Анна Александрова
Шепот с той стороны. О кармических уроках, лабиринтах в Хрониках Акаши и кошке, гуляющей по облакам

© Александрова А., 2024

© Кузнецова Е., фотография на обложке, 2024

© Янцен Н., иллюстрация на обложке, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Предисловие

Однажды я умерла. Это случилось, когда мне поставили диагноз – рак. Мне было всего тридцать шесть лет. Именно тогда не стало меня прежней.

Но есть и хорошая новость – родилась новая я. В этом мире (и в прежнем теле) появился новый человек, который и жить учился по-новому. Минус год жизни на лечение, четыре операции, минус должность топ-менеджера, минус дом в сибирском городке. Но плюсов в разы больше: я переехала к морю, начала писать книги, научилась жить эту жизнь на максималках, вдыхая ее каждой клеточкой, с полным погружением в Игру под названием Жизнь.

А еще я занялась поиском ответов на вопросы, которыми раньше не задавалась: что там, по ту сторону? есть ли у нас предназначение? мы живем по сценарию или обладаем свободным выбором? можем ли мы влиять на материальный мир силой мысли? Спойлер: можем.

Я изучала историю мировых религий и течений New Age, поднималась в священные горы, где нет ни связи, ни людей, участвовала в ретритах, общалась с шаманами и людьми, называющими себя проводниками. Я не стала адептом ни одного из учений, но идея, что мир куда больше, чем мы видим в трехмерном пространстве, кажется мне неоспоримым фактом.

В этой книге вы прочтете художественные истории о мироустройстве согласно разным религиозным течениям, узнаете, как работают ангелы-хранители, почему шаман не может отказаться от дара, откуда появляются домовые и о многом ином… потустороннем.

И хотя сама книга учением не является, главное, к чему она призывает – любить. Как говорил митрополит Антоний Сурожский: «… и откроется на Страшном Суде, что единственным смыслом жизни на земле была Любовь». Любовь – главный артефакт Игры. Но каковы ее правила? Попробуем разобраться вместе.

P. S. Маленький совет – не читайте книгу залпом. Каждый рассказ – законченная история. Дайте им осесть в вашем сердце, каждой по отдельности, не торопясь, не перескакивая.

Артефакт

Вернешься на путь свой, к главной цели.

– Все, ты умер!

Я смотрел на собственное тело, утыканное проводками и трубочками. Старое, морщинистое, в пигментных пятнах, как у жирафы. Больничная сорочка задралась, оголив свисающий по бокам живот и впалую лысую грудь. Б-р-р… Как я дожил до такого?

– Давай, выходи, – настойчиво звал меня Гардиан. – Game over.

Я обернулся. Свет. Свет транзитного туннеля манил, но мне хотелось побыть в этом мире еще чуть-чуть. Хотелось увидеть, что будет дальше. Будут ли похороны? Кто на них придет? И станут ли они плакать? А еще хотелось знать, поймут ли они, что смерть не случайна, что это Джимми, паскудник, подмешал яд в пюре. И Джимми в глаза хотелось взглянуть. Что же там творится, в душонке его черной?

– Выходи, мать твою! Опять зависнешь там привидением лет на сто.

– Иду, – отозвался я и сквозанул в туннель.

Пока летел, отпустило окончательно. Почувствовал вселенское облегчение. Нет, не так. Обле-е-егче-е-е-ение… и блаженство от осознания своих неограниченных возможностей. Нет больше тела, нет болезней, тревог, недовольства, желаний, обид. Земная суета, гонка за успехом, новыми целями, деньгами – все не про меня. Я много больше, чем то, что заложено программой.

– А уровень-то ты так и не прошел, – вмешался в поток сознания Гардиан.

– Ой, бли-и-ин… и что, опять туда, на Землю? – завибрировал я на низких частотах.

– Угу, пока не получишь опыта большой и чистой любви, не видать тебе следующего уровня. Это важный артефакт. Без него никак. Можешь пока на Центавре отдохнуть пару жизней, а потом снова в человека.

– Нет, давай сразу. Не хочу тянуть. Только настройки поменяем.

– Окей, чего хотим?

– Давай так. Женщина. Интроверт. Ответственная, сильная, умная… Хотя, может, не надо умную? Ладно, пусть будет умная. Творческая жилка чтобы была. Организаторские способности.

– Настроил. С коммуникациями что?

– Говорю же – интроверт. Стеснительная, но способна это преодолеть.

– Ок, Меркурий в двенадцатый Дом поставил, Кету к нему добавил. Дальше?

– По характеру все. Давай судьбу лепить. Куда посоветуешь?

– Ты еще в России ни разу не был. Хочешь?

– Давай попробуем. Год рождения какой?

– Конец XX века, 80-е или 90-е. Как раз отличные условия для роста личности. Родители разведутся, придется несладко. Судьбоносную встречу в 25 лет поставлю, подберу из наших кого-нибудь тебе в напарники. Не профукай его. Если все получится и поженитесь, то подкину в процессе парочку испытаний: двое детей гиперактивных, безденежье… Ипотеку хочешь?

– Не хочу. Лучше измену давай, случайную.

– Хорошо. Пройдете все испытания, сохраните любовь – получишь доступ к следующему уровню.

– А если заблужусь? Опять болезнями возвращать на путь будешь?

– Как обычно. Могу смерть ребенка устроить. Это должно встряхнуть так, что точно проснешься.

– Ну а помощь хоть какая-нибудь будет? – спросил я с надеждой.

– Как обычно – я рядом. У тебя с прошлых уровней есть опыт крепкой дружбы, всепрощения, умение доводить дела до конца. Что из артефактов с собой возьмешь?

– Всепрощение, конечно.

– На измену подстраховываешься?

– Угу. И по знакам что? У меня с этим беда. Когда там, вообще не чую знаков и подсказок, тебя не слышу, полное погружение.

– Артефакт интуита в следующем уровне добывать будешь, без него тяжко, знаю. Сейчас давай что-нибудь совсем очевидное возьмем… чтобы не пропустил. Придумал! Я тебе наш диалог запишу их языком и подсуну в виде рассказа в самый сложный этап. Как прочитаешь, что-то да вспомнится. Вернешься на путь свой, к главной цели.

– Договорились.

– Ну что, загружаю Сансару?

– Давай. Готов. Поехали!

– Удачи в новой жизни!

Стажер

Жизнь – интересная игра.

Я расскажу тебе о том, как устроен весь этот мир – по эту и ту сторону жизни. Тебе уже можно знать. Если, конечно, поверишь.

Я должен предупредить, что ни в одном человеческом языке нет таких слов, которые могли бы раскрыть в полной мере то, о чем я буду рассказывать. Я попробую передать информацию ассоциациями, знакомыми тебе земными образами. Я расскажу тебе, о чем мне поведал Гардиан, что я видел, когда проходил… стажировку. Да, можно назвать это так. Я – стажер. Я учусь быть хранителем.

Представь себе огромный зал, уходящий ввысь, вглубь, в стороны бесконечными стеллажами, как библиотека или хранилище. Но таких размеров, что нет ему ни конца, ни края. На невидимых полках (или просто в пространстве?) хранятся секстиллионы прозрачных сфер. Это жизни. Каждая сфера – прожитая кем-то, где-то, когда-то жизнь.

Некоторые из них подсвечены (эти жизни проживаются прямо сейчас), большинство погружены в темноту, а некоторые, даже погаснув изнутри, продолжают освещать мир вокруг, как потухшие звезды все еще несут свет на землю. Путеводные звезды…

Сферы собираются в цепочки, соприкасаются друг с другом, объединяются в семьи, хранят память и опыт прожитого. Все одновременно, в единстве пространства и времени, к какой бы эпохе ни относились.

На каждую человеческую душу приходится от пары десятков до пары сотен таких сфер-жизней. Моя цепочка сфер замкнулась, я вышел из цикла рождений, собрав весь нужный мне жизненный опыт. Теперь я вне пространства и даже вне времени. Это трудно объяснить. Но я могу существовать одновременно в каждой из своих жизней, а могу выходить за их пределы свободно.

Я выбрал стать ангелом-хранителем, Гардианом. Я учусь и набираюсь опыта у другого такого же Гардиана. Он ведет меня по эту сторону мира, как вел когда-то по ту, там, где все еще ты.

Каждая душа выбирает – прожить прошлую жизнь заново или поменять «настройки», создать новую сферу. И Гардиан помогает, подкручивает, подстраивает главные вехи судьбы. А потом сопровождает душу в земном воплощении.

– Как ты помнишь их всех? – задал я вопрос своему наставнику однажды. – Их задачи, особенности каждого?

И он ответил:

– Все просто, присмотрись. На сферах написаны едва заметные знаки, среди них есть и цифры – дата, время, координаты рождения, есть символы, указывающие на добытые уже артефакты и символы, подсказывающие предназначение и задачи этой жизни. Это цифровой код судьбы. Я просто знаю, как его расшифровать. Для меня это легко, мимоходом. Ты тоже научишься.

– На земле это называлось нумерологией.

– А еще астрологией, хиромантией, тарологией, считыванием ауры… Мир полон знаков. Жизненный код человека так или иначе запечатлен или отражен внутри сферы: в дате рождения, в положении планет, в линиях на ладонях. Поэтому тот, кто ищет – находит. Но это не просто. И не каждому дано знать.

А тебе дано, мой друг. Да-да, тебе. Хоть ты и не веришь сейчас. Улыбаешься? Думаешь, это шутка такая? Манипуляция автора? Да, ты прав… Возможно. Просто наблюдай, читай, развлекайся. Жизнь – увлекательная игра, а это просто интересная книга с историями о жизни…

Молитва

Просто чудо какое-то.

В реанимационном отделении Ивано-Матренинской детской клинической больницы стояли двое в белом и молча разглядывали маленького пациента. Мальчишка лет десяти. Худой, бледный, недвижимый, с маской для ИВЛ на угловатом лице. Глазницы запали, из-под сомкнутых ресниц растеклась болезненная синева.

От тонких рук тянулись прозрачные трубочки системы, от щупленькой груди проводки. Рядом мерно пикал устрашающе огромный аппарат мониторинга, экран рисовал слабый ритм больного сердечка.

– Пора, – произнес один из присутствующих. – Отключай, его время вышло.

– Не могу, – ответил второй, не отрывая глаз от невесомого сферического планшета.

– Гардиан?! На тебя не похоже… С чего вдруг сантименты?

– Да нет же… Я действительно выключить не могу, не жмется кнопка, – Гардиан развернул планшет к коллеге и продемонстрировал нажатие на сенсорную кнопку в центре. – Реакции ноль!

– Интересный поворот, – задумчиво протянул его напарник и перехватил сферу.

Проворные пальцы заскользили по мерцающей поверхности, порылись в настройках, включили сканирование всех систем…

– А-а-а-а, вот оно что. Помехи… Молится!

– Кто?

– Мать, конечно, кто еще-то… Пошли, посмотрим!

Шаг в сторону – и оба уже в старенькой церкви при больнице у иконы Божией Матери.

– Вот она, – воскликнул Гардиан, опускаясь рядом с заплаканной, растрепанной женщиной в сбившемся набок платке.

Та стояла на коленях, опустив голову на ладони. Плечи ее скорбно поникли и сотрясались мелкой дрожью совсем не в такт приглушенным рыданиям. Она то резко вскидывалась и быстро-быстро бормотала молитвы вперемешку с обетами и клятвами, то вновь роняла голову и беззвучно плакала.

– Уже десять часов вот так, – кивнул в ее сторону старший, заглянув в планшет-сферу.

– Посмотри ее программу. Что там?

– Все по сценарию – смерть сына. У них договор там, – ткнул прозрачным пальцем в воздух. – Он умирает ребенком, она учится смирению, принятию, избавляется от гордыни. Как задумано, так и движется.

– Почему тогда ее молитвы создают помехи программному обеспечению?

Первый озадаченно пожал плечами:

– Так бывает иногда. Когда урок усвоен до события… Осторожнее!!!

Гардиан едва успел переместиться в пространстве, как на его место сели двое: пожилая женщина и осунувшийся молодой мужчина.

– Ясно-понятно. Тяжелая артиллерия подоспела.

– И что мы будем с ними делать? – растерянно спросил Гардиан.

– Да ну их, – махнул крылом первый. – Переписывай сценарий. Ей последнее предупреждение. А пацану… пацану придумай просто жизнь. Пусть посуществует в удовольствие. Полсотней лет раньше, полсотней лет позже… Не велика разница.

* * *

В реанимационном отделении Ивано-Матренинской детской клинической больницы стояли двое в белом и в недоумении разглядывали маленького пациента. Мальчишка лет десяти.

– Поразительно… – не веря глазам своим протянул первый.

– Сам в шоке, Андрей Сергеевич. Думал, до утра не доживет, а тут… хоть сейчас выписывай. Просто чудо какое-то.

Бомж

Сегодня он был особенно счастлив.

Теплый июльский дождь барабанил по крыше, отбивая чечетку по старенькому шиферу. Аккуратно расставленные баночки из-под майонеза ловили капельки воды в тех местах, где крыша давала течь, поэтому на чердаке было сухо и тепло.

Серафим Иваныч кутался в старенькое одеяло и подливал в железную кружку горячий бульон из термоса. «Все-таки мир не без добрых людей», – подумал он и устроился удобнее. Жить на чердаке – это не по подвалам мотаться: здесь и воздух свежий, и соседи приятные. Серафим Иваныч посмотрел на пару жмущихся друг к дружке голубей и потянулся за цветастым пакетом.

– Пора ужинать, мои хорошие, – произнес он, доставая ломоть хлеба.

Старик скинул одеяло и проковылял к чердачному окну, ведущему на крышу. Он постелил газетку и покрошил птицам хлеб. Голуби радостно гулили, кивая маленькими головками, словно благодарили своего кормильца.

Серафим Иваныч был в отличном настроении, ведь сегодня четверг – день, когда Наталья Михайловна из тридцать третьей квартиры пускала его помыться. Еще и бульону налила! Хорошая она все-таки женщина, добрая… Дай Боже здоровья ей и всей ее семье!

Конечно, не все были столь радушны, но Серафим Иваныч старался не попадаться жильцам на глаза, вел себя тихо, еще и подъезд убирал, так что никто его не гнал. Что же поделаешь, если жизнь так сложилась: и у него когда-то был дом, но…

Старик вернулся в свой уютный угол и уже собирался вновь закутаться в одеяло, когда услышал за спиной скрежет открывающегося люка. Он обернулся и увидел, как на чердак забрался мальчишка лет пятнадцати. Волосы его были взъерошены, оторванный ворот рубашки болтался за спиной, по скуле расплывалось багровое пятно. Самым ужасающим в этой картине был взгляд подростка – гремучая смесь обиды, ненависти, отчаяния и какой-то дикой решимости.

Не заметив застывшего Серафима Иваныча, мальчишка проскользнул в чердачное окно.

С замирающим сердцем старик подошел к злосчастному окошку и с облегчением выдохнул, увидев сутулую спину, склонившуюся над тонкими перилами. Парень решительно кивнул головой и перекинул ногу через последнее препятствие.

– Не надо! – воскликнул Серафим Иваныч.

Мальчишка обернулся и с удивлением посмотрел на взявшегося неизвестно откуда человека. Тот вздрогнул, потому что узнал мальчика.

– Они, они… – задыхаясь от злости, произнес парень.

– Они того не стоят, Лешенька! Не надо!

– Вы меня знаете? Вы кто?

– А я всех знаю, Лешенька, и бабушку твою Наталью Михайловну, и маму твою знаю, и тебя. Мне свысока все видно.

– Вы что, Бог? – взгляд подростка изменился, а брови удивленно поползли вверх.

– Ну что ты! Нет, конечно, – улыбнулся старик и протянул руку. – Меня Серафимом звать. Давай руку, помогу.

Мальчишка доверчиво протянул мокрую ладонь удивительному старцу и тот одним рывком втянул его обратно.

* * *

Дождь закончился, ясное небо переливалось бриллиантами звезд. Внизу такими же звездными огнями сверкал город. Серафим Иваныч сидел на краю крыши, расправив пушистые крылья. Сегодня он был особенно счастлив.

Семен

Случайности не случайны.

Сквозь дешевые, неплотно задернутые занавески в комнату нагло лезли лунные лучи. Протоптали дорожку поперек кровати, выползли на стену и в зеркало, а оттуда – по всем углам и закуточкам маленькой спаленки. Но обитатели комнаты дрыхли сладкими снами, не видя этого безобразия.

Семен уткнулся носом в Натахину шею, его челюсть приоткрылась, дыхание было ровным и расслабленным. Снилось что-то мягкое, пахнущее молоком и травами. Такой сон прерывать никак не хотелось. Но шестое чувство предупреждающе кольнуло под лопаткой. Семен почуял неладное. Вынырнул из мира подсознательного, открыл левый глаз.

Тишина. Однако шестое чувство просто так не колется. Тем более под левой лопаткой. Открыл второй глаз, прислушался. Так и есть! Там в углу…

Семен выскользнул из-под одеяла, стараясь не разбудить Наташу, мягко переместился на край кровати. И угрожающе зашипел, прижав уши.

– Да будет тебе, – провибрировал темный угол. От него отделилась туманная фигура, подошла вплотную к коту. – Я не за ней. Рановато еще. Наоборот, помочь хочу.

Семен шипеть перестал. Посланники и раньше приходили, но чаще просто наблюдали, решали что-то между собой, с ним не пытались заговорить. Семен их видел, слышал, различал. Вот этого, конкретно, звали Гардиан. Он чаще всех к Наташе приходит.

– Твоя Наташа с пути сбивается, – начал жаловаться на хозяйку Гардиан. – Ей такой талантище выдан при рождении – детей учить. Она же педагог от Бога. А повелась на уговоры отцовские. Завтра собирается про увольнение завучу писать, класс свой бросит, уйдет из школы. И что? Бизнес все равно не ее стезя, и пытаться бессмысленно, нет там закладок на успех. Но вот себя потеряет. Она же любит школу, и детей, и предмет свой… Не знаю, что делать с ней. Я и так, и эдак намекаю, то статью, то новость соответствующую подкину. Все без толку.

Семен понимающе муркнул. Натаха и правда ходит сама не своя в последние дни. Свет вокруг нее с зеленого на темно-красный и мутно-синий сменился. Он уж запереживал – не заболела ли. Все норовил на голову ей прилечь.

– Есть у меня одна мысля, последний шанс отговорить ее, – продолжил Гардиан. – Но помощь твоя нужна.

* * *

Наташа выключила будильник, потянулась, но сладкой утренней неги не прочувствовала. На душе тяжелым грузом висело принятое вчера решение. Надо взять себя в руки и выполнить задуманное. «Чуть позже, – поморщилась она. – Сначала… кота покормить».

– Сема! – позвала хозяйка. – Ну и где твои «Наташ, хватит спать! Наташ, вставай, есть пора!»? Ты чего такой скромный с утра?

Семен недвижимо сидел на краю кровати и пристально наблюдал за… телефоном.

Наташа потрепала его по аккуратной рыжей макушке, встала. На кухне поставила чайник, насыпала корм в миску, ушла в ванную. Семен не шелохнулся.

– Эй, парень, что с тобой? – удивилась Наташа, вернувшись. Взяла кота на руки, попутно захватила телефон с тумбочки.

Приземлив Семена возле миски, сделала себе кофе, села за стол и начала набирать текст на экране смартфона:

«Елена Дмитриевна, здравствуйте! Простите меня, пожалуйста, я знаю, что подвожу Вас, но решение принято. В следующем учебном году я в школу не выйду. Вам надо успеть подать заявку на нового учителя истории. И моему 6-му «Д» замену классного руководителя найти. Поэтому и пишу сейчас Вам лично. А заявление оставлю у секретаря сразу после отпуска».

Наташа еще раз внимательно перечитала сообщение. Большой палец замер над кнопкой «отправить». На душе не то что буря, там тропический циклон с торнадо и цунами разыгрались: страшно, совестно, жалко до слез и…

– Мя-я-я-я-а-а-а-а-а-а-а-а-ау! – заорал вдруг Сема истошно, пронзительно, «по Станиславскому» достоверно. Заорал и шмякнулся набок.

Наташа бросила телефон на стол и кинулась к вопящему животному.

– Что с тобой, Семочка? Что случилось? – причитала Наташа, хватая кота на руки и осматривая со всех сторон.

– Мяу-у, – уже спокойнее произнес Сема, но из рук не вырвался. Наоборот, прижался, затарахтел и на всякий случай вцепился покрепче в Наташину пижаму.

– Да ты чего сегодня? – в который раз удивилась Наташа.

Отцепиться получилось не сразу, да и как оторвать от себя мурчащего котейку? Посидели, пообнимались, все как положено у котов и их хозяек. Когда же Наташа вернулась к столу и телефону, то глаза ее невольно округлились. На экране рядом с зелененьким значком мессенджера высвечивалось красным 36 неотвеченных сообщений.

Дрожащими руками Наташа открыла приложение и охнула: вместо послания завучу текст об увольнении ушел в чат с ее 6-м «Д».

– Твою ж мать, – только и смогла прошептать Наташа. – Как же я так?

А в ответ на ошибочно отправленное сообщение дети писали:

«Наталья Игоревна, не уходите!»

«Пожалуйста, Наталья Игоревна, мы не хотим без Вас учиться!»

«Я только из-за Вас в школу хожу! Если Вы уйдете, я тоже».

«Не уходите, прошу. Я обещаю больше не ругаться с математичкой».

… И еще… и еще… и еще.

Наташа ревела в голос, ревела в кота, потом писала в чат, просила прощения и обещала никогда и никуда от них не уходить.

А довольный Сема и не менее довольный Гардиан улыбались и синхронно вибрировали на высоких частотах.

Верховная жрица

Я принимаю дар.

Камень пролетел совсем рядом, попал в стражника. Тот завопил, завращал выпученными глазами. Ирма же дико захохотала, за что незамедлительно получила жесткий тычок по ребрам.

– Ведьма! Ведьма! – кричит толпа.

Епископ поднимает руку вверх, призывая людей к молчанию.

– Еще одно доказательство! – ясным, сильным голосом произносит он и резко опускает руку в сторону.

Хромой служитель вкладывает в нее зеленый бархатный мешочек. Священник вытаскивает из мягкой ткани и предъявляет толпе колоду карт:

– Таро! Инструмент дьявола! Его нашли в доме этой женщины, в тайнике за камином!

Вновь загудели, завыли, заскулили, залаяли. Если бы не стражники, разорвали бы ее руками. Но вершится справедливый суд.

– Ирма! – обращается епископ к женщине, произнося слова на распев, словно в трансе. – Пока-а-айся! Призна-а-айся и пока-а-айся в служении дия-а-а-волу!

– И ты отпустишь меня? – дрожащим голосом вопрошает женщина.

Епископ усмехается:

– Ты получишь шанс на спасение там, – поднимает указательный палец вверх. – Здесь тебя уже ничто не спасет… ведьма.

Епископ швыряет карты наземь, колода рассыпается, но переворачивается лишь одна, с изображением женщины на троне в папской тиаре – Верховная Жрица.

– Мне уготована иная судьба, епископ, – поднимает глаза Ирма. – Я принимаю дар. Тебе же возвращаться в этот мир снова и снова, пока не найдешь…

– Сжечь ее! – рычит священник, взмахивает полой расшитого золотом одеяния и шагает прочь с помоста.

Огонь уже занялся, жар его томным маревом окутывает тело. Веревки больно впиваются в грудь – не вздохнуть. Ирма поднимает голову, смотрит в толпу. Добрая половина этих людей бывали у нее: просили помощи, совета, подсказок, хотели знать свою судьбу. Она-то знала… откуда-то все знала. Но знать – не значит избежать. За то и поплатилась. На том и попалась. Погорела…

Средь сотни злобных глаз вдруг пара светлых, полных любви и нежности. Вцепилась в них взглядом. Он. Он! Тот самый, что приходил во снах.

– Гардиан, – шепчет она и тут же кричит от жгучей боли.

– Все хорошо, – отвечает неслышно, лишь движением губ. – Делай как учил. Закрой глаза и делай как учил.

Она послушно следует его указаниям. Закрывает глаза, расслабляет тело, выскальзывает сознанием из его оков, летит свободно над толпою. И слышит лишь его голос. Он зовет ее по имени: Ирма…

* * *

– …Ирма. Баба Баирма. Баба Баирма, – монотонно теребит ее за рукав Саянка, любимый правнучек, младшенький. – Баба Баирма, там к тебе пришли, баба Баирма.

Баирма раскрыла глаза, невидящим взглядом посмотрела на ребенка, на комнату, на женщину в дверях. И тут проснулась окончательно, встряхнула головой, прогоняя остатки сна.

– Вы в порядке, нага саэжы[1]? – встревоженно смотрит на нее Сэсег.

– Да, задремала чуток. Что случилось, а?

– Люди пришли, принять просят. Не наши – городские, русские.

– Поздно что так? – заворчала старуха, но потянулась за изогнутой деревянной клюкой, поднялась на ноги, зашаркала ногами по полу.

– Так звать или нет?

– Зови, раз уж тут, посмотрю.

Сэсег юркнула в дверь, потом просунула голову обратно, потянула воздух широкими ноздрями:

– Горелым пахнет, нагасаэжы, в вашей комнате пахнет.

– Давно сгорело все, э? Зови людей, Сэсегма.

Баирма доковыляла до стола, покрытого тканевой цветной скатертью, села на крепкий деревянный стул, достала рукой до зеленого бархатного мешочка, подтянула к себе.

За дверью послышались шаги, робкий стук. В проеме нарисовалась грузная, холеная русская женщина. Не старая, вовсе нет. Но уставшая.

Шаманка сощурила и без того узкие щелки глаз. Смотрела не на женщину, а за нее. За спиной гостьи – он, тот самый… из снов. Гардиан. Хранитель по-нашему. Просителей всегда кто-то сопровождал, она всех видела. Вели к ней своих подопечных за подсказками. Но он явился впервые.

– Здравствуйте, Баирма Эрдыниевна, – заговорила женщина и суетливо заелозила руками в большой сумке.

Баирма указала взглядом на второй деревянный стул. Женщина села и снова засуетилась. Достала из сумки бутылку молока, печенье, конфеты. Выложила на стол.

– Я не знаю, правильно ли, – заговорила быстро. – Сказали, надо сладкое принести и молоко, а как и что… я не знаю.

– Звать как? Пришла зачем? – рубила вопросы Баирма, а руки уже развязывали тесемки бархатного мешочка.

– Дина я. Дом продать не могу. Уехать в Москву хочу, дочь уже там. А тут дом. Большой. Жалко бросить. Хороший. И продаю недорого. Покупатели приходят, нравится. А потом срываются. Три раза уже сделка сорвалась. Может, заговор какой? Может, прокляли?

– Э-э-э, глупые, все вам проклятья да дьяволы мерещатся. В себе разберитесь сначала, – шаманка презрительно фыркнула.

Она сжала в руках затертую зелень бархата, прошептала что-то в сухие ладони и высыпала из мешочка россыпь цветных камней. Долго не разглядывала, и так все ясно. Глянула лишь за спину женщине разок, чтоб в его глаза взглянуть, удостовериться.

– Ты, – говорит Баирма, – давно к матери-то ходила?

– Я? – губы Дины в тонкую ниточку растянулись. – Сестра ходит. Как положено, на Радоницу была, убирала могилу.

– А ты? Чем на мать обижена? Чего простить ей не можешь?

Дина свела тонкие брови к переносице, задышала часто:

– Не обижена я. Нет времени просто.

– Врешь мне, глупая. И себе врешь. Ни признать, ни исправить не хочешь. Оттого тебя и не отпускают. Пока здесь все долги не закроешь, не видать тебе нового места.

– Что признать? И что уж теперь исправить? Она нас с Милкой на мужика променяла. Замуж пошла, а сестру я поднимала! А ведь сама девкой… девчонкой еще была. Ребенком! – покатые плечи затряслись нервной дрожью. – И я зла не держала, все как должно сделала, когда… когда умирала мать – перед смертью простились, похоронили, памятник поставили…

– Но не простила…

– Да как? Как это простить?!

– А тут уж не моя забота. Я тебе задачу указала, а дальше как хочешь, так и решай. Хошь, к мозгоправам вашим ходи, хошь – в церковь. А не хочешь – не ходи никуды. Только камешек этот до самого конца протащишь, а потом по новой, в другую жизнь его поволокешь. Пока не поймешь – как простить. Пока не простишь. Вот твоя задача. Артефакт твой (тьфу ты, шайтан, слово-то какое). Хошь – верь, хошь – не верь. Мое дело – передать.

Шаманка поднялась, развернулась спиной к гостье, пошаркала к промятому дивану. Когда обернулась, уже не было никого. Села грузно, клюку аккуратно приставила рядом. Вздохнула.

– Гардиан, – шепотом позвала она. – Когда за мной-то придешь? Уж 99 лет тут. Отдохнуть хочу.

– Скоро, Ирма, скоро.

Самоубийца

Эту жизнь проживем до победного.

Предрассветное небо вовсе не так красиво, как пишут в книгах и постят в социальных сетях. Вот оно – серое, грязное, тяжелое. Нависает над городом мокрым ватным одеялом, роняет холодные капли на теплых людей.

Костя поднял лицо к небу. Беспросветное, как его жизнь. Ни звездочки, ни лунного лучика, лишь промозглая бесконечная тьма с бледным отсветом загоризонтного солнца.

Костя сделал маленький шажочек, заглянул вниз. Какой этаж? Тринадцатый? Да, тринадцатый… Это сколько же тут? Метров сорок? Зато наверняка…

Пальцы заледенели, но крепко цеплялись за край оконного проема. Тело инстинктивно тянуло назад, на лестничную площадку. Все его существо противилось задуманному. Может, как-то само получится? Пальцы ослабнут, нога соскользнет с подоконника… Но нет, тело не сдается, оно сопротивляется что есть мочи, цепляется за никчемную жизнь. Надо собрать волю в кулак и сделать последний уверенный шаг. Иного пути нет.

Он подвел всех – родителей, жену, сына. Надеялся на легкие деньги, уговорил отца заложить квартиру, сам набрал кредитов. И прогорел. Если бы только его касалось… Было бы проще, но теперь вся семья, все, кого он любит, будут расплачиваться за его беспечность и глупость.

Костя сдвинул правую ногу еще на полшажочка.

Развязавшийся шнурок ботинка соскользнул вниз, повис над серой каменной бездной. А внизу никого. Город спит.

Если бы Костя видел, то очень бы удивился. Прямо напротив него завис в воздухе его хранитель – Гардиан. Он заглядывал Косте в глаза, нашептывал слова поддержки, уговаривал. Только без толку. Костя не слышал.

Рядом же на подоконнике сидел хранитель-стажер, он просматривал Костины файлы на невесомом прозрачном планшете.

– Это его двадцать третья попытка! – удивленно воскликнул стажер.

– Да, так часто с самоубийцами. Если человек заканчивает жизнь сам, то он не может сменить настройки. Его вновь и вновь закидывает в те же самые обстоятельства, в ту же жизнь, пока он не разорвет петлю, пока не проиграет другой сценарий в этой точке.

– Временна́я петля самоубийцы? Это она и есть?

– Да.

– Двадцать два раза! Он проживал свою жизнь и прыгал из этого окна двадцать два раза! Неужели нельзя как-то помочь?

– Напрямую вмешиваться нельзя, а намеки и подсказки я уже все использовал, – с грустью произнес Гардиан.

– Может, разбудить ребенка в квартире рядом? Пусть заплачет! Костя вспомнит о своем сыне.

– Уже пробовал, не получилось, это вызвало лишь приступ горечи и вины.

– Тогда… давай с собакой этажом выше договоримся, пусть поднимет хозяина, выведет его гулять. Лифт вырублю. Вдруг человек его отговорит?

– Когда дверь хлопнет, он прыгнет. Этот вариант я проигрывал в первой пятерке. Я даже сумел как-то устроить сон вещий его матери, она проснулась и позвонила. А Костя сбросил звонок и шагнул.

– Любые попытки повлиять извне только подталкивают его…

– Да, похоже. Он должен передумать сам. Но как ему объяснить, что испытание надо пройти до конца, и самоустранение – не выход?

– А… что, если так?

Стажер погрузился в планшет, забегал тонкими пальцами по невидимому экрану, быстро-быстро меняя настройки.

Дождь вдруг закончился, неизвестно откуда подул теплый ветер, согревая околевшие пальцы. Костя поднял взгляд к небу. Там сквозь плотную грязную мглу прорывался к земле первый солнечный луч. Облака расступились, и словно птица из клетки, лучик выпорхнул на волю, а за ним еще один, и еще… и еще. Поливали землю теплом и светом, даже Косте досталось чуточку. Солнечный зайчик скользнул по высотке, прямо в подъездное окно на тринадцатый этаж. Ослепил человека, лизнул в нос и щеки.

Костя охнул, зажмурился. И так жить захотелось вдруг. Не телом, не инстинктами, а душой захотелось.

Отступил назад, спустился на площадку. В сознании все так же тяжело. Иллюзий, что беды разрешатся на раз-два, нет. Но надежда все же пробралась в сердце вместе с первыми лучиками нового дня. И значит, жизнь продолжается.

– Разорвали петлю, – охнул Гардиан. – Ну держись, родной. Не отойду от тебя ни на шаг, и эту жизнь проживем до победного.

Марк

А можно… обратно?

Марк струился неспешным потоком по транзитному тоннелю на ту сторону. Мягкое свечение тоннеля успокаивало, расслабляло, к Марку возвращалась истинная память.

Он вспомнил, что на самом деле он не Марк. Вернее, был Марком в последней земной жизни, но то лишь одно из его воплощений. Таковых было уже десятки. А сам он много больше, чем ограниченный рамками материальной оболочки индивидуум. Он – чистое сознание.

Последняя жизнь только что закончилась. Это была очень хорошая, невероятно удачная жизнь. Хоть и недолгая даже по земным меркам – Марк прожил 46 лет. И все у него получилось. Он добыл нужный артефакт, нашел ту самую любовь, которую искал из жизни в жизнь. Доступ к следующему уровню теперь открыт.

И все-таки его что-то смущало.

– Мои поздравления! – поприветствовал его Гардиан на выходе из тоннеля.

Гардиан – личный хранитель, настройщик программы и ассистент в делах житейских. Там, на земле, он незримо вел Марка, подкидывая подсказки, возвращая на путь, оберегая от ошибок. Но правила игры таковы, что выходить на прямой контакт хранитель не может. Ответственность за каждый сделанный выбор, за мысль, за действие лежит на игроке. А игрок, пребывая в материальной оболочке, ничегошеньки не помнит.

– Спасибо, друг. Да, все получилось в этот раз. Только… почему так быстро вывел меня из жизни?

– Ты же сам просил. До погружения. Помнишь, когда настройки судьбы делали, ты говорил, что если добудешь артефакт, то можно сразу выводить тебя.

– Действительно… просил. Хотел побыстрее перейти на другой уровень. Поторопился.

– Не переживай, теперь ты владеешь артефактом «настоящая любовь». Наполнишь ею следующие жизни, а это и вдохновение, и поддержка, и счастье даже в сложные моменты. Так что дальше интереснее и легче будет. Хочешь, прямо сейчас отправлю в новую жизнь? Жизнь, полную любви-и-и, – Гардиан пропел последние слова и открыл настройки новой жизни. – Куда отправишься?

– А можно… обратно?

– Как так?

– Обратно в ту же жизнь. В тело Марка. Туда, к Алисе…

– Ох ты ж… В тело Марка вряд ли. Нет, никак нельзя.

– Но просто к Алисе? Как угодно, на любых условиях. Понимаешь, она там совсем одна осталась. Так тревожно за нее. Я просто хочу быть рядом. А потом чтобы вместе вышли. Ну пожалуйста.

– Ох, как же это не по правилам, – вздохнул Гардиан. – Опять отхвачу от высших сил. Посмотрим, что можно сделать, не нарушая вселенских законов.

* * *

Алиса приехала на кладбище одна. Детей у них с Марком так и не случилось, а сестра и племянники не смогли. Да и не надо. Алиса хотела побыть наедине с мужем.

Со дня гибели Марка прошел ровно год. И вроде приняла, успокоилась, но необъятная пустота поселилась в сердце. Словно вырвали душу. И Алисе казалось порой, что она физически ощущает, как эхо раскатывается в груди, как пусто там и холодно.

– Здравствуй, мой хороший, – вздохнула Алиса, присаживаясь на мраморную плиту. – Как ты? Я вот тяжко…

Она достала из сумки поминальные блинчики, положила у основания памятной стелы. Коснулась рукой фотографии.

– Какой же ты тут смешной… – улыбнулась она, разглядывая любимое лицо на черно-белом снимке. – Как так вышло, что именно это твое фото взяли? Хотя… ты ведь именно такой и был.

Марк на снимке выглядел обросшим, даже лохматым. Темные с проседью волосы падали неровными прядями на широкий лоб, черные глаза смешливо щурились из-под кустистых бровей, а вот улыбки видно не было, так как все лицо закрывали густые усы и борода.

Алиса прижалась лбом к стеле и всхлипнула. Эхом на ее всхлип прозвучал протяжный вздох с присвистом. Совсем рядом, над самым Алисиным ухом.

Женщина вздрогнула, повернула голову. На другой стороне могильной плиты сидел пес, заросший, немытый, лохматый. Серая с белым шерсть падала неровными прядями на лоб, закрывая черные бусины глаз. Заросшая словно усами и бородой морда растянулась… в улыбке?

– Привет, дружок. Ты откуда здесь? – удивилась Алиса. – Потерялся? Голодный? – она протянула псу поминальный блинчик. – Держи, Марк не будет возражать, он любил собак.

Лохматый проглотил блин в мгновение и даже успел лизнуть ее руку.

– Ты бездомный, – догадалась Алиса, разглядывая пса. Он был явно молодой, не больше года, но худой, потрепанный, грязный. – Господи, из какой ямы ты вылез? – усмехнулась Алиса и сама же побледнела от неудачной шутки. – Да уж…

Попрощавшись с мужем, Алиса направилась к машине. Пес последовал за ней уверенной походкой домашней собаки.

– О нет, дружок, прости, я не могу тебя взять, – сказала Алиса, села в машину и захлопнула дверь.

Пес следил за ней с недоумением и поскуливал. Он вставал на задние лапы, подпрыгивал, пытался заглянуть в глаза.

– Прости, – шепнула женщина еще раз и, стараясь не смотреть на собаку, завела машину.

Основавшаяся ранее душевная пустота вдруг ожила и наполнилась тревогой. Алиса тронулась с места, медленно набирая скорость по безлюдной кладбищенской дороге. Лохмач несся за ней и отчаянно лаял.

Алиса не выдержала, взглянула в зеркало заднего вида, и на мгновение ей привиделось немыслимое: будто это Марк бежит за ней.

Резко по тормозам, открыла дверь, выбежала. А псина, проскочив мимо нее, с разбегу запрыгнула в машину. Уселась на переднее сиденье, посмотрела на Алису возмущенно и издала гортанный ворчливый звук.

– Марк? – пролепетала Алиса. И испугавшись мысли, отмахнулась. – Какой бред. А я смотрю, ты настойчивый парень. Ну что ж, поехали домой, дружище… Отмыть тебя надо для начала. А потом заедем за поводком и чашками. И за едой. И к ветеринару записать. Надеюсь, с этим проблем не будет?

Пес коротко тявкнул в ответ.

– Бред, какой же бред… Я разговариваю с собакой, – качала головой Алиса.

Но тревога вдруг сменилась умиротворением, в груди потеплело, душевная дыра заполнялась чувством нужности, вдохновением, любовью.

Между мирами

Я много больше, чем мне кажется…

Расшифровка голосового сообщения от **.**.21:

«Здравствуй, внученька, здравствуй, Аннушка. Видишь, освоила я твой телеграм и записываю тебе голосом важное. Тебе, ибо ты из наших, из проснувшихся, хоть и не до конца еще понимаешь. Но скоро примешь, осознаешь в полной мере и поймешь, что делать дальше.

На рассвете я умру. Сто пятьдесят восьмой раз умру. Но этот раз последний.

Откуда знаю? О, если прожить на земле сто пятьдесят восемь жизней, семь тысяч девятьсот лет в общей сложности, то многое дано знать. И даже рассказать позволено. Не все, конечно, и не всем. Но они позаботятся, чтобы этот текст попал лишь к тем, кому можно.

Я прожила сто пятьдесят восемь земных жизней. Так много мне понадобилось, чтобы собрать все артефакты игры, что зовется Сансара. На рассвете я выхожу из нее окончательно и займу место среди Хранителей. Но сегодня я еще успеваю рассказать о том, что такое жизнь.

Каждая жизнь – это шанс найти нужный опыт, добыть один, а то и два-три артефакта. Хотя бывает, что ни одного не достать. Свои первые семь жизней я прожила бесцельно. Училась ориентироваться в игре, видеть знаки, слышать хранителя. Потом пошло быстрее. Чем больше артефактов я собирала, тем проще было двигаться дальше: вселенская любовь, умение отстаивать себя, эмпатия к миру, всепрощение, меч воина, свиток знаний… Когда достала звезду интуита… В свое сто тридцать второе пришествие я, наконец, ее добыла, мне стало много легче.

Правда, сильная интуиция накладывает и некоторые обязательства. Меня начали привлекать в качестве проводника жизнь через жизнь. То гадалкой, то священником, то шаманом рождалась. Приходилось вникать в чужие миссии, что сбивало со своего пути. И ведь нельзя отказаться от дара, иначе потеряешь и начинай все сначала. Но мне нравилось. В эти жизни я уже догадывалась… что мир много больше, чем то, что видно глазам. И больше, чем то, что слышно ушам. Что я – много больше, чем мне кажется.

Сейчас я не просто догадываюсь – я знаю.

Нет-нет, не думай, это не бредни выжившей из ума старухи, как говорит твоя мама. Я знаю. Я… Знаю… Они не верят, потому что им еще рано. Они думают, что я сошла с ума. Они еще в самом начале. А ты нет. Ты почти готова к осознанию.

Знаешь, что будет после? Потом, когда наступит рассвет? Я уйду в мир по ту сторону туннеля. И мой Гардиан встретит меня… Он вел меня сто пятьдесят восемь жизней. Он лучший мой друг. Я тоже стану Хранителем. Вот мой выбор.

Да-да, у нас всегда есть выбор. У нас, у тех, кто по ту сторону, с полным набором артефактов. Это вы пока еще играете по жестким правилам Сансары, а у них… у нас… есть выбор.

Я могу, например, стать земным духом, жить у скалы или озера, пугать случайных путников, исполнять желания. Через годы люди заметят, место станет почитаемым, потянутся ищущие. А я буду раздавать им энергию космоса и направлять.

Могу стать хранителем рода. Сводить родственные души, возвращать в семью потерявшихся, объединять людей с похожими задачами. Вместе ведь легче справиться – опыт предков помогает. Правда, вы считаете, что дело в родовых проклятиях или программах. Но это не так. Просто они объединяют игроков с одинаковыми миссиями в один родовой клан, оттого и кажется, что судьбы схожи.

Можно стать блюстителем кармы или святым… Но мне нравится роль Хранителя, наставника. Я стану Гардианом и, кто знает, может быть, поведу незримо уже твоих детей…

… Идет кто-то. За мной? Нет, в соседнюю палату. Медсестра с порцией утренних уколов. Значит, до рассвета остались секунды…

Тебе подскажут, что делать с этим посланием.

Встретимся с тобою по ту сторону. Прощай, внученька…

(Невоспроизводимые шумы и шорохи, звук сирены.)

Доктора по… сро… нет пульса… выключи…»

Предназначение

Для чего мне все это?

Дождь. Мелкий, холодный, безрадостный. Совсем не тот дождь, что в детстве – когда босиком по лужам, когда мокрая до трусов, но счастливая. Просто. Мерзкий. Дождь.

Ирина с ненавистью посмотрела на сломанную спицу зонта. Из-за нее зонтик выглядит, как старый пес с опущенным ухом. Покупка нового ей не светит. Походит пока с таким, черт с ним.

– Такси надо? – рядом притормозил беленький POLO, совсем как у Лешки.

– Нет, – буркнула Ира.

До дома два квартала. Рядом – добежит, не раскиснет. Но внутри заскребла мышью старая обида: Лешка машину-то купил… на семейные деньги, да только под свои нужды. Ни на работу, ни с работы не заберет ее. Вот и сейчас: робко попросила его приехать, раз дождь, но ему не до нее. Обещал коллеге помочь. Коллега-то, конечно, важный человек… А она?

Ирина шла по лужам, опустив зонт до самой макушки. На работе сплошной день сурка. У кого повышение, у кого интересный проект. У нее же самая нудная работа в мире. Всех проблемных клиентов ей поскидывали. Сегодня Оля ушла в другой отдел, передав свои висяки Ире. Надо было отказаться, конечно. Можно было, наверное…

Недовольство собой, мужем, коллегами лилось через край переполненного сосуда ее терпения.

«Ну что? Что я делаю не так? Почему? За что? Для чего мне все это? Я ведь хорошая… Не плохая точно. Я ведь все для них. Для него. Для детей…»

Ира смахнула слезу и, двигаясь на автомате по знакомой дороге, ступила на зебру пешеходного перехода, не поднимая ни зонта, ни взгляда.

Визг, скрежет, крик. Даже не поняла, что случилось. Просто зажмурилась, а открыла глаза уже в другом месте.

Вокруг была темень, но не кромешная. Пространство шевелилось, искрилось, вибрировало. Ирину как будто несло потоком воды, но было сухо. Даже вымоченные дождем джинсы уже не холодили ноги. Ноги? Ирина направила взгляд вниз: ног нет. Огляделась: тела нет. Прислушалась: ни дыхания, ни сердцебиения. Лишь собственное сознание. И даже закричать нечем.

Поток вдруг остановился, и Ира не услышала, а, скорее, почувствовала некую вибрацию, несущую смысл. И как ни странно, она сразу все поняла. Вот что до нее дошло:

– Стажер, да что ж ты за хранитель! Куда смотрел? Почему она выскочила из тела?

– Эм-м-м… Авария.

– Я знаю, что авария! Как ты допустил? Она еще не выполнила свою задачу! Игра не закончена! Что теперь делать?

– Можем вернуть. Сейчас метнусь, расчищу дорогу для скорой, на соседней улице свободная бригада.

– Есть ли вообще смысл ее возвращать? Ее задача – научиться любить себя, отстаивать себя, стать цельной и самодостаточной. Для этого ей в программу включены люди-провокаторы: муж, свекровь, пара друзей-абьюзеров. Но уже тридцать шесть земных лет, а успехов – ноль. Прогибается под всех. Сдается. По плану у нее онкология в сорок лет, если сама не поймет. Но… даже не знаю. Может, перепрограммировать сейчас, раз так вышло? Запустить новый жизненный цикл?

– Подожди, Гардиан, я все устроил. Сейчас будет разряд.

Вспышка. Свет. Вой сирены.

– Еще разряд!

Сознание налилось свинцовой тяжестью и физической болью. Ноги! Что с ногами?

Дышать. Больно. Дышать.

* * *

Ирина пришла в себя довольно быстро. Перелом обеих ног. Пять минут клинической смерти. Три недели в больнице. Костыли на ближайшие полгода минимум. Но живая. И… все помнит. Каждую вибрацию тех пяти минут.

Поначалу было страшно: что-то менять, обсуждать случившееся с кем-либо. Она почти уговорила себя, что все ей привиделось. Возвращалась ежеминутно мыслями в тот подслушанный диалог о предназначении и продолжила жить прежнюю, скучную, никчемную жизнь. Но однажды Леша вновь отказался забрать ее с работы:

– Ты же уже почти не хромаешь? Тебе расхаживаться надо. Дойдешь сама, окей? А то мы с мужиками на партию в бильярд договорились, пара на пару играем. Не приду вовремя – подведу всех.

– Хорошо, – ответила Ирина и положила трубку. – Все хорошо.

Ира вызвала такси, добравшись до дома, достала из кубышки (копили с Лешей на резиновую лодку) всю наличку. И пошла… расхаживаться. В торговый центр рядом. Потом пошла в кафе-мороженное и в кино. И хохотала от души над новым мультиком Pixar, потом над ним же и ревела. «Душа» – так назывался мультик. Знак для нее – не иначе. А вечером, уложив детей спать, Ира достала ноутбук и вбила в строку поиска: «Как подать на развод в одностороннем порядке».

* * *

Год спустя красивая молодая женщина в ярком платье и туфлях-лодочках буквально летела по солнечным улицам города. Она только что выбила на работе новый интереснейший проект, что сулил хороший заработок. Бывший муж перекинул алименты на детей и еще чуть-чуть сверху. Бывшая свекровь умолила отдать ей детей на выходные. И вот теперь свободная и легкая Ира мчалась на второе свидание к Игорю. В животе щекотало, в душе расцветало счастье.

Следом за ней, шаг в шаг, шел неприметный человек. Они остановились на светофоре перед зеброй, когда их догнал третий незнакомец.

– Стажер? – позвал он.

– О, Гардиан, что ты здесь делаешь?

– Любуюсь на твою работу.

Стажер расплылся в улыбке.

– Но есть одно но, – стажер приподнял бровь, Гардиан продолжил. – Ты мухлевал. Она все слышала. Думал, я не знаю?

Стажер побледнел и сник. В этот момент включился зеленый, и Ира вступила на пешеходный переход.

– Ирина! – Громко окликнул ее незнакомец. – Попытка не засчитана! Нехорошо подслушивать.

– Что? – остановилась Ира и оглянулась на смутно знакомый голос.

– Гейм овер!

Визг, скрежет, крики. И даже не поняла, что случилось.

Пока народ собирался над бездыханным телом красивой женщины, двое прохожих медленно растворились в воздухе.

– Пойми, друг, земным воплощениям нельзя знать свое предназначение наверняка. Они должны сами его найти. В этом смысл игры. Используй знаки, проводников, в конце концов. Но никакой прямой связи. Договорились? А сейчас перезагрузи Сансару, у нее начинается новая жизнь.

Мамуся

Я верю, что кошки – сошедшие на землю духи. По-моему, они способны ходить по облаку, не проваливаясь.

Жюль Верн

Темно. Светло. Темно. Светло. Темно… Она открыла глаза окончательно, впустив солнечный свет в свою жизнь. Странно. Она точно помнила, что умерла. Помнила, как ушла в транзитный тоннель, на той стороне ее встретил Гардиан… Тогда почему сейчас она закрывает и открывает глаза? Почему вновь ощущает оковы физического тела и боль? И почему биоскафандр такой тесный?

Мир в перспективе ее взгляда казался опрокинутым на бок, причем это была не больничная палата, в который она умирала, а улица. Прямо перед ее глазами шершавый, ужасно пахучий асфальт упирался в огромных размеров бетонный бордюр, отделяющий проезжую часть от пешеходной. Она попыталась поднять тяжелую голову, оперлась на предплечье, простонала.

– Тихо-тихо, маленькая, сейчас, – услышала она чужой женский голос.

Что-то подхватило ее, завертело… завернуло в мягкое и несносно воняющее духами. Потом звуки машины, снова запахи, много запахов. Наконец-то пахнуло больницей. Ее положили на твердую поверхность, развернули. Боясь взглянуть на этот новый мир, она слушала его с зажмуренными глазами.

– Похоже, машина сбила, на улице нашла, – прозвучал уже знакомый женский голос.

– Сейчас посмотрим, – откликнулся второй. – Лапы целые вроде. Эй, Мурка, посмотри на меня.

Кто-то раздвинул ей веки, и она ослепла на мгновение от яркого света. Нет, это точно не свет в конце тоннеля.

Два гигантских человека склонились над ней и бесцеремонно щупали своими огромными ручищами. Она попыталась возмутиться, но произнести смогла лишь нечленораздельное пш-ш-ш-ш.

– Сердитая такая, – насмешливо произнесла женщина в зеленой врачебной форме и нацепила очки на нос.

И вот тогда она увидела свое отражение в стеклах. Она была кошкой. Блохастой уличной кошкой невразумительного трехцветного окраса: тут белое, там рыжее, здесь коричнево-полосатое. Как? Для чего?

Свою прошлую жизнь она помнила хорошо. Предыдущие помнила тоже, хоть и впечатления о них уже померкли. Помнила Гардиана и мир по ту сторону, в котором она, как вечное духовное создание, должна была выбрать настройки новой Игры. Но о чем они договорились с Гардианом – не имела ни малейшего представления. И… кошка? Вы серьезно?

– Мяу, – жалобно произнесла она, жалея саму себя.

Все-таки физические ограничения даже такого тела – это печально. И уж тем более обидно, когда ты знаешь, как все обстоит на самом деле, а сделать ничего не можешь. Даже под машину не бросишься, чтобы выйти из Игры досрочно. Ведь тогда (она точно знала) будешь возвращаться снова и снова в этот последний самый несчастливый момент, пока сам не изменишь сценарий.

– По ощущениям, с ней все в прядке, реакции в норме, переломов нет. Ну-ка вставай, Мурка, – зеленая женщина подняла ее на ноги… на лапы.

Она неуверенно сделала первый шаг, потом еще пару, села. Ее шатало, она с трудом владела телом, но постепенно разошлась, словно вшитая в биоскафандр кинетическая память включилась. Она крутанулась, переступила с лапы на лапу, махнула хвостом.

– Ну слава Богу, – радостно воскликнула девушка, что принесла ее сюда. – Только что с ней делать теперь? Опять на улицу?

Ветврач пожала плечами.

– Мяу, – пискнула новоиспеченная кошка, заглядывая в глаза людям. Она явственно почувствовала, как причмокнул пустой желудок, под ребрами неприятно заныло. – Мя-а-а-у.

Девушка убрала в сумку свой надушенный шарфик, в котором несла кошку в клинику, аккуратно взяла четырехлапую на руки и вышла в мир за пределами клиники.

– И что мне с тобой делать, а? – бормотала она себе под нос, пока шла. – Квартира у нас съемная, муж… он хороший. Но как я ему скажу? Он обещал хозяйке, что никаких животных, никаких детей. А тут мы… ты. Угораздило тебя под машину попасть аккурат перед моим носом?

Девушка ворчала и тем не менее продолжала идти, прижимая кошь к себе. Так и до дома дошла. Открыла квартирку, опустила кошку на пол.

– Сейчас поищу, что есть поесть… Дождемся мужа, а там решим, что с тобой делать, – сказала она и пошла к холодильнику.

Квартирешка и правда была маленькой – одна комната, совмещенная с кухней, зато окно большое. У стены мягкий диван с тяжелым пледом, книги везде, медали и грамоты. Было в этой квартире что-то знакомое… Хотя она понимала, что никогда здесь не бывала раньше. В своей предыдущей человеческой жизни точно. Однако то ли запах, то ли детали мелкие создавали ощущение чего-то своего… родного.

Она по-хозяйски обошла помещение, пока ей резали кубиками колбасу, потом с ворчанием накинулась на еду. И когда голод был утолен, совсем по-кошачьи, без человеческих заморочек и переживаний о завтрашнем дне, растянулась на диване как заправская домашняя кошка. Почувствовав всю тяжесть дня на загривке, она провалилась в глубокий сон без сновидений.

– Нет, Маш, мы же договаривались, что никаких животных, нас выселят, – услышала она словно издали и резко открыла глаза.

Еще не увидев говорящего, она мгновенно его узнала. По голосу, по запаху, каким-то шестым чувством. Да! Это он! Это Ванечка! Сыночка! Сынуля! Только… он вырос?!

Когда она болела… и умерла, сыну было пятнадцать, но сейчас перед ней стоял взрослый мужчина лет двадцати семи. И это точно он. Он! И… он, выходит женат? А где… отец? А почему? А как?

Пока эти мысли роились в ее кошачьем мозгу, она крутилась вокруг Ванечкиных ног, вставала на задние лапки, тянулась к нему передними, муркала и мурлыкала так, что оба человека уставились на нее с разинутыми ртами.

– Ну… если что… снимем другую квартиру, – произнес наконец Ваня, принимая кошку на руки. – И откуда ты такая взялась, а?

Кошку назвали Мусей, Ваня иногда называл ее в шутку Мамусей, чем вызывал у нее неописуемый восторг. Она его обожала, выказывая свою привязанность громким мурчанием. Невестку, вернее, хозяйку… в общем, жену Вани, Машу, она тоже полюбила. Хорошая девочка, повезло им друг с другом.

Вопросы, которые поначалу не давали ей спать, потихоньку покинули кошачью голову. Где была душа десять лет? Неважно. Почему вдруг кошкой? Да все равно. Единственный самый главный вопрос, который она не спускала кошачьему пофигизму, был – для чего?

О да, имея память внеземной жизни, она знала, что это самый главный вопрос. Ничто не случается просто так. Все для чего-то. И она наблюдала, искала ответ.

Постепенно адаптируясь в кошачьем теле, принимая новые реалии, она однажды вдруг поняла, что помимо базовых пяти чувств физического тела (вкус, осязание, сверхострое зрение, чуткий слух и тонкое обоняние) появилось у нее еще одно чувство – шестое. Его трудно было объяснить самой себе, это было чувствование чего-то, от чего шерсть на холке дыбом. Она попробовала развивать это новое ощущение, различать то, что воспринимает с его помощью.

Так, однажды она явственно осознала, что над сыном висит ее материнское проклятие. Это не виделось, но ощущалось усами, как микроволновая тучка над головой, в которой зудели вибрации брошенных ею же когда-то слов: «Бестолочь ты, ничего никогда не получится у тебя!» Проклятие слабенькое – просто злые мамины слова, высказанные в гневе. Но жизнь парню оно отравляло сильно.

«Так вот для чего я здесь!» – поняла она. И всю следующую ночь спала в изголовье у Вани, разбивая мурчанием низкие вибрации проклятия.

Вслед за этим сумела разглядеть она и другие энергетические сгустки на своих родных любимых – кто-то на них посмотрел криво, кто-то гадость в спину кинул, кто-то позавидовал. Все снимала кошка в конце рабочего дня. И жизнь их становилась легче, успешнее, удачливее.

– Не зря говорят, что трехцветные кошки приносят удачу, – радовалась Маша, запуская Мусю в новую, только что купленную квартиру.

А Муся мурчала, довольная и благодарная за то, что дали ей шанс исправить собственную, когда-то человеческую слабость.

Серафим

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.

А. С. Пушкин. Пророк

Серая лента асфальта с неровной пунктирной строчкой посередине извивалась то волнами (вверх-вниз), то змейкой (влево-вправо). Желтые гречишные поля по краям дороги быстро сменялись зелеными пшеничными, изредка – серо-коричневым частоколом соснового леса.

Дети на заднем сиденье спали, запрокинув белобрысые головы и открыв большие рты. Дима зевнул, потянулся, насколько позволяло водительское кресло, покрутил шеей. Шутка ли – пять часов в дороге. И еще три впереди. Остановиться бы, ноги размять, но тогда сыновья проснутся, и прости-прощай тишина. Опять будут делить пространство и папино внимание.

Дима вез детей в соседний регион, в деревню к родителям. Летние каникулы – благостное время, когда можно отдохнуть от школьно-бытовой возни и побыть с женой вдвоем. Хотя бы месяц… пока старики не взвоют от своих гиперактивных внуков.

Маша с ними не поехала в этот раз, осталась на дежурстве, поэтому Дима вел машину по своему усмотрению и без ее контроля, то есть с полным игнорированием скоростного режима. Стрелка спидометра стремилась к горизонтальному положению в противоположную сторону от нуля.

Социальная реклама с билбордов настойчиво рекомендовала не спешить, но Дима ее не замечал. Очень уж хотелось поскорее добраться до места, передать детишек в любящие руки бабушки, накатить с батей по стопочке по приезду, может, даже в баньку сходить. А завтра – в обратный путь, чтобы успеть обернуться за выходные. Потому вжал педаль газа в пол, и только бабочки густо шмякались о лобовое стекло.

Обгоняя очередного тихохода, Дима чуть было не сбил бомжа на обочине, невесть откуда взявшегося посреди федеральной трассы. Выругавшись смачно, но шепотом, чтобы не разбудить детей, Дима кинул взгляд в зеркало заднего вида. Несуразная фигура в серых лохмотьях замерла неподвижно, уставившись в сторону Димы. Но расстояние между ними стремительно увеличивалось, пока не превратило фигуру в едва заметный штрих, расплывшийся в мареве летнего зноя.

Поворот, еще поворот. Тихоход, еще тихоход. Добавить газу на обгоне… что?!! Отку…

– … да, – выдохнул Дима уже не легкими, а сознанием.

Словно сбоку и откуда-то сверху, как в замедленной киносъемке, видел он свой маленький автомобиль, скрежещущий по асфальту задним ходом под напором тяжеловесного джипа. Лобовое. Без вариантов…

Не успело это танго двух механизмов замереть, как Дима увидел у задней двери своей бывшей машины бомжа, того самого, с трассы. Одним рывком вырвал тот помятую дверь, втиснулся на задний ряд и вытащил мальчишек на обочину. Живы! Дима откуда-то знал, что живы. Хоть и не мог к ним подойти.

– Коридор открыт, пора! – услышал он смутно знакомый голос.

– Гардиан? – вспомнилось вдруг странное имя.

– Да, возвращайся, тебе пора, – вновь прозвучало в пространстве.

И тот, кто еще мгновение назад был Димой, начал медленно вспоминать себя настоящего. Обернувшись в последний раз на страшную картину аварии, он увидел, как тормозят рядом машины, как бегут к сыновьям люди. Дима встретился взглядом с бомжом-спасителем. Тот стоял в сторонке, позволив другим оказывать первую помощь приходящим в себя мальчишкам, стоял и смотрел на небо, как могло показаться случайным свидетелям. Но на самом деле он провожал глазами душу, закончившую свою Игру так бестолково.

– Гардиан?! – душа окончательно осознала происходящее, выскользнула из транзитного тоннеля. – Гардиан, кто это был?!

– Где, друг?

– Там, тот человек! Бомж! Он видел меня после смерти! Он вырвал дверь с силой, нарушающей законы матричного мира! Что это было?

– Я не видел его и не чувствовал, – спокойно ответил Гардиан. – Но… кажется, знаю, кто это. Вероятно, ты встретил арктурианца.

– Кого?

– Представителя иной цивилизации. Они иногда воплощаются в человеческом мире, но не через наши механизмы симуляций, а сами. Они так тонко настроены, что способны на это без потери памяти и сознания. Приходят просто пожить жизнь. Зачастую в теле животного. У них нет цели получить артефакт, они уже на высшей ступени развития.

– Оу, они вне Игры…

– Добудешь свой кубок терпения, который ты опять упустил, – без тени укора, произнес Гардиан. – А следом и все остальные артефакты… Вот тогда у тебя появится шанс слетать на Арктур. Может, там и осядешь, когда усвоишь все уроки Сансары. Пройдешь инициацию и будешь изредка посещать Землю по старой доброй памяти.

– С полным сохранением сознания?!!

– Да. А еще с возможностью нарушать физические законы, трансформировать тело, отращивать крылья. Думаешь, откуда в земном информационном поле все эти предания об ангелах и архангелах? Иногда люди их случайно замечают, но чаще они сами являются, чтобы помочь или сообщить что-то важное.

– Я бы так поиграл… Быть человеком, но без ограничений в сознании и в теле, без страха, без зависимостей… Эх, красота. Я бы… стал кем-то великим, однозначно.

– И без амбиций, страстей, желаний, – мягко смелся Гардиан. – Без всего того, что делает человека человеком. Им нет дела до величия и богатств. Так что станешь ты таким же бомжом и скитальцем, но просветленным и сильным.

– Это не честно, – насупилась душа.

– Это наш путь, – возразил Гардиан. – Арктурианцы – это высшая ступень, способная путешествовать меж мирами. Но кроме них есть и иные цивилизации, в них настройки природных законов и кармы отличаются от земных. Центуриане, например, или андромедяне. Можешь попробовать там воплотиться, отдохнуть, потом вернешься на Землю, продолжишь Игру.

– Нет, там скучно. Я еще не настолько устал. Давай обратно. В земную жизнь.

– Хорошо, сейчас подберем судьбу. Артефакт тот же – терпение и терпеливость. Хочешь в свою же семью?

– Это как?

– У старшего твоего с тобой договор, помнишь? Он учит тебя терпению, ты его безусловной любви. Раз уж ты выпал из Игры раньше времени, то можно вернуться к нему в качестве сына. Надо лишь подождать чуток, дети быстро вырастут, земное время здесь ощущается иначе. Готов?

– Поехали!

Пахом

На новых уровнях совсем другие жизни.

1903 год

И стало вдруг тихо. Даже собаки выть перестали. Словно куполом накрыло Пахома… и все им свершенное.

Он обвел мутным взглядом горницу, ужас ледяной струйкой вливался в… душу? В душу ли? В точку посреди широкой грудины. Души-то нет у него, не может быть, раз такое содеял.

В гневе и пьяном угаре забил до смерти. Как же это он так?

Пахом опустился на колени да прямо в кровь.

– Марьюшка, – сокрушался мужик. – Прости, Марьюшка.

Обнимал недвижимое тело, заглядывал в глаза, да без толку. Поздно. Обернулся к притихшим детям:

– Вы простите меня, окаянного.

Вышел, шатаясь, в сени, снял ружье. Как сердце его, холодное.

Зарядил, приставил к горлу. Выстрелил.

А через мгновение уже смотрел на себя со стороны. Жуткое зрелище.

– Пора возвращаться, – послышался знакомый мягкий голос. – Транзитный тоннель открыт, жду тебя.

– Нет, не пойду, Гардиан… останусь. Здесь останусь.

2021 год

Пахом поглаживал рыжую кошку, на гостя не смотрел. Все больше в окошко.

– Моя-то ушла, – говорит. – На почту, за пенсией. Жду вот ее. А ты по какому делу? За ней, что ли?

– За тобой, – все тот же мягкий голос.

– Мне и тута неплохо. В домовые вот заделался. Внучку досматриваю. Старая уже, памяти совсем нет. То очки потеряет, то телефон.

– Сто двадцать лет почти в нечисти маешься. Возвращаться пора.

– Ага, возвращаться… Я что, правил не помню, что ли? Мне за самоубийство временна́я петля положена. Вновь по кругу одно и то же переживать. Лучше тут, при доме, как-нибудь…

– Дом-то опустеет, под снос пойдет.

– А у Аленки внуки в городе. Помрет старая, к ним переберусь. Хоронить приедут, я и пристроюсь.

– Упрямый ты, Пахом. Ты пойми, тут развития нет. Только в жизни можно получить нужный опыт… и прощение. Временну́ю петлю можно и разорвать.

Домовой насупился и тихо-тихо, без норова уже:

– А если снова? Если так и не справлюсь с гневливостью? Опять… убью Марьюшку?

– А если справишься? На новых уровнях совсем другие жизни. Сам себя шанса лишаешь. Возвращайся.

Пахом вздохнул глубоко, сгорбился.

– Хорошо. Только Аленку не брошу. Вместе с ней уйду, как время придет.

Когда я был Андреем…

Говорят, дети могут помнить…

«Ребенок три года рассказывает о прошлой жизни».

Лена впечатала фразу в строку поисковика, помедлила секунду и все же нажала на кнопку «Найти».

Бог интернета мгновенно выдал ей миллионы статей и форумов, изобилующих примерами и личными историями. Лена поглощала одну за одной:

«Моя мама утверждает, что когда я был маленький, то говорил, будто я погиб в огне давным-давно. Я этого не помню, однако одним из самых моих больших страхов было то, что дом сгорит. Огонь пугал меня, я всегда боялся находиться подле открытого пламени».

«Я подарила сыну игрушечного белого кролика. «Когда я был твоим папой, я подарил тебе такого же. После этого мы никогда больше не виделись», – сказал он в ответ. Папа действительно подарил мне кролика, когда мне было 14. Это была наша последняя встреча».

«Я педиатр. Однажды осматривала пятилетнего мальчика. Он живет в деревне, у него нет друзей, учится дома, в доме нет телевизора. Он посмотрел на меня и сказал: «Твой брат спас мне жизнь во время бури в пустыне». Я обмерла. Мой брат был в Ираке, и там он действительно спас ребенка».

«Очень похожие разговоры были у нас, когда мой сын был очень маленьким. Он сказал: «Когда я был Андреем». Это случилось, когда он однажды смотрел мультфильм «Анастасия» (про якобы выжившую российскую княжну Анастасию Романову), а потом показал пальцем на экран и сказал: «Вот там я жил, когда я был Андреем». Дети жуткие…»[2]

Оторвав взгляд от экрана, Лена внимательно посмотрела на внука. Ромка сосредоточенно рисовал цветными мелками ему одному понятные кляксы и закорючки. Нижняя губа оттопырилась, и кончик языка вывалился наружу. Периодически он поднимал голову, смотрел на стену, улыбался и что-то бормотал. Обычный ребенок. Замечательный любимый внучек. Но иногда он пугал Лену странными фразами и поведением.

Хлопнула входная дверь – это дочка с зятем вернулись из кино. Лена закрыла ноут и поспешила навстречу:

– Кто там? Ромочка, ну-ка? Кто это у нас там приехал?

После бурных семейных приветствий поболтали о кино, попили чай с плюшками, зять Сережа наконец-то ушел в спальню. И Лена решилась на разговор:

– Юля, ты за Ромкой ничего странного не замечаешь?

– Ма, ну ты опять? Ну разговаривает он сам с собой, придумал друга. У детей это часто бывает. Как он его называет? Галдиан? Гардиан? Не могу уловить звук в серединке.

– Не только это. Я тут почитала, говорят, дети до четырех-пяти лет могут помнить свою предыдущую жизнь. Мне иногда кажется, – Лена понизила голос. – Мне кажется, что Ромка – это папа наш.

– Мам, папа умер десять лет назад. С чего такие странные выводы?

– Он сегодня, – Лена кивнула на внука. – Назвал меня Ленусиком. Ленусиком!! Меня, кроме Миши, никто так не называл, при Роме тем более. А в прошлый раз он сказал, что скучает по Тоше. По нашей старой собаке, которую он в жизни не видел.

– И что? Мы так назвали игрушечного пса. Он его, наверное, имел в виду.

– Нет! В том-то и дело, я ему игрушку подаю, говорю, что вот же он. А Ромка отвечает – это не тот Тоша, что он скучает по другому, по настоящему.

– Ой, мам, не выдумывай, – отмахнулась Юля.

И Лена отстала, про третий странный случай рассказывать не стала, все равно не верит дочь.

Однако в следующие выходные, когда пришла посидеть с внуком, она принесла с собой старый семейный фотоальбом. Когда дети ушли, Лена усадила Ромку на колени и начала показывать ему фотографии.

– Знаешь, кто это? – допытывалась она у ребенка.

– Дядя, – простодушно отвечал тот.

Лена уже было выдохнула и хотела закрыть альбом, как вдруг Рома вцепился в потертую временем страничку.

– Дача, – он тыкнул пальцем в семейный снимок на фоне их старой дачи.

– Да, дача.

– Нам туда надо.

– Да как же? Мы же продали ее, Ромочка.

– Очень надо, Ленусик, – мальчик развернулся всем корпусом к бабушке, взял ее лицо в свои ладошки и продолжил. – Ты же у меня умная, придумай что-нибудь.

– Миша? – пролепетала женщина.

Но Ромка уже отвернулся, соскользнул на пол и отправился в путешествие по квартире.

Думать, под каким предлогом попасть на свою старую дачу, Лене пришлось не долго. Помогла Юля. Позвонила однажды и сказала:

– Мам, представляешь, нашу дачу старую на продажу выставили. Вика с Димой себе участок ищут под стройку, увидели объявление. А Вика же со мной там часто бывала, узнала по фото. Им, конечно, не подходит, так… повспоминали с ней школьные годы, помнишь, как мы…

Убедить дочь съездить на дачу было не просто, но все же Лена ее уговорила.

– Мам, все равно денег нет. Зачем?

– Просто посмотрим. Ну, пожа-а-алуйста. Мне очень надо. Хочу вспомнить, – умоляла она, скрывая истинную цель.

Юля сдалась, взяла семейную машину, маму, Ромку и повезла их «смотреть» свою бывшую дачу.

– Ностальгия? – спросили хозяева, конечно же, узнав Елену Дмитриевну.

– Да, немного. Дочь вот семьей обзавелась, думаем дачку прикупить, а тут вы. Все же свое, когда-то родное. Муж сам строил, царствие ему небесное. После смерти его пришлось продать, а сейчас… внук вот. Мы пройдемся? Осмотримся?

Лена оставила дочь с хозяевами, а сама взяла Ромку за ручку и повела в домик.

– Смотри, Рома, это дача.

– Дача, – повторил мальчишка рассеяно.

Дачка была простенькая: участок в двадцать соток, домик щитовой с кирпичной печью в центре комнаты, веранда с деревянными еще рамами, скрипучий пол из крашенных досок. Новые хозяева оставили все, как было. За почти десять лет ничего не изменилось. Даже люстра самодельная из морских ракушек все та же. Лена с мужем эти ракушки с Черного моря привезли, ездили когда-то в санаторий.

Ромка зацепился взглядом за пыльные ракушки. Долго смотрел, внимательно. Потом так же внимательно обвел взглядом комнату, вдруг выскользнул из бабушкиных рук и за печку.

– Рома! – только и успела охнуть Елена Дмитриевна.

Кинулась за ним, а он уже кирпичик снизу подцепил и вытащил. Кирпич оказался не целый – половинчатый.

Лена присела рядом:

– Что там такое? – спрашивает.

– Твое, – заулыбался Рома и отодвинулся.

Лена протянула руку в отверстие, нащупала и вытянула свернутые в трубочку и обмотанные целлофаном бумаги.

Развернула их уже в машине. Оказалось, что это старые акции: Аэрофлот, Газпром, Сбербанк. Много разных акций.

Вспомнила, что Миша когда-то давно действительно покупал их. Но она совершенно об этом забыла. Покупать акции в 2000-х казалось полнейшим бредом. Друзья смеялись над ним, она его ругала. А он с каждой зарплаты откладывал по чуть-чуть и в тайне от нее покупал.

– Юль, сколько сейчас стоит акция Газпрома? – спросила дочку с заднего сиденья.

– Нууу, тысячи три-четыре.

– А Норильский никель?

– Не знаю, загугли.

…

– С ума сойти… двадцать две.

Дачу они все-таки купили.

* * *

– Опять мухлюешь, Гардиан? – строго спросил старший хранитель.

– О чем это вы? Программные сбои в памяти – дело обычное, знаете же. Многие помнят себя прошлого в начале новой жизни. Сейчас все подчищу, удалю баги. Ну что, Мишка-Ромашка, – обратился он уже к малышу. – Все, пора. Опять жизнь с чистого листа. Я буду рядом, но уже незримо. Забудешь меня.

– Пока, – мальчик помахал рукой. – Я обязательно найду артефакт в этот раз.

– С кем ты говоришь? – Юля с удивлением смотрела на сына.

– А?

Девять жизней

Вибрации, которые вы получаете, когда кошка мурлычет у вас на коленях, – это удовлетворение и чистая любовь.

Св. Франциск Ассизский

Вася жался под подъездной батареей, пытаясь согреть обожженные морозом лапы, пока никто не заметил его и не выгнал. В животе пусто, в голове гулко. Думать тяжело, когда голодно. Инстинкт выживания и настройки биоскафандра заглушали голос разума. Когда же это закончится, Гардиан?

Восемь жизней прожито, осталась последняя.

Вася – кот. Сейчас кот, но когда-то он был человеком. Не самым хорошим, надо признать. Потому теперь и кот. Бездомный. Уже в девятый раз.

В своей последней человеческой жизни Вася жесток был к четверолапым: несколько отравленных дворовых собак, с десяток выкинутых на помойку котят, вывезенная в лес собственная престарелая кошка. И вместо артефакта «милосердие», за которым шел, заработал он ужасную карму, этакий бан системы, который приходится отрабатывать в кошачьей шкуре. Только бы запомнить… только бы запомнить и не повторять прошлых ошибок в следующем человеческом воплощении! Это же ужас какой, что он натворил, сколько зла выплеснул во Вселенную…

Хорошо еще, что, выйдя из Игры в прошлый раз, он не смалодушничал и не спрятался в изнанке матрицы. А вышел к Хранителю и принял урок, значит, будет шанс все исправить. Мя-я-я-а-ау… Как же все-так голодно сейчас.

Про девять жизней – это, конечно, люди перепутали. Не девять жизней у одной кошки, а девять кошачьих тел у одной души. Да уж… Девять раз родиться бездомной тварью – это тяжко. Сколько земных лет он уже так мыкается? В первой жизни не больше года было – машина сбила, умирал долго и больно. Во второй лет пять прожил, повезло родиться на юге, там тепло. Потом отравили. В третьей не успел понять ничего – только родился и утопили сразу. Потом было несколько голодных и холодных жизней, похожих друг на друга, как черные кошки. Стал бояться людей, чуть было не поддался Злу… Но вовремя вспомнил, зачем и почему он здесь, сумел сохранить душу. И вот, она девятая жизнь – последняя в теле кота. Гардиан, жди меня!

Особая боль проживания человеческой души в теле кошки в том, что все понимаешь. Вообще все. И людей, и как устроен мир, но сделать ничего нельзя. В кошачий биоскафандр вшиты о-о-о-о-очень сильные инстинкты и поведенческие сценарии. Ведешь себя как кот, а думаешь как человек… как разумная душа.

Таких, как он сам, Вася встречал лишь дважды: большой лохматый пес на поводке у хозяйки и трехцветная кошка в окне одного из домов. У этих двоих было особое свечение разумной души. Вася сразу понял, что они люди. Они вызвали у него огромный интерес. Особенно тем, что оба они были домашними. Как это – быть сытым и любимым и все понимать? Какая такая задача стоит перед ними, если не отработка кармы? Но пообщаться с ними возможности не представилось.

У всех остальных хвостатых аура была иного цвета и размера. Но будто чувствуя Васину подноготную, они избегали его во всех девяти жизнях. И потому Вася был полностью одинок в этом мире, что для живой души – самое тяжкое испытание.

Уйти добровольно нельзя – это против правил, вернут опять в ту же жизнь и на тех же условиях. И будут возвращать, пока не развяжешь этот узел. Да и инстинкт выживания прочно удерживает от нечаянных и отчаянных попыток завершить Игру. Поэтому только смирнее и принятие. И запомнить… Ох, как бы это все запомнить потом?!

– Кис-кис, – позвал сухонький стрекочущий голос.

Задремавший было Вася встрепенулся, зашипел на всякий случай. «Кис-кисы» бывают разные, знаете ли. Кто-то поесть выносит, кто-то пинает в плешивый зад. Но увидев человека, Вася успокоился. Этот не пнет… У этого аура светлая. Не то что… когда-то… у него самого.

Человек почесал за ушком (приятное), покачал головой, разглядывая обмороженные лапы.

– Идем-ка со мной, дружок, – произнес он, поднимая Васю на руки.

И закружилось…

Никогда в своих кошачьих жизнях не испытывал Вася такого – заботушка, еда вкусная и до отвала, почесушки за ушком. Вот что значит быть сытым и любимым! Вот что значит – домашний!

Вася пытался разговаривать со своим Человеком, пожаловаться ему на жизни свои бедовые. Но кроме «мяу-мяу» ничего не выходило. Человек делал вид, что понимал, поддакивал, но отвечал невпопад. Вася оставил попытки донести до него смысл бытия и секреты мироздания. Просто растворился в удовольствии от проживания земной кошачьей жизни. Так бывает, оказывается.

Но однажды у Человека случилась беда. Его старший сын попал в аварию и находился в больнице на грани жизни и смерти. Вася видел и слышал, как переговариваются родственники, как плачет жена Человека, как вздыхает сам Человек. А еще видел, как чернеет его аура от боли и безысходности.

«Смерть – это не страшно», – пытался объяснить Вася, обнимая всем пушистым телом ноги Человека. Но никакое урчание не могло разбить сгущающуюся тьму над их домом. И темные тени сущностей уже метались вокруг, как вороны, надеясь поживиться энергией горюющих домочадцев.

«Где же ты, Гардиан?!» – вздыхал Василий.

Как осознающая себя душа, он понимал, что происходящее всего лишь этап – испытание для одних, переход для других. Но как душа молодая и неопытная, и уж тем более как кот… он не мог смириться с нависшей над его Человеком опасностью. Гардиан не появлялся, и тогда Вася решился на крайние меры.

Выскользнув незаметно из дома, где было ему тепло и сытно, где познал он любовь и заботу, Вася убежал подальше, чтобы не нашли… чтобы не расстроились. И умер. Не сам, конечно, пришлось воспользоваться проезжающим мимо КамАЗом.

– И зачем ты это сделала? – удивленно вопрошал Гардиан. – Это же последняя жизнь твоя в кошкином теле была. Дожила бы в тепле еще лет пять – и все, свободна. А теперь опять туда, в жизнь бездомного Васьки. Все сначала…

– Я… это. За Человека просить пришла. Отведи беду, спаси нашего старшенького. А я как-нибудь… там… сама.

Гардиан излучал удивление:

– Ты сделала это, чтобы просить за другого?

– Я пыталась вызвать тебя туда, но ты не пришел, – совсем без укора, а просто как факт произнесла душа.

– Там все по плану. Ваш старшенький не внял знакам и предупреждениям, вот и случилось то, что должно.

– Знаю, но дай им еще шанс, прошу тебя. Человек страдает очень, а он хороший человек.

– Хороший, – согласился Гардиан. – И каждый день молится за сына. Но… хотя…

Гардиан замерцал белым светом, продолжил добродушно:

– Пусть будет так. Ты только что активировала свой артефакт сострадания и милосердия. Надо же… Получила его в теле кошки! Такое бывает не часто. Я изменю сценарий Игры твоего человека ради тебя. Его сын еще поживет. Но ты к ним не вернешься.

Душа мурлыкнула, как благодарная кошка:

– Я подожду его здесь. Мне некуда торопиться.

Шумак

Эти искали Чуда.

Хрясть! – подломилась трекинговая палка, и Вера завалилась вперед под тяжестью рюкзака. Но Леша успел поймать, поддержать ее.

– Ты цела?

– Да. Чертова палка… Чуть не убилась из-за нее, – Вера швырнула обломок на камни, а сама присела на корточки, прижавшись огромным рюкзаком к скале.

– Эй, вы чего там? – крикнул инструктор Миша, успевший уже уйти вниз по склону на добрые пятьдесят метров. – Все в порядке?

– Да, идите, мы догоним! – крикнул Леша.

Сегодня второй день похода, самый сложный – они идут через перевал. А это горная гряда в две тысячи семьсот метров высотой, и через нее только так: сначала долго вверх по курумнику, потом долго вниз по курумнику[3]. Вверх они уже поднялись, шли почти пять часов, попали и в дождь, и в снег. Да-да, снег в июле. Это Саяны[4], тут бывает.

На подъем ушли все силы, но спуск оказался не легче. Ноги трясутся от усталости, коленные суставы разболтались и болят неимоверно, не помогают ни бандаж, ни фиксатор.

– Давай понесу твой рюкзак, – Леша потянулся к ремням.

– Отстань, я сама, – огрызнулась в отчаянии Вера. – Ты и так палатку тащишь, тут только мои.

Вера закусила нижнюю губу, в глазах ее схлестнулись страх и упрямство.

Ведь это она настояла на походе. Ей было надо. Но именно она оказалась самым слабым звеном в группе. Все уже ушли далеко вперед, только Вера плелась еле-еле на полусогнутых. Вера и ее Лешка, который согласился на всю это аферу, потому что любил.

– А если мы не дойдем? Сюда даже вертолет не сядет, – Вера откинулась назад, задрала голову вверх.

– Дойдем. Отдохнем немного и дойдем. Донесу.

Вере тридцать восемь, ее мужу – сорок. Они вместе уже невесть сколько лет. И это любовь. Настоящая, та самая, ради которой стоило родиться и жить. Маленькая хрупкая Вера и большой неуклюжий Леша. Она смуглая, словно только с югов вернулась, с короткой стрижкой черных волос и большими карими глазами. Он практически альбинос, с бесцветными ресницами и прозрачными, как дождь, глазами. Они были абсолютно разными и по темпераменту, и по интересам. Но они подходили друг другу идеально. Словно кто-то там, наверху, специально придумал их друг для друга.

– Пошли, – стиснула зубы Вера, подняла сломанную палку и поднялась сама. – Прицепи это куда-нибудь, нельзя оставлять тут мусор.

В их жизни не все было идеально, но всегда решаемо. Кроме одного – у них не было детей. А им хотелось. Обоим хотелось, а Вере особенно. Сначала они не торопились, жили для себя. Потом вполне осознанно решились, но ничего не получалось. Потом врачи, обследования, тесты на овуляцию каждый месяц. Врачи говорили, что все у них в порядке, пробуйте. Но нет. Пару лет назад пошли на ЭКО, но и это не сработало. Еще раз на ЭКО – снова мимо.

– Если я когда-нибудь… еще хоть раз… затею подобную хрень… убей меня.

– Ну ведь дошли же.

Их группа уже разбила лагерь, инструктор развел костер и варил простецкий, но манящий запахами ужин – похлебка из сушеного мяса и лапши быстрого приготовления. В таких сложных переходах, когда все несешь на себе, не до правильного питания. Рацион рассчитан по граммам. Чем легче по весу и тяжелее по калориям – тем лучше.

– Едим и всем спать, завтра последний рывок, – инструктор Миша с тоской смотрел на хмурое небо, в котором то там, то здесь уже сшивала тучи купными стяжками тонкая игла молнии. – Дождь будет. Дружно молимся, чтобы Шумак не поднялся до утра. Если ближний брод затопит, то завтра в зимовья не попадем, придется еще сутки в обход идти.

Пока Лешка помогал инструктору закрыть общий походный скарб от дождя, Вера забралась в палатку, влезла с головой в их сдвоенный спальник и грела ему место, ждала, думала.

Про Шумак она слышала давно – целебные источники, место силы. Только добраться до этого места можно или пешком через горы в три дня, или на вертолетах за много-много денег. Деньги не проблема, они с Лешкой не богачи, конечно, но живут в достатке, ради мечты никаких денег не жалко. Но ей казалось, что ради этой мечты она должна прийти туда своими ногами.

– Двигай попу, тюлень, – Леша кряхтел, пытаясь найти удачное положение для ноющих конечностей. – Надо было брать четыре каремата, все ребра болят.

– Сам тюлень, – просвистела Вера, уплывая в сон под звуки его ворчания и стук дождя о брезент палатки.

Брод не успел подняться, группа успешно перешла горную реку, и уже к часу дня они зашли в долину, которая называлась, как и река – Шумак.

Здесь было много других людей. Были деревянные мостики через ручьи и овражки, ступеньки, выложенные камнями или бревнами. Почти цивилизация.

Миша переговорил с местным распорядителем, и группа заняла одно из свободных зимовий.

Деревянный сруб примерно пять на четыре метра, из цельных бревен, законопаченных наспех соломой. Низкая крыша, маленькое окошко и печь-буржуйка для обогрева. Вдоль длинной стены – нары из расколотых надвое бревен и небольшой стол у окна со скамейками. Вот и вся мебель. Электричества нет, связи нет, зато сухо и тепло, когда печь горит.

Шумак – место популярное, хоть и труднодоступное. Здесь можно встретить три категории людей: спортсмены-походники, те самые, для которых лучше гор могут быть только горы; странноватые люди течения New Age, идущие сюда за особой энергетикой; и отчаявшиеся пациенты со всевозможными диагнозами от онкологии до бесплодия. Эти искали Чуда.

Вера тоже шла сюда за Чудом, но упорно делала вид, что за приключениями.

Зимовья были разбросаны в лесополосе, подальше от горной реки, чтобы не затопило во время половодья. Недалеко от них раскинулась долина источников. Место действительно удивительное – с полсотни ключей бьют из-под земли на площадке максимум в триста метров. Причем каждый ключ имеет свой состав и температуру. Приходи, пей, лечись.

Еще чуть дальше – минеральные ванны и грязи, а за рекой – радоновые источники и купели. Все это в природном оформлении, только лишь скамейки деревянные выдавали присутствие здесь людей.

Но Веру интересовали не чудеса природы и не лечебные свойства источников, Вера шла в место под названием Хуухэйн-Хада.

Хуухэйн-Хада – это сорокаметровая скала на левом берегу реки Шумак. Склон ее когда-то осыпался, оставив несколько ровных, необычных по форме колонн, стоящих словно воины на страже горных тайн. Место это считается священным у бурятских шаманов. Да и не только у них.

Напротив большой скалы здесь установлен алтарь, куда люди, мечтающие о ребенке, приносят свои дары. Именно сюда три дня шла Вера через горы и реки, через камни и обрывы.

На священную скалу группа пошла на второй день пребывания в долине. Вера волновалась ужасно. Почему? Она сама себе не могла этого объяснить.

Алтарь они нашли быстро, выглядел он странно и пугающе. Гора игрушек, кукол, украшений, монет и лент, сваленных в огромный разноцветный курган. Каждый, кто хотел просить духов Шумака о помощи, нес сюда что-то, связанное со своей просьбой. Вера принесла маленькую тканевую куколку.

– А что делать-то? – шепотом спросила она Лешу, теребя его за рукав ветровки.

– Не знаю, просто положи.

Вера подошла к кургану, ища глазами подходящее место, посадила свою куколку рядом с другими, отступила на пару шагов, зажмурила глаза и что-то пробормотала, шевеля одними губами. Вот и все… Постояли еще немного и пошли вслед за инструктором и группой обратно в лагерь.

* * *

Ветер мощным порывом толкнул их в спину, взвился к верхушкам деревьев, загудел, зашелестел листвой и притих. С огромной черной елки слетел к кургану ворон, пропрыгал до новой куклы, повернул голову набок, каркнул громко.

– Ну и? Поможешь ей? – голос прозвучал из ниоткуда.

Ворон открыл клюв и заклокотал гортанно в ответ невидимому гостю. А тот снова уже шелестит:

– Да она сама, глупая, в прошлых жизнях зарок дала не иметь детей больше. А сейчас надо бы, чтоб ошибки исправить, да не дает программа. Поправь настройки, ты же можешь.

Ворон прошелся вперед-назад, кивнул и улетел… вслед за группой.

Звезда путеводная

Помните: пока вы живы, возможно все.

В шаре судьбы грохотали молнии, бушевало море и светило солнце – все и сразу. Мерцали мгновениями образы, уроки, испытания. Душа вглядывалась в мутную сферу своей будущей жизни, дрожала.

Душа была опытной, прожила сотни воплощений, собрала десятки артефактов, умела и знала многое. И все же ей было тревожно. Каждый раз волнительно перед выходом в очередную жизнь.

Наставник Гардиан подкручивал настройки, добавлял в шар судьбы все новые и новые вводные: дети, переезд в другую страну, онкология… неизлечимый вариант.

– Готова? – Гардиан закончил настройки. – Там тебя уже ждут, вот-вот начнутся схватки.

– Да, готова. Всегда готова, – улыбнулась Душа.

– Будет сложно.

– Как всегда…

– Будет очень сложно. Этот уровень дает доступ к особым знаниям. Еще чуть-чуть и выход из Сансары. Но если не пройдешь, то не страшно, попробуем в другой раз. Попытки не ограничены.

– Ух… Надеюсь, получится с первого захода. Давай еще раз проговорим – куда иду, что добываю?

– Артефакт называется «Путеводная звезда». Ты должна стать вдохновением, поддержкой, мотивацией для других, своим примером должна будешь поддерживать огонек в тех, кто готов сдаться.

– Почему через болезнь?

– Потому что для других испытание болезнью – это способ встряхнуться, обновить программу, вернуться на путь. Для них это шанс все изменить и прожить правильную жизнь. Но им нужен пример, путеводная звезда, чтобы не уйти в противоположную сторону. Вот ты и будешь таким примером для них. Должна им стать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Нагаса эжы – в переводе с бурятского «бабушка по матери».

Вернуться

2

Все истории действительно взяты из Сети, с сохранением орфографии и пунктуации.

Вернуться

3

Курумник – множество крупных каменных глыб, достигающих высоты 1–2 метра, с острыми обломанными или чуть округленными краями, расположенными на поверхности.

Вернуться

4

Восточный Саян – горная система в Южной Сибири и Монголии. Протягивается с северо-запада на юго-восток от Енисея до Байкала. Наибольшая высота составляет 3491 м над уровнем моря.

Вернуться