денежкина время окаменело и не двигалось с мёртвой точки. Наконец всё смолкло. Наступила тишина. Алексей стоял опустошённый. Он угробил группу. Лучшие сапёры, разведка.

Спустя десять минут после обстрела зашуршал снег у траншей и в окопы ввалился трясущийся раненый боец.

У солдата отсекло правую кисть, она болталась из стороны в сторону на лоскутьях кожи, хлестала кровь, но боец, казалось, не чувствовал боли.

Зубы его натурально стучали. Глаза расширились, он никого не узнавал и только нашёптывал: «Мамочка, мамочка…»

– Алфёров, – кинулся к нему командир, – ты живой?

Боец дёрнулся в сторону, пытаясь скрыться от голоса, спрятаться. Солдатским ремнём ему перетянули руку, и только сейчас раненый заорал от боли. Мгновенно напитался кровью медицинский пакет.

– Алфёров, что с проходами? Ты слышишь меня? Проходы…

– Есть проходы, есть, – продолжал орать сапёр. Орал и ревел, как ребёнок…

Час спустя капитан Каргузалов выслушал доклад, отвернулся и с усилием произнёс:

– Каких ребят угробили.

Боевой приказ № 9

Штаполка 880 19.12.1941 24.00 ж. д. «Б»

Архив: ЦАМО, Фонд: 7531, Опись: 945184, Дело: 1, Лист начала документа в деле: 16

1. Перед фронтом дивизии обороняются части противника, предположительно дивизии СС или 269-й пехотной дивизии.

Расположение огневых точек, узлов сопротивления и инженерного оборудования на переднем крае обороны противника, согласно прилагаемой карты 25.000.

2. Справа – 13-я стрелковая дивизия (далее – сд) от Галлерово ударом в направлении Хамаляйте, Исколя овладевает районом Венерязи и в дальнейшем районом Талликолла, Бол. Карлино.

189-я сд силами 292-го отдельного пулеметно-артиллерийского батальона (далее – опаб) и 891-го стрелкового полка (далее – сп) прочно обороняет полосу обороны.

3. 880 сп со взводом сапёров разведчиков-подрывников, двумя взводами собак – истребителей танков с исходного рубежа: южный угол питомника (2949) – Верх. Кузьмино наносит удар правым флангом в направлении: Новые Сузи – Рехколово и, уничтожив противостоящего противника, овладевает деревней Новые Сузи.

В дальнейшем наносит удар на Рехколово, не допуская контратак противника из Александровской.

Ось наступления: питомник – Новые Сузи – Рехколово.

4. а) 2-му батальону со 2-й ротой миномётного батальона, с двумя отделениями сапёров разведчиков-подрывников и взводом 45-мм пушек уничтожить противника в Кокколево, в дальнейшем овладеть Новые Сузи и развивать наступление на Синду, обеспечивая действия полка от возможных контратак противника с западной окраины Александровской. Быть готовым к отражению атак танков противника.

б) 1-й батальон с 1-й ротой миномётного батальона, одним отделением сапёров разведчиков-подрывников, с отделением собак – истребителей танков с исходного рубежа Верх. Кузьмино овладеть высотой 1.5 и в дальнейшем наступать на Синду, обеспечивая действия полка от возможных контратак противника с западной окраины Александровской, Ред. Кузьмино. Быть готовым к отражению атак танков противника.

в) 3-й батальон с 3-й миномётной ротой, двумя отделениями собак-истребителей – второй эшелон, двигаясь за 2-м батальоном, очистить Кокколево от оставшихся групп противника и по достижении Новые Сузи из-за правого фланга 2-го батальона совместно с ним овладеть деревней Новые Сузи и выйти на её южную окраину. В дальнейшем развивать удар в направлении Рехколово.

г) Рота автоматчиков, рота разведчиков, взвод собак-истребителей – мой резерв. На исходном положении быть готовыми поддержать действия 1-го и 2-го батальонов на высоте 1.5. По выходе 2-го и 3-го батальонов на рубеж Новые Сузи – Синда, быть готовыми броском на лыжах выйти в район Новые Сузи для развития наступления на Рехколово совместно с 3-м батальоном.

д) Заградительной роте перекрыть проходы в районе моста р. Пулковка – р-н Пулковская обсерватория.

е) Артиллерии поддержки пехоты (далее – ПП) 2/431 артиллерийский полк (далее – АП) и 2-я батарея отдельного миномётного дивизиона (далее – ОМД) – командир группы – командир 431 АП. Быть готовым к 5:00 20.12.41. С началом наступления 6:30 20.12.41 по моему приказу подавить огневые точки противника в районах: а) отметка 59.9 /2948/, б) Кокколево, в) отметка 1.5 /2849/ и быть готовым к отражению атак противника из района Ред. Кузьмино.

С начала атак района Кокколево, высоты 1.5 перенести огонь на рубеж шоссе Синда – Новые Сузи, подавляя огневые точки в этом районе, кроме того, быть готовым к отражению контратак противника из северо-западной окраины Александровской и подавления огневых точек в этом районе, мешающих продвижению 1-го и 2-го батальонов. По занятии Новые Сузи, Синды батареи переподчинить комбатам 1, 2, 3:

– 6-ю батарею 431 АП и 2-ю батарею ОМД – командиру 1-го батальона.

– 5-ю батарею – командиру 2-го батальона.

Огонь 4-й батареи перенести на Мал. Виттолово – Рехколово и быть готовым к отражению атак противника с Бол. Виттолово и западной окраины Александровки.

ж) 1, 2 и 3-му батальонам на исходные рубежи выйти в 5:00 20.12.41. Начало выполнения задач 1-му батальону – 1:30 20.12.41. 2-му батальону – 3:00 20.12.41 и 3-му батальону 3:00 20.12.41.

з) 2-й эшелон полка с 24:00 19.12.41 – Николаевское.

и) Командный пункт (далее – КП) с 3:00 20.12.41 в 500 метрах севернее Пулковской обсерватории.

Сигналы взаимодействия пехоты с артиллерией:

1. Перенос огня – красная ракета.

2. Целеуказание – зелёная ракета.

Донесения присылать:

1. О занятии исходного положения.

2. О начале наступления и боевой разведки. В дальнейшем – через час.

Командир полка – майор Никифоров

Военком полка – батальонный комиссар – Мухин

Начальник штаба – Чечот.

Август 2016 года

Родионов забыл, когда последний раз проводил выходные с семьёй. Не то чтобы он был влюблён в свою работу, но каждое дело, за которое брался, он привык доводить до конца, и это требовало напряжения сил, времени и постоянного выбора: расшибиться в лепёшку или отложить на потом.

Уже в субботу возникла лёгкая тревога: никто не звонит. Ночью спал плохо; организм, привыкший к постоянному напряжению, не верил в тишину и не желал расслабляться. Родионов выходил курить на балкон, пил холодный чай на кухне, вслушивался в дыхание жены и дочки. И когда в воскресенье утром позвонил Головач, – Родионов с облегчением вздохнул, мир вновь стал привычным и предсказуемым.

– Я категорически извиняюсь, Кирилл Сергеевич, но дело государственной важности.

– Лёша, в воскресенье утром только фашисты звонят.

– Вот чтоб я дочку Леной назвал!

– Ну, говори, что у тебя? – Родионов с радостью ощутил, что организм просыпается, включается в работу.

– Вы что-нибудь слышали про Ленинградскую армию народного ополчения?

– Что-нибудь слышал. А в связи с чем вопрос?

– Один товарищ, который нам совсем не товарищ, некоторое время назад нашёл бойца на высоте «полтора». Ну, нашёл и нашёл, флаг ему в руки. Но по этому бойцу стали вдруг выясняться удивительные подробности, и я бы сказал, нестыковки. Дело приняло дурной оборот и запахло подлогом.

За пять лет общения с поисковиками чиновник досконально изучил их мир, кухню и образ мыслей, поэтому не испытывал никаких иллюзий. Отряды, столкнувшись на одной территории, начинали бодаться друг с другом, обвинять в нарушении закона, подставлять и доносить, лишь бы выжить соперника с куска земли. Были случаи, когда на место раскопа подбрасывали кости, чтобы остановить земляные работы. Бывало, что найденные останки складывали в мешки и прикапывали до поры до времени, лишь бы не заниматься бюрократическими процедурами. Существовали «чёрные копатели» – отряды или одиночки, которые нигде не были зарегистрированы и занимались исключительно добычей артефактов войны; останки бойцов их не интересовали, а поиск был заточен на немецкий хабар (каски, награды, штык-ножи, газбаки) – его можно было дороже продать.

Товарищем, о котором с неприязнью начал рассказывать Головач, был командир отряда «Выстрел» Олег Разметелев. Ранее Олег со своим небольшим отрядом входил в поисковую группу «Отвага» и работал исключительно на территории Ленинградской области, но год назад они что-то не поделили с руководителем группы, Разметелев демонстративно из неё вышел и появился в районе уже как самостоятельное звено. А Головач, до этого считавший район своей вотчиной, был неприятно удивлён, пытался по-хорошему отвадить новичка, но разговоры не помогали. Назревал конфликт.

– А при чём здесь ЛАНО, ничего не понимаю, – сказал Родионов.

– Сейчас объясню. Был в ЛАНО 2-й отдельный полк, и служил там некто Крючков Федор Александрович, уроженец Архангельской области, пропавший в период с 20 по 27 декабря 1941 года во время штурма высоты «полтора». Пропал он в эти даты со слов товарища Разметелева, который его и обнаружил во время поисковых работ. В смертном медальоне (его, кстати, никто не видел в глаза) было аж три листка в великолепном сохране. А в соответствии с Уставами 1940 года в медальон нового образца вкладывали только две записки. Я поиском уже двадцать лет занимаюсь, и никогда не встречал в смертном медальоне больше двух листков. А тут целых три. И мы исключительно по доброте душевной провели небольшое расследование.

Раньше, в 1935 году, когда Крючков, судя по справке из райвоенкомата, служил в армии, военнослужащие носили не смертный медальон, а ладанку, в неё действительно клали три записки. Но после 40-го года такой практики уже не было. Это первый момент. А дальше начинается самое интересное. В официальных справках фамилия Крючкова впервые встречается в 1964 году, когда его жена обратилась в богом забытый Херсонский военкомат. А нужна ей была, скорее всего, военная пенсия по погибшему мужу. Ну, что такое херсонский военкомат в те счастливые годы, мне вам объяснять не надо, я думаю. Занесла поросёнка и все ей быстро нарисовали. Но самое главное – в заявлении военкому она указала, что виделась с мужем последний раз в декабре 1941 года под Гатчиной! Понимаете? Под Гатчиной, Карл!

– Которая была под немцами…

– С 13 сентября 1941 года!

– Любопытно…

– Смотрим дальше. По показаниям Разметелева, обнаружен Крючков без элементов формы, только кости и медальон, которого, как выясняется, никто не видел, даже фотографий его нет. Как и фотографий раскопа. Разметелев утверждает, что Крючков служил в 880-м полку 189-й стрелковой дивизии. И мы-таки не поленились, сделали запрос в Центральный архив Министерства обороны. Как вы думаете, какой ответ нам пришёл?

– Продолжайте.

– Крючков Федор Александрович в списках 189-й стрелковой дивизии не значится. Никогда боец с таким именем и фамилией в дивизии не служил. За все время войны.

– И что же получается?

– А получается, что не было никакого Крючкова…

– Либо служил он не в 189-й эсдэ, а в другой части. Мог же?

– Мог, конечно, мог. Но тогда он не мог погибнуть в декабре 1941 года на высоте. Потому что кроме 880-го полка высоту «полтора» никто не штурмовал.

– Насколько я знаю, там был ещё сапёрный батальон.

– Дивизионный, приданный полку для усиления. Это не был батальон другой дивизии. А 189-я эсдэ была сформирована в сентябре на базе 6-й Ленинградской стрелковой дивизии народного ополчения. А именно – 23 сентября 1941 года. И в ней таки был 2-й стрелковый полк, который был затем переименован в 880-й.

В дивизии служили в основном рабочие и жители Октябрьского района Ленинграда. И тут все совпадает. Жена Крючкова по домовым книгам жила как раз в том районе, рядом с Центральным парком культуры и отдыха, и была эвакуирована из блокадного города в марте 1942 года. Но вот как она могла видеться с мужем в декабре 41-го? Как? Представим, что она оговорилась, и виделась с ним не в районе Гатчины, а в районе Пулково. Как в декабре первой блокадной зимы голодная женщина прошла почти тридцать километров, минуя все кордоны, все посты, и добилась свидания с мужем? Нет, солдаты и офицеры иногда ездили в город в увольнительную, такие случаи были. Но вот чтобы жены простых солдат тащились на линию фронта – об этом я не слышал никогда. Да её бы никто просто не пропустил. Понимаете?

– Но откуда у Разметелева смертные листки? Да ещё три штуки?

– А вот это самый главный вопрос.

– И какая ваша версия?

– А моя версия следующая. На Олега вышла родственница Крючкова, внучка или внучатая племянница – не важно. И предложила за определённую сумму денег «найти» её далёкого предка, тем более что смертные листки сохранились в семейном архиве со времён службы Крючкова в армии в 1935 году. Разметелев у нас товарищ, интеллектом не отягощённый, как только услышал звон пиастров, чувство самосохранения ему отказало, и он согласился на этот подлог. А дальше все как по нотам. Он находит чьи-то кости, подбрасывает медальон, и на сцене появляется Крючков – героически погибший при штурме высоты «полтора».

– А на самом деле?

– А на самом деле могло быть что угодно. На базе ЛАНО были сформированы как стрелковые дивизии, так и отдельные полки в количестве десяти штук. И один из полков прорывался из окружения в районе Лужского рубежа. Крючков мог попасть в плен под Гатчиной, пойти на сотрудничество с немцами, эдакий «хиви», знаете… И быть на высоте «полтора» по другую сторону окопов. Тогда теоретически он мог видеться с женой под Гатчиной в декабре 1941 года. Или Крючков прорывался из окружения уже в октябре, и погиб в районе той же высоты. Или мог выходить в составе диверсионной группы и напороться на немецкий расчёт… Все что угодно могло быть. Я бы не хотел оказаться человеком, который наговаривает на героя войны. Но вся эта история очень непростая. На сегодняшний день ясно одно: Крючков никогда не служил в 189-й эсдэ, а значит не штурмовал высоту «полтора» в декабре 1941 года. И на это есть официальная бумага из ЦАМО.

– Военкомат в курсе?

– Да, я звонил Гнатюку.

– И?

– Да ничего, – зло ответил Головач. – Сиськи мнёт, мол, не наши полномочия. А чьи же тогда?

– Так зачем ты мне сейчас об этом говоришь?

– А затем, что завтра в администрацию придёт обращение от товарища Разметелева с просьбой захоронить Крючкова со всеми воинскими почестями на мемориале в Кондакопшино.

20 декабря 1941 года

В 00:10 из штаба дивизии поступил приказ о выступлении полка для занятия исходного положения перед атакой. Само наступление должно было начаться в половине седьмого утра, но уже в два часа ночи стало понятно, что все идёт не так, как прописано на бумаге. Солдаты выстраивались поротно, толкаясь на тесном пятачке у Пулковской обсерватории, натыкались друг на друга в темноте, падали, ослабев от голода, нагруженные сверх меры ящиками с патронами, гранатами, запалами, флягами со спиртом, пулемётами, волокушами, прочим военным имуществом. Утоптанные тропинки, ведущие к траншеям первой линии обороны, не вмещали такого количества людей, роты уходили в сторону, прорываясь по целине, бойцы проваливались по пояс в снег и буквально вгрызались в каждый метр пути.

Стук винтовок и ящиков, скрип снега от сотен ног, разом пришедших в движение, приглушённый мат командиров, – весь этот поток звуков держал в напряжении, вызывая в душе солдата чувство растерянности, богооставленности.

Первый батальон только к шести часам утра начал занимать позиции на исходном рубеже напротив высоты «полтора», сильно отстали тылы с боеприпасами. Командиры взводов подгоняли своих бойцов, тут же в спешке разливали спирт в котелки, раздавали патроны и гранаты. Всеобщее возбуждение приглушало страх. Вся эта суета не могла ускользнуть от внимания немцев, по всей линии фронта в небо чаще стали взлетать осветительные ракеты. Проснулись пулемёты, на ощупь пробуя пристрелянные заранее точки.

Второй батальон опаздывал.

На командном пункте полка рвал и метал майор Никифоров, выговаривая в трубку командиру первого батальона:

– Я вам ноги поотрываю… Под трибунал захотел? Вы атаковать уже должны! Вы мне докладывать уже должны, что взяли высоту!..

Сосед справа – 296-й стрелковый полк 13-й стрелковой дивизии – начал наступление ровно в шесть тридцать; в районе Венерязи и хутора Туйполово затрещали станковые пулемёты из немецких дзотов, миномётные батареи противника открыли огонь по наступающим порядкам полка. А первый батальон у Никифорова ещё продолжал подготовку к атаке, второй батальон так и не добрался до исходного рубежа.

Зазвонил телефон на КП. Трубку сняла молодая телефонистка с глазами испуганного оленёнка:

– Товарищ майор, командир дивизии на линии…

Комдива Никифоров боялся как огня. В его присутствии словно камень царапал гортань, пропадали все заготовленные для доклада слова, и майор впадал в ступор, как кролик перед удавом.

На должность командира дивизии полковник Корнилов был назначен три недели назад, до этого служил в органах, был заместителем начальника 4-го отдела Управления НКВД по Ленинградской области, координировал диверсионно-разведывательную работу. Он никогда не кричал на подчинённых, говорил спокойно, менялись лишь уровни металла в голосе. Но за каждым его словом таилась нешуточная внутренняя сила и готовность стереть в порошок любого, кто встанет у него на пути. Сам сухопарый, высокий, с зачёсанными назад густыми тёмно-русыми волосами. Взгляд его холодных серых глаз из-под густых бровей не казнил, не миловал, не оценивал; наоборот, казался пустым и равнодушным. Но если Корнилов разочаровывался в человеке – тот переставал для него существовать, от такого человека полковник немедленно избавлялся, без жалости и сомнений.

Во время короткого разговора Никифоров вытянулся в струну, лысина и щеки его покрылись багряными пятнами. Он не пытался объяснить задержку атаки, а отвечал только «никак нет» и «так точно». Положив трубку, он тяжело сглотнул, повернулся к начальнику штаба майору Чечоту и с усилием выговорил:

– Первому батальону начать атаку, захватить высоту «полтора» и закрепиться на достигнутом рубеже.

И по тому, как он произносил, всем офицерам на командном пункте стало понятно, что Никифоров слово в слово повторил приказ комдива. Повисла тишина на КП.

– Зимин ещё не вышел на исходные, – ответил Чечот, не глядя командиру в глаза. – Ударим растопыренной пятернёй – людей положим.

– Атаку начать немедленно.

Артподготовки практически не было. Несколько мин просвистели над головой, разорвались вблизи немецких позиций – и всё. В небо взлетела жёлтая ракета, и первый батальон пошёл в атаку, распарывая утреннюю мглу гулким рёвом полутора сотен глоток. Оставленные позиции тут же заняла заградрота.

Солдаты бежали, прорываясь сквозь глубокий снежный наст, утопая, где до колена, а где по пояс, бежали навстречу смерти, орали от ярости, ужаса и ненависти к врагу, от безысходности своей солдатской судьбы; орали, чтобы выплеснуть из себя мерзкий страх, хоть на мгновение победить смерть.

Вот споткнулся и упал пожилой боец, отлетели в сторону очки. Он привстал на колени, начал шарить руками вокруг себя. К нему подбежал лейтенант, поднял его и резким движением толкнул вперёд.

– Я не вижу ничего, не вижу…

– Вперёд!

Лейтенант успел крикнуть, успел ненароком раздавить очки солдата, успел обернуться назад, чтобы окинуть взглядом свой взвод, – и поймал затылком пулю снайпера. Ноги его подогнулись, он рухнул лицом в снег, но пожилой боец этого уже не видел. Солдат стал слепым и лёгким, бежал, не чуя под собой земли, бежал вперёд, видя в этом единственный смысл своей огромной и такой драгоценной жизни.

Линию заграждений преодолели легко, в некоторых местах снежный покров подступал практически к верхней нитке колючей проволоки, её оставалось только перешагнуть, но как только батальон пересёк невидимую линию, определённую для себя немецким пулемётчиком, ожили дзоты, выкашивая косоприцельным огнём ряды атакующих.

Батальон упал в снег и замер. Ни деревца, ни кочки, чтобы укрыться от огня.

Как только пулемётчик уложил бойцов в снег, со стороны дороги, соединяющей Синду и Новые Сузи, заработали миномёты. Немецкий корректировщик сидел в блиндаже на высоте «полтора», тут же сообщал в дивизион поправки, поэтому снаряды ложились точно. Бойцы первого батальона ползком старались рассредоточиться, не сбиваться в кучи, но при каждом движении оживал пулемёт и настильным огнём лупил по неподвижному батальону. Раскалённые пули рикошетили от снега и со свистом взмывали в небо.

Спустя час двадцать пошёл в атаку второй батальон, пошёл на Кокколево в лоб, и сразу же за противотанковым рвом был так же уложен в снег. Бойцы пытались отхлынуть назад, в спасительный ров, невзирая на окрики командиров, но были остановлены предупредительным огнём заградроты. Засвистели пули над головой. Вперёд, только вперёд.

Наступил рассвет.

Батальоны до вечера пролежали в снегу. Немцы не жалели мин и патронов, не давая возможности подняться в атаку. Солдаты зарывались в снег под огнём противника, оборудуя узкие щели, начали вести беспокоящий ружейный огонь. Пулемётные расчёты сооружали гнёзда из трупов убитых товарищей, огрызались, поливая дзоты огнём.

По всему полю разлился тошнотворный на морозе запах крови и пороха.

Связь работала через раз. Осколки мин регулярно перебивали провода, связисты под непрекращающимся обстрелом делали скрутки, но хватало ненадолго.

– Почему не атакуете? – кричал Никифоров в трубку.

– Нам не подняться, товарищ майор… Головы не поднять, – докладывал Зимин, командир второго батальона. – Где артиллерия? Срочно артиллерия нужна. Я уже полбатальона здесь оставил…

Чечот набирал артиллеристов.

– А что я сделаю? – зло высказывал в трубку командир дивизиона 431-го артиллерийского полка. – У меня по два снаряда и восемь мин на ствол. Я даже пристрелку грамотно произвести не могу. Не бывает чудес!

Как только начало смеркаться, из дивизии прислали в помощь три лёгких танка Т-26. Один из них, преодолевая противотанковый ров, провалился под снег и завяз в воронке. Немцы тут же сосредоточили на нем миномётный огонь. Это дало возможность батальонам провести перегруппировку и закрепиться на достигнутых рубежах. Первый батальон силами одной роты начал обходить высоту «полтора» с восточной стороны, стараясь зайти в мёртвую зону для немецких пулемётов. Второй батальон ползком двинулся по направлению к северной окраине Кокколево.

Один советский танк был подбит, но другому удалось подавить дзот на высоте «полтора», и первый батальон смог обойти высотку с востока и поддержать огнём продвижение соседей.

К десяти часам вечера из штаба полка был доставлен приказ: закрепиться на достигнутых рубежах, в течение часа привести себя в порядок для дальнейших действий. Из оставшегося личного состава создать в каждом батальоне одну роту, которой, после проверки оружия, принятия пищи и эвакуации раненых, продолжать выполнять задачу. К рубежу атаки поползли повара: во флягах плескалась горячая похлёбка, в вещмешках мёрз липкий блокадный хлеб. Задача была прежней: во что бы то ни стало захватить Кокколево.

Тыл дивизии располагался в Шушарах, в совхозе имени Бадаева, в семи километрах от линии фронта. Денежкин весь день провёл на складах, получая мины для батальона. Приехал к вечеру. В подвале обсерватории царило оживление, бойцы первой роты раздобыли буржуйку, грели по очереди кипяток, похохатывали.

– Что за шум, а драки нет?

– Товарищ старший лейтенант, не поверите, – сквозь слёзы начал старшина роты Пивоваров, – фашист нашему Ошветии желудок вылечил.

На этих словах бойцы расхохотались в голос. Нодар Ошветия сидел пунцовый, как знамя, ютясь у буржуйки.

– Цельную неделю, бедолага, животом мучился, за большое дело сходить не мог. Уже думали в медсанбат, от греха подальше. А тут вышел до ветру, присел за сараями, поднатужился… – Пивоваров задохнулся и, уже не в силах смеяться, засвистел фальцетом, – а немец… как шарахнет миной… в десяти метрах… Так он со страху… обдристался… Любо-дорого… Ой, не могу, держите…

Подвал затрясся от смеха. Денежкин улыбнулся.

– Циркачи… Дежурный, – окликнул командным голосом, – командиров рот мне собери.

Вышли на воздух. Пока разгружали мины с подвод, распределяли по ротам, – из штаба полка вернулся Каргузалов. Комбат был мрачнее тучи.

– Товарищи офицеры… Готовьте людей, завтра в бой. Ввиду больших потерь, понесённых полком, принято решение использовать батальон в качестве стрелкового соединения. Пойдём в атаку вместе со всеми.

– То есть как это? Сапёров заместо пехоты?.. – подал голос лейтенант Старовойтов.

– Отставить разговоры. Вы ещё приказ мне пообсуждайте! – рявкнул зло, всем сердцем понимая правоту ротного. – Ежели понадобится – заместо собак под танки ляжете! Сбор через час для постановки задач. Свободны.

Склонившись над картой в штабе батальона, в маленькой комнатке на первом этаже обсерватории, Каргузалов отмечал выявленные за день огневые точки противника. Капитан начинал службу сапёром еще во время мировой войны, никакой не первой на тот момент, а просто огромной и бесчеловечной, во время Гражданской сражался с Колчаком в Сибири, да так и остался в армии. Военком Мухин, только что вернувшийся с передовой, уточнял:

– К высоте «полтора» не подойти. Проходы ваши под постоянным огнём. Одной ротой обошли высоту с востока, так пока ползли – человек пять положили на минных полях. Но вроде бы закрепились. Люди устали, но сражаются храбро. Львы!

– Комары, – ответил Каргузалов.

– Что?

– Я говорю, сражаемся, как комары. Нас бьют, а мы всё равно лезем и лезем.

– Ну, вот завтра сами пожужжите, посмотрю на тебя.

– И пожужжим.

– И пожужжите…

– Людей на довольствие поставили, а хлеба не выдают. Говорят, в дивизии должны были получить на время операции. А в дивизии сейчас хрен получишь. Ежели я их голодными в бой отправлю, то толку – пшик! Люди шатаются, ослабели, мину танковую поднять не могут. Был «энзэ» в батальоне, так уже закончился. Даже не знаю, к кому обратиться.

– А мне ты это зачем говоришь? Я тылами не заведую.

– Да я ж не жалуюсь, товарищ батальонный комиссар, так, вслух рассуждаю.

– Вот что ты за человек?.. Ладно, разберусь.

– А вот здесь у них что? – Каргузалов ткнул пальцем в карту, указывая на хутор Туйполово.

– А вот здесь интересно. В этой точке, – комиссар склонился над картой, – в районе разрушенного дома у немцев дзот. Пулемёт работает плотно. Ходами сообщения дзот связан с Кокколево и Волхонской дорогой – это на нашем участке. Линии растянуты, поэтому ружейно-автоматный огонь терпимый, рывком можно было бы до них добраться, если бы не пулемёт. Сегодня вечером почти взяли Туйполово, пулемётчик у них замолчал, то ли ствол перегрелся, то ли ещё что… Короче, немного не успели. Двадцать метров оставалось, и снова пулемёт проснулся, выкосил наших бойцов.

– Здесь получается стык с соседом справа?

– Именно. Хутор аккурат между нами, 13-я эсдэ своим левым фасом их цепляет, и мы наступаем правым флангом. Неудобно им обороняться. А если Туйполово возьмём – дорога на Кокколево, считай, наша.

Офицеры замолчали. Каргузалов подошёл к окну, всматриваясь в темноту. Тонкий дымок от керосинки уходил к потолку ровной струйкой. Владимир Леонидович достал серебряный портсигар, подаренный ему за храбрость во время боев в Галиции в 1916 году, закурил папиросу. Повертел портсигар в толстых пальцах и как будто не узнал вещицу, настолько он показался чужим и старинным, залетевшим из другой жизни, которая закончилась, которую никогда больше не вернёшь. С неприязнью отметил, как стало горько во рту, в животе разлилась пустота и остро закололо в сердце – предвестник того, что смерть ходит рядом и уже подошла вплотную. Это её дыхание, её поступь. И снова надо разбиться, но обмануть эту дрянь. Врут все, никакая она не костлявая старуха, – молодая девка с трупными пятнами на лице, сисястая, жопастая, губы красные и пухлые, так и манит, паскуда… А дыхнёт в лицо – сладость и гниль.

– Что думаешь? – спросил Мухин.

– Комары-комарики, жёлтые фонарики… – забубнил под нос что-то детское, из врезавшихся в плоть и кровь колыбельных. – А как считаешь, Александр Тимофеевич, надо нам с соседями дружить?

– К чему клонишь?

– Да вот хочу в гости сходить. Давно, понимаешь, в гостях не был.

Хутор Туйполово одинаково мешал как сапёрам, так и 296-му стрелковому полку, поэтому с соседом быстро нашли общий язык. Решили, что в 4:00 утра полк откроет сильный ружейно-пулемётный огонь по хутору, отвлекая противника на себя. В это время сапёры, молча и быстро, без предварительной артподготовки пойдут в атаку и одним рывком преодолеют расстояние, разделявшее хутор и первую линию нашей обороны.

Вернувшись в обсерваторию, Каргузалов довёл до ротных задачу, распределил участки атаки. Одну роту было приказано направить на левый фланг к высоте «полтора» и атаковать её при поддержке пеших разведчиков. Две другие роты были сосредоточены для атаки на Туйполово.

Неделю назад в батальон с Кировского завода прибыла партия стальных листов, изготовленных рабочими по чертежам Каргузалова. Листы были нужны для защиты личного состава во время проведения работ по разминированию. Старовойтов предложил поставить их на лыжи, спрятаться за ними, вплотную подойти к окопам противника и забросать его гранатами. Бойцы с сомнением глядели на чудо техники, но это всё было лучше, чем наступать голой грудью.

Комбат отдал приказ строиться, и в этот момент со стороны заднего двора раздался шум, скрип снега, чья-то матерная ругань и звук передёрнутого затвора.

К зданию обсерватории прорывалась группа бойцов, один из них – офицер – размахивал пистолетом и грозил расстрелом. Часовой из группы охранения с опаской отталкивал их винтовкой, но открывать огонь боялся.

– Что происходит? Вы кто такие?

– Вы здесь старший? – начал офицер без приветствия. – Бардак развели! Я доложу в дивизию о вашем самоуправстве. Принимайте своего сапёра.

– Вы кто? – повторил вопрос Каргузалов.

– Младший военный юрист Касаткин. – Офицер достал из планшета сложенный вдвое лист бумаги. – Вот приговор. Крючков Федор Александрович, рядовой, сапёр, осужден военным трибуналом 13-й стрелковой дивизии по статье 193, пункт «г» УКа РэСэФэСэЭр, приговорён к высшей мере наказания – расстрелу. Без конфискации имущества. Приговор привести в исполнение немедленно. Ваш боец?

– Нет, не мой.

– То есть как это? – растерялся Касаткин.

– А вот так. Вы частью ошиблись.

Каргузалов присмотрелся внимательнее. Один боец держал руки за спиной, с шинели были сорваны петлицы, стоял без шапки, и небо над его головой казалось чернильным, бездонным. Чуть сзади стоял второй боец с винтовкой наперевес.

– Это 296-й полк?

– Нет. Это даже не 13-я дивизия. Заплутали вы немного.

– Тьфу, – сплюнул Касаткин. Лицо его вытянулось от огорчения, отчего он стал похож на растревоженную утку, недовольную своим выводком. – Понимаете, дезертира вели… Тут начался миномётный обстрел, ну, мы и сделали небольшой крюк, обходили, значит, опасное место. Получается, не туда вышли.

– Получается, не туда.

– Ну, все тогда, бывайте. Пойдём дальше искать. Знаете хоть, в какой стороне?

– Знаю. – Капитан изучающе глядел на офицера военного трибунала. Мальчишка, двадцать с хвостиком, хорохорится, но ещё не оперился как следует. Непохоже, чтобы из кадровых, скорее, выпускник юридического, а дядя или тётя в райкоме сидят, поднапрягли связи, устроили племянника на тёплое место.

Каргузалов не любил следователей, военных юристов, техников-интендантов. И было в этом нечто большее, чем просто презрение к тыловикам. Причины своей нелюбви он не смог бы сформулировать внятно, вспомнил бы старый случай, как до войны в ресторане офицер с прокурорскими петлицами напился в хлам, приставал к девушкам и нарывался на скандал; или привычку другого знакомого припрятывать свой офицерский паек, не выкладывая на общий стол консервы. Но главное, в чём он не хотел признаваться даже себе самому, заключалось в брезгливом и насторожённом отношении к людям, облечённым правом казнить и миловать. С таким чувством проходят мимо стаи бродячих собак: укусят – не укусят?

По тому, как Каргузалов произнёс своё «знаю», Касаткин понял, что тот ничего ему не скажет, и мгновенно потерял интерес к этому пожилому медведю.

– Ладно, без вас разберёмся… Нурмагомедов, чего встал? Веди его обратно.

Они успели отойти метров на пятьдесят от обсерватории, и в этот момент раздался противный свист, который ни с чем никогда не спутать. Это свист смерти, она летит прямо в тебя.

– Воздух, – закричал Каргузалов и плюхнулся в снег.

Раздался взрыв. Немецкий снаряд разорвался рядом с Касаткиным, убив его наповал. Боец охраны лежал с распоротым животом, хрипел и семенил ногами по снегу. Через минуту затих. И только приговорённый к расстрелу поднимался, пошатываясь. Ни царапины на теле. Лишь землёй и снегом слегка присыпало.

Убитых осмотрели, забрали документы, приговорённого солдата привели к комбату.

– Что же мне с тобой делать?

Крючков молчал, глядел в сторону.

Батальон выстраивался в три шеренги вдоль обсерватории, старшины пересчитывали людей, докладывали взводным, те, в свою очередь, стекались с докладом к командирам рот. Все эти люди, вот-вот готовые двинуться навстречу смерти, думали о том, что очень холодная выдалась ночь, и поскорее бы двинуться на исходные, согреться на ходу, думали о пустом желудке, о том, что кто-то не успел помыть котелок, чесались от вшей, которых ещё день назад ни у кого не было. И в этих мелочах скрывалось столько жизни, столько неторопливого достоинства, что Каргузалов, знавший в лицо каждого сапёра, закашлялся от того, что внезапно сдавило горло, запершило чем-то едким, с привкусом никому не нужной жалости.

– Пойдёшь в атаку вместе со всеми, а потом разберёмся. Некогда мне с тобой возиться. Лёша, – окрикнул он Денежкина, – приставь к нему бойца понадёжнее. Чуть что – пулю в лоб без раздумий.

Крючков стоял ошарашенный, верил и не верил. Было ему на вид лет сорок, волосы уже покрылись лёгкой проседью и блестели в свете тусклого фонаря. Взгляд открытый, прямой, глаза не бегали, руки не дрожали. Подбородок мощный, упрямый, губы плотно сжаты. Не лебезил, на коленях не ползал. Каргузалов редко ошибался в людях, и солдат ему глянулся на первый прикид, но приговор трибунала не давал повода для размышлений.

– Винтовку дадите? – спросил Крючков. И даже голос не дрожал, был спокойным, чуть с хрипотцой.

– Винто-о-овку? – нараспев переспросил комбат. – Ты её себе в бою добудешь. Там сейчас много оружия лежит.

Краткий отчет о боевых действиях 880 сп 189 сд 20.12.1941

Архив: ЦАМО, Фонд: 1442, Опись: 1, Дело: 13, Лист начала документа в деле: 47

Военному совету 42-й армии

Согласно боевому приказу Военного совета 42-й армии за № 35 дивизия активную задачу выполняла 880 сп в полном его составе при поддержке 1/431 ап. На исходное положение полк сосредоточился с опозданием на один час, а третьим батальоном до двух часов, что нужно отнести на просчёт командования полка, которое не учло всей сложности этого простого, на первый взгляд, манёвра. Батальоны с численностью строевых рот 40–50 человек, сильно перегруженные боевым имуществом, необходимым для ведения боя, двигались очень медленно.

Боевая разведка была выслана в 5:55 20.12.41, наступление батальонов было начато в 7:30 и в 8:50 начал наступление 2-й батальон, таким образом, элемент внезапности не был использован.

Наступление батальонов было встречено сильным, организованным пулемётным и автоматным огнём из ДЗОТ, расположенных за препятствиями из районов: Туйполово, Кокколево, высота 1.5, и сильным миномётным огнём со стороны Синды, Большое Виттолово.

Огонь миномётов и, в особенности, пулемётов-автоматов, неподавленных нашей артиллерией из-за плохой видимости, крайне затруднял и замедлял наступление (по открытой местности) батальонов, нанося потери, особенно чувствительные при сближении с противником. Однако весь личный состав полка, самоотверженно выполняя задачу, продвигался вперёд, подошёл к проволочному заграждению и приступил к его преодолению, но огонь противника, нанося большие потери действовавшим группам бойцов по проделыванию проходов в проволоке – замедлял и часто совершенно прекращал эту работу, выводя бойцов из строя.

Однако несмотря на большие потери, командный состав и бойцы проявили достаточно мужества, упорно продвигались вперёд, захватили на северной окраине Кокколево два дома и закрепились на достигнутом рубеже.

ПОТЕРИ, понесённые полком за время наступления, – 293 чел. – говорят о том, что воля к победе над врагом была у всего личного состава полка, она в полной мере есть и сейчас. Полк в 1:00 21.12.41 продолжает выполнение поставленной задачи.

Выполнить поставленную задачу я решил так:

1. 2-м и 3-м батальонами, ударом с флангов овладеть Кокколево и в дальнейшем наступать на Новые Сузи.

2. 1-я стрелковая рота (сформированная из остатков 1-го сб) наступает в стык между Новые Сузи, Синда, выставив отделение для прикрытия со стороны высоты 1.5 и в дальнейшем со стороны Редкое Кузьмино.

3. Рота 366-го саперного батальона к 5:00 21.12.41 ликвидирует заграждения на высоте 1.5, огневые точки и закрепляет её за собой.

4. Задача артиллерии прежняя.

Авторы документа: 189 сд, полковник Корнилов, полковой комиссар Хмель, майор Сальников.

Август 2016 года

В поиск приходит много людей, у каждого из них свои мотивы и причины, но задерживаются лишь ушибленные необъяснимой тоской.

Лишних людей поиск отсекает, сплёвывает, как лузгу: первым найденным черепом, сладковатым запахом человеческих останков, ржавчиной винтовочного ствола, который ни продать уже, ни восстановить, сыростью земли, налипшей на штык лопаты, тяжёлым, изматывающим физическим трудом. И требуется немало мужества и отчаянности, твёрдости и безнадёги, чтобы всей душой прикипеть к этому ремеслу, которое лишь манит шальными деньгами, но никогда их не принесёт.

Олег Разметелев в поиск попал на первый взгляд случайно, но, оглядываясь на свою жизнь, угадывал сближения и знаки, незримо подводившие его к поиску. Ещё ребёнком, отдыхая на даче в районе Чёрной речки, лазал с пацанами по берегу Невы, находил патроны, гильзы, неразорвавшиеся снаряды, ржавые каски, гнутые стволы винтовок. Однажды, исследуя берег, обнаружили скелет бойца. Останки были утоплены в песке и сгнивших водорослях, от костей с ошмётками разложившегося мяса пахло гнилью и смертью, пахло до спазмов в детских желудках. В правой руке боец сжимал пистолет ТТ, весь покрытый ржавчиной, готовый рассыпаться в любой момент. Но это был настоящий пистолет.

– Надо брать, – сказал Продиджи, самый старший пацан в их компании.

Пацаны с опаской склонились над телом, а Олег внезапно почувствовал, как его накрывает неведомое знание: нельзя брать этот пистолет, вообще нельзя подходить к скелету.

– Стойте, – произнёс в волнении.

– Чего тебе?

– Надо все оставить, как есть.

– Зассал?

– Тут другое. Нельзя трогать. Иначе… он по ночам приходить начнёт, – выпалил первое пришедшее в голову.

Пацаны засмеялись.

– Олежка в духов верит. У-у-у-у… Ссысь-обоссысь…

Продиджи не спеша подошёл к бойцу, аккуратно двумя пальцами, будто боясь испачкаться, взял пистолет за ствол и потянул на себя. Беззвучно отломилась кость, и пистолет вместе с кистью руки отделился от тела.

– Фу, бля… – Продиджи замахал рукой, стараясь сбросить ошмётки плоти, но боец перед смертью вцепился в оружие намертво. Тогда парень нашёл на берегу камень и, дробя фаланги пальцев, освободил рукоятку пистолета.

Олег как заворожённый наблюдал за этим, в душе перемешивались страх и отвращение, и ещё непонятное чувство сопричастности. Ему казалось, что это он лежит на песке, ему оторвали кисть, его лишают оружия, которое он не выпускал из рук до самой последней секунды.

Через несколько дней Продиджи попал под колеса грузовой фуры. Мгновенная смерть.

Много лет спустя, уже работая в поиске, Олег вспоминал этот случай и видел в нём не трагическую случайность, но волю мёртвых, которых нельзя беспокоить по пустякам. И внимательно прислушивался к внутреннему голосу.

В армию Олег не пошёл. Его призыв приходился на начало второй чеченской кампании, и всеми правдами и неправдами, заплатив денег и проведя месяц в психиатрической лечебнице в Тихвине, Разметелев купил себе белый билет. Но поскольку каждое решение имеет последствия, на приличную работу Олега не брали. Кадровики, лишь мельком взглянув на запись в военном билете, тут же выдавали как приговор: «Вы нам не подходите».

Перед тем как окончательно связать свою жизнь с поиском, Олег работал копачом на кладбище. Как-то раз его напарник Вадим предложил подзаработать на выходных.

– А что делать надо? – спросил Олег.

– Копать.

У Вадима был простенький металлоискатель, пара щупов. На выходных они поехали на станцию Погостье. Ещё в вагоне электрички Олег выхватил цепким взглядом несколько фигур молодых парней с рюкзаками и лопатами. Взгляд их был вороват и неспокоен. Так Разметелев стал «чёрным копателем». В первую же поездку он нашёл немецкий штык-нож в отличном сохране и «раньку» – немецкий нагрудный знак «За ранение». Вадим подсказал, где всё это можно продать, познакомил с народом, дал рекомендации.

Очень скоро Олег понял, что искать вслепую – не вариант. Нет, можно шарахаться в районе Погостья или Мясного бора, где ходят все кому не лень. Но места те давно уже выбиты, приличный хабар найти трудно. Нужны малоизвестные локации. И он засел в архивы, библиотеки, обложился специальной литературой о военных операциях в годы Великой Отечественной. Потом вышел на электронный архив NARA, что-то покупал, какие-то фотоснимки обменивал у других поисковиков. Чтобы не иметь проблем с законом, сколотил свой отряд и зарегистрировал его установленным порядком. К обнаруженным бойцам относился трепетно и честно, не оставлял их в лесу, не прикапывал, а в связке с муниципалитетами достойно хоронил со всеми воинскими почестями. И белый коп ему нравился больше: он позволял зарабатывать и оставаться честным с самим собой.

Район Пулковских высот оказался для Разметелева золотой жилой. Во-первых, практически нет конкурентов, один лишь Головач со своим отрядом путается под ногами. Во-вторых, земли в этом районе активно застраивались жилыми комплексами, а любой застройщик без акта о поисковых работах не мог приступить даже к нулевому циклу. И здесь появлялся он, готовый обследовать территорию, выдать необходимый акт и даже порешать вопрос своими силами в случае обнаружения воинского захоронения. Никаких угрызений совести по этому поводу Олег не испытывал. Он не бросал бойцов, не выкидывал кости. Он по всей науке эксгумировал обнаруженные захоронения, составлял протоколы раскопа как на одиночных бойцов и проводил перезахоронения всех на уже учтённом воинском кладбище. Муниципалы всегда шли навстречу, никому не хотелось возиться с новым захоронением, регистрировать его, тратить деньги на благоустройство. К тому же для чиновников ценность имели не хабар, не кости, – земля! А любые обременения делали землю дешёвой, а то и вообще не перспективной для застройщика, а значит бесполезной для муниципалитета.

Родионов Олегу не понравился сразу. За годы в поиске он научился угадывать чиновников с первого взгляда, видеть их невысказанные вслух желания, договаривать непроизнесённые фразы. Этот же был хмурым, неразговорчивым и, по слухам, с ним нельзя было договориться. Но именно от этого человека зависела выдача разрешения на проведение поисковых работ, и с этим обстоятельством приходилось считаться.

– У меня есть несколько вопросов, – начал Родионов, внимательно прочитав его заявление.

– Слушаю.

– Вы пишете, что за период с мая по август ваш отряд обнаружил двадцать семь бойцов РККА в районе высоты «полтора». Я бы хотел взглянуть на протоколы эксгумации.

– Зачем? – напрягся Разметелев.

– Затем, что хочу понять, в каких географических точках вы их нашли, не является ли всё это ранее неизвестным воинским захоронением.

– Нет, это точно не захоронение. При эксгумации присутствовали представители «Нордсити», вот их согласование на проведение работ. – Разметелев протянул чиновнику лист бумаги с живой подписью и штампом организации.

– Это всё замечательно, только «Нордсити» – владелец земли и застройщик в одном лице, а значит сторона заинтересованная. Почему вы не позвонили мне? Мы с вами договаривались об этом в мае.

– И что мне, каждый раз вам звонить, когда бойца найду? – Разметелев попробовал прикинуться дурачком.

– Каждый раз, – жёстко ответил чиновник. – Вы этого не сделали. Значит, мне нужен от вас полный комплект документов.

– Хорошо, я принесу вам протоколы.

– Второй вопрос. Почему вы проводили эксгумацию самостоятельно? Почему не позвонили в ОМВД?

– И ждать полдня, пока они приедут? У меня люди, знаете ли, денег за это не получают, это их добрая воля выйти в поиск. У них семьи, работа. Каждый день они не могут копать, у всех свой график. А вы предлагаете остановить коп и ждать следаков до посинения.

– Коп… – Родионов покатал слово на языке, и оно ему не понравилось. – Есть порядок, вы его прекрасно знаете.

– Когда мы в Синявинских болотах работали, что-то никто из представителей власти не торопился приехать на раскоп, комаров покормить… А тут…

– Я не отвечаю за Кировский муниципалитет, я отвечаю за себя и за этот район. Мне всё равно, как вы работали на других землях, но здесь вы будете работать по закону. Либо не будете работать вообще.

– Угрожаете? – усмехнулся Раметелев. – Мы – общественная организация. Муниципалы нам не указ.

– Это бесполезный разговор, Олег Николаевич. Я не подпишу вам акт о захоронении, пока не увижу все документы и фотографии. Палец о палец не ударю.

– А если… – попытался Разметелев.

– Без если. Разговор окончен.

Родионов в начале беседы хотел сразу задать вопрос по Крючкову, но в процессе общения передумал, что-то сдерживало. Внутреннее чутье подсказывало, что этот козырь стоит попридержать.

21 декабря 1941 года

Ровно в четыре утра две роты сапёрного батальона бесшумно поднялись с исходных позиций и, поставив на лыжи бронещитки, молча пошли в атаку на опорный пункт противника в районе Туйполово, прикрывая личный состав стальными пластинами. В это же время справа 296-й стрелковый полк 13-й стрелковой дивизии атаковал в направлении дороги между деревнями Венерязи и Новые Сузи и своим левым фасом оттянул на себя пулемётный огонь немецких дзотов.

Подойдя к проволочным заграждениям, сапёры остановились. Бесшумными тенями мелькнули фигуры с длинными ножницами, бойцы прокусили проход по ширине стальных пластин. Зазвенели подвешенные консервные банки, но немцы были отвлечены боем с 296-м полком и не слышали шума.

Каргузалов лично вёл своих людей в атаку.

Побывав с вечера в расположении полка, комбат понял, что сильно надеяться на соседей не стоит: за прошедший день в кровопролитных боях 296-й полк потерял убитыми и ранеными около трёхсот человек. Оставшиеся в живых были объединены в один сводный батальон и продолжали воевать на морально-волевых. К тому же опорник в Туйполово являлся для них второстепенной историей: соседям во что бы то ни стало надо было оседлать дорогу и атаковать в направлении Мендухари и Хумалисты. Они отвлекали немцев ровно настолько, насколько это было необходимо для выполнения собственных задач. Каргузалов всё это понимал, поэтому яростным жестом поторапливал командиров рот.

Немцы заметили сапёров слишком поздно, не разобравшись в темноте, приняв стальные листы за бесшумные советские танкетки. Застучали пули по металлу, но стальные пластины выдержали. Стрелять из миномётов немцы не решились из-за близости к собственным позициям.

Первыми на расстояние броска гранаты подобрались бойцы 2-й роты под командованием лейтенанта Старовойтова. Укрытые стальными листами, они забросали гранатами немецкие окопы и одним резвым рывком ворвались в траншеи. Солдаты, отвыкшие наступать, никогда не видевшие врага лицом к лицу, вдруг озверели от ненависти и жажды крови. Раненых и оставшихся в живых добивали без жалости всем, что под руку попадётся: прикладами, касками, лопатками. Сержант Середа, прыгнув на спину здоровому немцу, прижал врага к земле и быстрыми сильными ударами погружал нож в шею, лицо, под ребра, прорывая маскхалат и хлипкую шинель. Врага расстреливали в упор, рвали руками, зубами, резали ножами, крошили штыком сапёрных лопат. И, казалось, во всём свете не было силы, способной остудить бурлящую, хлещущую через край животную ненависть.

Закрепившись на достигнутом рубеже, Каргузалов отдал приказ привести роты в порядок, выставить пулемёты на случай контратаки противника и наладить связь со штабом полка. Пока устанавливали связь, бойцы потрошили землянки, ранцы и газбаки мёртвых немцев в поисках съестного. Счастливчики жевали шоколад, грызли сухие галеты, заедая почерневшим от пороха снегом.

В это время 1-й батальон 880-го полка, усиленный 1-й ротой сапёров под командованием старшего лейтенанта Денежкина, атаковал высоту «полтора». Атаковал безуспешно. Во-первых, немцы не позволили сапёрам безнаказанно подойти к занимаемым рубежам, сразу же открыли шквальный огонь. Ночное небо, жёлтое от осветительных ракет, не прятало, не помогало. Бойцы уткнулись лицом в снег и поползли на исходные.

Комбат-один, легко раненный в руку, с осоловевшим от бессонницы взглядом, лёжа на снегу, объяснял Денежкину задачу:

– Высоту в лоб не взять, я здесь уже весь батальон положил, восемнадцать человек в строю. Мы закрепились между «полторашкой» и Кокколево. Приказ: продвигаясь вперёд, внезапно атаковать Новые Сузи.

– Это невозможно.

– Возможно, невозможно… Это приказ комполка. К тому же пока нет задачи захватить Новые Сузи. Атаковать, выставить заслон и всеми оставшимися силами ударить в Кокколево с тыла.

– Моя какая задача?

– Двумя взводами усиливаешь мой батальон, а один взвод оставляешь здесь, у высоты «полтора». Пусть непрерывно атакуют, обстреливают… что угодно делают, но возьмут высоту…

– Вы издеваетесь? – вспылил Денежкин. – Целым батальоном её взять не смогли, хотите, чтобы я одним взводом её взял?

– Не ори, старлей. Пусть атакуют. Пусть сделают так, чтобы дзоты хотя бы в спину нам не стреляли. Понятно?

– В общем и целом. – Денежкин покрутил рукой. И там, где секунду назад лежал его правый локоть, взметнулся фонтанчик снега.

– Немец, падла, скучать не даёт…

Каргузалов в это же время докладывал в полк о взятии хутора Туйполово.

– Молодец, – скупо похвалил Никифоров. – Отправляю к вам Зимина. Сдадите 2-му батальону позиции, а сами поступаете в его распоряжение.

Командир сапёров заскрипел зубами от ярости.

– Не слышу ответа, – продолжил Никифоров. – Вам понятен приказ?

– Так точно, – ответил глухо и не узнал собственный голос.

Зимин оказался капитаном средних лет, неуверенным в себе, неприятным. Первым делом, зайдя в хутор и не найдя в землянках ни крошки продовольствия, окрысился на Каргузалова, приказывая сдать все трофеи. Комбат только посмеивался в седеющие усы. Заняв позиции, поставил задачу:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.