Сомерсет Моэм
Тогда и теперь

W. Somerset Maugham

THEN AND NOW

© The Royal Literary Fund, 1946

© Перевод. В. Вебер, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

1

Plus çа change, plus с’est la même chose[1].

2

У Биаджо Бонаккорси был трудный день. Он устал, но из приверженности к порядку перед отходом ко сну записал в дневнике: «Совет послал человека герцогу в Имолу». Имени посыльного он не упомянул, вероятно, потому, что не придал этому событию особого значения. Звали его Никколо Макиавелли. Ехал он к Чезаре Борджиа.

День выдался не только трудным, но и длинным: Биаджо вышел из дому на рассвете. Рядом с ним на крепком муле ехал его племянник Пьеро Джакомини, высокий, хорошо сложенный юноша приятной наружности. Макиавелли согласился взять его с собой. В этот день, шестого октября 1502 года, Пьеро исполнилось восемнадцать лет – подходящий возраст для первого выезда в свет. Благодаря стараниям дяди (мать Пьеро рано овдовела) юноша получил неплохое образование. Писал и читал он не только по-итальянски, но и по-латыни, а по совету Макиавелли, восхищавшегося древними римлянами, достаточно глубоко изучил историю расцвета и падения Вечного города. Макиавелли веровал: люди во все времена одинаковы, ими владеют одни и те же чувства, поэтому в сходных ситуациях их действия должны приводить к одним и тем же результатам. А помня, как, сообразуясь с обстоятельствами, поступали древние, и современный человек будет вести себя благоразумно.

И Биаджо, и его сестра хотели, чтобы Пьеро поступил на государственную службу. Поездка с Макиавелли предоставляла юноше прекрасную возможность окунуться в мир политики. И к тому же, полагал Биаджо, вряд ли он мог найти наставника лучше, чем мессер Никколо. Вопрос о поездке решился только вчера, когда Макиавелли получил верительные грамоты и охранное свидетельство. Биаджо попросил его взять с собой Пьеро, и Макиавелли – по натуре человек доброжелательный – сразу же согласился. Мать юноши понимала: такой шанс упускать нельзя, но она, естественно, беспокоилась. Пьеро еще никогда не разлучался с ней и, по ее мнению, был слишком молод для такого опасного путешествия. К тому же она боялась, что этот беспутный Макиавелли испортит ее сына: все знали, какой он гуляка. А он нисколько и не стыдился, мало того, частенько рассказывал о своих похождениях разные неприличные истории, вызывая румянец смущения на щечках добропорядочных женщин. Но, самое возмутительное, рассказывал так забавно, что, как бы вы ни негодовали, удержаться от смеха не могли.

– Дорогая Франческа, – урезонивал ее Биаджо, – теперь, когда Никколо женился, он оставит дурные привычки. Мариетта – хорошая женщина и очень его любит. Он не так глуп и не станет тратить деньги на то, что дома можно получить задаром.

– Так любить женщин, как Никколо, и довольствоваться одной?.. Тем более женой…

В душе Биаджо разделял сомнения сестры, однако признать ее правоту не захотел. Только плечами пожал:

– Пьеро уже восемнадцать. Ему пора становиться мужчиной. Или ты уже стал им, племянник?

– Нет, – ответил Пьеро с искренностью, которая могла обмануть любого, кто хотел ему поверить.

– Мне известно все о моем сыне, – довольно улыбнулась Франческа. – Перед тем как что-либо сделать, он подумает, не вызовет ли его поступок моего неодобрения.

– В таком случае я не понимаю твоего беспокойства. Макиавелли посодействует продвижению Пьеро по службе, а если у мальчика достанет ума, он научится у него многому из того, что пригодится в жизни.

Монна Франческа нахмурилась:

– Этот человек свел тебя с ума. Ты словно податливая глина в его руках. А он как к тебе относится? Помыкает тобой, делает из тебя посмешище. С какой стати он занимает более высокий пост, чем ты? Неужели тебя удовлетворяет роль его подчиненного?

Биаджо, как и Макиавелли, исполнилось тридцать три года. Однако благодаря содействию тестя, Марсилио Фичино, знаменитого ученого, которому покровительствовали Медичи, на государственную службу он поступил раньше Макиавелли. В те времена связи помогали человеку занять место под солнцем не в меньшей степени, чем его достоинства.

Биаджо был среднего роста, полноватый, с круглым краснощеким добродушным лицом. Честный и трудолюбивый, никому не завидующий, он трезво оценивал свои возможности и не рвался к вершинам власти. Он любил хорошо поесть, посидеть в веселой компании. Умом он не блистал, но и не слыл дураком. Иначе он никогда не стал бы другом Макиавелли.

– Сейчас на службе в Синьории нет человека умнее Никколо, – ответил Биаджо.

(Вот уже восемь лет после изгнания Медичи высшим исполнительным органом власти во Флоренции являлась Синьория – городской Совет.)

– Чепуха, – фыркнула Франческа.

– Он разбирается в людях и государственных делах лучше, чем мужи вдвое старше его. Вот увидишь, сестра, он далеко пойдет, и, поверь мне на слово, он не из тех, кто забывает друзей.

– Я не доверяю ему. Он выкинет тебя, как старый башмак, когда ты станешь ему не нужен.

Биаджо рассмеялся:

– Ты сердишься, потому что он никогда не пытался ухаживать за тобой? А ты еще хороша и должна нравиться мужчинам.

Монна Франческа поджала губы:

– Просто он знает: порядочная женщина даст ему достойный отпор. Ты всегда защищаешь его. Конечно, он ведь смешит тебя, рассказывает разные непристойные истории. Ты такой же, как он.

– Но признай, никто лучше Макиавелли эти истории не рассказывает.

– И поэтому ты считаешь его таким удивительно умным?

Биаджо вновь рассмеялся:

– Конечно, нет. Он успешно провел переговоры с Францией, а его донесениями восхищались все. Даже те члены Синьории, кто не слишком благоволит к нему.

Монна Франческа сердито повела плечами.

Все это время Пьеро, как и подобает благовоспитанному молодому человеку, молчал, скромно потупив взор. Он без энтузиазма воспринял желание матери и дяди устроить его на государственную службу и с радостью ухватился за возможность отправиться в путешествие. Как он и предполагал, житейская мудрость дяди восторжествовала над нерешительностью матери. И на следующее утро в сопровождении Биаджо Пьеро подъехал к дому Макиавелли.

3

Лошади уже стояли у крыльца: одна – для Макиавелли, две – для его слуг. Пьеро спрыгнул с мула и, отдав поводья слуге, вслед за дядей прошел в дом. Макиавелли ждал их, нетерпеливо расхаживая по комнате.

– Не будем терять время, – сказал он, коротко поздоровавшись с вошедшими. – В путь.

По щекам Мариетты катились слезы. Особой красотой она не отличалась. Правда, Макиавелли женился на ней не из-за ее красоты. Мариетта была из почтенной состоятельной семьи и принесла ему солидное приданое, да и на холостяков его возраста смотрели косо.

– Не плачь, дорогая, – успокаивал ее Макиавелли. – Ты же знаешь, я скоро вернусь.

– Тебе нельзя ехать, – всхлипнула Мариетта и, обращаясь к Биаджо, добавила: – Он не готов к такому длительному путешествию: плохо себя чувствует.

– Что с тобой, Никколо? – спросил Биаджо.

– Старая болячка. Опять что-то с желудком. Но тут уж ничем не поможешь. – Он обнял Мариетту: – До свидания, моя радость.

– Ты будешь мне писать?

– Обязательно, – улыбнулся Макиавелли.

При улыбке с его лица исчезало обычное сардоническое выражение и оно становилось даже привлекательным. Макиавелли поцеловал жену, погладил по щеке.

– Не сердись, дорогая. В случае чего обращайся к Биаджо. Он всегда поможет тебе.

Пьеро, войдя в комнату, так и остался у дверей. Никто не обращал на него внимания. И хотя его дядя был едва ли не самым близким другом Макиавелли, Пьеро почти не встречался с ним раньше. Сейчас юноша воспользовался случаем, чтобы получше разглядеть своего будущего господина. Среднего роста, Макиавелли казался выше из-за своей худобы. Коротко стриженные черные волосы, словно бархатная шапочка, обрамляли его голову. Маленькие, очень подвижные темные глаза сверкали над запавшими щеками. Длинный нос нависал над тонкогубым ртом. Задумчивое, настороженное, даже суровое выражение лица. Несомненно, он не из тех, кто позволяет смеяться над собой.

Видимо, почувствовав изучающий взгляд Пьеро, Макиавелли повернулся и вопросительно посмотрел на юношу.

– Это Пьеро? – обратился он к Биаджо.

– Да. Его мать надеется, что ты позаботишься о нем, проследишь, чтобы он не попал в беду.

Макиавелли сухо улыбнулся:

– Анализируя неблагоприятные последствия моих ошибок, он, без сомнения, поймет, что добродетель и трудолюбие ведут кратчайшей дорогой к успеху в этом мире и к блаженству в мире ином.

Они тронулись в путь. По брусчатым улицам Флоренции лошадей пустили шагом, а миновав городские ворота, перешли на легкий галоп. Предстояла дальняя дорога, и всадники не хотели попусту утомлять лошадей. Макиавелли и Пьеро скакали впереди, двое слуг – чуть сзади. Все четверо были вооружены. Флоренция не воевала с соседями, но в государстве было неспокойно: за любым поворотом могли встретиться мародерствующие солдаты-наемники. Макиавелли молчал, погруженный в раздумье, а Пьеро – от природы не из робких, – глядя на сосредоточенное, хмурое лицо своего спутника, заговорить не решался. Несмотря на осеннюю прохладу, стояло чудесное утро. На душе у Пьеро было радостно. Хотелось не молчать, петь от восторга, задавать миллион разных вопросов. А они ехали и ехали. Солнце поднималось все выше, прогревая осенний воздух. Макиавелли так и не проронил ни слова, только время от времени жестом показывал, что надо перейти на шаг.

4

Макиавелли было о чем подумать. В поездку он отправился не по своей воле и приложил все силы, чтобы уговорить Синьорию послать кого-нибудь еще. И не только потому, что плохо себя чувствовал – хотя сейчас каждый шаг лошади отзывался болью в животе, – он также не хотел сразу после женитьбы огорчать Мариетту своим отъездом. Он обещал ей, что разлука будет недолгой, но в душе понимал: дни могут сложиться в недели, недели – в месяцы, прежде чем он получит разрешение вернуться домой. Как затягиваются дипломатические переговоры, он мог убедиться во время поездки во Францию.

И все-таки личные дела составляли лишь малую толику его забот. Италия находилась в отчаянном положении. Людовик XII, король Франции, обладал абсолютной властью. Он завладел большей частью Неаполитанского королевства, хотя Сицилия и Калабрия все еще оставались у испанцев. Ему принадлежал Милан с прилегающими к нему территориями. Он наладил хорошие отношения с Венецией, а города-государства Флоренция, Сиена и Болонья находились под его опекой. Он заключил союз с папой, и тот разрешил ему развестись с бесплодной и нелюбимой женой и жениться на Анне Английской, вдове Карла VIII. В благодарность Людовик XII выдал Шарлотту д’Албре, сестру короля Наваррского, за сына папы, Чезаре Борджиа, и пообещал предоставить в его распоряжение войска, чтобы тот смог отвоевать владения, потерянные церковью.

Чезаре Борджиа, известному по всей Италии как Эль Валентино – по названию герцогства, пожалованного ему Людовиком XII, – не было еще и тридцати. Капитаны его наемных войск – Паголо Орсини, глава знатного римского рода, Паоло Бальони, правитель Перуджи, и Вителлоццо Вителли из Читта-ди-Кастелло – прекрасно знали свое дело. И сам Чезаре показал себя бесстрашным и мудрым командиром. Силой оружия, подкупом, хитростью он захватил значительную территорию. Весть о его победах разнеслась по всей Италии. Воспользовавшись удачным стечением обстоятельств, он вынудил Флоренцию подписать договор, по которому обязывался три года защищать город, получая за это крупное вознаграждение. Но вскоре флорентийцы, заручившись покровительством Людовика XII, приостановили действие договора и прекратили платежи. Борджиа пришел в ярость и обещал при первой возможности отомстить Республике.

В июле 1502 года – года, к которому относится данное повествование, – Ареццо, подвластный Флоренции город, восстал и объявил себя независимым. Вителлоццо Вителли, самый способный из капитанов Эль Валентино, смертельный враг флорентийцев, казнивших его брата, и Бальони, правитель Перуджи, выступили в защиту мятежников и разбили флорентийский гарнизон. Его остатки укрылись в цитадели. В панике Синьория послала в Милан Пьеро Содерини, исполняющего обязанности президента Республики, чтобы тот ускорил отправку четырехсот кавалеристов, обещанных королем Людовиком. Войскам Синьории, длительное время осаждавшим Пизу, был отдан приказ выступить в Ареццо; но цитадель пала незадолго до их прихода. А тут еще Эль Валентино, обосновавшийся в захваченном им Урбино, потребовал прислать посла для переговоров. К нему выехал епископ Волтеррский, брат Пьеро Содерини, а сопровождал его Макиавелли. Однако французский король, верный обещанию, данному Флоренции, послал в Ареццо своих кавалеристов, и Чезаре Борджиа пришлось отозвать капитанов.

Капитаны Борджиа – сами правители небольших государств – не могли не опасаться, что при первом удобном случае герцог расправится с ними так же безжалостно, как и с другими. Узнав, что Чезаре заключил секретное соглашение с Людовиком XII, согласно которому король обещал помочь ему захватить Болонью, а затем уничтожить капитанов, они встретились в местечке Ла-Маджиони, недалеко от Перуджи, чтобы выработать общий план защиты. Вителлоццо Вителли, больного, на встречу принесли на носилках. Паголо Орсини прибыл в сопровождении брата-кардинала и племянника – герцога Гравины. Присутствовали также Эрмек Бентивольо, сын правителя Болоньи, братья Бальони из Перуджи, молодой Оливеротто да Фермо и Антонио да Венафро, правая рука Пандолфо Петруччи, правителя Сиены. Ради своей же безопасности капитаны решили действовать, но, зная вероломство герцога, действовать осторожно. Для начала в строжайшей тайне подготовить отряды, а потом нанести неожиданный удар. В их распоряжении имелись и пехота, и кавалерия, а также мощная артиллерия Вителлоццо. Посланники капитанов разъехались по разным городам, чтобы нанять еще несколько тысяч солдат, наводнивших Италию. А во Флоренцию был направлен гонец с письмом к городскому Совету: капитаны предлагали заключить с ними союз, ибо честолюбивые замыслы Чезаре представляли немалую угрозу не только для них, но и для Республики.

Прошло не так уж много времени, прежде чем Борджиа узнал о заговоре и, со своей стороны, потребовал от Синьории направить ему в случае необходимости обещанные войска. Но вместо войск в Имолу отправился Макиавелли. Он ехал с тяжелым сердцем. Синьория не разрешила ему принимать самостоятельные решения, каждый свой шаг он должен был согласовывать с Флоренцией. И герцог Романьи, Валенсии и Урбино, принц Андрии, правитель Пиомбино – пусть и незаконнорожденный сын папы – не мог воспринять приезд такого посла иначе, как оскорбление его достоинства. Макиавелли надлежало сообщить Борджиа, что Республика отказалась сотрудничать с заговорщиками. Если же герцогу все еще требовались войска или деньги, то Макиавелли должен был известить Синьорию и ждать ответа. Тянуть время – такая задача стояла перед ним. Подобная тактика являлась основой политики Республики. У Синьории всегда находились убедительные причины ничего не предпринимать. И лишь в крайнем случае приоткрывались сундуки казначейства. Макиавелли предстояло сдерживать нетерпение человека, не привыкшего к промедлению, давать ничего не значащие обещания, на хитрость отвечать хитростью, противостоять обману и попытаться отгадать замыслы того, кто славился своим вероломством и лицемерием.

Он видел Чезаре Борджиа лишь однажды, да и то мельком, во время поездки в Урбино, но герцог произвел на него сильное впечатление. Там же, в Урбино, он услышал рассказ о том, как герцог Джидобальдо ди Монтефелтро, поверив в дружбу Борджиа, лишился своего герцогства и едва спасся сам. Признавая неслыханное вероломство Эль Валентино, Макиавелли не мог не восхищаться его энергией и ловкостью. Умный и бесстрашный, беспринципный и безжалостный, Чезаре Борджиа показал себя не только блестящим полководцем, но и способным организатором, и хитрым политиком. На тонких губах Макиавелли заиграла улыбка, в глазах появился азартный огонек. От одной только мысли, что ему предстоит помериться силами с таким достойным соперником, его настроение улучшилось. Он уже не вспоминал о ноющей боли в животе и даже не без удовольствия предвкушал легкий обед в Скарперии, находившейся на полпути из Флоренции в Имолу. Там Макиавелли собирался нанять почтовых лошадей. Ему не терпелось попасть в Имолу. Но чтобы не загнать своих лошадей, он решил оставить их в Скарперии. На следующий день слуги привели бы в Имолу его жеребца и мула Пьеро.

Перекусить и поразмяться они остановились в Альбергоделла-Поста. Поинтересовавшись, чтo из еды им могут предложить, и получив без задержки макароны, жареных перепелок, болонскую колбасу и свиные отбивные, Макиавелли остался доволен. Он любил поесть: вкусная пища доставляла ему истинное наслаждение. С не меньшим удовольствием поглощал все эти яства Пьеро. Когда они вновь тронулись в путь, юноша от переполнявшей его радости запел одну из популярных флорентийских песенок.

– Пьеро, твой дядя никогда не говорил мне, что у тебя хороший голос.

Юноша продолжал петь.

– Приятный тенор, – тепло улыбнулся Макиавелли.

Он попридержал лошадь, и Пьеро, принимая это за приглашение, начал напевать другую песню. Макиавелли прислушался: мотив известный, а стихи его собственные. Без сомнения, юноша стремился наладить с ним дружеские отношения, и Макиавелли одобрил столь изящный способ сближения.

– Откуда у тебя эти стихи?

– Дядя Биаджо списал их для меня.

Макиавелли ничего не сказал и вновь пустил лошадь рысцой. Ему следует побольше узнать об этом юноше, решил он. Ведь он взял его с собой не только для того, чтобы доставить удовольствие Биаджо, но и чтобы сделать своим помощником.

Не было человека более приветливого, интересного и хитроумного, чем Макиавелли, когда он хотел выяснить, с кем имеет дело. Пьеро и не догадывался, с какой целью задаются вроде бы ничего не значащие вопросы, и отвечал на них откровенно и простодушно. Рассказывать о себе ему нравилось. Знаменитый ученый Марсилио Фичино, тесть Биаджо, умерший три года назад, взял на себя заботы об образовании Пьеро. Под его руководством юноша выучил латынь и, с большой неохотой, греческий.

– А я, к сожалению, не знаю этого языка, – вздохнул Макиавелли. – Остается только позавидовать, что ты можешь читать сочинения греческих философов в оригинале.

– Какая мне от этого польза?

– Они научат тебя, что счастье – это цель, к которой стремятся все люди. А чтобы достичь ее, не нужно ничего, кроме хорошего происхождения, верных друзей, доброй удачи, здоровья, богатства, красоты, силы, славы, чести и добродетели.

Пьеро рассмеялся.

– И еще они покажут тебе, что жизнь коротка и полна страданий, из чего ты мог бы сделать вывод, что не следует отказываться от удовольствий, пока возраст позволяет наслаждаться ими.

– Совсем не обязательно читать об этом по-гречески, – возразил Пьеро.

– Возможно, ты и прав, но как приятно сознавать, что великие предки думали так же.

Макиавелли выяснил, с кем дружил и чем занимался Пьеро во Флоренции, и, получив ответы, составил мнение о его характере и способностях. Конечно, юноше не хватало опыта, но он схватывал все на лету, его распирала жажда деятельности и приключений. Прямодушный и совсем еще наивный, он в то же время не отличался чрезмерной щепетильностью. В глазах Макиавелли это выглядело скорее достоинством, чем недостатком, ибо означало: молодой человек не будет мучиться угрызениями совести, совершив не совсем благородный поступок. Обаяние Пьеро, его искренность, подкупающая откровенность могут оказаться бесценными качествами. Оставалось только выяснить, не болтлив ли он и умеет ли ценить доверие. В отношении первого покажет время, что же до второго, то Макиавелли и не собирался доверять ему, как, впрочем, любому другому, больше, чем требовалось. Во всяком случае, юноша, несомненно, понимал: произведенное им хорошее впечатление пойдет ему только на пользу. Доброе слово Макиавелли обеспечивало Пьеро безбедное будущее. В противном случае ворота государственной службы закрылись бы перед ним навсегда.

5

Путники подъезжали к Имоле, расположенной в плодородной долине у самой реки. Они не увидели разрушительных последствий военных действий: город сдался, заслышав о приближении войск Чезаре. В двух или трех милях от Имолы им повстречался небольшой отряд из восьми всадников. В одном Макиавелли узнал Агапито да Амалу, первого секретаря герцога, с которым он познакомился в Урбино. Тепло поприветствовав Макиавелли и узнав причину его приезда, Агапито развернул отряд и направился обратно в город. Днем раньше Синьория послала курьера к герцогу предупредить его о прибытии посла. И теперь курьер ждал Макиавелли у городских ворот. Зная, что флорентиец проделал неблизкий путь, Агапито спросил, не хочет ли Макиавелли отдохнуть, прежде чем предстать перед герцогом.

Улицы маленькой Имолы, ставшей столицей Эль-Валентино, заполнили его офицеры, придворные, посланники многочисленных итальянских городов-государств, купцы, стряпчие, шпионы, актеры, поэты, проститутки и всякий сброд, обычно сопровождающий победоносную армию в надежде поживиться остатками ее добычи. Требовалось приложить немало усилий, чтобы найти сносное жилье. Гостиницы Имолы были переполнены: на каждой кровати спали три, четыре, а то и пять человек. Но посланник Флоренции договорился с доминиканцами, и те согласились принять Макиавелли и его слуг под кров своего монастыря. Туда курьер и предложил проводить их. Макиавелли взглянул на Агапито:

– Если его светлость сможет принять меня, я бы предпочел не откладывать встречу.

– Я поеду вперед и узнаю, свободен ли герцог. Офицер проводит вас во дворец. – Агапито указал на одного из своих спутников и ускакал в сопровождении остальных.

Узкие улочки вывели путников на центральную площадь. По дороге Макиавелли спросил офицера, какую таверну он считает лучшей в городе.

– Я представляю себе, чем могут накормить меня эти добрые монахи, и не хочу ложиться спать на голодный желудок.

– «Золотой лев», – не задумываясь, ответил офицер.

Макиавелли обратился к курьеру:

– Проведешь меня во дворец, а затем отправляйся в «Золотой лев» и закажи нам ужин. А ты, Пьеро, проследи, чтобы лошадей поставили на конюшню. Курьер покажет тебе, как пройти в монастырь. Переметные сумы оставь Антонио (так звали одного из слуг), потом возвращайся во дворец и жди меня там.

Дворец, большое незатейливое здание – ибо Катарина Сфорца, построившая его, была женщиной прижимистой, – располагался на центральной площади Имолы. Макиавелли и офицер спешились и прошли мимо часового. Офицер послал одного из солдат к первому секретарю герцога доложить об их приезде. Несколько минут спустя Агапито да Амала вошел в комнату, где ждал Макиавелли. Секретарь герцога, высокий смуглый мужчина с длинными черными волосами, маленькой черной бородкой и умными пронзительными глазами, отличался хорошими манерами и изящной речью. А его напускная искренность обманывала многих, кто недооценивал способности этого безгранично преданного Борджиа человека. Эль Валентино умел подбирать людей, на которых мог полностью положиться. Агапито предложил Макиавелли пройти с ним. Герцог ждал посла Флоренции. Они поднялись по широкой лестнице и вошли в просторный зал с большим мраморным камином, над которым скульптор изваял руки отважной, но несчастной Катарины Сфорца, брошенной Борджиа в тюрьму. Герцог стоял спиной к камину с весело потрескивающими поленьями. Кроме него в зале находился лишь кардинал Хуан Борджиа, племянник папы Александра. Он сидел в кресле с высокой спинкой, вытянув ноги к огню.

Макиавелли поклонился герцогу и кардиналу, и Чезаре Борджиа, подойдя к флорентийцу, взял его за руку и подвел ко второму креслу, стоящему у камина.

– Должно быть, вы продрогли и устали с дороги. Вы не голодны?

– Нет, ваша светлость. Прошу извинить меня, что явился к вам, даже не переодевшись, но я счел себя обязанным безотлагательно выполнить поручение Республики.

Макиавелли передал герцогу верительные грамоты. Тот мельком взглянул на бумаги и отдал их секретарю.

Чезаре Борджиа был поразительно красив: высокий атлет с широкими плечами, мощной грудью и тонкой талией. Черная одежда еще больше подчеркивала его яркую внешность. Единственным украшением кроме перстня на указательном пальце правой руки был орден Святого Михаила, пожалованный герцогу королем Франции. Тщательно уложенные, густые золотисто-каштановые волосы достигали плеч. Прямой тонкий нос, большие красивые дерзкие глаза под изогнутыми бровями, четко очерченный чувственный рот дополняли усы и короткая бородка. Полная достоинства походка, величественная осанка говорили о праве повелевать. Макиавелли не раз задавался вопросом: откуда у отпрыска римской простолюдинки и толстого крючконосого испанского первосвященника, купившего себе папский престол, манеры великого принца?

– Я обратился к вашему правительству с просьбой прислать посла, потому что хотел бы знать истинное положение дел в наших взаимоотношениях. – Герцог четко выговаривал каждое слово.

Макиавелли произнес заранее подготовленную речь. И хотя Борджиа внимательно его слушал, Макиавелли прекрасно видел, что все заверения Синьории в готовности сотрудничать с ним он воспринимал как ни к чему не обязывающие вежливые фразы. Наступило короткое молчание. Откинувшись на спинку кресла, герцог поглаживал орден, висящий на груди. Когда же он заговорил, в его голосе слышалось нескрываемое раздражение.

– Мои владения на большом протяжении граничат с вашими. Охрана границ требует колоссального напряжения всех сил. Однако мне хорошо известно, что ваш город недолюбливает меня. Вы пытались поссорить меня с папой и королем Франции. Хуже не обращаются даже с убийцей. Пришло время выбрать, друг я вам или враг.

У герцога был высокий мелодичный голос, но манера говорить, пожалуй, слишком резкая. Таким тоном разговаривают разве только с судомойками. Не каждый мог стерпеть это оскорбительное высокомерие. Но Макиавелли – опытный дипломат – умел скрывать свои чувства.

– Смею заверить вашу светлость: моему правительству не нужно ничего, кроме вашей дружбы, – вкрадчиво проговорил он. – Но оно не забыло, что вы позволили Вителлоццо вторгнуться на нашу территорию. Синьория, естественно, сомневается в вашей искренности.

– Вителлоццо действовал на свой страх и риск. Я не имею к этому никакого отношения.

– Но платите ему вы, и вам же он подчиняется.

– Экспедиция началась без моего ведома и без моей помощи. Не буду притворяться, секретарь, я не сожалею о происшедшем. Флорентийцы пренебрегли моим доверием и получили хороший урок. Когда я счел наказание достаточным, я приказал капитанам вывести войска. А они в результате затаили на меня злобу и строят козни за моей спиной.

Разумеется, Макиавелли не стал напоминать герцогу, что тот отозвал капитанов лишь после вмешательства короля Франции.

– Вы сами виноваты во всем, и за вторжение Вителлоццо должны винить только себя.

– Себя?! – с неподдельным изумлением воскликнул Макиавелли.

– Этого бы не произошло, если бы у вас хватило ума не казнить Паоло Вителли. Стоит ли удивляться, что его брат Вителлоццо решил отомстить вам. А помешав ему, я нажил себе врага.

Слова герцога требуют короткого пояснения.

Флорентийцы долгое время осаждали Пизу. Генеральный штурм прошел неудачно, войска Республики потерпели жестокое поражение. Синьория возложила вину на командующего армией и наняла двух кондотьеров, в то время служивших королю Франции, – Паоло и Вителлоццо Вителли, назначив Паоло главнокомандующим. Войска вновь пошли на приступ. В крепостной стене образовалась брешь, и солдаты ворвались в Пизу. Но тут Паоло Вителли приказал отступать. По его словам, он сделал это во избежание ненужного кровопролития, так как не сомневался: город капитулирует. Однако Синьория решила, что Паоло их предал, и послала двух специальных уполномоченных вроде бы с деньгами для армии, а на самом деле – арестовать генералов. Ставка Паоло Вителли находилась в миле от Касчины; уполномоченные предложили встретиться в этом городе и обсудить ход военных действий. В честь Вителли был дан обед. А затем его арестовали, доставили во Флоренцию и казнили, хотя даже под пыткой он не признал своей вины.

– Паоло Вителли – изменник, – сказал Макиавелли. – Его судили и признали виновным. Совершенное им преступление заслужило смертной казни.

– Какая разница – виновен он или нет. А вот, убив его, вы допустили серьезную ошибку.

– Врагов Республики необходимо уничтожать. Пусть все знают: Флоренция может постоять за себя.

– Тогда почему же вы оставили в живых его брата?

Макиавелли раздраженно пожал плечами. Вопрос герцога задел его за живое.

– Мы послали людей, чтобы привезти Вителлоццо во Флоренцию. Но он почуял ловушку. Когда за ним пришли, он болел и лежал в постели. Вителлоццо попросил дать ему время одеться, и каким-то образом ему удалось бежать. Все пошло насмарку. Да и можно ли оградить себя от глупости людей, с которыми приходится иметь дело?

Герцог весело рассмеялся:

– Зачем же так упорствовать, если обстоятельства изменились и казнь стала нецелесообразной? После побега Вителлоццо вам следовало бы привезти Паоло во Флоренцию и не бросать в подземелье, а поместить в самых роскошных апартаментах палаццо Веккио. Судить его и признать невиновным. Потом вновь назначить главнокомандующим, увеличить ему жалованье, наградить высшими орденами Республики. И наконец, убедить в том, что полностью доверяете ему.

– А он снова предал бы нас.

– Возможно, но сначала стремился бы доказать, что ему поверили не напрасно. Эти наемные капитаны алчны и за деньги готовы на все. Вы могли бы сделать Вителлоццо заманчивое предложение, и он вряд ли нашел бы в себе силы отказаться. Присоединился бы к брату, а спустя некоторое время, усыпив их бдительность, вы нашли бы удобный момент без лишнего шума убрать их обоих.

Макиавелли покраснел:

– Подобное вероломство навечно запятнало бы честное имя Флоренции.

– С предателями надо поступать по-предательски. Государством правит не христианская добродетель, а расчет, сила, решительность и жестокость.

В этот момент в зал вошел офицер и шепотом заговорил с Агапито да Амалой. Эль Валентино раздраженно забарабанил пальцами по столу, за которым сидел.

– Его светлость занят, – сказал Агапито. – Пусть они подождут.

– Что там случилось? – резко спросил герцог.

– Два гасконских солдата обвиняются в грабеже, ваша светлость. Стража привела их сюда вместе с краденым.

– Нехорошо заставлять ждать подданных короля Франции, – сухо улыбнулся герцог. – Пусть их приведут.

Офицер вышел, и герцог любезно обратился к Макиавелли:

– Вы позволите мне решить эту маленькую проблему?

– Мое время в полном распоряжении вашей светлости, – ответил тот.

– Надеюсь, вы доехали без приключений?

Макиавелли понял, каким должен быть ответ.

– Да, конечно. И даже нашли таверну в Скарперии, где нас хорошо накормили.

– Я хочу, чтобы люди могли путешествовать по моим владениям так же спокойно, как, говорят, они ездили по Римской империи времен Антониев. Находясь здесь, вы сможете воочию убедиться, что, лишив права владения мелких тиранов – этого проклятия Италии, я сделал довольно много для безопасности и процветания моих подданных.

Послышались шум шагов, громкие голоса, открылись парадные двери, и в зал вошел знакомый офицер в сопровождении двух мужчин, судя по одежде – городских сановников. По пятам за ними шли две женщины, одна – старая, вторая – средних лет, и пожилой мужчина. Солдаты в желто-красной форме войск герцога несли два серебряных подсвечника, золоченый кубок и две тарелки из серебра. Следом ввели двух мужчин в потрепанной одежде, со связанными за спиной руками. Одному, мощного телосложения, с густой черной бородой и шрамом на лбу, было лет сорок. Второму, еще совсем мальчику с болезненным цветом лица и бегающими испуганными глазами, – не более двадцати.

– Подойдите сюда! – приказал герцог.

Грабителей подтолкнули вперед.

– В чем их обвиняют?

Как выяснилось, кто-то проник в дом двух женщин, когда они были в церкви, и украл столовое серебро.

– Как вы можете доказать, что эти вещи принадлежат вам?

– Монна Бригида – моя кузина, ваша светлость, – сказал один из сановников. – Я хорошо знаю эти подсвечники и кубок. Они составляли часть ее приданого.

Второй сановник подтвердил его слова. Герцог повернулся к пожилому мужчине, вошедшему вместе с женщинами:

– Кто ты?

– Джакомо Фабринио, ваша светлость, серебряных дел мастер. Эти двое, – он указал на гасконцев, – продали мне подсвечники, кубок и тарелки. Они сказали, что захватили их при взятии Форли.

– Ты уверен, что именно они приходили к тебе?

– Да, ваша светлость.

– Мы отвели его в лагерь гасконцев, – вмешался офицер, – и он сразу опознал их.

Герцог не сводил с Джакомо тяжелого взгляда.

– Ну?

– Когда я услышал, что ограблен дом монны Бригиды и украдены серебряные вещи, у меня возникли подозрения. – Голос мастера дрожал, а сам он побледнел как полотно. – Я тут же пошел к мессеру Бернардо и рассказал ему, что два гасконских солдата продали мне серебряные подсвечники, кубок и тарелки.

– Ты пришел к нему из страха или чувства долга?

Джакомо ответил не сразу. Его трясло. Наконец он заговорил:

– Мессер Бернардо – судья, уважаемый в городе человек. Я не раз выполнял его заказы. Коли эти вещи краденые, я не хотел держать их у себя.

– Он говорит правду, ваша светлость, – добавил Бернардо. – Я пришел к нему и сразу узнал подсвечники и тарелки.

– Они мои, ваша светлость! – воскликнула одна из женщин. – Каждый скажет вам, что они мои!

– Тихо. – Герцог перевел взгляд на гасконцев: – Вы признаете, что украли эти вещи?

– Нет, нет, нет! – истерично закричал юноша. – Это ошибка. Клянусь душой матери, я этого не делал. Мастер обознался. Я никогда его не видел.

– Уведите, – приказал герцог. – На дыбу его. Может, тогда вспомнит.

– Нет, – взвизгнул юноша. – Я этого не перенесу.

– Уведите его.

– Я сознаюсь, – выдохнул гасконец.

Герцог довольно усмехнулся и повернулся ко второму:

– А ты?

Тот гордо откинул голову.

– Я не крал. Я взял эти вещи. Это наше право. Мы захватили город.

– Ложь. Мы не захватили город. Он сдался.

По неписаным правилам ведения военных действий в Италии тех времен города, взятые штурмом, отдавались солдатам на разграбление и они могли брать все, что попадалось под руку. Если же город капитулировал, его жители выплачивали крупную сумму на покрытие расходов армии-победительницы, а их жизнь и собственность оставались неприкосновенными. Поэтому горожане предпочитали сдать город и только в редких случаях стояли насмерть.

– По моему приказу солдаты обязаны оставаться вне стен города. Тот, кто посягает на честь, достоинство или собственность его жителей, должен быть казнен. – Герцог взглянул на офицера: – На заре повесить обоих на площади. Объявить в лагере, в чем заключалось их преступление и какое они понесли наказание. Около виселицы выставить охрану. Городскому глашатаю каждый час сообщать населению, что оно может положиться на справедливость своего повелителя.

– Что он говорит? – испуганно спросил юноша старшего гасконца, так как герцог, обращаясь к офицеру, перешел с французского на итальянский.

Гасконец не ответил, только с ненавистью посмотрел на герцога. Борджиа повторил приговор по-французски:

– Вас повесят на рассвете в назидание остальным.

Юноша вскрикнул – казалось, его пронзила невыносимая боль – и упал на колени.

– Пощадите, пощадите! – зарыдал он. – Я слишком молод, чтобы умирать! Я не хочу умирать! Я боюсь!

– Уведите их, – сказал герцог.

Юношу подняли на ноги, он всхлипывал и продолжал что-то кричать. Второй гасконец, задыхаясь от ярости, плюнул ему в лицо. Пленников вывели. Герцог повернулся к Агапито да Амале:

– Проследи, чтобы их исповедовал священник. Меня будет мучить совесть, если они предстанут перед своим Создателем, не получив возможности покаяться в грехах.

Секретарь, чуть улыбнувшись, кивнул и вышел из зала. А герцог – по всей видимости, в прекрасном расположении духа – обратился к кардиналу и Макиавелли:

– Надо же быть такими дураками. Непростительная глупость – продавать краденое там, где крадешь. Могли бы выждать и без всяких хлопот продать серебро в… Болонье или во Флоренции… – Тут он заметил серебряных дел мастера, переминавшегося с ноги на ногу у самых дверей. – Что ты тут делаешь?

– Кто отдаст мне деньги, ваша светлость? Я – бедный человек.

– Ты хорошо заплатил за эти вещи? – учтиво осведомился Эль Валентино.

– Я заплатил столько, сколько они стоили. Эти мерзавцы запросили слишком много. Я же не могу торговать себе в убыток.

– Пусть это послужит тебе уроком. Впредь не покупай серебра, если не уверен, что оно попало к продавцу честным путем.

– Я разорюсь, если потеряю эти деньги, ваша светлость.

– Убирайся! – взревел герцог, и бедняга шмыгнул за дверь, как испуганный кролик.

Эль Валентино расхохотался.

– Еще раз прошу извинить меня, что пришлось прервать нашу беседу, – обратился он к Макиавелли. – Но полагаю, суд должно вершить скоро. Я хочу, чтобы мои подданные знали: они всегда могут прийти ко мне, если с ними дурно обошлись. Во мне они найдут справедливого судью.

– Мудрая политика для правителя, который хочет удержать власть, – добавил кардинал.

– Люди всегда смирятся с потерей политической свободы, если не будет затронута их личная свобода, – заметил герцог. – Они стерпят все, если никто не станет насиловать их женщин и грабить их дома.

Макиавелли с интересом наблюдал за происходящим. Он не сомневался: перед ним разыгрывается спектакль. Эль Валентино никогда не решится повесить подданных французского короля. Скорее всего гасконцев уже освободили и, наградив щедрыми подарками, отправили обратно в лагерь. Спектакль же устроен, как догадывался Макиавелли, с расчетом, чтобы он рассказал в Синьории об эффективных методах правления герцога и не забыл, самое главное, упомянуть фразу, в которой говорилось о Флоренции и Болонье. Намек, что в скором времени войска герцога могут оказаться в этих городах, был слишком явным и, конечно, не ускользнул от Макиавелли.

Наступило неловкое молчание. Герцог поглаживал бородку, задумчиво глядя на флорентийца. Он явно стремился понять, кого же прислала Синьория для переговоров. Не желая встретить его изучающий взгляд, Макиавелли рассматривал ногти, как бы раздумывая, не пора ли их стричь.

Слова герцога смутили Макиавелли, а такое случалось не часто. Ведь именно он настоял на казни Паоло Вителли, несмотря на побег Вителлоццо. Не сомневаясь в виновности кондотьера, он приложил все силы, чтобы убедить членов Совета в необходимости решительных действий. Он лично инструктировал людей, посланных за братьями Вителли. Но он даже и не подозревал, что Эль Валентино известно о его роли в этой истории. Видимо, герцог намеренно завел разговор о казни Паоло. Этот человек ничего не делал просто так. Вряд ли он хотел показать свою осведомленность в делах Республики, скорее преследовал цель поколебать уверенность Макиавелли в себе самом, заставить его быть посговорчивей. На губах флорентийца заиграла улыбка, он взглянул на Борджиа. Герцог, казалось, только и ждал этого.

– Секретарь, хочу открыть вам тайну, об этом не знает ни одна живая душа.

– Мне уйти, кузен? – спросил кардинал.

– Нет, останься. Я полагаюсь на твое благоразумие, как и на благоразумие секретаря.

Макиавелли не сводил глаз с красавца-герцога.

– Орсини чуть ли не на коленях умолял напасть на Флоренцию. Я не держу зла на ваш город и ответил отказом. Но если ваше правительство хочет жить со мной в мире, ему следует поторопиться, пока я вновь не наладил отношений с Орсини. И я, и Флоренция – друзья короля Франции. Естественно предположить, что и между собой нам следует жить в дружбе и согласии. Имея общую границу, мы можем как облегчить, так и усложнить друг другу жизнь. Вы целиком зависите от наемных войск, которыми командуют, прямо скажем, ненадежные капитаны. У меня своя армия, отлично подготовленная, хорошо вооруженная. А мои капитаны – лучшие в Европе.

– С недавних пор они так же ненадежны, как и наши, ваша светлость, – сухо заметил Макиавелли.

– У меня есть другие, которым я доверяю, как себе. Кто они, эти болваны, строящие козни за моей спиной? Глупец Паголо Орсини, Бентивольо со своей Болоньей, Бальони, дрожащий за Перуджу, Оливеротто да Фермо и Вителлоццо с его французской болезнью.

– Они сильны и восстали против вас.

– Мне известен каждый их шаг, и в нужный момент я приму необходимые меры. Поверьте мне, под их ногами горит земля, а они не из тех, кто сможет этот пожар загасить. Рассудите здраво: владея Урбино, я контролирую всю Среднюю Италию. Джидобальдо ди Монтефелтро был моим другом, и папа собирался выдать свою племянницу Анжелу Борджиа за его племянника и наследника. Я никогда не напал бы на него, если бы не видел стратегической важности его герцогства. Мне пришлось сделать это, чтобы осуществить свои замыслы. Нельзя позволять чувствам вмешиваться в политику. А вам я предлагаю надежную защиту от врагов. Я со своей армией и вы со своим богатством, заручившись моральной поддержкой папы, станем самой могущественной силой Италии. Вместо того чтобы платить золотом за милости короля Франции, мы заставим его говорить с нами как с равными. И это время придет, если мы станем союзниками.

Слова герцога встревожили Макиавелли.

– У вас очень веские аргументы, ваша светлость. Никто не смог бы представить их более убедительно. Такое сочетание тактической мудрости великого полководца с умением рассчитывать самые отдаленные последствия принятого решения и даром оратора выпадает на долю одного человека раз в тысячу лет.

Герцог, улыбаясь, вяло запротестовал, но Макиавелли продолжал, хотя и понимал, что Эль Валентино ждет от него совсем других слов.

– Я обо всем напишу Синьории.

– Что это значит? – удивленно воскликнул герцог. – Столь важное дело не терпит отлагательства.

– Я не обладаю правом заключать соглашение.

Герцог вскочил.

– Тогда зачем вы сюда приехали?

В этот момент открылась дверь, и по спине Макиавелли пробежал холодок. Но вместо красно-желтых солдат Борджиа в зал вошел Агапито да Амала.

– Я прибыл сюда по требованию вашей светлости прислать посла для ведения переговоров с моим государством.

– Да, но полномочного посла.

Предельная вежливость герцога сменилась яростью. Сверкая глазами, он подошел к флорентийцу. Макиавелли встал.

– Синьория дурит мне голову. Вас прислали только потому, что вы не вправе принимать решения. Эта вечная нерешительность выводит меня из себя. Как долго они собираются испытывать мое терпение?

Кардинал, все время молчавший, попытался успокоить бурю, но герцог резко осадил его. Он метался по залу, извергая громы и молнии. Макиавелли молча наблюдал за ним. Наконец Эль Валентино бросился в кресло.

– Я глубоко оскорблен. Так и передайте вашему правительству.

– Меньше всего мое правительство хотело бы оскорбить вашу светлость. Мне поручено сообщить, что мятежники обратились к нам за помощью и получили отказ.

– Вы, как всегда, выжидаете… – усмехнулся герцог, – полагаю, чтобы узнать, куда прыгнет кот.

Герцог был прав, и его слова задели Макиавелли. Но флорентиец остался совершенно спокойным.

– Синьория не питает симпатий ни к Орсини, ни к Вителлоццо. Мы хотим иметь с вами дружеские отношения, но я должен просить вашу светлость высказаться более определенно. Это необходимо для того, чтобы я мог сообщить во Флоренцию, какие конкретные положения вы хотели бы увидеть в будущем соглашении.

– Разговор закончен, – отрезал герцог. – Вы заставляете меня начать переговоры с мятежниками. Я могу привести их к повиновению хоть завтра, обещав Орсини напасть на Флоренцию.

– Флоренция находится под защитой короля Франции, – резко ответил Макиавелли. – В случае необходимости он обещал прислать нам четыреста кавалеристов и пехоту.

– Французы много обещают, когда им нужны деньги, но редко держат слово.

Действительно, флорентийцы часто страдали от жадности и лживости короля Франции. Получив золото, он тянул и тянул время, а потом, бывало, посылал вдвое меньше солдат, чем обещал. Герцог не мог выразиться яснее. Либо Республика заключает с ним договор (а во всей Италии не было более вероломного союзника, чем Борджиа), либо готовится к отражению нападения войск герцога и мятежных капитанов. Шантаж! Макиавелли лихорадочно искал выход из создавшегося положения. Нужно было оставить хоть какую-нибудь лазейку для продолжения переговоров. Но герцог не позволил ему говорить.

– Чего вы ждете, секретарь? Можете идти.

Он не потрудился ответить на глубокий поклон Макиавелли. Агапито да Амала проводил посла до дверей.

– Его светлость – вспыльчивый человек и не привык, когда ему перечат, – пояснил он.

– Я это заметил, – холодно ответил Макиавелли.

6

Пьеро и курьер ждали Макиавелли в караульном помещении. Втроем они вышли из дворца и направились к «Золотому льву». Там они хорошо и вкусно поели, выпили красного вина, хотя и уступающего тосканскому, но достаточно крепкого и приятного на вкус. Поразмыслив, Макиавелли пришел к выводу, что беседа с герцогом прошла небесполезно. Эль Валентино явно нервничал, раз позволил себе вспылить, а настойчивое требование немедленного союза с Флоренцией свидетельствовало о шаткости его положения. Настроение Макиавелли улучшилось. Неучтивость герцога его не огорчила: он был готов к этому. Закончив трапезу, он попросил слугу отвести его в монастырь. Монахи выделили флорентийцу просторную келью, а Пьеро и курьеру пришлось расположиться в коридоре на соломенных матрацах среди прочих путешественников, благодаривших Бога за крышу над головой. Перед тем как лечь спать, Макиавелли написал письмо Синьории, в котором подробно изложил события прошедшего дня. На заре курьеру предстояло увезти послание во Флоренцию.

– А ты напиши Биаджо. Пусть он успокоит твою мать, сообщит ей о твоем благополучном прибытии, – сказал он Пьеро. – И попроси его прислать мне Плутарха.

Макиавелли взял в дорогу только своего любимого Данте и «Анналы» Ливия. Когда Пьеро закончил, Макиавелли без особых церемоний взял письмо и прочел его:

«Мессер Никколо молчал все утро, и, понимая, что его ум занимают важные проблемы, я старался не докучать ему. Но после обеда он заговорил. Более остроумного и доброжелательного человека я не встречал. Даже не заметил, как доехали до Имолы. Мессер Никколо полагает, что у меня хороший голос. Жаль, я не взял с собой лютню. Он просит прислать сочинения Плутарха».

– Отличное письмо, – улыбнулся Макиавелли. – Твоя мать будет довольна. Ну а теперь пора и отдохнуть. У нас был трудный день.

7

Макиавелли не привык долго спать. Он поднялся с рассветом и позвал Пьеро помочь ему одеться. Долго оставаться в монастыре он не собирался: не хотел, чтобы вся Имола знала, как и с кем он проводит время. Макиавелли не без оснований полагал: визиты некоторых гостей целесообразно сохранять в тайне.

Курьер уже ускакал во Флоренцию. И Макиавелли вместе с Пьеро отправился в «Золотой лев». Шли они по узким, извилистым улочкам. Смена власти никак не ощущалась в маленькой Имоле. Горожане занимались своими делами. Казалось, ничто не потревожило мирного течения их жизни. Многочисленные пешеходы расступались, пропуская всадников или вереницу ослов, навьюченных дровами. Разносчик иголок и булавок, ниток и лент громко расхваливал свой товар. Все лавочки гостеприимно раскрыли двери. Кто-то покупал молоко, женщина примеряла башмаки, цирюльник стриг мужчину. Все дышало спокойствием и процветанием. Ни один нищий не приставал к прохожим.

В «Золотом льве» Макиавелли заказал хлеба и вина. Хлеб, смоченный вином, казался приятнее на вкус. Подкрепившись, они пошли к цирюльнику. Тот побрил Макиавелли, брызнул ароматной водой на его короткие волосы и причесал их. Все это время Пьеро задумчиво поглаживал свой гладкий подбородок.

– Я думаю, мне надо побриться, мессер Никколо.

– А я полагаю, тебе можно подождать еще пару месяцев, – улыбнулся Макиавелли и добавил, обращаясь к цирюльнику: – Причеши его. И не забудь подушить.

Когда Пьеро встал, Макиавелли спросил цирюльника, как пройти к дому некоего мессера Бартоломео Мартелли. Объяснения оказались такими путаными, что Макиавелли попросил найти кого-нибудь, кто бы отвел их к мессеру Бартоломео. Цирюльник кликнул игравшего на улице оборвыша и велел ему показать дорогу. Они вышли на площадь, по случаю ярмарки запруженную повозками крестьян, привезших в город овощи, фрукты, цыплят, мясо и сыр, и лотками ремесленников, продающих посуду, инструменты, одежду, обувь. Люди торговались, покупали, просто смотрели. Залитая ярким октябрьским солнцем площадь грохотала. Когда Макиавелли и Пьеро проходили мимо дворца герцога, раздался удар гонга и шум на площади разом стих.

– Это глашатай! – воскликнул мальчишка. – Пойдемте послушаем, что он скажет.

Толпа ринулась вперед, и на другой стороне площади Макиавелли увидел виселицу, на которой качались тела двух мужчин. Забыв обо всем, их провожатый уже бежал туда, в центр событий. Глашатай начал говорить, но Макиавелли стоял слишком далеко и ничего не слышал.

– Что там случилось? – спросил он толстуху с лотком. – О чем он говорит?

Она пожала плечами:

– Вздернули двух воров. Герцог приказал каждые полчаса до полудня объявлять, что повешены они за кражу собственности горожан. Говорят, это французские солдаты.

Макиавелли вздрогнул. Ничего подобного он предвидеть не мог. Протискиваясь сквозь плотную толпу, он не сводил глаз с повешенных. Ему нужно было удостовериться самому. Глашатай закончил речь, сошел с помоста и беспечно зашагал прочь. Люди начали расходиться, и Макиавелли удалось подойти к виселице. Без сомнения, это вчерашние гасконцы, хотя лица их страшно искажены, – мужчина с бородой и юноша с бегающими глазками, приговоренные герцогом к смерти. Значит, он ошибся и комедии не было. На душе стало тревожно.

Маленький провожатый коснулся руки Макиавелли.

– Жаль, что я не видел, как их вешали, – сказал он.

– Это зрелище не для детей, – рассеянно ответил Макиавелли, занятый своими мыслями.

– Вешают у нас часто, – улыбнулся мальчишка. – Они так забавно пляшут в воздухе.

– Пьеро!

– Я здесь, мессер Никколо.

– Пошли, мальчик, отведи нас к мессеру Бартоломео.

Остаток пути Макиавелли шел молча. Он хотел разгадать замысел Эль Валентино. Почему герцог повесил двух несомненно нужных ему солдат, укравших какую-то ерунду, когда дюжина плетей – вполне достаточное наказание за их проступок? Разумеется, человеческую жизнь он ни в грош не ставил. Но вряд ли он так уж стремился завоевать расположение жителей Имолы, что рискнул вызвать гнев командира гасконцев, не говоря о самих войсках. Макиавелли никак не мог найти разумное объяснение случившемуся. Интуиция подсказывала ему: смерть гасконцев и его присутствие в Имоле каким-то образом связаны. Иначе герцог никогда бы не стал лично заниматься этим делом. И уж, во всяком случае, не прервал бы важную беседу с послом ради такого пустяка, как пара украденных тарелок. Хотел ли он показать Республике свою независимость от короля Франции? А может, все дело в тех невольно вырвавшихся словах, что гасконцы могли бы безбоязненно реализовать добычу во Флоренции? Но кто мог знать замыслы, зреющие в коварном мозгу Эль Валентино?

– Мессер, вот этот дом, – неожиданно сказал мальчик.

Макиавелли дал ему серебряную монетку, и оборванец убежал, не веря своему счастью. Пьеро поднял и отпустил бронзовое дверное кольцо. Никто не появился, и Пьеро постучал еще раз.

8

С Бартоломео Мартелли, хозяином дома, Макиавелли не был знаком, и Синьория поручила ему связаться с ним. Человек влиятельный, член городского управления, Мартелли пользовался заслуженным уважением в Имоле. Ему принадлежали обширные участки земли и несколько домов в самом городе. Отец Бартоломео нажил большое состояние на торговле с Левантом. Он сам в юности прожил несколько лет в Смирне. Именно там и завязались его отношения с Флоренцией: флорентийцы издавна торговали с Ближним Востоком. Отец Бартоломео женился на дочери флорентийского купца, с которым вел торговые дела. Он, как оказалось, приходился дальним родственником Биаджо Бонаккорси: бабки Биаджо и Бартоломео по материнской линии были сестрами. Собственно, поэтому Биаджо и удалось уговорить Макиавелли взять с собой Пьеро. Его родство с мессером Бартоломео несомненно поможет Макиавелли найти подход к этому полезному для дела человеку.

Бартоломео действительно мог оказаться очень полезным. По существу, первый человек в Имоле, именно он настоял на капитуляции города. А герцог, щедрый в отношении чужой собственности, подарил ему поместье, владение которым давало право на титул графа. Об этом Макиавелли узнал от словоохотливого цирюльника, не оставившего без внимания тот факт, что, став графом, Бартоломео чуть ли не прыгал от счастья. Герцог поручал ему ведение многих торговых операций. И хотя Эль Валентино мало кому доверял, Макиавелли не сомневался, что Бартоломео знает о планах герцога больше, чем кто-либо, и со временем расскажет ему обо всем. Синьория имела власть над ним. Во Флоренции Бартоломео принадлежали два дома, оставшиеся ему в наследство от матери. И было бы жаль, если бы случайный пожар превратил их в груду пепла. А еще ведь могут расстроиться торговые дела на Востоке.

«Хорошо иметь друзей, – размышлял Макиавелли, – и хорошо, когда они знают, что за любой недружеский поступок ты можешь отомстить».

Дверь открыл слуга. Макиавелли представился и спросил, дома ли хозяин.

– Граф ждет вас, – ответил слуга.

Он провел их во двор, затем по наружной лестнице на второй этаж, открыл одну из дверей, и они вошли в небольшую комнату, по-видимому, кабинет. Через пару минут появился Бартоломео и сердечно приветствовал гостей:

– Я слышал о вашем приезде, мессер Никколо, и с нетерпением ждал вас к себе.

Бартоломео, высокий, полный мужчина лет сорока, с красным, лоснящимся от жира лицом, длинными, начавшими редеть волосами, с двойным подбородком и большим животом, с первого взгляда не понравился Макиавелли. Сам худой, как щепка, он не любил толстяков. «В Италии, – говорил Макиавелли, – нельзя растолстеть, не обирая вдов и сирот».

– Биаджо Бонаккорси написал мне о вашем приезде. Курьер привез письмо еще вчера.

– Да, я знаю. Познакомьтесь, это Пьеро Джакомини, сын сестры нашего дорогого Биаджо.

Бартоломео обнял юношу, прижал к животу и расцеловал в обе щеки.

– Вы родственники? – спросил Макиавелли.

– Разве вы не знали? Моя бабушка и бабушка Биаджо были сестрами.

– Странно, Биаджо мне никогда об этом не говорил. А тебе, Пьеро?

– Нет, мессер Никколо. И матушка мне ничего не рассказывала.

Макиавелли отрицал хорошо известный ему факт, потому что придерживался одного мудрого правила: никогда не показывай, насколько хорошо ты осведомлен, если на то нет особых причин. Порадовал его в этой ситуации Пьеро. Он без колебания вступил в предложенную игру. Смышленый мальчуган.

Бартоломео предложил гостям присесть. В кабинете не было камина, но жаровня с горящими углями давала достаточно тепла.

Бартоломео спросил о своих друзьях во Флоренции, куда он часто наведывался по делам, и Макиавелли, как мог, удовлетворил его любопытство. Вскоре разговор зашел о Пьеро Содерини, накануне избранном пожизненным гонфалоньером.

– Он – мой хороший друг, достойный, честный человек, – сказал Макиавелли. – Это он настоял, чтобы в Имолу поехал именно я, – добавил флорентиец, давая понять, что пользуется расположением главы Республики.

– Очень рад знакомству с вами. Можете всегда рассчитывать на мою помощь. Я просил Биаджо прислать мне рулон тонкого полотна, но у вас, вероятно, не было возможности привезти его.

Биаджо постоянно осаждали просьбами, и он помогал всем и каждому. Но так бессовестно, как Макиавелли, его никто не эксплуатировал.

– Напротив… Я привез его, – ответил Макиавелли. – Правда, полотно осталось у моих слуг, а они приедут в Имолу только сегодня вечером.

– Жена хочет сшить мне несколько рубашек. Монахини научили ее вышивать, и, скажу без хвастовства, искусней ее нет женщины в Имоле.

Макиавелли размышлял. Он пытался понять, что представляет из себя этот пышущий здоровьем и, видимо, любящий выпить и поговорить толстяк. Не скрывается ли за маской радушия и сердечности хитрый интриган? Ведь он пользовался репутацией делового человека, не упускающего выгодной сделки. Макиавелли завел разговор о состоянии дел в Имоле. И Бартоломео на все лады стал расхваливать герцога. Эль Валентино добросовестно соблюдал условия капитуляции. Запрошенная им сумма выкупа оказалась вполне приемлемой, и бoˊльшую часть он собирался потратить на благоустройство города, ведь Имола стала столицей созданного им государства. Герцог решил построить новый дворец, дом собраний для купцов, где те без помех могли бы обсуждать свои дела, и больницу для бедняков. В городе царил порядок, меньше стало совершаться преступлений, а суд творился без малейшего промедления. Перед законом были равны и богач, и бедняк. Процветала торговля; исчезла коррупция. Войска стояли вне города, что снижало расходы на их содержание. Короче, к полному удовлетворению горожан, Имола вступила в полосу благоденствия.

– А что произойдет с вами, если капитаны свергнут герцога и захватят город? – с улыбкой спросил Макиавелли.

Бартоломео расхохотался:

– Они ничего не добьются. Без герцога они – пустое место, и им это хорошо известно. Вот увидите, скоро они вновь будут у него на службе.

Макиавелли никак не мог решить для себя, верил ли Бартоломео в то, что говорил, хотел ли верить или говорил просто для того, чтобы поверил Макиавелли. За этой искренностью, простодушием, дружеской улыбкой могло скрываться все что угодно.

– Мессер Бартоломео, вы были так любезны, предложив свою помощь. Подскажите, пожалуйста, где бы я мог остановиться на время вместе с Пьеро и слугами.

– Лучше бы вы попросили о чем-нибудь другом, – рассмеялся Бартоломео. – Город заполонили приближенные герцога и все эти прихлебатели – поэты, художники, архитекторы, инженеры, не говоря уж о купцах, торговцах, приехавших сюда либо по делам, либо в поисках денег.

– Я не собираюсь оставаться в Имоле дольше, чем того требует необходимость. Но я выполняю поручение Синьории и не могу заниматься делами в монастырской келье.

– Я спрошу у тещи. В таких делах она разбирается лучше меня. Пойду позову ее.

Бартоломео вышел из кабинета, а вернувшись, предложил гостям следовать за ним. Он провел их в большую просторную комнату с расписными стенами и камином. Дамы вышивали у огня. При появлении незнакомцев они поднялись и ответили реверансом на их низкие поклоны.

– Это мать моей жены, монна Катерина Каппелло, – представил Бартоломео миловидную женщину средних лет. – А это моя жена.

По возрасту она скорее годилась ему в дочери. Следуя моде тех дней, она выкрасила волосы – из жгучей брюнетки превратилась в блондинку, а смуглая кожа ее лица, шеи и груди стала белоснежной благодаря толстому слою пудры. Сочетание золотистых волос с красивыми черными глазами и тоненькими ниточками черных бровей производило неотразимое впечатление. Светло-серое платье с низким вырезом, широкой юбкой и пышными рукавами плотно облегало ее стройный стан. Девичья невинность сочеталась в ее красоте со зрелостью женщины. Макиавелли вдруг охватило волнение, сердце учащенно забилось.

«Хороша, – подумал он про себя. – С удовольствием провел бы с ней ночь».

Мужчины сели, и Бартоломео рассказал монне Катерине о просьбе Макиавелли, а затем, как бы вспомнив, сообщил, что Пьеро приходится ему кузеном. При этих словах обе женщины улыбнулись, и Макиавелли не без удовольствия отметил, какие белые ровные зубки у жены Бартоломео.

– Не хотели бы господа подкрепиться? – спросила монна Катерина.

Сказав, что они уже завтракали, Макиавелли отказался. Но гостеприимный хозяин уговорил его выпить хотя бы стаканчик вина – оно ведь еще никому не повредило.

– Аурелия, пойди скажи Нине, – улыбаясь, обратился он к жене.

Молодая женщина вышла, и Бартоломео вновь заговорил о жилье для Макиавелли.

– Это невозможно, – покачала головой монна Катерина. – Во всем городе не осталось ни одной свободной комнаты. Хотя, постойте. Может быть, Серафина согласится поселить их у себя, ведь мессер Никколо – важная персона, а этот юноша – ваш кузен. Правда, до сих пор она отказывалась сдавать комнату. Только на днях я стыдила ее за это. Сейчас люди отдадут что угодно за крышу над головой.

Как объяснил Бартоломео, монна Серафина – вдова одного из его посредников в Леванте – живет в принадлежащем ему доме. Ее старший сын работает в конторе Бартоломео в Смирне, а двое младших – мальчик, готовящийся стать священником, и девочка лет четырнадцати – живут вместе с ней. Из-за детей Серафина и отказывалась пускать в дом чужих людей, опасаясь их дурного влияния.

– Едва ли она откажет вам, сын мой, особенно если вы проявите должную настойчивость.

Обращение монны Катерины к этому толстяку как к своему сыну вызвало улыбку Макиавелли: если она и родилась раньше Бартоломео, то не больше чем на два или три года.

– Я отведу вас к Серафине, – кивнул Бартоломео. – Думаю, мы все уладим.

В комнату вошла Аурелия, следом за ней служанка с серебряным подносом, на котором стояли бокалы, бутылка вина и блюдо со сладостями. Аурелия села и продолжила вышивание.

– Мессер Никколо привез полотно, дорогая, – сказал Бартоломео. – Теперь ты сможешь сшить мне рубашки.

Аурелия улыбнулась, но ничего не ответила.

– Позвольте мне показать вам, какая она искусница. – Бартоломео подошел к жене и взял ткань, над которой она работала.

– Нет, Бартоломео, это же не твоя рубашка.

– Если мессер Никколо никогда не видел женского белья, то ему пора расширить свой кругозор.

– Я женат, монна Аурелия, – улыбнулся Макиавелли.

– Обратите внимание на красоту и изящество рисунка.

– Неужели она придумала это сама?

– Конечно. Она у меня просто чудо.

Макиавелли не замедлил высказать восхищение мастерством Аурелии, получив в награду улыбку ее прекрасных глаз. Когда вино было выпито, а сладости съедены, Бартоломео предложил пройти к вдове Серафине.

– Ее дом совсем рядом, – сказал он.

Мужчины спустились вниз, пересекли маленький двор с водоемом и через калитку вышли в узкий переулок. Напротив в заборе оказалась другая дверь.

– Нам сюда, – пояснил Бартоломео.

Такое жилище как нельзя лучше подходило Макиавелли. Тут он мог принимать гостей без излишней огласки. Бартоломео постучал, и минуту спустя дверь открыла высокая седая женщина с бледным морщинистым лицом и потухшими глазами. Подозрительный взгляд, которым она встретила незнакомцев, исчез при виде Бартоломео, и она пригласила их войти.

– Это мессер Никколо Макиавелли, первый секретарь Второй канцелярии, посол Флорентийской республики, а юноша – мой кузен, племянник моего близкого друга и родственника Биаджо Бонаккорси, – представил их Бартоломео.

Монна Серафина провела гостей в дом, и Бартоломео сообщил о цели их визита. Она нахмурилась:

– Мессер Бартоломео, вы же знаете, я всем отказываю. В доме маленькие дети. А я ничего не знаю об этих людях.

– Я знаю, Серафина, я знаю… и могу поручиться за них. Пьеро – мой кузен. Он станет другом твоему Луиджи.

Серафина продолжала упрямиться, а Бартоломео с добродушной непосредственностью втолковал ей, что дом принадлежит ему и он может выставить ее на улицу, а сына выгнать с работы. Серафина тяжело вздохнула и с мрачной улыбкой сказала, что рада услужить Бартоломео и его друзьям. Все устроилось как нельзя лучше: Макиавелли получил комнату и право пользоваться гостиной. Пьеро поселился с Луиджи, а для слуг Серафина обещала постелить на чердаке матрацы. Правда, за жилье она запросила чересчур много, но Макиавелли торговаться не стал. Он прекрасно знал: хочешь завоевать чье-либо расположение – дай себя обокрасть. Монне Серафине пришлось уступить Макиавелли свою комнату, а самой с дочерью перебраться на первый этаж.

9

Договорившись с Серафиной, Бартоломео вернулся домой, а Макиавелли и Пьеро пошли пообедать в «Золотой лев». Когда обед подходил к концу, появились слуги, прибывшие из Скарперии. Макиавелли попросил Пьеро показать им дорогу в монастырь и забрать оставленные там переметные сумы.

– Возьми полотно и сходи к мессеру Бартоломео. Уговори служанку отнести его дамам. Она ведь прехорошенькая, эта служанка. Воспользуйся случаем, познакомься с ней поближе. Потом возвращайся к Серафине и жди меня. – Макиавелли помолчал немного и добавил: – Женщина она словоохотливая и, по всей видимости, любит посплетничать. Посиди с ней, поговори. Она будет только рада. Расскажи ей о своей матери. И разузнай, что сможешь, о Бартоломео, его жене и монне Катерине. Серафина наверняка имеет зуб против нашего приятеля, слишком уж многим она ему обязана. Ты юн, у тебя открытое честное лицо, и, если ты сумеешь расположить ее к себе, она выплеснет все, что накопилось у нее на душе. А для тебя это будет хорошим уроком. Ты поймешь, как с помощью добрых слов и сладких улыбок можно заставить человека обнажить свои чувства.

– Мессер Никколо, а почему вы так уверены, что монна Серафина ненавидит Бартоломео?

– Я вовсе не уверен. Возможно, она всего лишь глупая болтунья. Но не забывай: он богат, она бедна и целиком зависит от его милости. А ноша благодарности нелегка. Поверь мне, куда легче простить оскорбление врагу, чем благодеяние другу.

Макиавелли сухо улыбнулся и вышел. Его ждала встреча с неким Джакомо Фаринелли, изгнанным из Флоренции вместе с Медичи и в настоящее время служившим у герцога. Желая вернуться во Флоренцию и получить обратно конфискованное имущество, Фаринелли всеми силами старался завоевать расположение флорентийского посла. Он подтвердил сказанное утром Бартоломео. Новых подданных герцога вполне устраивало его правление – суровое, но справедливое. Тирания сменилась свободой, которой они не знали уже сотню лет. Взяв по одному мужчине из каждого дома, находившегося в его владениях, герцог создал собственную армию, куда более надежную, чем отряды наемников. Гасконцев в любой момент мог отозвать их король, швейцарцы с удовольствием переходили на сторону того, кто больше платит, а там, где проходили германцы, оставалась выжженная земля. Солдаты же герцога, вымуштрованные и хорошо вооруженные, гордились своей желто-красной формой и по его приказу пошли бы в огонь и в воду.

– А что слышно о капитанах Вителлоццо и Орсини? – спросил Макиавелли.

– Ничего. Никто не знает, что они делают.

– А какое настроение во дворце?

– Все ведут себя так, как будто ничего не произошло, – ответил Фаринелли. – Герцог почти все время проводит в своих апартаментах. А секретари даже веселы. Во всяком случае, я давно не видел мессера Агапито в таком благодушном настроении.

Макиавелли нахмурился. Герцог что-то замышлял, в этом он не сомневался. А Фаринелли – хотя и старался рассказать все, что знал, – похоже, так и не поумнел. Макиавелли вернулся к себе. Пьеро терпеливо ждал его.

– Ты передал полотно?

– Да. Мессер Бартоломео ушел во дворец. А служанка просила подождать, пока она отнесет полотно. Потом вернулась и сказала, что госпожа лично хочет поблагодарить меня. И я поднялся наверх.

– Выходит, ты не подружился со служанкой?

– Не представилось случая.

– Ну, чтобы сказать девушке, как она мила, особого случая не требуется.

– Госпожа и ее мать встретили меня очень приветливо. Угостили вином, фруктами, пирожными. И забросали вопросами.

– О чем же они спрашивали?

– В основном о вас. Давно ли вы женаты, на ком, хороша ли собой монна Мариетта.

– А с Серафиной ты поговорил?

– В отношении нее, мессер, вы оказались правы. И если бы вы не пришли, она продолжала бы говорить. Я думал, она никогда не остановится.

Пьеро закончил рассказ, и Макиавелли довольно улыбнулся:

– Ты молодец, Пьеро. Я знал, стареющая женщина не останется равнодушной к твоей юности и доверится тебе.

Пьеро удалось разузнать довольно много. Герцог благоволил к Бартоломео, и в Имоле тот стал чуть ли не первым человеком. Все отмечали его честность, доброту, щедрость и набожность. Аурелия была его третьей женой. Первая умерла от холеры через восемь лет после женитьбы. Со второй он жил одиннадцать лет, до самой ее смерти. Обе принесли ему хорошее приданое, но не порадовали детьми. Три года он оставался вдовцом, а потом неожиданно женился на Аурелии, уроженке Синигальи, маленького порта на Адриатическом море. Ее отец был владельцем и капитаном торгового судна, возившего товары в далматские города. Во время шторма он пропал без вести вместе с кораблем, и его вдове пришлось зарабатывать на жизнь вышиванием. К тому времени она жила только с одной дочерью: две старшие вышли замуж, а сын исчез вместе с отцом. Аурелии исполнилось шестнадцать, когда ее случайно увидел Бартоломео. Красота девушки поразила его. Конечно, ни по происхождению, ни по положению она не была для него выгодной партией. Но он страстно мечтал о сыне. Дважды женившись на бесплодных женщинах, он не хотел и в третий раз совершить ту же ошибку. Бартоломео навел справки и узнал, что монна Катерина родила шестерых (двое умерли в младенчестве), а у каждой из ее замужних дочерей по три-четыре ребенка. Но Бартоломео не торопился. Через посредника он предложил монне Катерине поселиться с дочерью на одной из вилл, недалеко от Имолы, и в случае рождения ребенка пообещал признать его законным наследником. Он даже намекнул, что женится на Аурелии, если та родит ему сына. Но монна Катерина – либо по религиозным убеждениям, а скорее всего житейский опыт подсказал – с негодованием отвергла это предложение. Скорее она отдаст любимое дитя в монастырь, чем позволит стать наложницей купца. Красота Аурелии не давала Бартоломео покоя. Пожалуй, ни одна из молодых женщин Имолы не привлекала его так, как она. К тому же ни у одной из них не было столько сестер и племянников. Человек дела, Бартоломео прекрасно понимал: за нужный товар платят назначенную цену. Он попросил у монны Катерины руку Аурелии и сразу получил ее благословение. А поразмыслив хорошенько, пришел к выводу, что благоразумнее будет взять в Имолу и монну Катерину: та в его отсутствие присмотрит за молодой женой.

– «Старый дурак доверяет ей. Вы только посмотрите на нее, похожа она на верную жену? Уверена, как только муженек выходил в море, она моментально забывала о добродетели», – передразнивая Серафину, рассказывал Пьеро.

– Несомненно, она не любит монну Катерину, – заметил Макиавелли. – Интересно, почему? Скорее всего сама хотела выйти замуж за Бартоломео. А может, просто завидует?

Молодые жили счастливо. Бартоломео восхищался молодой Аурелией, дарил ей красивые наряды и украшения. Покорная и почтительная, она выполняла все желания мужа. Однако со дня свадьбы прошло уже три года, а детей у них все не было. Бартоломео страдал. Теперь, став графом, он хотел наследника как никогда раньше.

– А не намекала ли монна Серафина, что прекрасная Аурелия изменяет мужу? – улыбаясь, спросил Макиавелли.

– Нет. Она редко выходит из дому, только к мессе и обязательно с матерью или со служанкой. По словам монны Серафины, Аурелия очень набожна, считает прелюбодеяние смертным грехом.

Макиавелли задумался.

– Когда ты рассказал обо мне, ты случайно не упомянул, что монна Мариетта беременна?

Пьеро покраснел.

– Я думал, это не секрет.

– Ничего страшного. Хорошо, что они узнали.

Макиавелли многозначительно улыбнулся.

Как уже говорилось, женился он на монне Мариетте не по любви. Она была рачительной хозяйкой и в скором будущем готовилась стать матерью его ребенка, и прекрасной матерью, Макиавелли в этом не сомневался. Он уважал Мариетту, однако не считал себя обязанным хранить ей верность. Аурелия поразила его. Макиавелли взволновала не только ее красота: еще ни одна женщина не вызывала у него такого страстного желания.

«Она будет моей, даже если мне придется умереть», – подумал он про себя.

Макиавелли хорошо разбирался в психологии женщин: редкая из них могла устоять перед его напором. Он не питал иллюзий относительно своей внешности. Многие мужчины были красивее, да и богаче, чем он. Но Макиавелли как никто умел расположить женщин к себе. Он забавлял их, и его комплименты пришлись бы по вкусу любой. А главное, он пылко влюблялся в них, и его чувство редко оставалось без ответа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Все течет, ничего не меняется (фр.).

Вернуться