Эва Бьёрг Айисдоттир
Девушки, которые лгут

Eva Björg Ægisdóttir

STELPUR SEM LJÚ GA

© 2019 Eva Björg Ægisdóttir

© Грушевский В. С., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

От победителя The CWA John Creazey (New Blood) Dagger

«Не просто качественный детектив, но леденящая душу история становления монстра».

The Times

«Захватывающий и леденящий душу триллер от восходящей звезды исландского нуара».

Рагнар Йонассон

* * *

Гюнне

Рождение

Белые простыни напоминают мне бумагу. Они шуршат при малейшем движении, у меня чешется всё тело. Я не люблю ни белые простыни, ни бумагу. От самих этих волокон, от того, как плотная ткань липнет к чувствительной коже, я покрываюсь мурашками. Поэтому я почти ни разу не сомкнула глаз, с тех пор как оказалась здесь.

Моя кожа такая же белая, как простыни, а на ощупь, как это ни смешно, точь-в-точь бумага. Она тонкая и растягивается каким-то странным образом, стоит мне только шелохнуться. Такое ощущение, что она вот-вот пойдёт трещинами. Под ней синеют вены, и я то и дело скребу кожу ногтями, хотя понимаю, что этого делать не надо. Ногти оставляют на коже красные полосы, и лишь усилием воли я сдерживаюсь, чтобы не расцарапать себя до крови. Если бы это произошло, врачи и акушерки стали бы бросать на меня ещё больше косых взглядов, а их я уже почувствовала на себе более чем достаточно.

Медперсонал явно полагает, что со мной что-то не так.

Интересно, заглядывают ли доктора в соседние палаты, где лежат другие женщины, с той же завидной частотой и без предупреждения, как и в мою? Сомневаюсь. Видимо, они только и ждут, что я выкину какой-нибудь фортель. Они донимают меня вопросами, рассматривают моё тело, изучают царапины у меня на запястьях, обмениваясь при этом мрачными взглядами. Они критически высказываются насчёт моего веса, а у меня нету сил объяснять им, что я всегда была такой. Голодом я себя не морю: я худая по жизни и особым аппетитом никогда не отличалась. Бывает, что я не ем несколько дней подряд, даже не замечая до тех пор, пока тело не начинает буквально трясти от голода. Не то чтобы я поступаю так по доброй воле: существуй в этом мире какая-нибудь таблетка, в которой содержались бы все питательные вещества и калории, требующиеся организму в течение дня, я бы не задумываясь её принимала.

Однако я молчу как рыба, стараясь не замечать озадаченного взора и расширенных ноздрей склонившегося надо мной врача. По-моему, никакой симпатии он ко мне не испытывает, – особенно после того, как меня застукали в палате с сигаретой во рту. Все отреагировали так, будто я устроила в их чёртовой больнице пожар. А я всего-навсего распахнула окно и выдохнула в него струю дыма. Я и подумать не могла, что это кто-то вообще заметит, однако внезапно они ворвались в палату – втроём или вчетвером – и заорали, чтобы я потушила сигарету. В отличие от меня, они даже не поняли, насколько это, должно быть, смешно выглядит со стороны, и не улыбнулись, когда я, выбросив сигарету в окно, словно под дулом пистолета, подняла руки вверх. Меня прямо распирало от смеха.

С тех пор один на один с ребёнком меня не оставляют. И слава богу, потому что к самой себе у меня нет доверия. Так что теперь малышку мне приносят и кладут на грудь, а когда она впивается мне в сосок и принимается сосать, ощущение такое, будто меня пронзает тысяча игл. Ничего общего у себя с существом, лежащим на моей груди, я не нахожу. Слишком крупный нос для такого крошечного лица, а в прядках тёмных волос всё ещё просматриваются сгустки запёкшейся крови. Зрелище не из приятных. Меня передёргивает, когда малышка внезапно прекращает сосать и поднимает взгляд. Смотрит мне прямо в глаза, будто оценивает: вот, значит, какая она, моя мама, – думает она, наверное.

Мы глядим друг на друга. Ресницы у неё тёмные, а под ними – серые, как камень, глаза. Акушерки говорят, что со временем цвет глаз изменится, но я надеюсь на обратное: серый цвет мне всегда казался красивым. Почувствовав, как набегают слёзы, я отворачиваюсь, а когда снова опускаю взгляд, обнаруживаю, что глаза ребёнка по-прежнему прикованы ко мне.

– Прости, – едва слышно шепчу я. – Прости за то, что твоей матерью оказалась я.

Воскресенье

– Не беги так быстро. – Эльма припустила следом, но Александер, будто и не слыша её, нёсся вперёд. Его белокурые, чуть ниже плеч, волосы сияли в лучах декабрьского солнца.

– Попробуй-ка поймать меня, Эльма. – Он бросил через плечо сверкающий взгляд, а в следующий момент, поскользнувшись, растянулся на земле.

– Александер! – подбегая к нему, воскликнула Эльма. Убедившись, что он отделался лишь царапинами на ладонях, она выдохнула: – Ничего страшного. До свадьбы заживёт!

Она помогла ему подняться, стряхивая песок с его ладоней и смахивая слезу, что стекала у него по раскрасневшейся щеке.

– Поищем красивые ракушки на берегу?

Шмыгнув носом, Александер кивнул:

– И крабов.

– Ну да, может, и крабов найдём.

Александер мигом позабыл о своём падении и, увернувшись от Эльмы, которая хотела взять его за руку, снова сорвался с места.

– Осторожно! – крикнула она ему вслед.

Эльма наблюдала за тем, как, оказавшись на чёрном песке, Александер резко остановился и присел на корточки. Должно быть, что-то привлекло его внимание.

Она неспешно приблизилась к нему, наполняя лёгкие солоноватым морским воздухом. Несмотря на прохладу, солнце светило ярко, а белоснежная пелена, покрывавшая всё вокруг, когда Эльма проснулась в то утро, исчезла. Лёгкий ветерок гнал рябь по воде, и ничто не нарушало тишины. Эльма ослабила шарф и склонилась возле Александера.

– Покажешь, что нашёл?

– Крабью лапку. – Он поднял вверх тоненькую красную конечность.

– Вот это да, – сказала Эльма. – Может, нам положить её в коробочку?

Александер кивнул и с большой осторожностью поместил свою находку в протянутый Эльмой лоток. А в следующий миг он уже снова бежал по песку в поисках очередного сокровища.

Мальчику недавно исполнилось шесть лет, и окружающий мир был для него настоящей сокровищницей со всякими любопытными вещами. Поездки к побережью у мыса Элинархёвди в списке его любимых занятий были довольно высоко, поскольку здесь всегда можно было отыскать что-нибудь интересненькое. В детстве Эльма тоже была любительницей подобных прогулок: брала с собой коробку для ракушек и забывала обо всём на свете, рассматривая песок у себя под ногами в поисках трофеев, выброшенных на берег морскими волнами. Звуки и запахи, что окружали здесь Эльму, наполняли её удивительным спокойствием: все тревоги и волнения будто растворялись в умиротворяющем пейзаже.

Она смутно помнила легенду о том, откуда возникло название Элинархёвди: вроде как в честь Элин – сестры жившего в Средневековье священника и колдуна Сэмунда Мудрого. Ещё у этой Элин была сестра по имени Хатла, которая обитала на противоположной стороне фьорда. Каждый раз, когда Элин хотелось побеседовать с сестрой, она выходила на мыс и махала платком Хатле, которая присаживалась на расположенный напротив утёс Хётлюбьярг. Эльма собиралась поведать эту легенду Александеру, но как только она его догнала, в кармане ожил её мобильник.

– Эльма… – тяжело дышала в трубку Адальхейдюр.

– Всё в порядке, мама? – спросила Эльма, присаживаясь на большой валун возле Александера.

– Ну да. – Из телефона раздавалось пыхтение, сопровождаемое каким-то шелестом. – Да, я тут достаю гирлянду – собралась, наконец, повесить её. Даже не знаю, почему у меня раньше руки не дошли.

Родители Эльмы имели обыкновение украшать дом к Рождеству слишком много и слишком рано. Вернее сказать, эту миссию брала на себя её мать: не то чтобы отец отлынивал, но Адальхейдюр не оставляла ему шансов ей помочь. Обычно она подгадывала время, когда он был на работе, чтобы ничто и никто не мешал ей развесить яркую мишуру по всему дому.

– Тебе нужна помощь?

– Нет-нет, я сама справлюсь. Я просто подумала… папе ведь через две недели исполняется шестьдесят. Может, вы с сестрой прокатитесь в Рейкьявик и поищете подарок? Я знаю, что он хочет новые бродни[1].

– Ты хочешь, чтобы мы вдвоём съездили? – поморщилась Эльма: они с сестрой никогда не были особенно близки, хотя между ними было всего три года разницы. – Я не знаю, мама…

– Дагни очень бы хотелось, чтобы вы съездили вдвоём.

– А тебе к нам почему бы не присоединиться?

– У меня дел невпроворот, – ответила Адальхейдюр. – Я подумала, что вы могли бы съездить туда в следующие выходные и одним днём управиться. У меня есть подарочный сертификат в спа-салон, которым мы с папой всё никак не воспользуемся, так что можете сходить вместо нас, пока будете в городе.

– Тот сертификат, что я подарила вам на Рождество? – Эльма даже не пыталась скрыть недовольство.

– Вот-вот! Значит, он был от тебя? В любом случае, я буду рада, если по нему сходите вы. Устройте себе сестринскую вылазку.

– Я купила сертификат для вас, мама, чтобы вы с папой себя немного побаловали. Вы же нигде не бываете.

– Ну что ты говоришь! Мы ведь поедем в Прагу весной. У тебя должно получиться…

– То есть дело уже решённое?

– Ну зачем ты так, Эльма?..

Эльма перебила её:

– Шучу. Конечно, я съезжу. Без проблем.

Засунув мобильник в карман, она двинулась в сторону Александера, который уже успел оказаться у самой кромки воды. Эльма не проводила времени с сестрой один на один уже целую вечность. Периодически она забирала Александера: в первую очередь потому, что он сам звонил Эльме и просил её за ним заехать. В остальном же всё общение сестёр осуществлялось через родителей. Иногда Эльма задавалась вопросом, какими были бы её отношения с Дагни без вмешательства родителей.

– Эльма, смотри, сколько всего я нашёл. – Александер продемонстрировал ей целую пригоршню разноцветных камушков. С каждым годом он всё больше походил на Видара, своего отца: те же тонкие черты лица и голубые глаза, тот же лёгкий характер и мягкосердечие.

– Какая красота, – похвалила Эльма. – Они наверняка могут исполнять желания.

– Думаешь?

– Уверена.

Александер положил камушки в лоток, который держала Эльма.

– Я тоже так думаю, – сказал мальчик и улыбнулся, показав щелочку, оставленную первым выпавшим зубом. Вытянув руку, он смахнул прядку волос с лица Эльмы.

Та усмехнулась:

– Ох, спасибо, Александер. У меня на голове, наверное, полный беспорядок?

Мальчик кивнул:

– Вообще-то да.

– Так какое желание ты загадаешь? – Эльма выпрямилась, отряхивая с брюк песок.

– Я их отдам тебе, чтобы они твоё желание исполнили.

– Ты уверен? – Эльма взяла племянника за руку, и они направились в сторону машины. – Ты мог бы загадать себе что угодно: космический корабль, подводную лодку, лего…

– Но у меня же это и так всё будет. Я просто напишу список для Деда Мороза. Тебе камушки намного нужнее, потому что подарки он дарит только детям.

– Да, тут с тобой не поспоришь.

Она открыла заднюю дверцу, и Александер забрался в машину.

– Я знаю, что ты загадаешь. – Он серьёзно поглядел на Эльму, которая помогала ему пристегнуться.

– Даже так? Ты умеешь читать чужие мысли?

– Да… Вообще-то нет, но я и так знаю, – ответил Александер. – Тебе нужен такой же мальчик, как я. Мама говорит, что ты поэтому иногда и грустишь: потому, что у тебя нету мальчика.

– Но у меня же есть ты, разве не так? – возразила Эльма, целуя его в макушку. – Зачем мне кто-то другой?

Телефон завибрировал у неё в кармане, прежде чем Александер успел ответить.

– Ты где? – поинтересовался Сайвар. По тому, как хрипло звучал его голос, Эльма поняла, что была права, когда накануне отказалась пойти с ним потанцевать. Периодически в Акранесе[2] устраивали дискотеки, как, например, вчера, но ни на одном из подобных мероприятий Эльма так пока и не появилась. Ей представлялось, что тогда пришлось бы встречаться с кучей людей, с которыми она не общалась годами, и отмахиваться от вопросов, отвечать на которые она не имела ни малейшего желания.

– Я встала пораньше и поехала гулять с племянником, – ответила она. – Ну, а ты как? Оторвался вчера?

Ответом послужил лишь стон Сайвара, что рассмешило Эльму. Ей было прекрасно известно, что он плохо переносит алкоголь и на восстановление ему требуется несколько дней. Несмотря на плотное телосложение, Сайвару хватало пары стопок, чтобы опьянеть.

– Я, вообще-то, звоню не поэтому, хотя рассказать тебе о вчерашнем вечере есть что… – он прочистил горло и добавил более серьёзным тоном: – У нас труп.

Эльма бросила взгляд на Александера, который сидел в машине, рассматривая свои камушки.

– Чего-чего? Где?

– А ты сама-то где? – проигнорировал её вопрос Сайвар. Из мобильника донеслось потрескивание – наверняка помехи на линии.

– На Элинархёвди.

– Заедешь за мной? Думаю, что сам вести не в состоянии…

– Заеду, – сказала Эльма и отключилась. Убрав телефон в карман куртки, она заняла водительское сиденье, при этом улыбнувшись в зеркало заднего вида Александеру – мальчику, который хотел отдать ей свои чудесные камушки, чтобы она больше не грустила.

Отвезя племянника домой, Эльма доехала до синего многоквартирного дома, в котором жил Сайвар. В отделе уголовного розыска в Акранесе служили всего трое полицейских, и Эльма считала, что ей повезло с таким коллегой, как он. С первого дня между ними сложились хорошие отношения, в которых всегда находилось место для шутки, несмотря на то что заниматься им приходилось расследованием весьма трагических событий. Хёрдюр, начальник отдела, был человеком гораздо более суровым, но Эльма не жаловалась, поскольку к числу его достоинств относились рассудительность и честность, и работалось ей в отделе хорошо.

Сайвар ждал её у подъезда. Руки он спрятал в карманы и зябко втягивал голову в плечи. Одет он был в светло-серые спортивные штаны и лёгкую чёрную куртку. Его тёмные волосы топорщились на макушке, по тому, как он щурился, было понятно, что дневной свет ему совсем не в радость.

– У тебя уже лето наступило? – полюбопытствовала Эльма, когда Сайвар опустился на пассажирское сиденье.

– Мне никогда не бывает холодно, – сообщил он, коснувшись ледяной ладонью её руки.

– Ай, Сайвар! – отпрянула Эльма, бросив на коллегу сердитый взгляд, а потом покачала головой и прибавила мощность печки.

– Спасибо, – сказал Сайвар. – Знаешь, я когда в окно выглянул, даже не подумал, что на улице такой холод – только увидел, солнце яркое.

– А ты уверен, что ты исландец? Любому исландцу известно: то, что мы видим за окном, это совсем не то, что нас ждёт, стоит только высунуть нос на улицу. Да и меняется погода у нас каждые пятнадцать минут, – выворачивая с парковки, она добавила: – Уже выяснили, кто это?

– Пока нет, но ведь вариантов не так и много, верно?

– То есть?

– Помнишь о той женщине, что пропала весной?

– Ну конечно – Марианна. Ты думаешь, это она?

Сайвар пожал плечами:

– Она жила в Боргарнесе[3], и полицейский, что оказался на месте первым, уверен, что это она и есть. Вроде как у неё на голове сохранилось ещё достаточно волос.

Эльма даже представить себе не могла, что за картина их ждёт, если окажется, что труп всё-таки принадлежит Марианне, ведь с тех пор как та пропала, прошло уже более семи месяцев: она исчезла в пятницу, четвёртого мая, оставив записку, в которой просила прощения у своей дочери-подростка. В тот вечер у Марианны было назначено свидание, так что её возвращения до ночи девочка и не ожидала. Ничего странного в этом не было: в таком возрасте она могла улечься спать и в отсутствие матери. Но поскольку женщина не появилась дома и к вечеру субботы и не отвечала на звонки, девочка связалась с патронатной семьёй[4], которая принимала её у себя по выходным дважды в месяц. О пропаже Марианны заявили в экстренные службы. Выяснилось, что на встречу она так и не приехала. Её машину обнаружили несколько дней спустя возле отеля в Бифрёсте, городе, что расположен примерно в часе езды к северу от Акранеса. Сама же Марианна как в воду канула. Исходя из содержания оставленной ею записки, можно было предположить, что она решила свести счёты с жизнью. Однако поскольку труп так и не обнаружили, дело оставалось открытым. Никакой новой информации о судьбе Марианны не поступало. До сегодняшнего дня.

– Кто обнаружил труп? – спросила Эльма.

– Какие-то дачники, у них летний домик неподалёку, – объяснил Сайвар.

– А где конкретно её нашли?

– В лавовом поле возле Грауброка.

– Возле Грауброка? – эхом отозвалась Эльма.

– Ну да, того вулкана, что недалеко от Бифрёста.

– Да я вообще-то знаю, что такое Грауброк. – Эльма бросила на Сайвара косой взгляд. – Но разве речь не о самоубийстве? Мы ведь из этого исходили, нет?

– Возможно и такое. Ничего другого мне не сообщили, но последнее слово в любом случае за криминалистом. Труп наверняка уже не в самом лучшем состоянии – столько времени прошло всё-таки. Её машина обнаружилась поблизости, так что вполне вероятно, что она пробралась в лавовую пещеру в надежде, что её не найдут.

– Странный способ…

– Расстаться с жизнью? – закончил мысль Эльмы её коллега.

– Именно, – кивнула та, давя на газ и будто не замечая направленного на неё взгляда Сайвара. Дело не в том, что она была слишком чувствительной натурой, чтобы обсуждать подобные темы, – совсем нет. Однако Давид неизменно возвращался в её мысли, стоило только кому-нибудь заговорить о самоубийстве.

Эльма училась на втором курсе университета, на факультете психологии, когда познакомилась с Давидом. К тому времени она уже успела убедиться, что выбрала не ту стезю. Давид изучал экономику и управление и был полон больших надежд и блестящих планов на то, как откроет собственный бизнес. Девять лет спустя надежды так и оставались надеждами, но Эльма считала, что всё идёт своим чередом. Они оба занимали хорошие должности, жили в собственной квартире и ездили на собственной машине – у них было всё, что им требовалось. Давид, правда, временами погружался в уныние, но Эльма не придавала этому особого значения. Она полагала, что он спит по ночам так же, как и она, и не сомневалась, что и в тот сентябрьский день застанет его дома. Но она ошибалась.

– А может, это и не она, – после недолгого молчания проговорила Эльма.

– Может, и не она, – согласился Сайвар.

Они свернули на дорогу, ведущую к Боргарнесу. Гора Акрафьядль, мимо которой они теперь проезжали, вблизи выглядела совсем иначе. Двигавшаяся впереди машина вывернула на грунтовую дорогу в направлении возвышенности: видимо, кто-то планировавший воспользоваться ясной погодой, чтобы взобраться на пик Хауахньюкюр. Эльма покосилась на Сайвара: глаза у того были красные, а скрыть запах перегара, заполонивший салон машины, как только он в неё уселся, ароматы лосьона после бритья и зубной пасты не могли.

– Судя по всему, похмелье у тебя нешуточное. Или ты принял ванну, которую вместо воды наполнили алкоголем? Весело провёл время?

Сайвар сунул в рот жвачку:

– Так лучше? – выдохнул он в сторону Эльмы.

– Тебя правда интересует мой ответ? – она никак не могла удержаться от того, чтобы не подразнить его из-за похмелья, но, бог свидетель, Сайвар тоже не упускал шанса подтрунить над Эльмой, когда она позволяла себе лишнего. Последний такой случай был летом на вечеринке, которую устроила их коллега Бегга. Не то чтобы Эльма каждый раз напивалась до беспамятства, но тогда что-то пошло не так, и в результате ей пришлось обниматься с унитазом, как какому-то тинейджеру, который впервые напился. Она во всём винила виски, который принёс один из коллег. Тогда ей показалось неплохой идеей его попробовать. А может, и красное вино сделало своё дело. У Эльмы сохранились смутные воспоминания о том, как, изрядно набравшись, она взяла на себя роль диджея. Это не вызвало энтузиазма у других гостей, чего нельзя сказать о хозяйке дома, которая, как могла, подпевала песням Backstreet Boys.

Виновато взглянув на Эльму, Сайвар немного опустил окно:

– Немного подташнивает. Глотну свежего воздуха.

– Мне остановиться?

– Нет-нет, сейчас пройдёт, – он снова закрыл окно. – Эльма, когда мне в следующий раз придёт в голову сходить на танцы, остановишь меня?

– Постараюсь, но ничего не обещаю.

– Староват я уже для таких развлечений.

– Это факт.

Сайвар нахмурился:

– Могла бы сказать: ну что ты, Сайвар. Ты совсем не старый.

Эльма улыбнулась:

– Тридцать пять – это не так уж и плохо. Время у тебя ещё есть.

– Тридцать шесть, – вздохнул Сайвар. – Половина жизни за плечами.

Эльма усмехнулась:

– Да ладно тебе! Если теперь ты каждый раз будешь заниматься самобичеванием, я и правда приложу все усилия, чтобы отговорить тебя от очередного загула. Ну или, по крайней мере, постараюсь держаться подальше от тебя на следующий день.

В ответ Сайвар лишь снова вздохнул.

Время в пути от Акранеса до находящегося севернее Грауброка составляло примерно час. В дороге Сайвар задремал. Его голова свесилась на плечо и ритмично покачивалась в такт движению машины, пока снова не запрокинулась на подголовник. Эльма убавила музыку и подкрутила регулятор обогревателя – после прогулки по побережью ей всё ещё было зябко. Вспомнив об Александере и о его трогательных словах, она улыбнулась. Вот бы остановить время, чтобы в мальчике подольше сохранились его наивность и искренность! Но время неумолимо. Казалось, ещё вчера она держала Александера на руках в родильном отделении – сморщенное красное существо с белёсым пушком на голове. С тех пор как Эльма перебралась в Акранес чуть более года назад, у неё появилась возможность проводить больше времени со своими племянниками – Александером и Йокюдлем, которому в сентябре исполнилось два года. Поэтому теперь ей казалось, что они растут уже не так быстро, как прежде.

Когда Боргарнес остался позади, вдоль дороги потянулись кочковатые луга с пожухлой травой и виднеющимися отовсюду фермами. По мере приближения к Бифрёсту пастбища уступили место бескрайним лавовым полям. Перед большинством расположенных здесь летних домов были припаркованы автомобили: люди явно стремились насладиться погожими деньками, до того как зима вступит в свои права.

Грауброк – небольшой вулкан, в последний раз извергавшийся тысячу лет назад, – недостаточно высок, чтобы называться горой. Однако большой кратер посередине делал его очень живописным. Кратеров, вообще-то, было три: правда, два других, что располагались по бокам основной вершины конической формы, были меньше центрального и не так бросались в глаза. Серые и ржаво-красные обломки вулканической породы покрывали гладкие скаты дремлющего вулкана, к склонам которого льнула бледно-коричневая трава. Фоном служили широчайшие лавовые поля с покрытыми мхом валунами. Эльма заметила полицейский автомобиль у подножия кратера и свернула в сторону, немного не доезжая до парковки, которая обычно кишмя кишела туристами и автобусами. Она провела машину вперёд по грунтовой дороге и припарковалась возле полицейского автомобиля.

Эльма слегка толкнула локтем Сайвара. Он быстро моргнул несколько раз и зевнул.

– Тебе получше? – спросила Эльма, открывая дверцу.

Сайвар ответил кивком, однако, судя по его виду, это было далеко не так. Выглядел он чуть ли не более разбитым, чем раньше.

У полицейской машины стоял оперативник из Боргарнеса – человек средних лет, встречаться с которым Эльме на её памяти пока не приходилось. Он прибыл на место происшествия раньше их и уже успел пообщаться с теми, кто обнаружил труп, – двумя мальчуганами, которые проводили время в близлежащем летнем доме с родителями одного из них. Они наткнулись на безжизненное тело, играя посреди лавового поля в прятки. Полицейский из Боргарнеса прикрывал глаза ладонью от яркого солнца. Было довольно безветренно, но всё же прохладно, и Эльма потуже затянула шарф. Краем глаза она заметила, как Сайвар пытается поплотнее запахнуть свою тонюсенькую куртку.

– Зрелище не из приятных, – сообщил оперативник, когда они обменялись приветствиями. – Но вам-то в отделе уголовного розыска к такому не привыкать.

Эльма улыбнулась – большинство дел, что попадали на её рабочий стол, были если не о ДТП, то об ограблениях. Те разы, что ей приходилось лицезреть трупы, можно было пересчитать на пальцах одной руки. Поступая на службу в уголовный розыск Вестюрланда[5], она ожидала размеренных рабочих будней, несмотря на размеры подведомственной территории. Однако не прошло и недели, как был обнаружен труп у старого маяка в Акранесе. Это было убийство, привлёкшее внимание всей страны.

– Работать здесь ещё то удовольствие, – продолжал их коллега. – Пещера глубокая и узкая, поэтому чтобы проникнуть внутрь, нужно согнуться в три погибели. Мальчишки до смерти перепугались – подумали, что наткнулись на чёрного эльфа.

– На чёрного эльфа? – недоуменно подняла брови Эльма.

– Вы поймёте о чём я, когда взглянете на труп.

Карабкаться по шероховатой лаве оказалось делом совсем не лёгким: Эльме потребовалась максимальная сосредоточенность, чтобы не навернуться на иззубренных окаменелых наростах. Она не отрывала глаз от земли, пытаясь обнаружить самую надёжную точку опоры, но всё же пару раз мох просел у неё под ногами, и она чуть не потеряла равновесие. Несколько мгновений она простояла не двигаясь – оглядывала великолепный пейзаж. Они находились на южной стороне кратера, не видимые с окружной дороги и с парковки, где оставляли свои машины туристы.

Полицейский из Боргарнеса отметил место, где обнаружили труп, с помощью сигнального жилета, иначе его было бы проблематично найти вновь, поскольку все каменные глыбы были похожи одна на другую. Даже когда они остановились, Эльма не смогла различить местонахождение трупа. Лишь когда оперативник указал ей рукой, она заметила узкое отверстие, наполовину скрытое мхом. Она даже засомневалась, можно ли называть это пещерой: вероятно, слово «впадина» подошло бы лучше. Отверстие уходило под уклон и выглядело совсем не впечатляюще, но когда Эльма присела перед ним на корточки, она убедилась, что это самая настоящая пещера – гораздо более глубокая и просторная, чем она себе представляла. Вход был узким, а вот пространства внутри хватало, чтобы там мог вытянуться в полный рост взрослый человек, хотя, вероятно, ему и пришлось бы немного пригнуться.

Сайвар воспользовался фонариком их коллеги и направил его в темноту. В луче света стали различимы чёрные своды, и Эльма, протиснувшись внутрь через узкое отверстие, осторожно ступила на неровный пол. Едва она оказалась в пещере, как все внешние звуки растворились, уступив место какому-то приглушённому гудению. Возможно, это её собственное дыхание раздавалось эхом в лавовых стенах. Эльма оглянулась на Сайвара, почувствовав укол страха из-за окружившей ее тесноты. Однако собравшись с духом, она вгляделась вглубь пещеры. Когда свет фонарика выхватил из темноты её недра, у Эльмы перехватило дыхание.

Неудивительно, что мальчики приняли тело за тёмного эльфа. На трупе была тёмная одежда, и лежал он так, что голова была несколько приподнята. Череп был не чёрным, а каким-то серовато-коричневым с отдельными клочьями волос. От лица ничего не осталось – кожи не было, только зияющие пустые глазницы и оскаленные в жуткой улыбке зубы.

Сайвар опустил луч фонарика пониже, и в круге света оказались чёрное пальто, синяя майка и джинсы – потемневшие и превратившиеся чуть ли не в лохмотья от долгого пребывания в сырой пещере. Неожиданно луч света ушёл в сторону. Резко оглянувшись, Эльма различила белое, как мел, лицо Сайвара. Тот развернулся, сделал пару неуверенных шагов и согнулся пополам. В следующее мгновение всё снова погрузилось во тьму, и Эльма услышала, как её коллегу вырвало на осколки лавы.

Два месяца

Они говорили, что это нормально. Мол, это ощущение пройдёт со временем.

– Послеродовая депрессия, – утверждала кудрявая, как овца, акушерка, пока я дни напролёт ревела, лёжа на больничной койке. – Большинство молодых мамочек через это проходят, – добавляла она, сочувственно глядя на меня сквозь свои ужасные очки с хромированными стёклами. Больше всего мне хотелось сорвать их с её лица, швырнуть на пол и растоптать. Этого я, однако, не делала, лишь вытирала слёзы и улыбалась каждый раз, когда в палате появлялся медперсонал. Я делала вид, что всё замечательно и что я несказанно рада ребёнку, который даже не входил в мои планы.

Они все на это повелись – гладили мою дочь по пухлым щёчкам и обнимали меня на прощание. Они не видели, как улыбка сползла с моих губ, стоило мне только повернуться к ним спиной, и как слезы полилисьу меня из глаз, когда я села в такси.

С тех пор как я вернулась домой из больницы, окутавшая моё сознание тьма становится всё чернее, и меня не отпускает страх, что она в конце концов поглотит меня. Никакого восторга или радости я не испытываю – во мне лишь пустота. Я засыпаю, просыпаюсь, и начинается очередной день сурка. А она лежит всё там же – эта тёмноволосая малышка, рождённая в многочасовых муках. Даже её плач превратился в некий фоновый шум, который я едва улавливаю.

В первые недели я боролась с желанием взять и как следует её потрясти, когда она начинала хныкать. Мне хотелось только, чтобы она замолчала и дала мне шанс расслышать мои собственные мысли. В те моменты, когда казалось, что от её завываний у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки, я от греха подальше выходила из комнаты, иначе я бы действительно растрясла её, как тряпичную куклу.

Звучит ужасно, но именно такие чувства меня обуревали. Я злилась. В первую очередь, на неё – за то, что она от меня так много требовала, а во вторую – на весь остальной мир – за то, что ему было плевать на мои переживания. Я даже представляла, как «нечаянно» уроню её на пол или прижму подушку к её лицу – и всё закончится. Этим я бы оказала ей услугу, поскольку мир – безобразное место, полное отвратительных людей. Эти видения и мысли посещали меня по ночам, когда я сутками не смыкала глаз и не могла понять, жива я или уже нет. Я пребывала в некоем пограничном состоянии, ощущая, что влезла в шкуру другого человека, а от меня самой ничего не осталось.

И говоря начистоту – если такое вообще возможно – она казалась мне некрасивой. Банально некрасивой. У неё было недетское лицо: жёсткие черты, крупный нос, а взгляд такой настороженный, как будто в этом ребёнке притаился взрослый человек, отслеживающий каждый мой шаг. Ждущий, когда я совершу оплошность. Она просто не могла быть моей дочерью – той, которую я вынашивала девять месяцев. Во время беременности я успокаивала себя, что как только она появится на свет, все мои мучения окупятся. Однако ощущения того, что они окупились, у меня по-прежнему нет. Как не было, так и нет.

Поэтому я и избегаю её взгляда. Я почти сразу прекратила кормить её грудью и стала давать ей бутылочку – мне было неприятно, что она питается тем, что вырабатывает мой организм, и я испытывала дискомфорт из-за того, что нахожусь к ней так близко. Меня выворачивало от того, как она, посасывая молоко и моргая своими маленькими серыми глазками, смотрит мне прямо в лицо. Когда она начинала скулить, я клала её в коляску, которую толкала взад-вперёд, пока всхлипы не прекращались. Иногда на это требовались минуты, а иногда и часы. Однако в конце концов она неизменно умолкала.

После чего я забиралась в постель и плакала, пока не подступал сон.

К тому времени как на место происшествия прибыли криминалисты, Сайвар более или менее оклемался, но продолжал сидеть в машине. Проведя возле него пару минут, Эльма не выдержала и вышла из автомобиля, поскольку в салоне стало пахнуть так, как пахнет в ночном клубе часов около пяти утра. Прислонившись к дверце, она глядела через лавовое поле туда, где работали криминалисты. Как-то неожиданно окрестности стали погружаться в темноту: небо, что совсем недавно было ясным, затянулось серой пеленой. Гряда облаков затмила солнце, потянуло студёным ветром.

Эльма зарылась носом в шарф, стараясь не зацикливаться на холоде. Немного спустя она заметила, что по грунтовой дороге к Грауброку приближается внедорожник их с Сайваром начальника Хёрдюра. Он проводил время со своей семьёй в летнем домике в долине Скоррадалюр, когда ему по телефону сообщили об обнаружении трупа. Коротко поприветствовав Эльму, он нахлобучил на голову меховую ушанку и направился к криминалистам. К удивлению Эльмы, он шёл через лавовое поле твёрдой походкой, как заправский треккер. Вернувшись назад, Хёрдюр открыл багажник своей машины.

– Гийя настояла, чтобы я привёз вам это, – сообщил он, извлекая из багажника термос и бумажные стаканчики.

– Как это кстати! Передай Гийе мою благодарность, – сказала Эльма, принимая из его рук стаканчик. Супруга Хёрдюра являлась его полной противоположностью: в то время как начальник был сдержанно-формален в общении, его жена отличалась лёгким характером и с первой же встречи стала относиться к Эльме так, будто они знакомы сто лет.

Хёрдюр налил кофе в протянутый Эльмой стаканчик и кивнул в сторону машины:

– Что там с ним?

– Ему немного нездоровится.

– Нездоровится?

– Ну да… – Эльма сочувственно улыбнулась. – Судя по всему, вчера неплохо погулял.

Хёрдюр покачал головой:

– Не староват он для таких развлечений?

– И я о том, – уныло протянула Эльма, осторожно отхлёбывая кофе: он был всё ещё обжигающе горячим.

– Дело, кажется, скверное, – после небольшой паузы изрёк Хёрдюр. Он перевёл взгляд в сторону занятых своей работой криминалистов, облачённых в синие комбинезоны. Несмотря на то, что световой день ещё не закончился, они установили прожекторы, чтобы осветить внутреннее пространство пещеры.

– Тут ты прав, труп выглядит так… ну, будто он пролежал там не один месяц.

– Может, она случайно туда провалилась?

– Нет, не думаю, – покачала головой Эльма. – Учитывая угол наклона, падение вряд ли могло быть фатальным, верно? Вероятнее, что она проникла туда намеренно, чтобы её не нашли. И так бы и было, если бы пещера не показалась мальчикам прекрасным местом для игры в прятки.

– Значит, возможно, она оказалась там именно с целью умереть.

– Да. Видимо, не хотела, чтобы кто-нибудь случайно наткнулся на труп.

– А есть уверенность, что это женщина?

– В общем есть, – сказала Эльма. Оставшиеся на черепе пряди волос были длинными, да и пальто на трупе ей показалось женским. Кроме того, кроссовки на ногах усопшей были размера тридцать шестого или что-то около того. Сама Эльма точно бы в такие не влезла. – Однако Марианна ли это, неизвестно. Хотя вероятнее всего так оно и есть: ведь не так много женщин бесследно исчезло за последние месяцы и годы.

– Да, Марианна – единственная, которая пока так и не нашлась. – Хёрдюр швырнул свой стаканчик в урну, что стояла возле скамейки, поправил шапку и потёр ладони.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем издалека донёсся оклик, заставивший их поднять глаза. Один из криминалистов подзывал их жестом. Хёрдюр немедленно сорвался с места, а Эльма застучала по стеклу с пассажирской стороны. Её даже слегка передёрнуло, когда она увидела, как жутко выглядит Сайвар. Его по-прежнему бледное, как полотно, лицо теперь ещё приобрело и какой-то землистый оттенок. Глядя на Эльму воспалёнными глазами из-под красных, опухших век и пытаясь унять дрожь, он всё же выбрался из машины и изобразил подобие улыбки.

– Дать тебе шарф? – спросила она, хотя и сама вся продрогла.

– Да нет, я…

– Конечно дать. – Она сняла с себя шарф и обмотала им шею Сайвара, стараясь, чтобы он не заметил, как она затрепетала, словно осиновый лист, стоило только ветру коснуться ледяными пальцами её собственной открытой шеи. – А тебе идёт.

– Спасибо. – Его попытка улыбнуться снова провалилась.

– Потерпи ещё чуток и скоро опять сможешь оказаться в своей тёплой постельке. – Эльма слегка подтолкнула его локтем в бок, и они двинулись вперёд.

– Думаешь?

– Честно говоря, нет, – усмехнулась Эльма. – Возможно, нам придётся прокатиться в участок. Но по дороге домой я остановлюсь на заправке, и ты сможешь купить себе что-нибудь жареное и вредное.

– Ой, молчи.

– А что, всё так плохо?

Обычно Сайвар не отказывался от такой еды – Эльма не раз была свидетелем того, как он уплетал пару-тройку хот-догов с сыром и картошкой фри, а на десерт поглощал упаковку чипсов, но так и не наедался.

– Я больше никогда не буду пить, – простонал Сайвар.

– Обнаружено удостоверение личности, – сообщил Хёрдюр, когда подошли Эльма с Сайваром. Стоявший рядом криминалист передал прозрачный полиэтиленовый пакет, в котором находился изрядно отсыревший в промозглой пещере документ. Хотя шрифт потускнел, имя читалось достаточно чётко: Марианна Торсдоттир.

– Сколько времени прошло с её исчезновения? – спросил криминалист.

– Она пропала в начале мая. То есть больше семи месяцев, – ответил Хёрдюр.

– Ну, учитывая обстоятельства, мне кажется, что тело довольно неплохо сохранилось, – заметил мужчина. – Особенно те его части, что были под одеждой, – а значит, практически все, кроме головы и кистей рук. На черепе ещё кое-где сохранились участки мягкой ткани – например, на затылке и на шее. Мы их осмотрели и почти уверены, что в черепе имеется трещина, так что без патологоанатома не обойтись. Будет вскрытие, я полагаю?

– Безусловно, – кивнул Хёрдюр. – Возможно ли, что трещина в черепе образовалась в результате падения?

Криминалист поморщился:

– Вряд ли. Вы же видели, какой в пещере угол наклона. К тому месту, где лежит тело, нужно чуть ли не подползать. Мне представляется, что рана – результат иного воздействия.

Хёрдюр призадумался, а потом изрёк:

– Ну да. Придётся вызывать патологоанатома.

От Эльмы не укрылось разочарование Сайвара. Вызов патологоанатома из Рейкьявика означал два дополнительных часа ожидания на этом холоде.

Мгла подкралась с запада и с поразительной быстротой заволокла небо до самого горизонта, где садилось солнце. Они наблюдали за работой криминалистов практически целый день. К тому времени как прибыл патологоанатом, сгустились сумерки. По факту ему потребовалось не более часа, чтобы оценить ситуацию и сделать забор образцов ткани, после чего тело отправили в Рейкьявик, где на следующий день должно было быть проведено вскрытие.

И патологоанатом, и криминалисты придерживались того мнения, что повреждения на черепе Марианны не являются результатом падения. Помимо прочего, на передней стороне её майки имелось большое, тёмное пятно – возможно, это была кровь. Труп разложился настолько, что полной уверенности быть не могло, но многое указывало на смерть при подозрительных обстоятельствах. В любом случае им показалось странным, что останки Марианны не были помещены в полиэтиленовый мешок или хотя бы накрыты какой-нибудь простынёй. На худой конец, почему его не спрятали за грудой камней? Тот, кто бросил труп в пещере, явно не сомневался, что там его никто не найдёт.

На исходе дня, который показался им вечностью, Хёрдюр, Эльма и Сайвар отправились в полицейский участок Акранеса, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Эльма сидела в совещательной комнате, потягивая четвёртый стакан кофе и выуживая остатки печенья из упаковки, которая на момент их приезда в участок лежала на столе целёхонькой. Сидевший напротив Сайвар, отчаянно зевая, отодвинул от себя лэптоп. Щёки у него слегка порозовели, хотя за весь день он не притрагивался ни к чему питательному, кроме газировки. Бросив взгляд на наручные часы, он посмотрел на Эльму. Почувствовав, что Сайвар на неё смотрит, она оторвала глаза от столешницы.

– Что? – В жёлтом свете потолочного плафона её тоже стало клонить в сон, и она подавила зевок, прикрывая рот рукой.

– Нам не стóит поговорить с дочерью Марианны?

– Я возьму это на себя, – ответила Эльма.

Девочку звали Хекла. Когда её мать исчезла, её взяли в свой дом супруги Сайюнн и Фаннар. Они же занимались воспитанием девочки, когда та была помладше, а в дальнейшем принимали её у себя по субботам и воскресеньям дважды в месяц. Эльме не было доподлинно известно, в связи с чем девочка оказалась на их попечении, однако она была в курсе того, что условия, в которых Марианна растила дочь, оставляли желать лучшего. Сайюнн и Фаннар оказывали всю необходимую помощь во время наиболее активных поисков Марианны весной и выразили готовность к тому, чтобы Хекла проживала у них на постоянной основе.

– Есть ли кто-либо ещё, с кем нам следует связаться? – поинтересовался Сайвар.

– Отец Марианны живёт в Рейкьявике, – вспомнила Эльма. – Однако, если не ошибаюсь, её брат и мать умерли. Других близких родственников у неё не имеется.

Эльма потянулась вниз, чтобы погладить сидевшую у её ног Бирту. Собака Сайвара неизменно предпочитала располагаться поближе к ней, а не к своему хозяину, когда тот приводил её с собой на работу. А происходило это чуть ли не каждый день, с тех пор как Сайвар расстался с девушкой, закончив семилетние отношения. У него не хватало духа оставлять собаку дома в полном одиночестве, так что в полицейском участке её теперь воспринимали чуть ли не обязательной частью обстановки. Бывшая девушка Сайвара уже обзавелась новым бойфрендом, и теперь они ожидали первенца. Сайвар говорил, что рад за них, но у Эльмы имелись определённые сомнения насчёт искренности этих слов. Он был явно не особо доволен и выбором Бирты, которая благоволила Эльме, а не собственному хозяину, хотя и старался воспринимать это обстоятельство с юмором. Эльма замечала, как Сайвар задумчиво глядит на растянувшуюся у её ног собаку, словно посылая ей флюиды с призывом подойти к нему. Бирта, однако, не спешила подчиняться его безмолвному приказу, как и всем остальным командам, которые Сайвар давал ей в присутствии Эльмы, а лишь переводила вопросительный взгляд на последнюю и ждала сигнала с её стороны.

– Я позвоню её отцу, – проговорил Сайвар, не отводя глаз от Бирты.

– Давай, – ответила Эльма, поднимаясь. Бирта тут же вскочила на лапы и засеменила следом за ней в кабинет, где снова разлеглась у её ног.

На бумаге супруги Сайюнн и Фаннар выглядели вполне добропорядочными людьми. Она работала стоматологом, он – инженером. Проживала пара в новой части Акранеса, в доме, напоминавшем тёмно-серую коробку с бетонной террасой. Кроме Хеклы, в семье воспитывался мальчик, которого они сначала взяли на попечение, а в дальнейшем усыновили. Бергюр – так его звали – только что пошёл в первый класс. Когда Эльма впервые встретилась с Сайюнн, та без обиняков рассказала ей, что решение об усыновлении было продиктовано неоднократными безуспешными попытками выносить собственного ребёнка. Не каждый готов стать родителем чужих по крови детей, однако казалось, что Сайюнн и Фаннар любят Бергюра и Хеклу не меньше, чем любили бы своих биологических сына и дочь. Супруги вышли навстречу Эльме с Сайваром и провели их в дом, увешанный фотографиями и рисунками, сюжет которых было непросто расшифровать, поскольку они представляли собой абстрактный набор цветовых пятен. В углах этих полотен красовались написанные неровными буквами имена «Хекла» и «Бергюр».

Хекла сидела у кухонного стола, заваленного учебниками. Чёрная толстовка была ей явно велика, тёмные волосы были собраны в высокий хвост. Когда они вошли, девочка подняла взгляд и вынула из уха беспроводной наушник.

Эльма улыбнулась, и Хекла предприняла несмелую попытку улыбнуться в ответ.

– Может, нам присесть в гостиной? – предложила Сайюнн, указывая вправо. Она пропустила полицейских вперёд, подождала Хеклу и, положив руку на плечо девочки, последовала с ней в комнату. Рядом с Сайюнн, которая на несколько сантиметров превосходила ростом своего мужа, Хекла выглядела чуть ли не Дюймовочкой – для своего возраста она была довольно миниатюрной. Даже не слишком высокой Эльме с её среднестатистическими ста шестьюдесятью восьми сантиметрами девочка была ростом по плечо.

– Сегодня днём… – начала Эльма, когда они уселись. Она наблюдала, как по ходу её рассказа об обнаружении трупа меняется выражение на их лицах. В подробности она не вдавалась, говорила кратко и по делу. Сама Эльма в тот момент старалась не думать об останках, которые давно потеряли сходство с человеком, которым некогда были.

– В лавовом поле у Грауброка? – переспросил сидевший на самом краешке дивана Фаннар. Откуда-то доносились звуки работающего телевизора: писклявые голоса мультипликационных персонажей. – Ничего не понимаю. Как она там оказалась? Она что, сама туда поехала?

– Мы приложим все усилия, чтобы это выяснить, – заверила Эльма. – Останки Марианны будут отправлены патологоанатому, который завтра проведёт более тщательный осмотр и, возможно, точнее установит причину смерти.

– Причину смерти? Но вы же говорили, что она… – Сайюнн бросила взгляд на сидевшую рядом Хеклу и, понизив голос, продолжила: – …что она исчезла по доброй воле.

Нельзя сказать, что эти слова произвели какой-то особый эффект на девочку, хотя, с другой стороны, она была наверняка осведомлена обо всех теориях насчёт исчезновения своей матери, и у неё было достаточно времени, чтобы их обдумать. Понять, что за мысли роются у неё в голове при этих новостях, было невозможно. Она глядела на полицейских своими большими глазами без каких бы то ни было эмоций, и только уголки её рта немного опустились.

– Тогда мы так и считали, – вступил в разговор Сайвар. – Тело обнаружено не было, так что и утверждать что-либо было нельзя. Это являлось одним из наших предположений.

Сайюнн притянула к себе Хеклу, и девочка положила голову ей на плечо. Её взгляд переместился с гостей на стеклянную вазу, стоявшую на журнальном столике.

– Мы с вами свяжемся, как только появится новая информация, – пообещала Эльма.

– Безусловно, расследование будет возобновлено, – добавил Сайвар. – В связи с этим хотелось бы узнать, не вспомнили ли вы чего-нибудь, – может, что-то, о чём вы не упоминали весной и что могло бы быть важным? Нас интересуют любые детали.

– Я даже… даже не знаю, – Сайюнн посмотрела на мужа. – Тебе ничего в голову не приходит, Фаннар?

Тот лишь покачал головой.

– Хекла, – обратилась к девочке Эльма, – в последний раз ты виделась с мамой вечером в четверг, третьего мая, верно? Тебе тогда что-нибудь показалось необычным? Не помнишь?

Хекла покачала головой:

– Она была такой, как всегда.

– А в предыдущие дни? Тебя в поведении мамы ничего не насторожило?

– Не знаю. – Девочка переместила внимание на свои выкрашенные в чёрный цвет ногти и принялась соскребать с них лак. – Ну, она была радостная такая. Думаю, что из-за того… человека. Она постоянно болтала по телефону.

То же самое Хекла говорила и весной. Исследуя лэптоп Марианны, полиция обнаружила бессчётное количество сообщений между ней и мужчиной, с которым она планировала встретиться. Большинство сообщений посылалось через соцсети, доступ к которым получила полиция.

Эльма наблюдала за Хеклой. Прочесть мысли последней было сложно: особой реакции она не выказывала и отвечала только когда ей задавали прямой вопрос. Точно так же вела она себя во время расследования семь месяцев назад. Достучаться до неё было трудно, она ограничивалась односложными ответами, ни разу не заплакав и не проявив каких бы то ни было признаков душевного смятения. Конечно, все дети разные и реагируют на стресс по-своему. Хекла явно принадлежала к тем, кто воли эмоциям не даёт. Да и обстоятельства исчезновения Марианны были не совсем обычными. Вернётся ли она, никто не знал. В определённом смысле пропажа близкого человека отражается на родственниках даже тяжелее, чем его смерть. Неведение, смешанное с переживаниями, держит всех причастных в подвешенном состоянии, и одному богу известно, когда им удастся из этого состоянии выйти.

– И что же теперь? – спросила Сайюнн.

– Как сказал мой коллега, мы возобновим расследование. Как только появится что-то новое, мы с вами сразу свяжемся. Как и в том случае, если нам понадобится дополнительная информация от вас, – сказала Эльма.

Они с Сайваром поднялись, и Сайюнн проводила их до двери.

– Полагаю, Хекле будет полезным получить психологическую поддержку, – сказала она, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что её слова не долетают до девочки. – Для неё это большой удар.

– Разумеется, – успокоила её Эльма. – Я распоряжусь, чтобы с вами связались на этот счёт. Это не подлежит сомнению.

Сайюнн кивнула.

– Ну, а в общем и целом, как она, на ваш взгляд? – спросила Эльма.

– В общем и целом?

– В последние месяцы, я имею в виду. Ей удалось адаптироваться к новым обстоятельствам?

– Да, вполне, – сказала Сайюнн. – Хотя она и не понимает, что ей теперь со всем этим делать. У меня ощущение, что она несколько растеряна. Поэтому я и полагаю, что ей не повредит помощь специалиста. Их отношения с Марианной не были типичными отношениями матери и дочери – Хекле часто не хотелось возвращаться домой после выходных, которые она проводила у нас, так что нам даже приходилось увещевать её.

– Понимаю.

– Вот, – продолжала Сайюнн. – Поэтому в некотором смысле для Хеклы это даже благо. Я не говорю, что смерть матери для неё благо, боже упаси. Однако обстоятельства изменились для неё в лучшую сторону, и я убеждена, что девочка рада тому, что теперь сможет постоянно проживать с нами.

Эльма улыбнулась, хотя это замечание и показалось ей не совсем к месту. Безусловно, Сайюнн и Фаннар жили в более благоприятных условиях, чем Марианна: у них и дом был попросторнее, и машина попрестижнее. Однако, насколько было известно Эльме, Хекла не подвергалась какому-либо вредному влиянию со стороны матери, хотя Марианне и требовалась поддержка со стороны социальных учреждений.

– Когда она впервые оказалась у вас на попечении?

Сайюнн улыбнулась:

– Когда ей было три года – совсем кроха. Она была таким чудесным ребёнком, что мне хотелось прижать её к себе и больше никогда не отпускать.

Пять месяцев

Я была настолько опустошённой не всегда. В детстве я испытывала все чувства: и гнев, и ненависть, и любовь, и печаль. Видимо, я испытала их в таком количестве, что их просто больше не осталось. Эта бесчувственность в теле и в душе и заставляет меня совершать поступки, которые кому-то покажутся отвратительными. Но мне плевать. Кажется, во мне угасли все эмоции, кроме кипящей, клокочущей, пылающей злобы, которую я не в силах унять. Как и в детстве, когда у меня начинали дрожать пальцы, а лицо покрывалось испариной. Я ощущала себя воздушным шариком, который растягивался всё больше и больше, пока наконец не лопался с громким хлопком. Временами я вымещала гнев на родителях, а временами на кукле по имени Маттхильдюр. Кукла была лысая, и у неё закрывались глаза, когда её наклоняли назад. Мне было совсем не интересно катать её в кукольной коляске, как это делали мои подружки, а уж тем более наряжать её и поить из бутылочки ненастоящим молоком.

Один раз я рассердилась не на шутку. Даже не знаю почему: возможно, из-за чего-то, что сделали – ну или не сделали – мои родители. Да и какая разница? Помню только, что захлопнула дверь в мою комнату и изо всех сил пыталась сдержать слёзы ярости, но мне это не удалось. Я стояла посреди комнаты, и мой взгляд упал на Маттхильдюр, которая сидела на моей кровати в своём хорошеньком платьице. Её пустые глаза тупо уставились в пространство, а на губах застыла нелепая улыбка, словно она вечно испытывала какую-то радость. Я схватила её и не задумываясь дважды ударила головой об стену. А потом вошла в раж и принялась неистово бить куклу об стену снова и снова, пока у меня не заболели руки и дыхание не стало прерывистым от напряжения. В конце концов я швырнула Маттхильдюр на пол. Несколько мгновений я стояла неподвижно, будто задеревенела. В тот момент я не понимала, приятное это ощущение или скверное. Злость прошла, но взглянув на валяющуюся на полу куклу с полоской розовой краски на лбу, я прониклась чувством того, что совершила что-то нехорошее. Наклонившись, я подняла куклу, крепко прижала её к груди и стала покачивать, произнося нараспев: Прости меня, прости.

Странное это ощущение – в возрасте шести лет казаться самой себе чёрным пятном на белоснежном полотне: будто весь мир летит в тартарары, и единственное, что ты можешь сделать, это уцепиться хоть за что-то и постараться не упасть. Я пыталась поглубже запрятать свою порочность, но знала, что она никуда не девается – сидит у меня на плече этаким чертёнком, шёпотом отдаёт мне приказы и покалывает своим острым трезубцем. А мне это, сама не знаю почему, доставляет удовольствие – такое, что не может принести ничто иное. Я осознала это не во взрослом возрасте и даже не в подростковом. Я поняла всё ещё в детском саду, где развлекалась тем, что то и дело щипала Витлу. Витла была занудной, уродливой девчонкой, от которой вечно пахло мочой. Она была на год младше меня и всегда говорила хнычущим голосом – даже когда на самом деле ей было весело. Когда бы я ни подумала о Витле, первое, что встаёт перед моим мысленным взором, это текущие у неё из носа сопли, которые она, будто какую-то сладость, слизывает с верхней губы язычком, что проворно, как у ящерки, высовывается изо рта. Каждый раз, когда воспитательница выходила, я подкрадывалась к Витле сзади и щипала её за руку. Та вздрагивала от неожиданности и начинала реветь. Это являлось одной из немногих вещей, что приносили мне радость в тот период. Мне было всего пять лет.

Конечно, это происходило до того, как мои поступки стали приводить к последствиям: маленькие дети ведь не несут ответственности за свои действия, а вот подростки уже несут, хотя, по сути, они те же дети и ещё не отдают себе отчёта в том, что творят, как бы физически ни менялись их тела и ни расширялось мировоззрение. Я обнаружила это в тринадцать лет, когда сфотографировала в раздевалке бассейна одну ужасно толстую девчонку, имени которой уже и не припомню. Мы называли её хрюшкой – это прозвище вроде как рифмовалось с её именем. На перемене я показала фотографию парням из нашего класса. Они заржали, как кони, а та девчонка смотрела на нас, стоя несколько поодаль. Её пухлые щёки зарделись и сравнялись цветом с красным свитером, в котором она приходила на занятия круглый год – каждый божий день. Когда всё вскрылось, мне пришлось перед ней извиняться. Меня вместе с родителями вызвали к директору, в кабинете которого сидели родители той девчонки и глядели на меня как на какой-то отброс, что засорил канализацию у них в доме, в то время как директор читал мне нотацию о травле и её последствиях.

После того случая я большей частью стала вести себя осмотрительнее, чтобы снова не попасться: конечно, я повзрослела и поняла, как важно уметь произвести хорошее впечатление, если хочешь хоть чего-то добиться в этой жизни, и как важно, чтобы никто не догадался о тех отвратительных мыслях, что приходят тебе в голову, хотя те же самые мысли приходят в голову и всем остальным, просто никто не осмеливается их озвучить. Я довольно скоро научилась помалкивать и улыбаться, быть милой и говорить «да».

Большинству окружающих я кажусь самым обыкновенным человеком, хоть и немного вспыльчивым, как говорила моя бабушка. Однако в последнее время я чувствую, что больше не справляюсь с собой: у меня такое ощущение, что моя душа меняет цвет. Она то жёлтая, то синяя, а то и огненно-красная.

 Всё же постарайся быть со своей сестрой поласковее, Эльма: доброе слово-то ведь и кошке приятно.

– О чём ты говоришь? Я всегда с ней нормально общаюсь. – Эльма посмотрела на мать, которая пыталась распутать гирлянду, чтобы затем сразу украсить ей живую изгородь перед домом, хотя уже был десятый час вечера. Задержавшись на работе допоздна, Эльма ещё не успела поужинать. Дома у родителей её ждали жаркое из ягнятины и картофельная запеканка, которые ей предстояло разогреть в микроволновке. Она справилась с едой за рекордное время, при этом ещё и отбиваясь от расспросов по поводу обнаруженного трупа. Любопытство Адальхейдюр не знало границ, и она выпытывала у дочери подробности, хотя та и повторяла ей вновь и вновь, что рассказывать особо не о чем.

– Вот оно как, – проговорила мать, которая явно полагала, что Эльма не совсем с ней откровенна.

Эльма поплотнее закуталась в куртку – она всё ещё не могла согреться после стольких часов на открытом воздухе и теперь мечтала как можно скорее оказаться в своей тёплой, уютной постели. Заметив, как мать безуспешно пытается повесить фонарики на изгородь, она ухватилась за другой конец гирлянды и сказала:

– Давай помогу.

Когда им наконец удалось зафиксировать гирлянду на ветвях, Эльма оглянулась на мать и повторила:

– Я всегда с ней нормально общаюсь, это она…

Вздох матери не дал ей договорить:

– Ох, Эльма, ну почему вы так? С самого детства только и знаете что ссориться.

– Но, мама… – Эльма запнулась в поисках подходящих слов. – Ты же знаешь, каково мне было. Это она всегда меня игнорировала. Прояви она ко мне хоть малейший интерес… – Осознав, что чуть ли не кричит, она прикусила язык, чтобы не сболтнуть лишнего, о чём потом придётся жалеть. – Ты просто уже не помнишь.

– Ах не помню?! – воскликнула мать, но потом улыбнулась: – Насколько я помню, это ты прорезала дырку на её любимом платье.

– Но это же…

– И если память мне не изменяет, именно ты бросила кусок мыла в её аквариум, и все рыбки сдохли.

– Но ведь это…

– И я могла бы продолжить, доченька. Ты ведь тоже далеко не ангел. Изображаешь жертву в ваших сестринских разборках, но часть вины лежит и на тебе.

Эльма почувствовала, как у неё вспыхнули щёки:

– Ты сама говорила, что она даже не хотела, чтобы я появилась на этот свет. Она с первого дня меня терпеть не могла.

– Эльма! Это уж слишком!

– А что такое? – Эльма осознала, что её тон снова сделался выше, чем ей того хотелось бы.

Адальхейдюр расправила плечи.

– Как ты можешь ставить это в вину трёхлетнему ребёнку? Что она смыслила, когда ты родилась? Ей наверняка было непросто вдруг оказаться на вторых ролях. В первые месяцы после твоего рождения она вела себя так, будто она на год младше: снова принялась запихивать в рот пустышку и брать в постель своего плюшевого медвежонка. У неё даже голос изменился, – усмехнулась Адальхейдюр. – Она стала разговаривать… ну, как совсем ещё малышка. Ни с того ни с сего вдруг разучилась произносить букву «Р». Но сестра всегда относилась к тебе по-доброму, Эльма: могла часами лежать возле тебя, гладя тебя по щёчкам. Всегда одним пальчиком, будто боялась сделать тебе больно, – мать улыбнулась. – Единственное, о чём я прошу, это чтобы вы были подобрее друг к другу. Это же такая малость. Признай, что временами ты бываешь чересчур резкой, доченька.

Эльма молчала. Как объяснить матери, каково ей было жить рядом со своей старшей сестрой Дагни? Жить в тени девочки, которую все считали совершенством, когда саму Эльму – всего лишь её младшей сестрёнкой?

– Привет, – донёсся из дома голос Дагни, и Эльма едва слышно охнула. – Есть кто дома?

Адальхейдюр бросила на Эльму многозначительный взгляд:

– Да-да, давайте-ка попьём чайку.

– Вот вы где, – сказала Дагни, открывая дверь на террасу. Она выглядела как балерина: её волосы были собраны в аккуратный пучок, из которого не выбивалась ни единая прядь. Эльма была бы рада больше походить на Дагни, но чуть ли не всякий раз, когда они говорили кому-то, что являются сёстрами, люди удивлялись, и Эльма знала почему: Дагни была красива, а Эльма была… такой, какой была. Не уродиной, но и не красавицей. Она была самой обыкновенной: со светло-каштановыми волосами, бледной кожей и веснушками – пройдёшь и не заметишь. В подростковые годы Эльма пыталась привлечь к себе внимание одеждой и причёской, но все попытки вызывали лишь косые взгляды окружающих: она казалась им странноватой, слегка не от мира сего. А поскольку с мнением, что дурная слава лучше никакой, Эльма была не согласна, она выбрала анонимность и в определённый момент без всяких усилий слилась с окружающей средой, в которой, по сути, её замечало лишь ограниченное число людей.

– А я сегодня хвороста напекла, – сообщила Дагни, улыбаясь и подняв вверх руки с двумя полными полиэтиленовыми пакетами.

– А вот это уже другой разговор, – отреагировала Эльма, которая поймала себя на мысли, что у неё в желудке всё же ещё есть немного места для лакомого десерта. Занеся в дом коробку с оставшимися разноцветными лампочками, которым было не суждено стать частью рождественского декора в этом году, они вошли в кухню.

– Чем сегодня занимались? – поинтересовалась Адальхейдюр, включая электрочайник.

– Ну, я хворост пекла, как видишь. А Видар с мальчиками ходили поплавать, – сказала Дагни, кладя пакеты с выпечкой на стол.

– Молодцы. Бассейн после ремонта – просто загляденье, – заметила Адальхейдюр, выставляя на стол чашки, блюдца и коробку с чайными пакетиками. – Ну так как насчёт моего предложения? У папы юбилей, и я хочу сделать ему сюрприз. Устроим вечеринку. Пригласим только родственников и ближайших друзей. Думаю, что мы могли бы весело провести время. Мне всегда хотелось организовать что-то подобное в качестве приятной неожиданности, но я ума не приложу… ну, в общем, как устраивают такие праздники. Поэтому если вы могли бы взять организацию на себя…

– Мы с Эльмой обо всём позаботимся, – тут же согласилась Дагни. – Верно, Эльма?

– Ну да, конечно, – ответила Эльма. – Мы и банкетный зал можем подыскать.

Вода в чайнике закипела, и, наполнив чашки, Адальхейдюр тоже присела за стол. Выбрав себе чайный пакетик, Эльма опустила его в кружку, от которой поднимался пар.

– Отличная идея, – кивнула Дагни. – Как насчёт того, чтобы съездить в город в субботу? Мы бы и украшения купили, и подарок. Может, и рубашку новую ему подберём, раз уж пойдём по магазинам, и… – она сделала паузу, а потом расхохоталась: – Да уж, надо признать, что устраивать праздники я обожаю!

– Звучит неплохо, – сказала Эльма, погружая хворост в чай. Казалось, что Дагни совсем не претит проводить время с младшей сестрой, и Эльма подумала, что, может, и правда дело исключительно в ней самой: может, это только она всё никак не избавится от старых обид? Наверняка Дагни отдаёт себе отчёт, что не сказала Эльме практически ни слова сочувствия, когда не стало Давида. А разы, когда сестра приезжала к ним с Давидом в гости в Рейкьявик, Эльма могла пересчитать по пальцам одной руки. Порой ей казалось, что Дагни просто не помнила о том, что у неё есть сестра.

Появление в кухне отца вывело Эльму из размышлений. Откусывая хворост, она обнаружила, что добрая половина печенья так и осталась плавать в чаю: она совершенно забыла, что опустила его в чашку.

* * *

Окно в спальне Хеклы было идеальным: оно закрывалось так плотно, что в комнату не проникали никакие посторонние шумы, даже когда снаружи завывала буря. В квартире, где они жили с Марианной, ветер со свистом задувал через щели в оконной раме, не позволяя Хекле сомкнуть глаз по ночам. Другим преимуществом – даже более существенным – являлось то, что здесь окно можно было открывать нараспашку, почти как дверь, и вылезать через него наружу, когда ей хотелось, не будучи никем замеченной. Единственной проблемой было закрыть его снаружи так, чтобы без всяких проблем снова открыть по возвращении. Это было непросто, но всё же некоторое время назад Хекла нашла решение: она зацепляла щеколду резинкой для волос, которую затем закрепляла с внешней стороны рамы, благодаря чему ей удавалось довольно плотно закрывать окно. Ну и пробираться назад в дом было легче лёгкого – стоило только отцепить резинку.

В тот вечер, однако, Хекла боялась, что порыв ветра распахнёт окно и резинка порвётся. Ветер был такой силы, что она растягивалась до самого предела, грозя лопнуть в любую секунду. На всякий случай Хекла нацепила на щеколду ещё две резинки и, пригибаясь, чтобы Сайюнн и Фаннар не заметили её из окна своей спальни, тихонько прокралась вдоль стены дома. Машина ждала её в конце улицы.

Опустившись на пассажирское сиденье, она улыбнулась Агнару. Тот смущённо улыбнулся в ответ и нажал на газ так резко, что мотор издал рык, способный привести в праведный гнев живших в округе людей. Машина сорвалась с места, и Хеклу буквально вдавило в сиденье.

– Это была Марианна, – проговорила она немного спустя. – Та, которую нашли. Труп, я имею в виду.

Агнар перевёл взгляд с дороги на свою спутницу. Вытянув руку, он опустил её на бедро Хеклы:

– А ты в порядке, или…

Она кивнула. Сейчас ей не хотелось говорить о Марианне, но она чувствовала, что должна сказать хотя бы что-то. Агнару явно тоже было непросто подобрать нужные слова. Запинаясь, он произнёс:

– Мне… Я могу что-то сделать?

Хекла взглянула на него, пытаясь понять ход его мыслей. Что он мог сделать теперь? Он и так уже сделал больше чем достаточно.

– У тебя есть деньги? – спросила она в полной решимости на время забыть о Марианне. – Мне безумно хочется мороженого.

Улыбнувшись, Агнар затормозил у магазинчика со сквозным проездом. Они едва успели, поскольку ларёк уже закрывался, и высунувшаяся из окошка продавщица даже не пыталась скрыть раздражения. Через пару минут Хекла уже уплетала мороженое за обе щеки, похрустывая шоколадной крошкой и пережёвывая кусочки лакрицы, пока не почувствовала, что её вот-вот стошнит.

Некоторое время они нарезали круги по городу, а потом остановились у гавани, где Агнар сунул себе под губу табачную жвачку. Хекла этого терпеть не могла – с табаком под губой Агнар выглядел сущим хомяком. Мороженое доедать она не спешила, поскольку знала, что, как только оно закончится, Агнар полезет к ней с поцелуями.

– Может, пора выбросить? – спросил он.

– Ну да. – Хекла перестала наконец скрести ложкой по дну с остатками мороженого и вручила картонку Агнару. Тот сунул её в полиэтиленовый мешок, что лежал на полу позади водительского сиденья. Потом он взял руку Хеклы и стал поглаживать её по тыльной стороне своими длинными, тонкими пальцами. По сравнению с ними её собственные пальцы выглядели в ладони Агнара как-то уж совсем по-детски – коротенькие и пухлые. Хекла чувствовала себя девчонкой-несмышлёнышем, которая непонятно как оказалась в машине с почти двадцатилетним парнем. Прильнув к ней, Агнар начал её целовать, в то время как она пыталась думать о чём-нибудь другом.

Улёгшись в тот вечер в постель, Хекла испытывала угрызения совести. Она много уже чем занималась с Агнаром и наобещала ему с три короба, хотя уверенности, что выполнит обещания у неё не было. Не то чтобы он сделал что-то не так… Просто с каждым его сообщением и взглядом в её глаза она чувствовала, что уже не питает к нему прежнего интереса. Чем больше он к ней лип, тем меньше ей хотелось с ним встречаться.

Он даже уже не казался Хекле привлекательным. Честно говоря, особо привлекательным она Агнара никогда и не находила… Ну может, только в самом начале. И вероятно, потому, что он был первым парнем, обратившим на неё внимание, а во внимании она тогда нуждалась.

Они познакомились однажды вечером в Акранесе, где Хекла оказалась со своими подругами Тинной и Дисой. Девчонки были в восторге от перспективы покататься по городу с ребятами постарше. Они дошли до самого конца улицы, чтобы скрыться от всевидящего ока родителей. Когда небольшой синий автомобиль притормозил у тротуара, они, недолго думая, залезли в него и все втроём плюхнулись на заднее сиденье.

Вышло так, что Агнар сидел бок о бок с Хеклой: высокий и худой, с прыщиками на лице и слишком большим количеством геля на волосах. Их плечи соприкасались каждый раз, когда водитель делал резкий поворот, а потом до упора выжимал газ, стоило им выехать за черту города. Кто-то закурил, и машина наполнилась дымом, а потом ледяным воздухом, когда они опустили окна, чтобы проветрить салон. На обратном пути Агнар, несмотря на подколки и смешки своих приятелей, попросил у Хеклы ее ник в мессенджере. На другой день её ожидало послание от Агнара, и в течение следующих двух недель их общение становилось всё более откровенным. Хекла рассказала Агнару многое из того, о чём никогда раньше не говорила вслух: о маме, о школе, о буллинге и о своей озлобленности. В ответ Агнар произносил только правильные вещи – он понимал её и был готов выслушать. Наконец-то появился кто-то, прочувствовавший Хеклу и желавший некоего продолжения.

Подобные ощущения были для неё в новинку. Тинна и Диса стали её первыми подружками, и Хекла до сих пор не понимала, как такое случилось. В школе в Боргарнесе её никто не замечал, да и родную мать она интересовала постольку поскольку. Время от времени Марианна спрашивала у Хеклы, как дела, но не успевала та начать отвечать, как взгляд матери перемещался куда-то в сторону. Желание Хеклы перейти в другую школу она восприняла как каприз, а когда та заикнулась о том, чтобы мать отпустила её жить к Сайюнн и Фаннару, Марианна просто вскипела от ярости. Будто Хекла была ей чем-то обязана.

Однажды мать в порыве гнева ударила её поварёшкой по голове и прошипела: Ты знаешь, скольким я ради тебя пожертвовала?

Тот день навсегда врезался в память Хеклы, потому что именно тогда она возненавидела свою мать. С тех пор она больше никогда не воспринимала её как маму, а только как Марианну.

Хекла встретилась с Агнаром снова, когда в следующий раз проводила выходные у Сайюнн и Фаннара. Агнар заехал за ней вместе со своим приятелем, поскольку тогда он сам ещё не сдал на права. Во время их первой встречи стояла темнота, поэтому Хекла не смогла толком его рассмотреть. Однако при дневном свете его бледная кожа и угри на лице были настолько явными, что Хекла испытала чуть ли не шок: в её воображении Агнар представлялся совсем иным. На фотографиях, что он присылал ей в приложении, его проблемы с кожей были незаметны, да и костлявые кисти рук не особенно бросались в глаза – теперь же они напоминали Хекле щупальца осьминога. Да и двигался он как-то несуразно – плечи зажаты, руки свисают как плети и раскачиваются взад-вперёд в такт ногам с бьющимися одно о другое коленями. Это оказался совсем не тот парень, что завладел её разумом в последние две недели.

Однако позабыла она о своих опасениях на удивление быстро. Агнару всего-то и требовалось, что делать ей комплименты и обходиться с ней так, будто она особенная. Ничего подобного с ней раньше не происходило. Так что на всё остальное Хекла просто закрывала глаза: она слушала красивые слова Агнара, а на его внешность старалась не обращать внимания. И только теперь она начала понимать, что никаких нежных чувств к нему никогда не испытывала. Агнар был важен Хекле лишь для поддержания её позитивного самоощущения, однако теперь необходимость в подобном отпала. И сейчас вопрос состоял только в том, как ей от него избавиться.

Семь месяцев

Рейкьявик всё такой же, каким я его помню: городишко, который возомнил себя мегаполисом. Большую часть года небо серое, а машины одна другой грязнее. Те, кто отваживаются высунуть нос на улицу, идут быстрым шагом, все в одинаковых утеплённых куртках с натянутыми на глаза капюшонами, – оно и понятно: на что тут любоваться, кроме серости да измороси под завывание ветра?

Как было бы хорошо, если бы не возникло необходимости перебираться сюда!

Ключи от квартиры у меня. В последние несколько месяцев я снимала угол под Рейкьявиком, так что ощущать себя собственником жилья весьма непривычно. Такое чувство, что я ещё слишком молода, чтобы владеть столькими квадратными метрами. Хотя не такие уж это и хоромы – всего-навсего маленькая, дешёвая квартирка в уродливой квадратной коробке, которой не помешал бы косметический ремонт. Позади дома большая площадка, обнесённая покосившимся забором, посередине которой поросшая травой песочница.

Квартира находится на третьем этаже. Когда я преодолеваю последний лестничный пролёт, сердце колотится с бешеной скоростью, ведь под мышкой я тащу девочку, которая совсем не пёрышко, а целая колода весом в десять килограммов.

Пока ищу ключи, я опускаю её на пол, где она и сидит не шелохнувшись в своём красном комбинезоне и таращится перед собой. Руки у неё свисают по бокам, как у куклы, а на лице привычное хмурое выражение: уголки рта опущены, будто она вот-вот заноет.

– Ну вот и наш новый дом, – говорю я, поворачивая ключ в замке. В последнее время я так часто делаю – попусту сотрясаю воздух, обращаясь и к ней, и к самой себе, хотя кто мне теперь ответит? Разве что давящая тишина.

Едва я открыла дверь, в нос мне ударил запах плесени, чего я совсем не ожидала. Занося девочку в квартиру, я оставляю мокрые следы на рассохшемся паркете. Однако не так уж всё и плохо: есть кухня, спальня, в которой нам придётся спать вместе, и гостиная. В гостиной – потрёпанный кожаный диван чёрного цвета, а в кухне – небольшой обеденный стол. Вот и весь интерьер. Разительный контраст с домом, в котором прошло моё детство: тут нет ни рояля в гостиной, ни камина, где потрескивали бы дрова, наполняя вечера уютом. Единственные звуки в квартире – это приглушённые голоса соседей, доносящиеся из-за плохо изолированной стенки, и гул машин с улицы под окном кухни.

У меня ноют плечи и спина, поэтому я вновь сажаю девочку на пол. Она озирается по сторонам, фиксируя своими серыми глазами обстановку нашего нового жилища. Она всё такая же крупная, как и когда родилась. Гораздо крупнее своих сверстников. Через несколько дней после рождения у неё на лице начали вскакивать прыщики. Акушерки говорили, что это нормально, но меня чуть ли не выворачивало наизнанку, когда мне приходилось их касаться. Теперь, слава богу, кожа у неё очистилась, но она по-прежнему не такая, как другие дети. Выражение лица у неё какое-то взрослое. Она ничего не лепечет, не агукает и не улыбается. Зато она умеет надрываться, когда ей что-нибудь не нравится. Ревёт она без слёз, но успокоить её нет никакой возможности. Остаётся только дожидаться, пока она сама не соизволит замолчать. А в перерывах между истериками сидит и пялится в пустоту, от чего я ощущаю себя законченной неудачницей. Конечно, она всего лишь ребёнок, каждый раз напоминаю я себе, но избавиться от чувства, что она с меня не спускает глаз и осуждает, я не могу.

Опустившись на диван, я закуриваю – воздух тут всё равно хуже некуда. Серый дым поднимается к потолку, и я решаю, что эта сигарета последняя. Курить мне теперь в любом случае больше не с кем. Все мои друзья сгинули. Как и мои родители. С тех пор как я переехала, никто мной даже не поинтересовался. Да и плевать. Они всего лишь кучка лузеров без будущего. Я не такая, как они.

Сделав последнюю затяжку, я открываю окно и выбрасываю окурок на улицу, наблюдая за тем, как он оставляет едва заметный след на снегу. Я не знаю ни этих улиц, ни этих домов – они мне совершенно не известны. И вообще, я впервые оказалась в этом районе, только когда приходила посмотреть квартиру. Однако подобная неизвестность меня вполне устраивает – она означает, что и меня здесь никто не узнает. А пока это так, я в безопасности.

Пока это так, мне нечего бояться.

Понедельник

Сайюнн не выносила людей, которые полагали, что возможность родить ребёнка – это нечто самой собой разумеющееся. Вероятно, именно поэтому ей никогда не нравилась Марианна. Сайюнн поднялась, выбросила остатки овсяной каши в мусор и сунула тарелку в посудомоечную машину.

Кофемашина перемалывала зёрна со своим обычным урчанием. Чашка наполнилась чёрной жидкостью, и снова воцарилась полная тишина. Волосы Сайюнн были ещё слегка влажными после душа, а благодаря утренней зарядке по телу расплывалась приятная нега. Однако её мысли вернулись к Марианне, не позволяя ей наслаждаться утренними часами как обычно. Ей вспомнились беспардонные манеры Марианны и её постоянное стремление вызвать у окружающих сочувствие. Временами Сайюнн хотелось прикрикнуть на неё, чтобы она не забывала, что мир не вращается вокруг неё. И это Сайюнн, которая искренне жалела её в день их знакомства! Снова присев у кухонного стола, Сайюнн уставилась в окно вместо того, чтобы открыть газету, что держала в руке.

День их знакомства с Марианной определили два судьбоносных телефонных звонка. Первый был из больницы, где ей сообщили, что и третья попытка ЭКО провалилась. Сайюнн даже не поверила своим ушам и, истерично хихикая, сказала, что это, видимо, какая-то ошибка. Дескать, результаты следует перепроверить. Может, их перепутали с другой пациенткой? Не зря же она чувствует в животе какие-то необычные шевеления: будто внутри неё летают, как по воздуху, крошечные мыльные пузыри. Не зря же она шептала «Здравствуй, малыш!», когда накануне гладила себя по животу. И она могла поклясться, что изнутри кто-то поприветствовал её в ответ, слегка пнув маленькой ножкой или помахав ручкой, ну или что там делают младенцы в утробе матери.

В конце концов Фаннар забрал у неё телефон и обнял. Он прижимал её к себе, а она даже не сразу заметила, что плачет. Неужели она действительно накричала на вежливого доктора на том конце провода? Она, которая никогда не выходила из себя в общении с другими людьми. И отец её говаривал, что в венах Сайюнн кровь не течёт. Жива ли она вообще? Ей казалось, что нет. По крайней мере в те мгновения, что она рыдала в объятиях Фаннара, а мыльные пузырики в её животе лопались один за другим: хлоп, хлоп, хлоп. Прощай, малыш. Прощай тот, кого не было.

Таким был первый телефонный звонок. Второй оказался гораздо позитивнее. Звонили из отдела опеки: у них оказался ребёнок, нуждавшийся в попечителях. Готовы ли они с Фаннаром взять его на воспитание? Никакой эйфории Сайюнн, конечно, не испытала, но у неё затеплилась надежда. Фаннар был настроен скептически, да и сама она задавалась вопросом, насколько велики её шансы справиться с подобной миссией. Однако просматривая онлайн-форумы, где беременные женщины жаловались на боли, усталость, кислотную отрыжку и бессонницу, Сайюнн пришла к выводу, что она сильнее их. Поэтому она согласилась, ребёнка передали им, и она ни секунды не жалела о своём решении.

Хекла. С её непослушными тёмными волосами, застенчивой улыбкой и странными вопросами. Сайюнн понимала, что девочка особенная, немного отличающаяся от других детей: несколько отрешённая и более позднего развития, что, вероятно являлось последствием воспитания, о котором Сайюнн даже не хотелось думать. Она верила, что появление в их доме Хеклы – это не случайность, а скорее Божий дар, вознаграждение за ребёнка, которого она так и не смогла родить сама. Поэтому Сайюнн испытала тяжёлый удар, когда полгода спустя раздался телефонный звонок и ей сообщили, что мать Хеклы готова забрать девочку обратно. Сайюнн плакала даже горше, чем после трёх роковых звонков из больницы, ведь на этот раз речь шла не о каком-то воображаемом существе – плоде её фантазии, а о самом настоящем ребёнке из плоти и крови, о Хекле, которую она обнимала, рядом с которой она могла прилечь, когда та спала, которую она держала за руку на бессчётных игровых площадках, которую она сотни раз целовала в ссадины и шишки и слёзы которой она вытирала и того чаще.

К счастью, Марианна согласилась на то, чтобы девочка проводила каждый второй уикенд у них с Фаннаром, – всё-таки лучше, чем ничего. Супруги брали Хеклу с собой в отпуск, а на Пасху приглашали к себе в летний дом, однако теперь расставаться с ней после каждой встречи стало ещё тяжелее. Сайюнн изо всех сил старалась поддерживать добрые отношения с Марианной в надежде, что однажды та признает, что лучше Хекле всё-таки живётся у них. Но судя по всему, Марианну это не заботило. Сайюнн предпринимала многократные попытки убедить её, по-дружески, конечно, поскольку прекрасно понимала, что рискует навсегда потерять Хеклу, стóит только Марианне отказаться от их поддержки. Однако сколько бы Сайюнн ни увещевала и сколько бы Хекла ни просила, Марианна пропускала их слова мимо ушей.

Услышав шаги в прихожей, Сайюнн допила кофе и отставила чашку. Её ждал долгий рабочий день в стоматологическом кабинете, но сначала ей предстояло собрать ланч-боксы, приготовить одежду и сделать завтрак на двоих. Она не могла сдержать улыбки. Бергюру уже исполнилось семь лет, а в их семью он попал, будучи шестимесячным малышом. Ещё несколько месяцев спустя стало ясно, что он останется у них навсегда. Наконец-то. Сайюнн потребовалась не неделя и не две, чтобы осознать этот факт, и она ходила натянутая, как струна, пока ей в конечном итоге не вручили документы об усыновлении. В отличие от Марианны, мать Бергюра поняла, что мальчику будет лучше у приёмных родителей, и подписала необходимые бумаги. Марианна же упорствовала, игнорируя желания Хеклы и тот факт, что Сайюнн и Фаннар могут предложить её дочери гораздо больше, чем она сама. Казалось, что Марианна даже не особенно любит Хеклу – свою собственную дочь. И в чём Сайюнн была уверена, так это в том, что она вообще не заслуживает Хеклы.

* * *

Вскрытие должно было начаться в девять. Эльма, Сайвар и Хёрдюр вошли в угловую постройку, что являлась частью Национальной клиники, хотя со стороны казалась самым обычным жилым домом. Никаких вывесок на здании не было, так что вряд ли многие могли догадываться, что в его цокольном этаже, в специально спроектированных холодильных камерах рядами лежат трупы. Большинство людей и не подозревало, что там трупы вскрывают и извлекают из них внутренние органы, которые кладут на стальные подносы.

Эльме уже приходилось присутствовать на вскрытиях, так что она довольно хорошо себе представляла, что эта процедура подразумевает. Однако, как только патологоанатом приступил к работе, она осознала, что никогда раньше не становилась свидетельницей вскрытия трупа в схожей стадии разложения. Пока специалист методично исследовал одежду, Эльма глядела на череп, который в свете лабораторных ламп выглядел иначе, чем в пещере. Теперь он казался более реальным, но в то же время и более сюрреалистическим. Эльма всегда находила невероятным, что под кожей каждый человек выглядит вот так, хотя внешне все люди разные. Как бы люди ни мыслили, какие бы чувства ни испытывали, каким бы темпераментом ни обладали, в конечном счёте они все – лишь плоть и кости, которые неминуемо разложатся, превратятся в прах и исчезнут.

По мере того, как патологоанатом с превеликой осторожностью разрезал одежду на трупе, обнажая плоть, Эльма почувствовала, что у неё выворачивает желудок. Кожа мёртвого тела являла собой палитру светло-коричневых и серых пятен. Врач объяснил, что следует действовать крайне аккуратно, поскольку кожа сгнила настолько, что одно неверное движение, и она просто разойдётся. На его касания кожа реагировала так, будто она вовсе и не кожа, а мягкий сыр или каша.

– Нам повезло, что условия в пещере были именно такими: лето выдалось дождливым, и солнечные лучи в пещеру практически не проникали, так что температура там оставалась стабильно низкой, – говорил патологоанатом, помещая одежду в полиэтиленовый пакет и откладывая его в сторону.

– А разве влажность не должна была ускорить разложение? – поинтересовался Сайвар.

– Хороший вопрос, – сказал врач, оживляясь. – Да, обычно влажность способствует более быстрому распаду тканей, однако в определённых условиях в тканях может сформироваться особое вещество, которое называют жировоск. Происходящая при этом химическая реакция не позволяет бактериям и насекомым питаться тканями. В условиях стоячей воды или болота, например, обычно так и случается.

– Но ведь труп находился в пещере, – заметил Сайвар.

– Вот именно, – улыбнулся специалист. – Подобная реакция может произойти и в тесных, сырых пещерах, где воздух неподвижен. Влажный и глинистый пол пещеры порос мхом, в который погрузилось тело, и кожа, можно сказать, спаялась с глиной.

Отдельные фрагменты ткани уже и кожей-то назвать было нельзя. Там, где когда-то тянулись вены и артерии, по которым бежала кровь, теперь оставались лишь прожилки цвета ржавчины. Следя за происходящим, Эльма старалась дышать ровно – ей совсем не хотелось, чтобы её стошнило, как Сайвара днём ранее.

– Однако этот процесс не затрагивает всё тело, – продолжал врач. – Менее защищённые части – такие как кисти рук и лицо, – редуцируются настолько, что мы не наблюдаем ничего, кроме оголённых костей. Правда, пока частично просматриваются сухожилия и связки, поскольку они сгнивают несколько медленнее. Мозг и глаза, естественно, разложились без остатка. А вот на брюшной полости, как вы видите, плоть сохранилась значительно лучше. Помимо того, мягкие ткани сохранились и на черепе, жилах и так далее – однако в основном на затылочной части головы и на других участках, где тело соприкасалось с землёй.

– Есть ли шанс заметить телесные повреждения? – спросила Эльма, отводя глаза от останков Марианны.

– Это мы и попробуем сделать, – кивнул патологоанатом. – Взгляните, например, сюда: невооружённым глазом видны тёмные пятна на коже в области живота и груди – возможно, это последствия пинков или ударов тупым предметом. – Рукой в перчатке он указал на грудь трупа, а затем взял фотоаппарат и сделал несколько снимков. – Повреждение черепа настолько незначительное, что я сомневаюсь, что именно оно и явилось причиной смерти. Смерть, более вероятно, наступила от потери крови в результате побоев. Повреждён лоб, так что тот, кто нанёс удар, либо стоял над Марианной, либо был ниже её ростом.

– А откуда такие выводы? – вмешался Хёрдюр.

– Ну потому что если бы нападавший был выше Марианны, то и череп был бы повреждён на более высоком участке. Это если предположить, что по голове её ударили тупым предметом. Однако, если Марианна в тот момент лежала на земле, определить рост человека, совершившего нападение, не представляется возможным. Эта гипотеза соотносится и с тем, как выглядят остальные повреждения.

– Но если её избивали, почему потеря крови была настолько обильной? – спросил Хёрдюр. – Разве не о внутреннем кровоизлиянии шла бы тогда речь? Если, конечно, не применялось режущее оружие.

– Ну, по голове её ударили тупым предметом – каким конкретно, я сказать затрудняюсь, – ответил врач. – Я не могу определить, из какого участка на теле вытекло больше всего крови. Внутреннее кровоизлияние имело место, но была и значительная потеря крови. – Сдвинув брови, он посмотрел на труп, а затем придвинул к себе стальной столик на колёсах и несколько мгновений созерцал разложенные на нём разнообразные скальпели.

– Вы полагаете, что смерть наступила в другом месте, а труп перенесли в пещеру? – спросила Эльма.

– Да, я полагаю именно так. Насколько я понимаю, там, где её нашли, крови обнаружилось незначительное количество, так что это самый логичный вывод.

– Её забили насмерть? – задал очередной вопрос Хёрдюр.

Патологоанатом отложил фотоаппарат и перевёл взгляд на стоящую перед ним троицу:

– Вероятнее всего, – кивнул он. – Безусловно, тело находится уже в такой стадии разложения, что утверждать на сто процентов, что смерть наступила в результате побоев, сложно, однако учитывая гематомы и повреждение черепа, я бы сказал, что так оно и случилось. Однако я по-прежнему не уверен, что стало точной причиной смерти. Это станет яснее после того, как мы исследуем внутренние органы, – они часто свидетельствуют о характере нанесённых ран.

Вооружившись скальпелем, он улыбнулся полицейским обнадёживающей улыбкой и приступил к работе.

– Для полной уверенности я сравню зубы с рентгеновскими снимками зубов Марианны Торсдоттир, однако полагаю, что с большой долей вероятности можно утверждать, что это именно она, – сообщил патологоанатом спустя пару часов.

Они стояли перед дверью в лабораторию, так что витавший в воздухе запах был более сносным, и перед глазами не было препарированного трупа, но Эльму всё ещё мутило.

В дыхательном горле у Марианны обнаружились следы крови, и хотя кожа на лице не сохранилась, врач почти не сомневался, что ей нанесли в него прямой удар, сломав нос, что и стало основной причиной кровопотери. Кровь заполонила гортань, вызвав проблемы с дыханием. И всё же врач не мог с достоверностью установить, что конкретно привело к смерти: потеря крови, внутреннее кровоизлияние или удушье. Однако практически не подлежало сомнению, что Марианна была жесточайше избита и в результате побоев скончалась за относительно короткое время.

– Хорошо, будем на связи. – Хёрдюр уже поднялся до середины лестницы.

– Ещё один вопрос, – сказала Эльма. – У вас нет каких-либо предположений насчёт того, почему преступник не предпринял меры для того, чтобы спрятать тело? В мусорный мешок, например?

Патологоанатом пожал плечами:

– Ну, тут я не могу сказать. Однако если труп поместить в плотный полиэтиленовый мешок, то всё сохранится гораздо лучше: и волосы, и физиологические жидкости, и ДНК. Возможно, тот, кто оставил её в пещере, понадеялся на природу, которая со временем уничтожит все улики. Вполне логичное решение. Однако у меня большие сомнения, что преступник предвидел химическую реакцию, обусловленную микроклиматом в пещере.

– А её могли перенести в пещеру в мешке?

– Теоретически да, но утверждать этого я бы не стал.

Эльма кивнула. Она размышляла по поводу того, насколько было бы реально пронести труп через лавовое поле в то время года и остаться незамеченным, ведь в начале мая солнце садится чуть ли не в полночь, и вряд ли бы кто отважился разгуливать по каменистой пустоши в поисках подходящего потайного места, да ещё и с ношей в виде покойника. Единственная гипотеза состояла в том, что спрятавший тело прекрасно ориентировался в той местности и, вероятно, заранее знал о пещере. А ещё Эльма была почти уверена, что перенести тело Марианны в пещеру было возможным при условии, что действовали двое.

– Я вышлю вам снимки и предварительное заключение в течение дня, – сказал патологоанатом, прощаясь.

Оказавшись на улице, Эльма с удовольствием набрала полные лёгкие студёного воздуха, и ей сразу же стало легче. Она так и не научилась бесстрастно наблюдать за вскрытием трупов. А уж как можно профессионально заниматься исследованием бренных останков, было вообще выше её понимания. Однако человек, видимо, ко всему привыкает: патологоанатом работал сосредоточенно и невозмутимо, без единого намёка на то, что труп вызывает у него хоть какую-то эмоциональную реакцию. А вот побледневшие лица Сайвара и Хёрдюра свидетельствовали о том, что они с Эльмой в одной лодке. После того как они сели в машину, прошло некоторое время, прежде чем Сайвар наконец нарушил тишину:

– Нам, видимо, стоит перекусить?

– Я, честно говоря, сейчас на еду и смотреть-то не смогу, – покачал головой Хёрдюр, но всё же согласился остановиться на заправке, где продавали сэндвичи.

Проглотив кусочек шоколада и запив его газировкой, Эльма почувствовала, как потихоньку возрождается к жизни, однако съесть чего-то ещё она не могла.

– Нам придётся вновь пройтись по всем деталям, – сказала она, когда они двинулись дальше по дороге в Акранес. – Это дело предстаёт теперь совсем в ином свете, чем весной.

– Ну, весной никто ничего подобного не подозревал – поэтому теперь нам это и кажется таким невероятным. – Сайвар скомкал обёртку из-под сэндвича с креветками. – Я о том, что Марианна оставила дочери записку, в которой будто бы с ней прощалась. Учитывая содержание записки, мы решили, что она села за руль и по доброй воле поехала в Бифрёст, – всё указывало на то, что Марианна собралась свести счёты с жизнью.

– Знаю, – кивнула Эльма. – Поиски усложнялись тем, что машину обнаружили в Бифрёсте возле остановки, где останавливаются в том числе и междугородние автобусы, а это значит, что теоретически Марианна могла отправиться в любую точку страны. Правда, ни один водитель автобуса не смог её вспомнить. Но поскольку собаки никакого следа поблизости от машины не взяли, эта гипотеза имела право на существование.

– А ещё её мобильник, – напомнил Сайвар.

– Мобильник? – взглянула на него Эльма.

– Мы отследили его перемещения и выяснили, что в последний раз он передавал сигнал из Акранеса. Поэтому сперва мы и сосредоточили поиски именно там. Но, конечно, когда её машина вдруг возникла в Бифрёсте, фокус внимания сместился. Всё происходило несколько сумбурно.

– Ты прав, – согласилась Эльма. – Видимо, Марианна заехала в Акранес, прежде чем двигаться дальше в Бифрёст.

– Именно. Однако передача сигнала с её телефона прекратилась в середине дня как раз в Акранесе. Возможно, в нём села батарейка или…

– Или кто-то избавился от него, – закончила за него Эльма. – Не секрет, какую большую роль мобильники играют теперь в расследованиях. Любой человек, который мало-мальски интересуется полицейской хроникой, в курсе того, что телефон можно отследить.

– Вот журналюгам-то будет где развернуться, когда эта новость просочится, – вздохнул Хёрдюр.

Дело Марианны Торсдоттир ещё было свежо в памяти Эльмы. Исчезновение молодых женщин в Исландии – явление нечастое, так что в своё время к нему было приковано самое пристальное внимание СМИ. Однако с Хёрдюром было не поспорить – теперь, когда выяснилось, что Марианну убили, шумиха в прессе поднимется нешуточная.

В ходе проведённого весной расследования почти сразу выяснилось, что Марианна давно страдала от психического расстройства. Ей были назначены медикаменты от депрессии, и в определённые периоды она злоупотребляла алкоголем и принимала наркотики. Записка, которую её дочь обнаружила по возвращении из школы, была нацарапана на обратной стороне почтового конверта и оставлена на кухонном столе вместе с мятой пятитысячной купюрой. Прости. Я люблю тебя. Мама.

Было совсем не похоже на Марианну оставлять подобные послания, но Хекла на этот счёт голову ломать не стала. На оставленные деньги она заказала пиццу и легла спать, когда ещё не было и двенадцати часов. Она даже не задумывалась, почему мать так долго не возвращается, поскольку знала, что в тот вечер Марианна собиралась на свидание. Лишь во второй половине следующего дня Хекла начала испытывать беспокойство. Она пыталась дозвониться до матери, мобильник которой оказался отключен. Когда стало вечереть, Хекла связалась с Сайюнн. Та заехала за девочкой и оповестила полицию.

Едва полиция начала проводить проверку, как выяснилось, что на назначенном свидании Марианна так и не появилась. И только тогда стало понятно, что дело серьёзное. От Марианны не было никаких вестей уже целые сутки. Человека, с которым Марианна должна была встретиться, звали Хафтор. Он работал посменно на заводе ферросплавов в Грюндартаунги[6], как и многие из тех, кто жили в окрýге. К исчезновению Марианны он не имел никакого отношения: они лишь недавно начали встречаться и почти не знали друг друга. Мужчина был явно раздражён, что на свидание Марианна так и не явилась. Он многократно пытался с ней связаться, как подтверждали записи телефонных звонков, но в конце концов махнул на неё рукой.

До этого у Марианны был другой бойфренд – и не один – но все её прошлые отношения заканчивались довольно быстро. Подробности её прежних романтических увлечений полиция не изучала, поскольку связей со своими бывшими Марианна не поддерживала. Из ближайших родственников у неё оставался отец, который проживал в Рейкьявике. Хекла встречалась с ним в последний раз, ещё когда была жива её бабушка. Брат Марианны умер, когда та была беременна Хеклой. В возрасте двадцати пяти лет он наложил на себя руки.

Когда полиция прочесала Акранес и его окрестности в поисках Марианны, автомобиль последней – старый, поржавевший «гольф» – обнаружился в Бифрёсте. Это явилось настоящей неожиданностью, поскольку полиция, проследив телефон Марианны до Акранеса, сосредоточила основные поиски именно там. Имелись доказательства того, что батарейка в телефоне не села, а его просто отключили вручную. Сама ли Марианна отключила его либо за неё это сделал кто-то другой? Полиция посчитала первую версию более правдоподобной.

В машине ничего заслуживающего внимания найти не удалось: ни самого мобильника, ни сумочки, ни пятен крови или других следов борьбы. В салоне был настоящий свинарник: на полу валялись объедки и пустые банки из-под газировки, а также полиэтиленовый пакет, в который были комом запихнуты издававшие затхлый запах купальник и полотенце. Всё указывало на то, что Марианна просто бросила машину на парковке неподалёку от университета Бифрёста и отправилась куда-то пешком либо села на автобус. Несколько дней кряду продолжались поиски в том районе, где стоял «гольф», и на близлежащей территории; были привлечены водолазы, которые исследовали водоёмы по соседству, но Марианна как сквозь землю провалилась. Даже собакам не удалось унюхать никаких следов.

По сути, ничего экстраординарного в том, что женщину не нашли, не было, ведь местный ландшафт характеризуется наличием большого количества расщелин и впадин, провалиться в которые проще простого. И раньше бывало, что люди там бесследно исчезали. В конце концов поиски были приостановлены. Официально дело не закрыли, но основная версия состояла в том, что Марианна добровольно ушла из жизни. Теперь же выяснилось, что данная гипотеза являлась ошибочной, и Эльма обратила внимание на определённые детали, которые должны были бы вызвать у полиции подозрения.

Например, утром в день своего исчезновения Марианна затеяла стирку. Казалось бы, ничего странного, но всё же, когда они осматривали квартиру, у Эльмы возникло лёгкое замешательство при виде влажного белья в стиральной машине. Вряд ли бы Марианну заботили повседневные дела, если бы она и правда намеревалась совершить самоубийство. В квартире царил полнейший беспорядок, кровати были не заправлены, а в холодильнике лежали фарш и замороженная курица. Зачем покупать еду, если собираешься свести счёты с жизнью? Едва ли Марианна надеялась на то, что Хекла сама приготовит себе ужин.

Полиция отсмотрела записи с камер видеонаблюдения в супермаркете, сделанные за день до пропажи Марианны, на которых последняя была запечатлена толкающей перед собой тележку вдоль полок с товарами. Тогда Эльма ещё подумала, что на кадрах Марианна была совсем не похожа на человека, который решил добровольно расстаться с жизнью. Однако потом её мысли перенеслись на Давида: и в его случае она даже вообразить не могла, что он способен на самоубийство, поэтому вряд ли её суждение было объективно. Так что высказывать своих теорий она тогда не стала, а просто наблюдала, как женщина, которая была на несколько лет моложе неё самой, кладёт в тележку газировку и сладости и выходит из супермаркета с двумя наполненными под завязку пакетами. Однако размышления о влажном белье в стиральной машине и о беспорядке в квартире Марианны не давали Эльме покоя, и, возможно, по этой причине она периодически брала файл с документами по делу Марианны и в очередной раз просматривала их. Давид, перед тем как уйти, заправил постель и аккуратно сложил свою одежду в шкаф. Обычно он никогда не заправлял кровать, а несвежую одежду просто сбрасывал кучей на пол возле неё. Это и насторожило Эльму.

С другой стороны, психические проблемы, оставленная дочери записка и брошенная машина подкрепляли теорию о том, что ничего криминального в исчезновении Марианны нет. На неё никто не точил зуб, она не переживала бурный роман, не участвовала ни в каких сомнительных сделках и вообще не была связана ни с чем хоть сколько-нибудь подозрительным. Поэтому после нескольких недель бесплодных попыток разобраться, что же всё-таки произошло, причин продолжать расследование не осталось. Полиция переключила своё внимание на более срочные дела.

Эльме становилось не по себе, когда она представляла, как отреагирует на неожиданный поворот в деле Марианны пишущая братия: перед её мысленным взором вставали аршинные заголовки о некомпетентности полиции Акранеса. Малейшие детали, которые они упустили или неверно истолковали, будут раздуты до колоссальных масштабов. Эльма вновь принялась перелистывать распечатки записей телефонных звонков Марианны и её сообщений в соцсетях. По горячим следам все эти документы были изучены самым тщательным образом. Её мобильник так и не обнаружили, а полученная от телефонной компании распечатка её звонков за предыдущие шесть месяцев ничего заслуживающего внимания не показала. Через компьютер Марианна в основном общалась в соцсети со своими подругами. Там же она обменивалась сообщениями и с Хафтором – тем самым, с которым у неё должно было состояться свидание в тот вечер. Он собирался повезти её на машине в ресторан. Поскольку по телефону Марианна не отвечала, он, пытаясь разобраться, в чём дело, подъезжал к её дому на автомобиле. Записи звонков с телефона Хафтора подтверждали его показания.

Сайюнн, попечительница Хеклы, неоднократно звонила Марианне в течение недели, предшествовавшей исчезновению женщины: они беседовали чуть ли не ежедневно. Эльма не могла вспомнить, что конкретно рассказывала Сайюнн о тех звонках, но сделала себе пометку порасспросить её на эту тему повторно.

Распечатки свидетельствовали также, что Марианна не один раз пыталась дозвониться до Хеклы в районе полудня и несколько позднее в пятницу, четвёртого мая. Будучи в школе, Хекла не отвечала. Занятия должны были закончиться в два часа пополудни, а последний звонок был совершён в 14:27. Но и на него Хекла не ответила: видимо, не успела включить телефон после урока плавания, который стоял в расписании последним.

Вздохнув, Эльма откинулась на спинку стула. В документах она ничего нового не увидела, и никто из упомянутых там людей на роль подозреваемого не тянул. Если бы не разложившиеся останки на столе в лаборатории патологоанатома в Рейкьявике, Эльма пришла бы к тому же выводу, что и раньше: Марианна Торсдоттир исчезла добровольно.

* * *

Стол Хёрдюра был усеян крошками от только что съеденной булочки. Он поводил ребром ладони по столешнице, чтобы из крошек получилась ровная полоска. Его и без того внушительный список задач теперь пополнился вновь открывшимся делом. Плюс ко всему их ещё и пропесочат за то, что не распутали его раньше. Хёрдюр подумывал о том, чтобы попрощаться с полицией в следующем году, – пенсионный возраст был уже не за горами, а запасы энергии истощались. Вернее, не так: энергии-то пока хватало, но удовольствия от своего занятия Хёрдюр уже не получал. Его интерес к профессии ослабевал с каждым месяцем, и ему не терпелось попробовать себя в каком-нибудь ином качестве. Ему хотелось приятно проводить время в путешествиях со своей женой Гийей, как они всегда и мечтали. Хёрдюр начал сознавать тот факт, что отпущенное ему время не безгранично. Особенно острым это осознание стало после того, как Гийе диагностировали рак груди. По словам врачей, опухоль была пока совсем небольшой – ещё не успела разрастись. Однако это не делало новость менее ужасной. Некоторое время Хёрдюр перемещал полоску из крошек туда-сюда по столешнице, а потом собрал их в ладонь и выбросил в стоявшую под столом корзину.

Создавалось впечатление, что каждому второму из его ровесников ставили тот или иной неутешительный диагноз, и он опасался, что и в его случае жизнь пойдёт по трагическому сценарию. Рак, хотя и оказавшийся на поверку не таким серьёзным, как они боялись, показал им всё в новом свете: время бесценно, и Хёрдюр был полон решимости провести отпущенные ему годы не зря. Смерть умеет подкрадываться, когда её меньше всего ожидают: даже в пожилом возрасте людям свойственно верить, что завтра обязательно наступит новый день, а за нынешним годом придёт следующий. Хёрдюра пугало осознание того, что на самом деле это не так.

В дверь постучали, и он стряхнул с ладони последние прилипшие к ней крошки.

– Войдите.

Дверь открылась, и он увидел на пороге Эльму.

– Совещание разве не в четыре?

Хёрдюр бросил взгляд на часы:

– Гляди-ка! Это уже столько времени? Дай мне пару минут – я должен сделать один звонок.

Эльма кивнула и потянула створку на себя. С тех пор как она поступила на службу в отдел уголовного розыска чуть больше года назад, Эльма изменилась. При первом знакомстве она показалась ему весьма суровой – и на то были свои причины. Хёрдюр даже не догадывался о том, что Эльма пережила потерю любимого человека, прежде чем Гийя, всегда всё обо всех знавшая, не поинтересовалась у него подробностями довольно длительное время спустя. Он и вообразить себе не мог, какая это, должно быть, нестерпимая боль, когда уходят самые дорогие тебе люди. Сам Хёрдюр потерял пока только своих пожилых родителей, но за долгие годы он успел морально подготовиться к этому событию. Совсем другие чувства были сопряжены с потерей жены или мужа, или другого ближайшего родственника, которому бы ещё жить и жить. Теперь же Хёрдюр видел, что Эльма, которая только начинала работу в отделе, была сама не своя. Нынешняя Эльма приходила на службу с улыбкой и болтала иногда даже больше, чем требовалось.

Хёрдюр взял телефон и выбрал из списка контактов номер Гийи. Она отправилась в Рейкьявик на радиотерапию. Хёрдюр собирался поехать в столицу вместе с супругой, но не смог, поэтому компанию ей составила их дочь. Утром Гийя пребывала в прекрасном настроении – настолько прекрасном, что у Хёрдюра даже возникло подозрение, что жена радуется тому, что в этот раз он не сможет её сопровождать. Мать и дочь намеревались объединить приятное с необходимым и пройтись по магазинам, пообедать в ресторане и даже сходить в кино. Гийя предупредила, что вернутся они, видимо, поздно. Хёрдюр, в свою очередь, уповал на то, что поход по магазинам с дочерью не слишком её утомит.

* * *

Выражение любопытства на лице Сайвара сменилось саркастической ухмылкой.

– Что? – спросила Эльма, когда её терпение наконец лопнуло.

Ухмылка тут же исчезла, и Сайвар, опустив глаза, попытался создать видимость, что погружён в изучение разложенных перед ним бумаг:

– Ничего. Всё нормально.

– Сайвар, скажи, в чём дело. У меня что, кетчуп на лбу? Или что?

Он снова поднял глаза и покачал головой:

– Нет. Свитер.

– Свитер? – Эльма опустила взгляд. На ней был толстый вязаный свитер, на рукавах которого успели образоваться многочисленные катышки. – Теперь что, этикеткой наружу носят?

– Я надела его наизнанку? – пробормотала Эльма, не поднимая глаз и чувствуя, что краснеет.

Она действительно надела свитер наизнанку. Шёл пятый час, и она уже успела побывать в лаборатории патологоанатома в Рейкьявике и вернуться в участок. Однако до сего момента никто не обратил её внимания на этот казус – возможно, окружающие тоже его не замечали.

– Может, теперь мода такая, – произнёс Сайвар.

Эльма усмехнулась и встала со стула:

– Да нет конечно! У меня есть время, чтобы…

В этот момент дверь открылась, и вошёл Хёрдюр, поэтому Эльма снова опустилась на стул. С переодеванием пришлось повременить.

– Патологоанатом не смог определить точную причину смерти. В дыхательных путях Марианны обнаружена кровь, так что её, вероятно, ударили в лицо. Также имели место внутреннее кровоизлияние и удар по голове, и сложно сказать, что же конкретно привело к смерти, но, вероятно, сути дела это не меняет. Нам известно, что она скончалась от побоев, и этой информации нам достаточно, – с места в карьер начал Хёрдюр, едва усевшись.

Эльма взглянула на лежавшую в центре стола фотографию Марианны. Именно этот снимок они разослали информагентствам, когда было заявлено об исчезновении женщины. Это фото Марианна выставила на своей странице в соцсети – селфи, которое она, видимо, сделала по какому-то особому поводу. По крайней мере, было заметно, что предварительно она навела красоту: чёрная кофта без рукавов на бретельках, уложенные волнами волосы, сардоническая улыбка на подкрашенных красным губах. Невозможно было поверить, что это та же самая женщина, чьё тело сегодня утром лежало в лаобратории на столе для вскрытия.

– Есть некоторые детали, которые, как я помню, показались мне странными, – вступив в разговор, Эльма пересказала свои соображения, возникшие при очередном прочтении документов по делу Марианны, наиболее важные, по её мнению, пункты.

– Из того, что ты упомянула, вряд ли что-либо могло послужить нам тревожным звоночком, когда мы расследовали её пропажу весной, – отреагировал Сайвар, когда Эльма закончила. – Полный холодильник и бельё в стиральной машине едва ли могут быть свидетельствами того, что её убили.

– Нет конечно, но они всё же намекают на определённый душевный настрой, – сказала Эльма. – Я имею в виду, что не выглядело так, будто она собирается покончить жизнь самоубийством. Наоборот, всё указывало на то, что Марианна планировала вернуться домой и провести выходные с дочерью. И ещё: почему бы ей было не выбрать уик-энд, когда дочери не будет дома? Хекла ведь через выходные ездила к патронатной семье в Акранес. Почему Марианна решила осуществить свой план именно тогда, когда девочка должна была остаться дома?

– Да, задним числом, конечно, легко рассуждать, но совершенно бесполезно, – спокойным тоном изрёк Хёрдюр. – Теперь-то мы знаем, что это не было самоубийством, поэтому какой прок размышлять, на что нам следовало бы обратить внимание по горячим следам? Сейчас нам известно, что в тот день Марианна куда-то отправилась из дома. Во сколько она закончила работу?

– В двенадцать, – ответила Эльма. – Хекла вернулась из школы в четвёртом часу, и Марианны дома не было, однако она пыталась дозвониться до дочери в 14:27. Это её последнее действие в телефоне.

– Понятно, значит, мы можем исходить из того, что она вышла из дома в промежутке между двенадцатью и тремя, – констатировал Хёрдюр.

– Ну, вообще-то, не имеется никаких подтверждений тому, что она заезжала домой, – заметила Эльма. – Записку она могла оставить и утром перед уходом на работу.

– Но нам известно, что на работе она находилась до двенадцати, верно? – переспросил Хёрдюр. – А где она, кстати, работала?

– В подрядной компании, которая в основном занимается подготовительными работами в сфере строительства. Марианна сидела там в приёмной, – пояснил Сайвар. – И да: её коллеги подтвердили, что на работе она находилась до двенадцати.

– Хорошо, значит, она могла выехать из города в промежутке между двенадцатью и…

– Сигнал её телефона был зафиксирован в 15:07 вблизи Акранеса, – добавила Эльма.

– Вот, – кивнул Хёрдюр. – Значит, до Акранеса она доехала. Вопрос в том, находилась ли она одна либо в чьей-то компании. И ещё: что её привело в Акранес?

– Возможно, она собиралась с кем-нибудь встретиться? – предположила Эльма.

– Ей никто не звонил и не отправлял сообщений по электронной почте, – сказал Сайвар. – По крайней мере, в её компьютере и в телефоне никаких тому подтверждений не обнаружилось. Единственная причина, по которой она бывала в Акранесе, это чтобы привезти или забрать Хеклу.

– Есть ли вероятность, что Марианна подумала, что Хекла в Акранесе? Она ведь звонила ей несколько раз между половиной второго и половиной третьего, – проговорила Эльма.

– С чего бы ей было так думать? Хекла же была в школе, верно? И обычно приходила домой из школьного бассейна в три, – пожал плечами Сайвар. Откинувшись на спинку стула, он скрестил руки за головой. – Весной мы всё это уже обсуждали. Хекла не в курсе, зачем Марианна пыталась до неё дозвониться, и у нас нет никаких данных по поводу того, что ей могло понадобиться в Акранесе и почему автомобиль оказался в Бифрёсте.

– Я понимаю, – вздохнула Эльма. – Но теперь нам придётся это выяснить.

Некоторое время в помещении стояла тишина. Её нарушил Хёрдюр, постучав ручкой по столу:

– Нам не остаётся ничего иного, как возобновить расследование – опять провести допросы и изучить вещдоки. В общем, рассмотреть всё заново, но уже под иным углом. Наверняка существует что-то, что мы упустили из вида изначально.

– Однако, учитывая недостаток улик, есть ли вероятность, что это дело рук кого-то, с кем Марианна не была знакома и не состояла ни в каких отношениях? – Эльма знала, что такие случаи самые трудные для расследования: никакой видимой причины, убийство по стечению обстоятельств – просто не тот человек оказался не в том месте.

– Вероятность-то есть, – кивнул Сайвар. – Но такое большая редкость.

В Исландии убийства редко происходили по воле случая – обычно всегда существовала какая-то причина, какой бы незначительной она ни казалась, будь это хоть ссора в баре или тёрки с соседями.

Эльма посмотрела в окно, за которым проходили кутающиеся в утеплённые куртки люди. Они шли, втянув голову в плечи и пряча лицо от порывов ветра.

– Машину бросили недалеко от автобусной остановки в Бифрёсте, так что тот, кто её там оставил, предварительно избавившись от трупа, вполне мог сесть на следующий проходящий автобус, – сказала Эльма.

– Да, и если бы не минуло уже семь месяцев, ещё оставался бы шанс, что водитель кого-нибудь вспомнит, – Сайвар устало потёр себе лоб.

– Последними Марианну видели её коллеги, так? – продолжила Эльма.

– Так, и мы их тогда опросили, но у них ничего не вызывало подозрений.

– А человека, с которым у неё было назначено свидание, значит, зовут Хафтор, – вспомнила Эльма.

– По его словам, они так и не встретились, – кивнул Хёрдюр. – Он ей звонил несколько раз, но она не ответила. Его звонки зафиксированы в распечатке.

– А алиби у него было? – перечитывая материалы дела перед их совещанием, Эльма лишний раз удостоверилась, что многие факты звучат неубедительно.

Сайвар снова пожал плечами:

– Да нет. Живёт он один. Поскольку Марианна не отвечала, он якобы расслаблялся дома, а потом сходил на какую-то тусовку.

– Ясно. Значит, нам придётся ещё раз его проверить, – сказал Хёрдюр. – А что с отцом?

– С отцом?

– Я имею в виду отца Хеклы.

– О нём никаких данных. Я так понимаю, даже неизвестно, кто он.

Весной Эльма пыталась это выяснить, но безрезультатно. Кто отец Хеклы, не знал никто, включая её саму. У неё даже не отчество, а матчество: Мариённюдоттир[7].

– Вероятно, имеет смысл прояснить это, – сказал Хёрдюр. – Что ещё? Кто ещё может быть причастен?

– Это, в общем-то, и всё, – ответил Сайвар. – Я имею в виду, что мы поговорили со знакомыми Марианны, с её коллегами, со всеми, кто с ней общался на повседневной основе. Проверили записи телефонных разговоров и посты в соцсетях, но никаких указаний на то, что могло произойти, не нашли. Исчезновению Марианны её подруги не особо удивились, уже не говоря о её дочери. Во время бесед с её окружением мы не заметили и намёка на то, чтобы кто-то желал ей зла.

– Наличие у Марианны проблем с психикой подтвердили только её приятельницы и дочь? – поинтересовался Хёрдюр.

– В документах есть врачебное свидетельство о том, что Марианна принимала антидепрессанты, – пояснила Эльма. – Ну и разумеется, Хекла с трёхлетнего возраста находилась под наблюдением Комитета защиты детей. Тогда же появилась и патронатная семья – я имею в виду Сайюнн и Фаннара.

– Ну, значит, нам придётся переговорить со всеми ними опять, – повторил Хёрдюр и захлопнул лежащую перед ним папку.

– И с чего же нам начать?

В совещательной комнате снова ненадолго повисла тишина. Эльме это дело представлялось каким-то набором разрозненных фактов, и она ума не могла приложить, за что браться в первую очередь. Самым логичным было, конечно, сперва переговорить с ближайшим окружением Марианны и поинтересоваться, не появились ли на сегодняшний день какие-то новые подробности. Но с кого же начать? С Хеклы? С подруг или коллег?

– С Боргарнеса, – предложил Сайвар.

Хёрдюр кивнул:

– Завтра же. Вероятно, лучше всего сначала встретиться с полицейскими, которые вели расследование изначально. А затем неплохо бы пообщаться с её коллегами и подругами. И ещё с тем человеком, который пригласил её на свидание, – с Хафтором.

– А Хекла и её попечители?

Хёрдюр немного подумал и сказал:

– Я буду держать их в курсе того, как идёт расследование, но побеседовать с ними лучше позднее, – он посмотрел на своих коллег взглядом, в котором неожиданно появилась решимость, будто это дело зажгло в нём искру интереса. – То, что мы знаем теперь и не знали ранее, – это что Марианна была убита. Её убили, труп оставили в лавовом поле у Грауброка, а машину бросили в Бифрёсте. Её жестоко избили, расколов ей череп. Судя по гематомам на всём теле, побои продолжались и после того, как её сбили с ног. Нападение не носило сексуального характера, но, возможно, было совершено в состоянии аффекта. Вероятно, из ненависти. У меня есть подозрение, что это дело рук кого-то, кого Марианна хорошо знала.

Один год

«С днём рождения тебя!» я ей не пою, но торт покупаю и ставлю его перед ней. В центре торта одна-единственная свечка. Мы наблюдаем, как она горит, а с улицы доносится шум мусоровоза, который заполняет повисшую между нами тишину. Потом я задуваю свечу и подвигаю торт к ней.

Всё пошло не так, как должно было. У меня существовал план – я сделала всё, чтобы воплотить его, но всё случилось не как я хотела, потому что мир может в одно мгновение развалиться на куски, и одна маленькая ложь может изменить то, как тебя воспринимают люди. В Бога я не верю, но вот о том, наказывает ли меня он, размышляю. Может, эта девочка послана мне в наказание за то, что я натворила? Ведь когда я на неё смотрю, я ничего не вижу и ничего не чувствую. Будто я с ней и не знакома. Будто она – чужой ребёнок. Со своими густыми, чёрными волосами она абсолютно на меня не похожа, и крупная она не по возрасту. Жировые складки у неё на ногах не позволяют натянуть ей ни одни штанишки. Во время беременности я накупила для неё всяких дорогих шмоток, на которые у меня, честно говоря, и средств-то не было, но я поспешила. Она совсем не выглядит как дети в рекламе, и платьица от Ральфа Лорана или Кэльвина Кляйна смотрятся на ней просто нелепо. Они сидят на ней как на корове седло, ведь она не из тех хорошеньких девочек, на которых такой гардероб и рассчитан.

Поначалу я думала отдать её на удочерение. Я представляла себе пару, которая заберёт девочку себе и будет относиться к ней как к собственному ребёнку. Сделай я так, возможно, и мои родители остались бы в Исландии. В последний раз я получила от них весточку в виде письма, которое оказалось у меня в почтовом ящике через несколько дней после рождения дочери. Я сразу же узнала почерк моей матери на конверте и вскрыла его одним рывком, как изголодавшийся ребёнок. В конверт не было вложено ничего, кроме стандартной открытки с заранее набранным поздравлением, под которым мать от руки приписала их имена. Не мама и папа, а просто имена, будто я и не дочь им, а какая-то дальняя родственница.

Поэтому я пытаюсь снизить ожидания, когда следующим днём держу в руках конверт, который моя мать надписала своим витиеватым почерком. Конверт испачкался и помялся – видно, почтальон случайно уронил его в лужу. Войдя в квартиру, я кладу его на кухонный стол и готовлю себе кофе, стараясь дышать ровнее. Я беру конверт в руку, только когда сажусь к столу с чашкой кофе. Конверт тонкий, но внутри него что-то подвижное. Я распечатываю его, и на стол выпадает тоненькая серебряная цепочка, рассчитанная на детскую шею. На цепочке – маленькая серебряная подвеска, на которой выгравирована буква Х – первая буква имени моей дочери.

* * *

Сайюнн услышала смех, едва открыв дверь. Такой смех, от которого начинает болеть живот и становится трудно дышать. Когда она сама в последний раз так смеялась? Похоже, ещё в подростковом возрасте. Фаннар был всем хорош: добрый, понимающий, надёжный и верный, но только совсем не смешливый. Иногда они, конечно, над чем-нибудь вместе посмеивались, но никак не до колик в животе – смехом, похожим на тот, что доносился сейчас из комнаты Хеклы.

Сайюнн подошла к её двери, но, прежде чем постучать, ещё пару мгновений послушала: хотя бы так она могла заново пережить те времена, которые, по крайней мере в её памяти, были полны заманчивых перспектив. Когда она была подростком, ей казалось, что так будет всегда, будто зрелость придёт совсем не скоро, а она навсегда останется этой юной девушкой, которая не обязана решать, как ей быть и что делать со своей жизнью. Было ощущение, что время тянется бесконечно, но теперь, оглядываясь назад, Сайюнн не могла поверить, насколько коротким был этот период молодости. Зрелость подкралась незаметно, и не успела она оглянуться, как всё поменялось. Подруги у неё были всё те же, но, встречаясь, они больше не лежали бок о бок на кровати, не слушали музыку на кассетах и не обсуждали парней. Нет, теперь они говорили о кредитах, политике и повышении зарплат. О своих мужьях, детях, коллегах и знакомых. Они никогда не смеялись так, как смеются сейчас девочки.

– Хекла? – Сайюнн осторожно приоткрыла дверь, и подружкам удалось наконец немного отдышаться. Они лежали на кровати, разумеется, с телефонами в руках, а их носки были свалены в кучу на полу.

– Да, – приподнявшись на кровати и всё ещё пытаясь унять смех, произнесла Хекла.

– Останетесь на ужин, девочки? Я думала заказать пиццу.

– О, йес!.. – воскликнула Диса, а потом спохватилась: – То есть да, спасибо.

– Мне только у мамы нужно спросить, – сказала Тинна.

– Мне, вообще-то, тоже, – добавила Диса.

– Я позвоню вашим мамам, – предложила Сайюнн, подумав, какие они всё же милые девчонки, всегда вежливые и обходительные, но очень разные. Тинна – высокая, с копной белокурых волос (возможно, крашеных), крупная, но без лишнего веса. Она была поспокойнее, чем Диса, говорила немного, но когда говорила, то по делу. Не то чтобы застенчивая, скорее сдержанная – себе на уме. Диса – её полная противоположность – была начисто лишена всякой застенчивости и болтала с Сайюнн так, будто они сверстницы. Сайюнн даже иногда забывала, что Дисе всего лишь пятнадцать лет – так её увлекали их беседы на кухне, пока Тинна и Хекла были погружены в свои телефоны.

Сайюнн хорошо знала родителей обеих девочек, особенно матерей. Благодаря дочерям они и сами сдружились – настолько, насколько это было возможно женщинам их возраста. Это тоже являлось одной из тех перемен, что произошли по мере того, как Сайюнн становилась старше: у неё больше не было закадычных подруг – таких как прежде, которым бы она доверяла как самой себе и которые бы знали всю её подноготную. Сайюнн и её нынешние приятельницы вели беседы за чашкой кофе, иногда даже делились секретами и немного сплетничали. Это их сближало, но никогда до такой степени, чтобы стать подругами не разлей вода, и ровно настолько, чтобы преподнести себя в самом выгодном свете.

Сайюнн прикрыла дверь, и почти сразу за ней снова раздался смех. Ей подумалось о том, была ли Хекла настолько же весёлой, живя с Марианной. Наверняка нет. В школе в Боргарнесе у неё были вечные проблемы с друзьями, вернее, с их наличием. Хекла призналась в этом Сайюнн одним воскресным вечером, ещё до того, как пропала Марианна. Сайюнн заметила, как с течением дня растёт тревога девочки: с каждой минутой её ответы становились всё более односложными, а взгляд всё более отрешённым, пока Сайюнн наконец не усадила её перед собой и не спросила, что происходит. Именно что происходит, а не всё ли в порядке.

Хекла расплакалась и рассказала, что в школе ей всегда одиноко, а чувствовать одиночество среди людей, это гораздо хуже, чем когда рядом нет вообще никого. «Пожалуйста, пожалуйста, не отправляй меня обратно!» – слёзно умоляла Сайюнн девочка, и той, конечно, ничего не оставалось, как взять телефон, позвонить Марианне и объяснить ей ситуацию. Не лучше ли Хекле остаться в Акранесе, пока её душевное состояние не придёт в норму? Нет, конечно: Хекла должна ходить в школу! На том конце провода, как и всегда, не прозвучало ничего, кроме безразличия. И это называется мать! Но теперь-то беспокоиться об этом больше не придётся, подумала Сайюнн, набирая номер матери Тинны.

* * *

Когда вернулся Хёрдюр, Гийя сидела у кухонного стола. Рядом с ней на детском стульчике восседало новейшее дополнение к целой ораве внуков – внучка номер пять, премилая девчушка с симпатичными кудельками, которой совсем недавно исполнился год.

– Значит, не поработать бебиситтером ты не можешь? – спросил Хёрдюр, открывая холодильник. Ему ли было не знать, что после радиотерапии Гийя часто чувствовала усталость, да ещё и все эти пакеты с покупками, что он увидел в прихожей, едва войдя в дом: в городе Гийя с дочерью явно не сидели сложа руки. И вот теперь, вместо того чтобы отдыхать, она ещё и присматривает за внучкой! Про покупки он, однако, даже не заикнулся: не хотел выступать в роли обвинителя.

– Ой, да перестань ты, – ответила Гийя, не отводя глаз от девочки, которую как раз кормила. – Это для меня гораздо лучший отдых, чем валяться на диване, задрав вверх ноги.

– Да, но разве врачи не рекомендуют…

Гийя перебила его на полуслове:

– Если уж мне завтра помирать, то я лучше проведу свой последний день с родными людьми, чем в одиночестве лёжа в постели.

Хёрдюр только хмыкнул, не понимая, как она так легко может говорить о смерти. Ему от таких высказываний становилось не по себе. Гийя улыбнулась, и морщинки у неё вокруг глаз стали заметнее. Сама она на них сетовала, а вот Хёрдюр находил их прекрасными, поскольку они придавали взгляду Гийи теплоту и весёлость. Он сразу вспоминал, какой замечательной была их совместная жизнь и сколько они вместе хохотали от души. И когда Гийя улыбалась Хёрдюру, ему не оставалось ничего иного, кроме как улыбнуться в ответ, положить руки ей на плечи и поцеловать в макушку.

На время лечения Гийя сократила себе рабочую нагрузку – по крайней мере, официально. Она полагала, что Хёрдюр даже не догадывается, что она каждый день заглядывает на работу и берёт кое-какие дела на дом, помимо того, что ещё и присматривает за пятью внуками. И это вопреки указаниям доктора не утруждаться. Надо бы ему, конечно, побеседовать с детьми и попросить их поберечь мать в течение тех недель, что идут процедуры. Однако сделать это нужно так, чтобы не узнала Гийя, иначе потом разговоров не оберёшься!

Усевшись напротив внучки, Хёрдюр скорчил смешную физиономию. Девочка склонила голову набок и уставилась на него своими глазищами. Общение с малышами не было сильной стороной Хёрдюра – он никогда не знал, что им говорить и как себя с ними вести. А если он вдруг начинал сюсюкать, как это делают многие, когда имеют дело с маленькими детьми, то чувствовал себя полнейшим идиотом.

– Может, закажем что-нибудь на вечер? – спросила Гийя. – Я не успела зайти за продуктами, а холодильник почти пустой.

– Я позвоню, – сказал Хёрдюр, поднимаясь и выходя в гостиную.

Гийя сунула кусочек хлеба с паштетом в рот внучке, но та его моментально выплюнула, выпустив при этом фонтанчик слюны, которая потекла у неё по подбородку.

– Ты наелась, радость моя? – сказала Гийя, вытирая ей ротик нагрудником. – Давай-ка узнаем, не захотят ли Сибби и компания поужинать с нами, – громко обратилась она к Хёрдюру. – Они должны вот-вот прийти.

– Да, так и поступим, – отозвался тот, набирая номер сына и борясь с непреодолимым желанием растянуться на диване и закрыть глаза. Гийю он обожал и часто размышлял о том, что лучшей спутницы жизни ему было не найти. Однако иногда ему хотелось, чтобы они были хоть чуточку более похожими друг на друга в плане характера: Гийя испытывала самую большую радость, когда их дом был полон людей – и взрослых, и детей – со всеми вытекающими отсюда обязанностями. Разумеется, Хёрдюру это тоже доставляло удовольствие, но главное было не переусердствовать: временами ему не хотелось ничего иного, кроме тихого вечера наедине с женой.

* * *

Пол в душевой бассейна «Ядарсбахки» был почти сплошь покрыт мыльной пеной. Несколько девочек, у которых только что закончилось занятие по плаванию, развлекались тем, что набирали в ладони мыла из висящего на стене дозатора и соревновались, кто надует самый большой пузырь. Ступая с превеликой осторожностью, чтобы не растянуться на скользком полу, Эльма пробралась в единственную свободную кабинку. Наскоро переодевшись в купальник, она ретировалась из душевой, радуясь тому, что больше не слышит стоящего там оглушительного визга вперемешку с хохотом.

Сочетание сумерек и подводной подсветки, отблески которой заколебались, когда Эльма погрузилась в бассейн, создавало почти мистическую атмосферу. Из-за того, что воздух был напоен прохладой, вода ощущалась тёплой, вызывая вдвойне приятные эмоции, и она без промедления начала заплыв. Вода нежно ласкала тело, и едва Эльма окунулась в неё с головой, оставляя на поверхности почти все звуки, ей, как и всегда, почудилось, что она проникает в какой-то совсем иной мир. В качалке она на долго не задержалась – в это время дня там было не протолкнуться: люди вставали в очередь к малочисленным тренажёрам, установленным на террасе спортивного центра.

Проплыв дорожку бассейна сорок раз туда и обратно, Эльма вышла и опустилась в джакузи. После интенсивного плавания дышала она прерывисто, но вскоре по телу разлилось сладостное тепло, и усталость как рукой сняло. Снаружи не доносилось ни звука, и всего несколько человек наслаждались джакузи вместе с Эльмой. Мельчайшие капельки влаги поблёскивали в свете уличного фонаря, и, сомкнув веки, она подставила им лицо.

Кто-то ухватил её сзади за плечи так внезапно, что на мгновение она даже перестала дышать.

Резко обернувшись, она воскликнула:

– Сайвар! Ты что, хочешь меня утопить?

Тот усмехнулся и опустился в джакузи рядом с Эльмой:

– Я так и знал, что ты тут.

– И решил напугать меня до полусмерти? – она вдруг осознала, что после купания лицо у неё, должно быть, всё в красных пятнах. После физической нагрузки оно временами напоминало топографическую карту, ну или какое-то изделие, выполненное в технике лоскутного шитья.

– Виноват, – ухмыльнулся Сайвар.

– А тебе следовало бы поплавать со мной – физическая активность тебе не помешает.

– Ты что же, намекаешь, что у меня лишний вес?

– Нет, ничего подобного я в виду не имела.

– А вот мне как раз показалось, что именно это ты имела в виду, – сердито взглянул на неё Сайвар.

Эльма закатила глаза – воспринимать обиженную физиономию Сайвара стоило с известной долей скептицизма. Он был известным любителем троллинга, на который Эльма уже неоднократно велась. Озорная искорка в глазах Сайвара нивелировала все сомнения – он просто её разыгрывает.

– Кстати говоря, – сменила тему Эльма. – Я ещё раз просмотрела записи с телефона: между звонками Марианны дочери очень короткие промежутки. Такое впечатление, что что-то произошло и она набирала номер Хеклы с интервалом в несколько минут. Напрашивается вывод, что дело было срочное.

– Хмм, – протянул Сайвар, опуская затылок в воду, чтобы намочить волосы. – Какие у тебя предположения?

– Не знаю что и предположить. Кроме того, Сайюнн неоднократно звонила Марианне в течение нескольких дней до её исчезновения. – Сидеть в джакузи становилось жарко, и Эльма немного приподнялась из воды. – Речь, должно быть, шла о Хекле. Возможно, Марианна поехала в Акранес, полагая, что Хекла находится там.

– Может, и так, – кивнул Сайвар. – Но это всё равно не объясняет, почему её обнаружили мёртвой в лавовом поле у Грауброка. Если ты, конечно, не намекаешь, что её убила Сайюнн.

Мужчина лет шестидесяти – шестидесяти пяти погрузился в джакузи бок о бок с ними, протянул руку, чтобы включить гидромассаж, откинулся назад там, где струя была наиболее сильной, и закрыл глаза.

Эльме пришлось говорить на полтона выше, чтобы Сайвар расслышал её, несмотря на шум воды:

– Нет, я не об этом. Просто размышляю: что там могло случиться по пути? И не скрывает ли что-то Хекла? Может, она всё-таки поехала в Акранес? Есть ещё и вероятность, что это как-то связано с семьёй Марианны. Или с тем, кто назначил ей свидание. Может, этот Хафтор заехал к ней пораньше, а Марианна находилась в некой неприятной ситуации или даже в опасности. Но тогда зачем звонить Хекле? Почему было не вызвать службы экстренной помощи?.. Или…

– Эльма, я слышу тебя урывками, – перебил её Сайвар, не поднимая век.

Эльма слегка ткнула его локтем в бок и обречённо покачала головой. Может, и хорошо, что Сайвар не расслышал её: она и сама чувствовала, что обрушила на него какой-то несвязный поток сознания. Временами работа захватывала её настолько, что она ни о чём другом и думать не могла. Другое дело Сайвар – он умел отключаться и теперь сидел рядом с ней совершенно расслабленно. Надо было, видимо, Эльме у него поучиться. Однако, когда речь шла о таком серьёзном происшествии, это было ох как не просто. По примеру Сайвара она тоже откинулась на спину и закрыла глаза. Совсем скоро подводная струя перестала бить, и в джакузи вновь наступила тишина.

– Так о чём ты говорила? – полюбопытствовал Сайвар, приподнимаясь.

Эльма бросила косой взгляд на сидевшего рядом с ними мужчину и едва слышно сказала:

– Я говорила, что нам надо тщательнее расспросить Хеклу. Если кому-то и может быть что-то известно, то ей.

– Согласен. Завтра и расспросим, – кивнул Сайвар.

– Нам надо бы проверить и… – начала было Эльма, но её слова утонули в булькающих звуках, потому что пожилой мужчина опять запустил гидромассаж. Сайвар склонил голову, чтобы лучше её слышать, но Эльма лишь махнула рукой. Она опустила голову на бортик бассейна и стала смотреть, как в воздухе пляшут частички пара.

Восемнадцать месяцев

Акушерки говорили, что со временем станет полегче, и судя по всему, они-таки оказались правы. Теперь, когда я начала работать, кое-что действительно стало легче. Мы просыпаемся, я одеваю её и отвожу к няне. Целых восемь часов мне не нужно думать ни о чём, кроме себя самой и своей работы. А работу свою я люблю. Я устроилась секретарём в адвокатское бюро в центре города. В мои обязанности входит быть стильно одетой, отвечать на телефонные звонки, регистрировать клиентов. Я веду учёт консультаций, отправляю письма и наконец снова чувствую себя самой собой. Большинство адвокатов мужчины, но есть и одна женщина. Она высока ростом и исполнена достоинства, всегда в брючных костюмах, с безупречной укладкой и длинными ухоженными ногтями. Она на несколько лет старше меня, и мы иногда болтаем за чашкой кофе. Мне очень хочется быть её подругой, но ещё больше мне хочется быть ей. Когда никто не видит, я изучаю веб-страницу юрфака и мечтаю, что однажды так оно и случится. Я с головой погружаюсь в эту жизнь, что так далека от жизни, которую я веду последние пару лет. Однако рабочий день заканчивается, и реальность снова показывает мне свою самую неприглядную сторону: я мать-одиночка, живущая в уродливой многоэтажке, и у меня нет ни времени, ни средств на то, чтобы получить диплом.

На дорогах пробки, но я не спешу, хотя уже опаздываю. Когда я наконец добираюсь, понимаю, что няня недовольна, буквально с порога. Дверь распахивается, едва я успеваю постучать, и она возникает на пороге с девочкой на руках.

– Припозднились вы, – упрекает она, смахивая с лица прядь спутанных волос мышиного цвета. На правой щеке у неё огромное фиолетовое родимое пятно, которое неизменно приковывает к себе мой взгляд. Оно занимает полщеки и очертаниями напоминает какой-то остров.

– Простите, задержалась. Больше такого не повторится. – Выдавливаю я из себя улыбку, стараясь не думать о том, что лицо моей дочери находится в нескольких сантиметрах от этого отвратительного дефекта.

– Постарайтесь уж, – отвечает няня. – Я не могу иметь дела с теми, кто не уважает моё время. Кроме вашего ребёнка полно других детей. Я заканчиваю в пять.

– Конечно-конечно, я понимаю, – говорю я, принимая из её рук свою дочь. Какая польза указывать няне, что времени всего-то десять минут шестого? И что бы такого важного она успела сделать за эти десять минут, интересно?

– В следующий раз мне придётся взять с вас денег.

– Это больше не повторится. – Снова улыбаюсь я, хотя мне так и хочется вмазать ей по лицу, на котором нет и намёка на макияж.

Няня почти выталкивает меня за порог, даже не дав возможности надеть на ребёнка уличную одежду. Естественно, оказавшись у меня на руках, девочка начинает верещать, и мне приходится чуть ли не бегом возвращаться к машине, прижимая дочь к одному боку, а её одежду – к другому.

– Чёрт, – бормочу я, роняя на свежевыпавший снег варежку. С трудом открыв дверцу, я усаживаю девочку в детское кресло. Она визжит, как поросёнок, из носа у неё вылетают сопли, прилипая к щекам. Ну почему дети такие грязнули?! Пока я пытаюсь её пристегнуть, она колотит меня по лицу и дёргает за волосы. Я испытываю непреодолимое желание завизжать в ответ, но прикусываю губу и считаю до десяти. Когда я оборачиваюсь, чтобы поднять варежку, у меня по спине пробегают мурашки.

– Это вы уронили? – спрашивает мужчина, протягивая мне коричневую рукавицу.

– Да, спасибо, – говорю я, одновременно замечая его прямой нос и тёмные брови.

– Тяжёлый день? – улыбается он.

– Ну, вообще-то да, – отвечаю я со смешком и смахиваю с лица волосы, надеясь, что выгляжу ещё более-менее сносно. На работу я всегда хожу при параде: собираю волосы в тугой узел или выпрямляю, подвожу глаза чёрным карандашом и регулярно наношу на губы блеск.

– Как она вас, – говорит он.

– Что, простите?

– У вас кровь на щеке.

– Ой, – только и говорю я, провожу рукой по щеке, и её начинает щипать. – Да она устала, бедная… Кажется, день немного не задался у нас обеих. – Я пытаюсь перевести всё в шутку, но тут сознаю, насколько нелепо я, должно быть, выгляжу. Причёска, бывшая ещё несколько минут назад аккуратно уложенной, растрепалась, щёки наверняка пунцовые от оплеух, которыми меня наградила собственная дочь. И плюс ко всему на ногах у меня нейлоновые колготки и туфли на высоком каблуке, несмотря на пронизывающий ветер и снегопад. В общем, образцовой матерью я совсем не выгляжу – но это не новость.

– Да ничего страшного. Могу себе представить, каково это.

У меня на этот счёт большие сомнения, но я помалкиваю. Смущённо улыбаясь, я киваю и делаю шаг к машине – внезапно у меня возникает желание как можно скорее смыться.

– А теперь за папой заедете? – спрашивает незнакомец до того, как я успеваю сесть в машину.

Я замираю, внутренне ликуя. Этот вопрос означает лишь одно.

– А папы у нас нет – мы вдвоём.

– Вот оно что, – произносит мужчина: теперь его очередь смущаться.

Тогда я решаю облегчить ему жизнь и, прежде чем он успевает сказать что-то ещё, выпаливаю:

– Я оставлю вам свой номер.

Он звонит на следующий день, и мы договариваемся о встрече. Поскольку я в этой жизни одна как перст, да и няню ещё поди найди, мне не остаётся ничего иного, кроме как пригласить его к себе. В его голосе я улавливаю колебание. Он бы наверняка предпочёл встретиться где-нибудь в ресторане или в баре – подальше от ребёнка и от квартиры, кричащей всем своим видом, что в ней живёт мать-одиночка. Однако потом он всё же соглашается. Да, он готов прийти. Почему бы не сегодня вечером? Звучит неплохо. Даже лучше, чем неплохо, – хочется сказать мне. Сколько же времени прошло с тех пор, как я проводила вечер с кем-то ещё, кроме неё? Даже и вспоминать желания нет.

Вечером она будто почувствовала, что что-то произойдёт: ноет, пока я её мою, и снова ноет, когда я переодеваю её ко сну, да ещё и есть отказывается. Когда она в таком настроении, просто нытья ей, конечно, мало: ей надо царапать меня, кусать, бросаться на пол, рискуя заработать синяки и шишки. Я подхватываю её за голову, чтобы она её себе не разбила, а она впивается ручками мне в лицо и сжимает щёку, насколько хватает её силёнок. Я вскрикиваю и прежде, чем сознаю, что делаю, наотмашь ударяю её по лицу. Непроизвольная реакция. Звон пощёчины эхом отдаётся во всём доме. Следующие пару мгновений стоит мёртвая тишина. Но только пару, потому что по их истечении она поднимает такой крик, что мне кажется, будто я глохну.

Я бросаю взгляд на часы, вижу, как уже поздно, и тоже даю волю слезам. Они текут в три ручья, обжигая мои расцарапанные щёки. Рефлекторно бросив взгляд в зеркало, я вздрагиваю при виде самой себя: опухшие глаза и пурпурные щёки с глубокими царапинами. И как же я теперь встречусь с этим мужчиной? Как я теперь вообще с кем-то встречусь?! Девочка всё ещё корчится на полу, а я распрямляю спину и смотрю на неё, чувствуя, как у меня подёргиваются пальцы. Во мне бурлит гнев. Это она во всём виновата! Как же мне хочется в неё вцепиться и зашвырнуть в спальню. Чем дольше я на неё смотрю, тем неистовее моя ярость, и, не в силах её обуздать, я истошно кричу:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бродни – рыболовные штаны, сшитые вместе с сапогом (здесь и далее примечания переводчика).

Вернуться

2

Акранес – город, расположенный в заливе Фахсафлоуи примерно в 50 км от Рейкьявика.

Вернуться

3

Боргарнес – город примерно в 37 км севернее Акранеса.

Вернуться

4

Патронатная семья оказывает родителям поддержку в воспитании ребёнка.

Вернуться

5

Вестюрланд – один из регионов Исландии, расположенный в западной части страны.

Вернуться

6

Грюндартаунги – промышленная зона в общине Квальфьярдарсвейт, находящейся примерно в тридцати минутах езды от Боргарнеса.

Вернуться

7

У большинства исландцев вместо привычной нам фамилии есть только патроним, соответствующий нашему отчеству. Мариённюдоттир означает «дочь Марианны, Марианновна».

Вернуться