Ульяна Нижинская
Недетские сказки. Смыслы известных народных текстов

© Ульяна Нижинская, текст, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2024

© Анастасия Черезова, иллюстрации

© Анастасия Черезова, оформление

Рецензия на книгу

Нижинская У. Недетские сказки. Тайные смыслы народных текстов

Предмет рассмотрения книги Ульяны Нижинской хорошо известен большинству русских читателей – всем тем, кто с детства знаком с рассказами о гусях-лебедях, Бабе Яге и Кощее Бессмертном.

В науке такие тексты называют по-разному: «волшебной» сказкой (В. Я. Пропп, Н. П. Андреев, А. И. Никифоров, М. К. Азадовский, Э. В. Померанцева, В. П. Аникин), сказкой «чудесной» (В. Ф. Миллер), «фантастической» (П. Н. Сакулин) и «волшебно-фантастической» сказкой (И. М. Колесницкая, Н. В. Новиков). Несмотря на разность номинации, все исследователи подчёркивают, что главная примета «волшебной» сказки, отличающая её от других сказочных жанров, – особая природа вымысла.

Е. М. Мелетинский называет сказку «одним из древнейших видов словесного искусства»: сказка уходит корнями «в народное творчество доклассовой эпохи». «Высокие поэтические достоинства сказки, – считает учёный, – в значительной мере объясняются тем, что в ней выражены накопившиеся столетиями мысли и чувства народа».[1] Последние необходимо понять, чтобы вскрыть особую природу вымысла «волшебной» сказки.

Возникает закономерный вопрос: способен ли современный человек считать глубинные смыслы, скрывающиеся под наслоением самых разных культурных слоев. Ульяна Нижинская полагает, что это возможно. Нужно лишь «посмотреть на сказку глазами того древнего человека, который её создал». Вскрыть тайные смыслы народных текстов – та задача, которую поставила перед собой автор. Решить её Ульяне Нижинской удалось: книга читается на одном дыхании – как захватывающий детектив.

Многослойность «мыслей и чувств» народа в сказке – причина неоднозначного к ней отношения сегодня. Педагоги, например, наперебой твердят о воспитательном потенциале народных сказочных текстов: «Одним из актуальных методов работы по нравственному воспитанию является сказка. Сказка – это удивительное средство, которое воздействует на внутренний мир ребёнка, мощный инструмент развития. <…> Именно со сказки ребёнок начинает своё знакомство с миром художественной литературы, в сказке он берёт свои первые познания об окружающем мире. Через нравственные понятия (честность, доброта, человеколюбие), ярко представленные в образах героев, ребенок учится взаимодействовать с людьми, у него формируется эталон нравственного поведения».[2] Это с одной – педагогической – стороны. С другой стороны, в сети периодически обсуждают «волшебную» сказку в контексте её «недетского» содержания: то один, то другой сюжет вдруг называют жестоким, сексистским, неправильным.

Чтобы понять, в чём причина такого дуального отношения к волшебной сказке, необходимо установить её исторические корни. Когда-то это сделал В. Я. Пропп, написавший вслед за «Морфологией сказки» (одним из самых популярных трудов по фольклористике) монографию, посвящённую происхождению фантастических текстов. Этой же логики придерживается и Ульяна Нижинская, опираясь и на работу В. Я. Проппа в том числе.

«Недетские сказки» имеют серьёзную методологическую базу: в основе изысканий автора – исследования фольклористов, этнографов, лингвистов, археологов, историков. Книга изобилует ссылками на работы В. Я. Проппа, Д. К. Зеленина, С. В. Савченко, В. П. Аникина, Э. В. Померанцевой, В. Н. Топорова, А. В. Юдина, Л. Н. Виноградовой, С. М. Толстой, О. В. Беловой, Е. Е. Левкеевской, С. З. Агранович, С. Б. Адоньевой, В. Е. Добровольской, К. А. Богданова и мн. др.

Помимо исследования собственно исторических корней волшебной сказки, являющихся основным предметом разговора, автор задаёт и необходимый научный контекст. Из книги Ульяны Нижинской читатель узнает о предпосылках изучения сказок; о тех научных школах и подходах, в рамках которых осуществлялось изучение сказки; о том, какая типология текстов существует в науке; о соотношении сказки и мифа, сказки и обряда и о многом другом. Понятийный аппарат, объёмная методология, богатый сравнительный материал являются достоинствами книги.

«Недетские сказки» организованы по принципу гипертекста. Книга Ульяны Нижинской снабжена богатым иллюстративным материалом: по тексту разбросаны цитаты из художественных произведений, высказывания исследователей о сказке, а также гиперссылки (воспользовавшись QR-кодом, читатель может выйти за пределы текста и ознакомиться с иллюстрациями тех или иных его тезисов).

Отдельно стоит отметить лёгкий слог автора. Ульяна Нижинская просто рассказала о сложном: материал подан и выстроен так, что будет понятен не только выпускнику филологического факультета, но и широкому кругу читателей.

Кандидат филологических наук, доцент кафедры русского языка, литературы и журналистики А. П. Липатова

Введение

Сказки бывают разными: волшебными, бытовыми, авантюрными, докучными, о животных и проч.[3] В этой книге мы будем говорить о волшебных сказках. Что значит «волшебный»? Древнерусские языческие жрецы звались волхвами, от этого слова и происходит «волшебный», то есть чудесный, сверхъестественный.[4] Волхвы не только колдовали и общались с миром духов, но также хранили в памяти мифы, восходившие к первобытным временам. Особенным уважением в народе пользовались волхвы – «кощюнники»: они исполняли на многолюдных собраниях «кощюны» – мифы.[5] Позднее именно из этих мифов и появились сказки, которые мы сегодня называем волшебными. А волхвы-кощюнники, возможно, стали прообразом самого одиозного злодея русских сказок – Кощея Бессмертного.

Итак, дорогой читатель, чем же будет интересна вам эта книга?

В этой книге вы узнаете, о чём молчат мёртвая царевна и семеро богатырей, куда летят гуси-лебеди и зачем дети

прятались от них в печи, кто такая Баба-яга и почему она с Морозко – одно лицо, а также многое другое, о чём вы вряд ли задумывались. Книга поделена на девять глав, в каждой из которых я расскажу вам об обратной стороне волшебства. А помогут мне в этом исследования фольклористов, этнографов, лингвистов, историков, археологов, антропологов и многих других специалистов, изучающих жизнь народов, историю происхождения и становления их культуры и языка.

Мы постараемся взглянуть на сказку глазами того древнего человека, который её создал. Современному читателю многое в старинных сказках кажется нелогичным и вообще неясным, так как он пытается объяснить события давно минувших лет, опираясь на моральные ценности современного общества. Но сказка родилась не сегодня, а в глубокой древности. Поэтому, стоит нам применить знания прошлого, как всё в ней приобретает ясность: действия героев становятся логичными, а события, вытекающие из этих действий, – закономерными. Перед нами открываются волшебные двери в духовный мир наших предков. Во что они верили? Чего боялись? Как представляли жизнь после смерти? Какими были отношения между мужчиной и женщиной? Что в браке раньше было нормой и как эта норма менялась?

Оказывается, обо всём этом сегодня нам может поведать сказка. Вот только чтобы двери в её сокровищницу открылись нам, мы должны знать «пароли», которые спрятаны в прошлом.

Глава 1
Из истории сказки
Когда и как возникла сказка

Сказка пришла к нам издалека. Там реки текли – прозрачнее слезы. Дремучие леса чернели, словно ночь. И время в сознании человека не делилось на часы и минуты.

Никто не знает точно, сколько тысячелетий живёт на земле сказка, ясно только, что корни её уходят в первобытные времена. Конечно, это не значит, что древние люди сидели в пещерах или землянках у огня и рассказывали друг другу истории о ковре-самолёте и Кащее Бессмертном. Это значит, что сказка берёт своё начало в мифах, которые древние народы придумывали, чтобы объяснить явления окружающего мира. Как появилась земля? Откуда приходят солнце и луна? Почему человек рождается? Где прячется его смерть?

Для некоторых читателей миф и сказка – это одно и то же, но это не так: сказка произошла из мифа. Этот момент крайне важен для понимания материала книги, поэтому я немного расскажу вам о различиях между двумя этими терминами и постараюсь сделать это как можно проще.

Главное отличие мифа от сказки в том, что в миф люди верили как в правду. Первобытный человек буквально «жил в мифе»: весь окружающий мир был для него одушевлён и обожествлён. Отсюда главные герои мифов – это боги, от которых зависит благополучие людей. Вспомните: Зевс, Афродита, Дионис – все они боги мифов Древней Греции, в которых люди в действительности верили, и которым они поклонялись. Один, Тор, Фрейя – боги германо-скандинавской мифологии. У славян тоже были свои боги: Перун, Стрибог, Мокошь, – только славянские мифы до нас не дошли.[6]

Сказка же – это переосмысленный миф, в который рассказчик уже не верит, всё изложенное для него – вымысел: «Сказка вся – боле врать нельзя» или «Правда – нет ли, не знаю», – излюбленные сказочные концовки. Героями вымыслов являются уже не боги, а люди. Так, например, капризная царевна Несмеяна, которую в сказке мы воспринимаем как человека, в мифах некогда была богиней плодородия. Древние люди верили, что от её улыбки зависел урожай. Смех воспринимали как символ жизни: кто смеётся – тот живой, кто не смеётся – тот обитатель царства мёртвых. Вспомним древнегреческий миф о Деметре.[7] Когда Аид, владыка преисподней, похитил её дочь Персефону, скорбь охватила богиню плодородия, и на землю опустилась зима, убив все посевы. Но стоило Персефоне вернуться к матери, как хлебородные нивы вновь начинали колоситься от одной только улыбки богини. Древние греки так и называли Деметру: «Деметра Несмеющаяся» – почти наша Несмеяна!

Многие народы во время посевных работ смеялись и совершали на полях сочетания, чтобы земля лучше родила. К примеру, в Афинах и в Александрии женщины пели неприличные песни, следуя за колесницей Деметры. Большую роль при этом играл жест обнажения, который, как и смех, считался ритуальным.[8]

Подробнее о царевне Несмеяне я рассказываю в этом видео

Элементы этих языческих верований отразились и в христианстве: в средние века католические священники старались рассмешить прихожан во время пасхального богослужения. Этот «пасхальный смех», по мнению учёных, восходит к земледельческой религии и отражает воскрешение мёртвого. Мы об этом не задумываемся, но с удовольствием шутим на первое апреля.

Народные сказки являются слепком с мира в том виде, в каком он существовал в сознании первобытных людей.[9]

Дж. Фрэзер

Пример с Несмеяной наглядно показывает, как сказка напрямую отразила в себе миф и обряд. Герой смешит царевну с помощью предметов, символизирующих плодородие. По одной из версий, это танцующие свинки, что ещё раз подчёркивает связь образа Несмеяны с Деметрой (свинья играла большую роль в греческом культе богини земледелия как дородное и плодовитое животное).

Но иногда сказка возникает как отказ древнего человека верить в священность и правдоподобность мифа. Яркий пример такого случая – сюжет о Змее Горыныче, похитившем царевну.

В мифологии многих народов змей символизировал плодородие и был хозяином всех вод, в том числе дождя, поэтому люди отдавали ему особые почести.[10] Чтобы земля была урожайной, перед посевом чудовищу приносили в жертву девушку – топили или оставляли привязанной на берегу. По поверьям, змей брал красавицу в жёны или съедал её – это уж как ему заблагорассудится, ведь главным было умилостивить водяного бога! Обряд этот считался священным, и нередко девушка добровольно шла на смерть во благо своего рода. А теперь представьте, что в эпоху существования этих верований людям рассказывают сказку о герое-царевиче, который спасает «несчастную». Такого «освободителя» назвали бы величайшим нечестивцем, ставящим под угрозу благополучие народа! И, возможно, он был бы растерзан.[11]

Однако шли столетия, люди накопили знания о погоде и земледелии, и миф о Змее-божестве, от которого зависела жизнь человека, перестал быть актуальным. Мало того, тот обряд, который раньше считался священным, теперь стал осуждаться. Кому вообще нужно это бессмысленное жертвоприношение? Так появился герой, спасающий царевну… Так появилась сказка, которая переосмыслила миф и отразила новый этап в жизни древнего человека.[12]

Со временем люди забыли об этом страшном обряде, и сегодня ни одна мама не станет рассказывать таких жутких историй своему ребёнку перед сном, а откроет красивую книгу волшебных сказок и прочитает малышу, как спас доблестный Иван-царевич Василису Прекрасную, поборов окаянного Змея Горыныча.

Тернистый путь русской народной сказки

Кажется, что сказка – это самое доброе и невинное, что только может быть в нашей жизни. Малыш в люльке разговаривать ещё не умеет, а взрослые, умиляясь, уже рассказывают ему небывалые истории. Но так было не всегда. Судьба русской сказки воистину одна из самых сложных и интересных…

В Древней Руси сказки не сказывали, а баили басни. Самих же сказочников звали бахарями.[13] Басни любили и в народе, и в верхах. Вот только не всегда они были удобны для последних. Известно, что Кирилл Туровский, проповедник XII века, страшные муки в аду предвещал тем, кто «басни бают и в гусли гудут».[14] Великим грехом было забавляться сказками, ибо они, ведя свою родословную от древних мифов, которые сказывали народу волхвы-кощюнники, содержали в себе много языческого. А это было категорически неприемлемым для христианского духовенства, поскольку верить надо во Христа, а не в «птичьи грай»[15] и «ворожю».

Исполнение басен и песен в языческой Руси было священным. Достаточно вспомнить «Слово о полку Игореве», великом памятнике древнерусской литературы, где легендарный поэт-песенник Боян – не просто исполнитель, а великий вещун, способный к оборотничеству:

Для автора «Слова» Боян – не просто исполнитель, а великий вещун… Таким же певца изобразил Виктор Васнецов на своей былинной картине «Баян», 1910 год

Ибо Боян вещий,
если хотел кому песнь воспеть,
то растекался мыслию по древу,
серым волком по земле,
сизым орлом под облаками.[16]

В кого оборачивается Боян? Он растекается мыслию (возможно, мысию – белкой) по древу, волком по земле и орлом под облаками. Свои сказания поэт сопровождает игрой на гуслях, и автор «Слова» сравнивает его пальцы с десятью соколами, а струны – с десятью лебедями. В этих сравнениях звучит глубокое почтение к певцу. И действительно, отношение к культуре исполнения и слушания песен в княжеской среде языческой Руси было особенным. Сегодня среди учёных принято считать, что Боян – это историческое лицо, он был придворным певцом ряда русских князей XI века.[17]

К сожалению, тех священных песен кощюнников нам никогда не услышать. Их поэтические тексты до нас не дошли. Христианство, вместе с которым пришла к нам письменность, видело в книге лишь орудие для распространения своей идеологии, поэтому о собирании и записывании басен не могло быть и речи. О том, что народная поэзия все же существовала, мы знаем из запретов, которые духовенство налагало на неё.[18]

Запреты запретами, однако вековые традиции, видимо, не так-то просто было искоренить: народ продолжал сказывать басни во время труда, чтобы работа лучше спорилась, на пирах, чтобы душа раскрылась нараспашку в добрый час веселья, или перед сном грядущим. Так, в поучении XII века «Слово о богатом и убогом» рассказывается, как одному богачу слуги «бают и кощюнят», потешая его на разные лады, чтобы тот уснул.

Традиция сказывания басен перед сном жила и в более поздние времена. Басни любил слушать Иван Грозный, у его постели всегда находились три слепых старца-бахаря. Известен также сказочник Василия Шуйского – Иван. А у царя Михаила Фёдоровича сказителей было несколько: Клим Орефин, Пётр Сапогов, Богдан Путятин…[19] Их имена мы знаем благодаря подаркам, которые делались им по царскому распоряжению: «9 февраля 1614 года государев бахарь Клим Орефин получил 4 арш. сукна английского зелёного»; «в том же году мая 7… выдано жалованье другому бахарю, Петруше Тарасьеву Сапогову, 4 арш. сукна английского вишнёвого».[20]

Историк русской жизни Забелин сообщает, что «бахарь был почти необходимым лицом в каждом зажиточном доме», тем более в царских палатах.[21] Но вскоре сказка опять стала неугодной верхам. В 1649 году царь Алексей Михайлович Тишайший разослал своим воеводам указ. Отныне те, кто слушал и сказывал «сказки небывалые», нарекались опасными преступниками, ибо «кощунанием» губили они души свои и ближних. Сих преступников неукоснительно ожидала царская кара! Из отписок воевод видно, что данный указ действительно исполнялся.[22]

Да, суровую войну объявил Тишайший бахарям и скоморохам! А вот когда к власти пришёл Пётр I, сказка вновь вышла из подполья. «То, что отцу Петра казалось оскорблением религии, Пётр расценивал как одно из законных проявлений народной жизни, которое не только ничуть не оскорбляет религии, но вполне может уживаться с ней», – писал исследователь фольклора М. К. Азадовский.[23]

И так из века в век: сказку то запрещали, то разрешали. А если всё-таки она не подвергалась гонениям, то считалась вредной для воспитания детей. Взрослому же образованному человеку вообще негоже было читать или слушать эти народные небылицы! Сатирический журнал «Смесь» второй половины XVIII века сообщает, что родители, которые приучают своих детей к сказкам, «приуготовляют будущим их мужьям и жёнам досады…Тяжко мужу иметь жену, привыкшую к слушанию сказок».[24]

Что говорить, в этот период сказка считалась сущей безделицей, ценность которой усматривалась лишь в развлечении. Поэтому Д. И. Фонвизин в комедии «Недоросль» нещадно высмеивал пристрастие к сказкам Митрофанушки и Скотинина, говоря о необходимости просвещения дворянства. И только в следующем столетии Пушкин скажет: «Что за прелесть эти сказки, каждая есть поэма!» XIX век станет временем, когда из нелепой безделицы «побасёнка» превратится в истинную «драгоценность народной поэзии», – именно так о ней выскажется В. Г. Белинский. Но и тут всё будет не так гладко, как хотелось бы.

Как басня стала сказкой?

Любопытно, что сказками до XVII века называли вовсе не небылицы, а достоверные документы: деловые показания, речи свидетелей в суде, объявления и оглашения. К примеру: «В 1672 году, января 15, была сказана у посольского приказа сказка о поражении Стеньки Разина».[25] В значении «вымысел и враньё» сказки стали употребляться приблизительно в XVII–XVIII веках. Видимо, судебные и иные деловые документы были настолько лживыми, что люди стали приравнивать их к небылицам. Так сказка заменила собой устаревшую баснь.

Зная историю этих слов, многие читатели отныне не будут удивляться диалогам героев классических произведений. «Но позвольте прежде одну просьбу, – говорил Чичиков в „Мёртвых душах„Манилову, – как давно вы изволили подавать ревизскую сказку? Я хотел бы купить крестьян». То, что авантюрист подразумевает под сказками – документы народной переписи, а не забавные истории, думаю, теперь понятно всем.

Как сказку стали собирать и изучать

Русская народная душа – загадка. Особенно таковой она была для аристократии начала XIX века. С эпохи правления Екатерины II Россия находилась под флёром галломании – страстного увлечения всем французским. Лион диктовал моду, Вольтер властвовал над умами, а шампанское было обязательным условием великосветского застолья. Воспитанием дворянских детей занимались преимущественно французы. На сём заморском языке говорили не только в салонах, но и в тесном кругу домочадцев: французский ассоциировался с благородством и изысканностью, в то время как русская речь считалась «низкой», простолюдинной. Ею могли изъясняться лишь няньки, кухарки да кучера, то есть обслуживающий крепостной персонал.

Сложно представить, чтобы в такой атмосфере безумного торжества галломании кому-либо в голову пришла идея собирать и изучать русский фольклор. Пропасть между дворянством и крестьянством была огромной. С детства думающие и говорящие на чужом языке, дворяне в большинстве случаев были оторваны от родной культуры. Парадокс, но на процессе 1826 года многие декабристы давали показания на французском, а не на русском. Борясь за свободу своего народа, они плохо знали родную речь или вовсе ею не владели.

Не все ли, русским языком
Владея слабо и с трудом,
Его так мило искажали,
И в их устах язык чужой
Не обратился ли в родной?

Так писал Пушкин в «Евгении Онегине», изображая картину своего времени.

Подражание всему французскому особенно было распространено в России во второй половине XVIII – первой половине XIX века. Конец галломании положил Николай I: в первый же день после восшествия на престол он поприветствовал своих подданных, сказав «доброе утро» по-русски. Отныне двор должен был говорить на родном языке. А иностранные граждане, приехавшие на службу в Россию, обязательно сдавали экзамен на знание русского.

Безусловно, царский указ сыграл большую роль в возвращении родной речи, хотя почва к этому подготавливалась уже давно прогрессивными общественными деятелями. Слепое пристрастие к чужим традициям и языку высмеивалось в журналах, в театральных постановках, в литературных произведениях. Проблема национальной самоидентификации, выраженная в вопросе: «Кто мы и откуда?», стала насущной для образованных умов того времени.

Немалую роль в обращении дворянства к своим истокам сыграл и сам народ. Многочисленные крестьянские бунты, война 1812 года вызывали всё больший интерес верхов к проблемам простого люда, к его быту, психологии и духовной жизни. В периодической печати тех лет систематически появляются статьи о народной поэзии, публикуются тексты песен и пословиц, описания народных праздников и обрядов.

К фольклору обращаются русские поэты и писатели. В 20—30-х годах выходят сказки Пушкина, знаменитым своими «Вечерами на хуторе близ Диканьки» становится Гоголь, появляются сборники сказок Даля и «Конёк-Горбунок» Ершова.

Казалось бы, вот оно, время сказок пришло! Но цензура, как говорится, не дремлет. Даль за свои «Русские сказки казака Луганского» был отправлен в каталажку, а книга была изъята и уничтожена. «Конька-Горбунка» позволили напечатать только с купюрами: из произведения были вычеркнуты все сцены, которые казались сатирой в адрес царя или церкви. А потом и вовсе запретили «Конька» целиком. «Сказку о попе и о работнике его Балде» Пушкин даже и не пытался напечатать – знал: цензура не пропустит.

Это всё, что касается литературной сказки, – с народной дела обстояли не лучше. Причина тому – псевдофольклорные издания, в которых составители выдавали литературно обработанные тексты за подлинные. Так, в 1841 году вышел сборник известного этнографа и фольклориста И. П. Сахарова «Русские народные сказки». В предисловии к нему автор осуждает книжные сказки, «изуродованные поправками», и сказки «самодельные, выдаваемые людьми безграмотными за старину стародавнюю». Однако, как замечают исследователи, это не удержало его самого от «поправок» и «самоделок». Под видом народных сказок Сахаров публикует пересказы былин и собственную сочинённую сказку.[26]

Первым сборником подлинных фольклорных текстов в истории отечественного сказковедения стали «Народные русские сказки» Афанасьева. Известно, что Александр Николаевич собирал их, не подвергая литературной обработке – потому и ценен его труд. Первый тираж выходил частями с 1855 по 1865 год, и за минувшие полтора века более полного издания русского фольклора так и не появилось.

Вся великая наша страна заговорила на страницах этого сборника! Откройте содержание – и вы увидите сказки архангельские, астраханские, владимирские, вологодские, воронежские, енисейские, казанские, калужские, костромские, курские, московские, нижегородские, новгородские, оренбургские, пермские, рязанские, саратовские, симбирские и многие другие.

Разумеется, труд такого размаха был бы невозможен, если бы Афанасьева не поддержали другие деятели науки и культуры, а также сам народ. Учителя и врачи, гимназисты и чиновники – все они слушали сказки и собирали их. Афанасьеву отправляли записи со всех уголков России!

Значительную часть текстов фольклорист взял из архивов Русского географического общества. До тысячи сказок, из которых в сборник вошло 148, ему передал Владимир Даль.[27]

Сам Александр Николаевич собрал немного текстов. Главной его задачей было осмыслить, классифицировать и структурировать весь огромный материал. И эта гигантская работа была выполнена!

В итоге 600 сказок, не сочинённых на манер фольклорных, а подлинно народных, принёс нам в своих сундуках легендарный русский сказочник. Каждая из них могла быть утеряна, позабыта, каждую знали в определённой местности и лишь немногое число людей. Выход сборника в свет к тому же осложнялся цензурой, с которой фольклористу пришлось вести тяжёлую борьбу, в результате чего некоторые тексты Александр Николаевич смог опубликовать лишь позднее за границей, анонимно. Тем не менее книга вышла и положила начало профессиональному собиранию народного творчества, которое прежде жило только в устах. С этого же момента начинается и история изучения русской народной сказки.

Немного о фольклористике и сказковедении

Фольклористика – это наука, изучающая народное творчество, а сказковедение – одна из её отраслей. Сказку исследуют также психологи, киносценаристы, литературоведы, педагоги, этнографы, историки… И каждый рассматривает сказку с той стороны, которая ему интересна. Психоаналитики изучают психотипы сказочных персонажей, исследуя архетипы бессознательного. Литературоведы – художественные свойства народной поэзии. Киносценаристам важны закономерности сказочного сюжета. А педагогам – поучительная сторона сказки, как мы привыкли говорить, мораль.

Нам же, напомню, в этой книге интересна не художественно-идейная сторона сказки, а её связь с реальностью прошлого, историческое происхождение сказочных сюжетов, образов и мотивов.

Сказка немыслима вне контекста истории народов мира, этнографии, истории религии, истории форм мышления и языкознания.[28] Причём, зародившись в глубокой древности, она отразила в себе не только исторические и бытовые элементы жизни архаичных людей, но и их духовную культуру. И нет ни одного народа, который бы не знал сказок, к тому же, как вы уже наверняка замечали, сказки из разных уголков земного шара бывают так похожи друг на друга! Но кто первым придумал рассматривать сказку в такой непростой взаимосвязи?

Фантастика сказок имела реальное основание, и её конкретные формы складывались в тесной связи с жизнью. Раз возникнув, сказочный вымысел развивался в связи со всей совокупностью существующих народных традиционных представлений и понятий, не однажды подвергаясь переработке.[29]

Аникин В. П.

Как зародились собирание и изучение народной русской сказки в нашем Отечестве, мы уже рассмотрели выше. Но русская фольклористика не существует отдельно от мировой. Чтобы картина сложилась более полной, перенесёмся из России в Германию.

А там, в Германии, в начале XIX века жили-были два брата, очень учёных, – что, собственно, не диво для этой страны. И прославились братья тем, что путешествовали по родному краю и записывали сказки со слов сельских и городских жителей. За десять лет они собрали больше двухсот сказок! Исследовали их и положили начало одному из крупнейших европейских течений в фольклористике под названием «мифологическая школа». Имена этих братьев – Вильгельм и Якоб Гримм.

Сегодня каждый ребёнок знает этих легендарных сказочников, но не всякому взрослому известно, что они, Гриммы, – не только авторы сборника немецких народных сказок, но и величайшие филологи-германисты своего столетия.

Братья Гримм в гостях у Доротеи Виманн.

Пересказы народных преданий Доротеи стали одним из важнейших источников собрания Гриммов «Детские и семейные сказки». Гравюра XIX века

Одной из причин, почему братья стали заниматься немецким фольклором, была не только раздробленность Германии, но и унизительная французская оккупация родины, произошедшая на их глазах. Якоб Гримм вспоминал: «С невыразимо горькой болью я видел Германию униженной, лишённой всяких прав, потерявшей даже своё название. В то время у меня было такое чувство, что все надежды рухнули и все звёзды закатились…»[30]

Но как объединить немецкий народ? Как поднять общий дух гордости за свои корни? Животворящий источник национального единства братья видели в обращении к «народной душе», живущей в легендах, сказках и фольклорных песнях. Так впервые в мировой истории сбор и публикация народных сказок перестали быть забавой и приобрели характер национальной патриотической миссии: «Сейчас самое время собирать и спасать старые предания, чтобы они не испарились, как роса под жарким солнцем, не погасли, как огонь в колодце, не умолкли навеки в тревогах наших дней»,[31] – писал Якоб Гримм.

Братья поставили перед собой грандиозную цель – воссоздать немецкую мифoлoгию, для чeгo зaнялиcь изyчeниeм языкa дpeвниx гepмaнцeв. Учёныe впepвыe yкaзaли нa тo, чтo кopни нaциoнaльнoй кyльтypы cвязaны c язычecтвoм. И сказки – это не просто забавные истории, а отражение этих дpeвних нapoдных верований.

В Германии так же, как и в России, истинно народные сказки печатать не любили. Предшественники Гриммов подвергали фольклорные тексты сильной литературной обработке – чистили, «облагораживали», по своему усмотрению добавляли в них то просветительские идеи, то морали на злобу дня. Нередко авторы просто выдумывали стилизации под фольклор и выдавали их за народные, как, например, это сделал Джеймс Макферсон, сочинив «Песни Оссиана» и приписав их легендарному кельтскому барду III века. У братьев же был совершенно иной подход к этому делу.

В 1835 году вышел главный труд Якоба Гpиммa «Heмeцкaя мифoлoгия» («Deutsche Myfologie»). Он-то и стал главной настольной книгой приверженцев мифологической школы. А в 1912 году Германия увидела первый том сборника «Детские и семейные сказки» («Kinder – und Hausmärchen») Гриммов.

К середине XIX века взгляды братьев Гримм были развиты немецкими учёными Куном, Шварцем, Маннгардтом, английским учёным Максом Мюллером, французским – Пикте. В России первым мифологическую теорию применяет Фёдор Буслаев. Свои исследования учёный изложил в труде «Исторические очерки русской народной словесности и искусства» (1861 год). Вслед за Буслаевым учение мифологов развивают Александр Афанасьев и Орест Миллер – так называемые «младшие мифологи».

Задачу науки исследователи видели не только в реконструкции славянской мифологии, но и в интерпретации фольклорных произведений через выявление их генетических связей с мифами. Так, Афанасьев, именуемый «русским Гриммом», не только собрал народные сказки и классифицировал их, но и глубоко изучил образы и символы славянской мифологии. Он хотел разгадать сказку и увидеть в ней картины древнейшего быта славянских племён. Желал понять, что скрыто за сказочными образами Солнца, Месяца, Ветра или Мороза, за образами волшебных чудовищ – Бабы-яги и Кощея, что означают странные обряды, таинственные загадки, приметы, сны. Его научный труд «Поэтические воззрения славян на природу» стал фундаментальным исследованием русской мифологической школы.

Вопрос изучения сказки и мифа остаётся aктyaльным и сегодня. Их взаимосвязь вceгдa бyдeт пpивлeкaть к ceбe иccлeдoвaтeлeй.

B coвpeмeнныx тpyдax пo мифoлoгии paзличaют двa ocнoвныx тeчeния. Этимoлoгичecкoe – учёные этого направления зaнимaются лингвиcтичecкoй peкoнcтpyкциeй мифa. И aнaлoгичecкoe – учёные занимаются cpaвнeнием мифoв разных народов мира, cxoдныx пo coдepжaнию.

Юрий Соколов (1889–1941)

Борис Соколов (1889–1930)

Посмотрите, как выглядели братья-близнецы Соколовы – фольклористы, которых крестьяне принимали за дьявольское наваждение

Большой вклад в развитие фольклористики сделали и другие школы: миграционная, антропологическая, историческая. В этой книге мы не будем рассматривать каждую из них – не это является нашей целью. Подробно о данных направлениях рассказывает Марк Азадовский в своём многолетнем труде «История русской фольклористики».

Нельзя не упомянуть в этом разговоре имени Владимира Яковлевича Проппа – российского и советского фольклориста, чьи работы получили мировую известность; Эрны Васильевны Померанцевой, вошедшей в русскую и европейскую науку как видный представитель советской фольклористики; Владимира Прокопьевича Аникина – учителя многих поколений российских и зарубежных фольклористов; Софьи Залмановны Агранович, Светланы Борисовны Адоньевой, Варвары Евгеньевны Добровольской… Список исследователей сказки настолько велик, что все имена невозможно здесь перечесть. Отечественной науке и нам действительно есть чем гордиться!

Как обломок доисторической старины, сказка содержит в себе древнейшие мифы, общие всем языкам индоевропейским; но эти мифы потеряли уже смысл в позднейших поколениях, обновлённых различными историческими влияниями: потому сказка относительно позднейшего образа мыслей стала нелепостью, складкой, а не былью».[32]

Фёдор Буслаев

Сказки заслуживают больше внимания, чем им уделяли до этого времени, не только ради их поэтичности, которая привлекательна сама по себе… но и потому, что они принадлежат к нашей национальной поэзии, так как можно доказать, что они уже много столетий живут в народе».[33]

Вильгельм Гримм

Как называют сказку на разных языках

Это может показаться неожиданным, но у большинства народов мира сказки не имеют специальных обозначений. Но это не значит, что в тех странах люди не рассказывают друг другу волшебных историй. Конечно рассказывают!

Например, французы чаще всего сказку называют словом conte, что означает «рассказ», для точности иногда говорят conte populaire («народный рассказ») или conte de fées («рассказ о феях»). Аналогично поступают и англичане. Одним словом tale, которое переводится как «рассказ вообще, любой рассказ», они называют все имеющиеся в их народном арсенале сказочные произведения. Иногда по французскому образцу англичане могут добавить к tale слово fairy, и тогда получается выражение «fairy-tale» («фейная сказка»). Наравне с этими обозначениями употребляются также слова story и legend.[34]

В Греции сказку называют «мифом» (а мы с вами уже разобрались в том, что миф – это не сказка, а более древний жанр со своими чертами). В китайском языке сказка переводится словом «гуши», буквальное значение которого – «древнее дело, быль».[35] В нашем же понимании такое определение ближе к легенде.

Получается, русский народ – единственный, кто придумал для сказки отдельное название? Пропп отмечает, что среди европейских языков есть только два, которые создали термин для обозначения сказочного жанра. Это русский и немецкий. «В немецком языке сказка обозначается словом Märchen, – рассказывает фольклорист. – Корень Mär означает «новость», «известие», – chen – уменьшительный суффикс. Märchen – «маленький интересный рассказ» (слово встречается с XIII века и постепенно закрепилось в значении «сказка»).[36]

А ведь сколько ещё существует языков, помимо европейских! И на каждом из них люди читают или рассказывают сказки, вот только не все народы придумали отдельный термин для этого жанра. Одни сказку называют мифом, другие – былью, третьи – просто рассказом, а четвёртые – ещё как-нибудь…

Собирание фольклора – великая миссия! Или как собирали русские народные сказки в начале XX века

Путешествовать по деревням и весям, слушать удивительные сказки и записывать их со слов народа – что может быть увлекательнее? Такую идиллическую картину может рисовать в своём воображении наш современник, знакомясь с историей изучения фольклора. Однако условия, в которых проходили научные экспедиции тех лет, были далеко не благоприятными.

Известные фольклористы – братья-близнецы Соколовы[37] оставили в записях яркие впечатления о своей собирательской работе. Будучи московскими студентами, в 1908 году они посетили далёкий Белозерский край, чтобы прикоснуться к «живой старине». Однако крестьяне тамошних мест недоверчиво отнеслись к учёным господам. Зачем они приехали из Москвы в глубинку? Чего выведывают? Простой народ не понимал цели записывания всех этих сказок. Не осознавали важности этих целей и блюстители порядка – урядники. А местные священники так вообще убеждали крестьян избегать общения с собирателями!

Отдалённые отзвуки событий 1905–1906 годов донеслись в Белозерскую глушь в самой фантастической окраске, что усиливало подозрение к интеллигентным лицам. «С одной стороны, – писали братья, – в нас видели „поликанов“, японских шпионов (так как мы ходили с географической картой), фальшивомонетчиков (!); с другой – агентов власти, „тайну поличию“, „бар, приехавших ворочать старые порядки“, крепостное право… А в одном месте нас просто спрашивали, люди ли мы и не дьявольское ли наваждение (на эту мысль наводил имевшийся у нас фонограф и наше поражавшее их сходство)».[38]

Другим собирателям, можно сказать, «везло» больше, чем Соколовым. Например, Дмитрию Константиновичу Зеленину.[39] Крестьяне не разбегались и не прятались, завидев барина, а с удовольствием принимали его в свой круг послушать сказки. Да только и здесь было не всё так гладко…

«С особенно любопытным случаем я встретился в 1901 году в селе Лом Яранского уезда, – вспоминал Зеленин, – здесь крестьяне сильно нахваливали одного „сказочника“ – молодого человека из соседней деревни. Я постарался разыскать хвалёного сказочника и как раз застал его в кругу мужичков, которые, расположившись на зелёной лужайке двора, внимательно слушали „сказку“. Я бесшумно подсел. Оказалось, что наш „сказочник“ рассказывал своим слушателям известный роман А. К. Толстого „Князь Серебряный“ – со всеми подробностями, не перевирая и не перемешивая имён. Можно было только удивляться замечательной памяти молодого крестьянина, который, как оказалось, начитался хороших книжек в городе. Точно таким же образом он рассказывал „сказку о принце и нищем“ (Марка Твена) и некоторые другие повести и романы. „Вот что идёт на смену народной сказке“, – невольно подумал при этом я».[40] С таким же случаем исследователь столкнулся на Урале, где сказочник рассказывал «сказку Монтекрист» – очевидно, роман Дюма.

Много интересных историй из экспедиций знает фольклористика. Не случайно Белинский называл собирание сказок великой миссией. Тут и общий язык с напуганными крестьянами надо найти, что и сделали братья Соколовы, иначе свет не увидел бы их сборника «Сказки и песни Белозерского края». И неуклонное стремление отыскать истинно народных сказителей – хранителей «живой старины» – тоже должно присутствовать в характере собирателя. Ведь сказкой заинтересовались, когда она стала отмирать. В начале XX века она постепенно исчезала из быта крестьян. И те рассказывали уже не старинные басни прабабушек, а российские и европейские романы на «сказочный лад».

Глава 2
Сказки о загробном мире

Задумывались ли вы над тем, что это за страна такая в сказках – тридевятое царство? И почему, чтобы попасть туда, герои идут сначала к Бабе-яге? Ведь она – злая колдунья, которая так и жаждет посадить путника в печь! Зачем ели каменный хлеб? Надевали железную обувь? Ломали чугунный посох?

Столько нелепостей совершают персонажи! Мы объясняем эти странности жанром: мол, в сказке возможно всё! И чем «чудесатее» события, тем и история волшебнее! Однако то, что нам кажется неправдоподобным и вымышленным, когда-то было частью реальной жизни древнего человека.

Учёные говорят, что волшебные сказки отражают первобытный обряд инициации,[41] который люди приравнивали к смерти.[42] Напомню, что сказки со всего мира ведут начало именно с доисторических времён, поэтому несут в себе информацию о жизни первобытных людей. Впоследствии, развиваясь уже локально в среде каждого народа, сказка начинает приобретать национальные черты, обрастать характеристиками новых эпох. Но истоки её, основа – подчеркну – именно в первобытных временах. Соответственно, если мы будем рассматривать русскую народную сказку, то, помимо наших национальных черт, отсылок к вере и быту славян, мы найдём ту самую первооснову, на которой строится волшебная история. И тогда нам станет ясно, что странствие Ивана-дурака в тридевятое царство – это путь первобытного отрока в загробный мир, куда он попадал во время инициации. Баба-яга – хранитель входа в царство мёртвых и распорядитель обряда. А каменный хлеб, железная обувь и посох – предметы, которые древние клали покойнику при захоронении.

Выходит, сказки о путешествии героев в чудесные страны – это мифы с незапамятных времён, в которых люди рассказали о том, как они представляли себе наш мир и мир духов, от которого зависела судьба первобытного человека. Данные сведения были священными для древних, они бережно хранили их и передавали из поколения в поколение как важные знания.

Наверняка, дорогие читатели, у вас уже накопилось множество вопросов. Что же представлял собой тайный обряд посвящения? Как он был связан со смертью и воскрешением? И в каких образах и мотивах сказка отразила мифологические представления людей о потустороннем мире? Обо всём этом расскажу далее.

Сказка и посвящение во взрослую жизнь

В первобытные времена каждый подросток при наступлении половой зрелости проходил обряд посвящения во взрослую жизнь. Охотиться, говорить на собраниях рода и племени, вступать в брак могли только члены общества, доказавшие сноровкой, силой и выносливостью своё право на этот статус (в связи с этим интересно, что устаревшее слово отрок буквально означает «неговорящий, отречённый от права голоса на вече»).[43]

Идея инициации была связана с охотой, потому что охота являлась основным источником пропитания первобытных людей, и если юноша умел добывать пищу, он считался полноправным членом общины. Можно сказать, обряд посвящения был своеобразным экзаменом для подростков доисторической эпохи, вот только аттестатов юношам не выдавали…

Весь смысл священного обряда сводился к тому, что абитуриент должен был умереть на время, то есть отправиться в царство духов и предков, хранивших тайные знания о мире, получить от них испытания, пройти их, а потом возродиться среди живых в новом социальном статусе. Древние верили, что будущему охотнику просто необходимо попасть на «тот свет», чтобы предки даровали ему магические способности: звериные нюх и слух, умение понимать язык животных и оборачиваться в любого зверя или птицу.

Экзамен проводили в лесу, где посвящаемого подвергали различным жестоким испытаниям: морили голодом, лишали сна, живьём закапывали в землю, отрезали пальцы рук, выбивали зубы, давали галлюциногенные растения. После такого «боевого крещения» подросток начинал верить, что действительно побывал на «том» свете.

Иногда распорядители обряда якобы «жарили» или «варили» испытуемых. Учёные-этнографы, наблюдавшие инициацию у австралийских племён, находившихся на стадии первобытного развития, записали один из эпизодов процесса посвящения, который ну уж очень напоминает популярнейший мотив детских сказок – жарение в печи.

Этот эпизод представлял собой нечто вроде спектакля: предварительно в земле вырывали длинное углубление такой величины, чтобы туда вместилось тело юноши. Это и была «печь». Затем двое распорядителей клали подростка в это углубление, становились напротив друг друга: один – у головы мальчика, второй – у ног, и начинали изображать мужчин, жаривших человека в земляной печке. При помощи бумеранга они делали вид, что поливают жарящегося маслом, и засыпали его тело угольями; при этом они удивительно хорошо подражали звукам шипящего и лопающегося от огня мяса… «Вскоре из темноты выступил четвёртый артист… Он шёл… беспрестанно втягивая в себя воздух, как бы чувствуя запах…» вкусного обеда.[44] Вот, оказывается, откуда растут корни сказочного мотива жарения в печи! Могли вы себе такое представить?

Воскресший юноша, прошедший жарку, варку, погребение и прочие испытания, получал новое имя, на кожу наносились клейма – знаки прохождения священного обряда (аналог печати в современном аттестате, подтверждающей действительность полученного основного общего образования). После этого новобранец допускался к тайным знаниям племени: он обучался в школе охотника, ритуальных плясок и песен, ему сообщались исторические сведения, тайны религиозного характера. Обряд посвящения являлся школой в самом настоящем смысле этого слова: юноши «сидели тихо и учились у стариков; это было подобно школе»,[45] – писали очевидцы.

В русской народной сказке «Хитрая наука» родители отдают своего сына старцу, чтобы тот научил мальчишку разговаривать на языке птиц и зверей, а также превращению в них: «Отдали они его учиться на разные языки к одному мудрецу… чтоб по-всячески знал – птица ли запоет, лошадь ли заржет, овца ли заблеет; ну, словом, чтоб всё знал!»[46] Чем вам не аналог первобытной школы инициации, где подростков учили нюху, слуху и языку животных?

Зачем чудо-юдо проглотило сказочного героя

В первобытном обществе охотников считалось: чтобы попасть в мир предков и обрести власть над животным, нужно пройти через утробу этого самого животного. Выживший объявлялся сильнейшим! Как это происходило? Первобытных мальчиков отдавали на съедение волкам и медведям? Вовсе нет. Животное юношу поглощало «образно». В этом смысле мы снова сталкиваемся с некими элементами первобытного спектакля, для проведения которого выстраивались «декорации»: шалаши или избушки в виде звериной или птичьей пасти. В них-то юноши, как правило, и подвергались испытаниям. Подросток входил в эту пасть, которая будто бы поглощала его, символически умирал в утробе животного, а по завершении обряда якобы воскресал в новом качестве великого охотника. Теперь ему подчинялись все звери и птицы в округе и сами шли к нему в качестве добычи!

Многие сказки, легенды и предания разных народов мира ведут своё начало именно от этих первобытных представлений. Вспомним ветхозаветную легенду о пророке Ионе. Господь повелел ему проповедовать в Ниневии, чьи жители погрязли в грехе, но тот не захотел исполнить волю Божию и укрылся от него в море на корабле. Тогда Господь поднял шторм и повелел киту проглотить ослушника. Три дня и три ночи пробыл Иона во чреве кита,[47] но не подвергся действию желудочного сока! Раскаявшись, он стал молить Господа о прощении, и тот освободил его. Выйдя на сушу, немедленно отправился Иона исполнять Божию волю, став одним из христианских пророков Северного царства.

Подобный мотив знает и карело-финский эпос «Калевала». Великий мудрец Вяйнемёйнен, чтобы узнать три волшебных слова, даёт себя проглотить огромному чудовищу. В желудке зверя герой разводит огонь и начинает ковать, отчего страшилищу становится дурно. В итоге оно выхаркивает мудреца, раскрыв ему знание не только трёх слов, но и устройства всей Вселенной!

Кит поглощает пророка Иону. Фрески монастырей Метеоры, Греция

Герои русского фольклора тоже проходят через утробу животных. В одной великорусской сказке, записанной Худяковым, говорится: «Вот Ваня идёт, плачет. Рыба из моря и говорит: „Ваня! О чём ты плачешь?“ – „Как же мне не плакать? У меня жена ушла, сказала, чтоб я её в три дня искал, а то беда будет“. – „Ну, говорит, полезай, ко мне в рот!“ Вот он и влез рыбе в рот».[48]

Нельзя здесь не вспомнить и классику детской литературы – «Приключения Пиноккио». Эту книгу итальянский писатель Карло Коллоди сочинил, явно вдохновившись древнейшим мотивом поглощения героя зверем. По сюжету сказки, деревянная кукла становится человеком, но только после того, как её проглатывает большая акула. Именно в рыбьем брюхе Пиноккио, непослушный и вечно врущий мальчик, раскаивается в прошлых ошибках и проходит путь духовного преображения, что позволяет ему, освободившись, стать настоящим человеком. Ведь именно это обещала ему фея в награду за послушание!

Примеров с подобным мотивом множество. А какие помните вы?

В избушке Бабы-яги

Все пути волшебной сказки ведут в тридевятое царство – мир мёртвых. Отправляется туда Иван-дурак, чтобы стать царевичем и жениться на Елене Прекрасной. Отправляется и Марьюшка в надежде отыскать ненаглядного Финиста Ясна Сокола. Немало испытаний ожидает героев в волшебной стране, ведь они достигли брачного возраста и должны доказать своё право на создание семьи.

Первая проверка их ожидает в избушке на курьих ножках, прообразом которой и является «хата-зверь», где в древности проводилась инициация.

Стоит избушка на курьих ножках без окон и дверей к лесу передом, а к Ивану – задом. Многие удивляются: зачем герой просит её повернуться к нему, почему он не может обойти избушку и проникнуть внутрь с другой стороны? А ведь действительно не может! Потому что жилище Яги – это дверь в иной мир, и слова «Избушка, избушка! Повернись ко мне передом, а к лесу – задом!» – не простые слова, а заклинание наподобие «сим-сим, откройся». Произнося их, Иван даёт знать, что он посвящаемый, а не случайный прохожий: он пришёл соприкоснуться с миром предков и получить тайные знания своего рода.

На пороге избы встречает путника Яга-баба. Колдунья вместила в себя образы первопредка и распорядителя древнего обряда. Она караулит вход в тридевятое царство и, по сути, является «живым трупом». Однако с чего учёные решили, что Яга – мертвец?

Старуха лежит в избе, и её «нос в потолок врос», «впереди голова, в одном углу нога, в другом другая».[49] Неужели избушка такая крохотная? Или Яга – это великан, раз занимает собой всё пространство? Не первое и не второе. Дело в том, что лежит колдунья не в хате, а в гробу. Волосы её лохматые, так как умершим косы в древности не заплетали. Только живые люди могли иметь собранные причёски. Мертвецы и всякая нечисть ходили с распущенными или спутанными космами. Вспомните русалок или кикимор – все они безобразно лохматы!

Будучи хранительницей входа в тридевятое царство, одной ногой Яга стоит в мире живых, а другой – в мире мёртвых. Вот поэтому одна нога старухи костяная, то есть без кожи. Редко, но все же присутствует в сказках и другая форма омертвевшей, разложившейся ноги: «Одна нога г…на, другая назёмна».[50]

В народном представлении смерть всегда слепа: «Смерть сослепу лютует», «Смерть ни на что не глядит», – говорят русские пословицы. Да и умереть – значит потерять зрение: «Померк свет в очах», «Закрыть глазки да лечь на салазки».[51] Слепа и Баба-яга. В сказке напрямую об этом не говорится, но обратите внимание на слова, которые постоянно произносит колдунья: «Фу, фу, фу, русским духом пахнет!» Именно так она узнаёт о прибытии путника – по запаху. А не потому, что видит гостя на пороге. Иногда её фраза звучит ещё более откровенно: «Фу, как русская кость воняет!» И дело тут не в якобы каком-то особенном неприятном запахе русских людей, а в том, что пришедший человек – живой. Запах живых мертвецам так же противен, как живым – запах мёртвых.

Подобный мотив встречается не только в русских сказках. В одном американском мифе герой ищет на «том свете» свою покойную жену и находит её на противоположном берегу пляшущей с другими умершими особую пляску. Остаться незамеченным ему не удаётся: мертвецы узнают о приходе незваного гостя по запаху: «Все говорили о неприятном запахе пришельца, потому что он был жив».[52]

Такой же мотив знает африканская сказка: дочь навещает в подземном царстве умершую мать, и та прячет её, чтобы другие мертвецы её не нашли. Спустя некоторое время к матери в хижину приходят гости – обитатели «того света» – и говорят, недовольно морщась: «Чем это у тебя так пахнет? Здесь так пахнет жизнью!»

Почему обитателям «того света» неприятен запах живых? Возможно, здесь на мир умерших перенесены отношения земного мира с обратным знаком. А возможно, как говорит Фрэзер, живые оскорбляют мертвых тем, что они живы.[53]

Есть сведения, что в обряде посвящения подростки подвергались омовению, чтобы освободиться от запаха. Такой ритуал этнографы наблюдали в бывшей Британской Новой Гвинее. А в мифах индейцев рассказывается, как герой по пути очень часто моется и натирает себя сильно пахучими растениями, чтобы перебить свой запах.[54]

Моет и Баба-яга Ваню. Топит ему баню, то есть совершает над ним обряд омовения, после чего угощает его пищей, а затем укладывает спать. Причём Иван, войдя в избу, сам требует этого. На вопрос хозяйки «Куда идёшь, путник? Дело пытаешь аль от дела лытаешь?», он отвечает: «Чего кричишь, старая? Ты сначала напой, накорми, спать уложи, а потом и расспрашивай!» И это вовсе не грубость незваного гостя – Иван произносит кодовые слова. Именно их и хочет услышать старуха-колдунья, чтобы понять, что гость действительно готов к путешествию в иной мир.

Обмыв Ваню в бане, Яга даёт ему пищу, да не простую, а ритуальную, отведав которую Ваня показывает, что не боится еды мертвецов, ведь она поможет ему видеть и говорить в их царстве. После трапезы гость впадает в глубокий сон, который и является путешествием в тридевятое царство. О том, что сон славяне считали временной смертью, говорят народные изречения, например, у русских: «Сонный, что мёртвый» или «Сон – смерти брат». А у сербов: «Сон – наполовину смерть».[55]

Пройдя все испытания в избушке (тест на знание волшебных слов, поворачивающих избу, омовение, вкушение еды мёртвых), герой получает от Яги какой-либо волшебный предмет или животное: коня, собаку, клубок ниток, блюдечко с золотыми яблоками. Эти чудесные подарки помогут ему преодолеть препятствия в тридевятом царстве и доказать свою зрелость и готовность к взрослой жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мелетинский Е. М. Герой волшебной сказки. – М.: Академия исследований

культуры; СПб.: Традиция, 2005. – С. 3.

Вернуться

2

Алексеева Е. В., Иванова И. Г. Роль марийских народных сказок в работе с детьми старшего дошкольного возраста // Актуальные вопросы современной науки и образования. Сборник статей XX Международной научно-практической конференции. В 2-х частях. – Пенза, 2022. – С. 168–171.

Вернуться

3

Классификация взята из книги: Померанцева Э. В. Судьба русской сказки. – С. 8.

Вернуться

4

Зуева Т. В. Русский фольклор: Слов. – справ.: Кн. для учителя. – М.: Просвещение, 2002. – С. 221.

Вернуться

5

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. – 4-е изд. – М.: Академический проект, 2021. – С. 326.

Вернуться

6

Собственно славянские мифологические тексты не сохранились, никто и никогда не видел и не читал их. Учёные по крупицам воссоздают картину мифологии древних славян, опираясь на древнерусские летописи, христианские поучения и наставления, порицающие язычество, а также на западноевропейские хроники и византийские записи средних веков и т. д. Подробно об этом можно почитать в статьях Иванова В. В. и Топорова В. Н. «Славянская мифология», Н. И. Толстого «Славянские верования» и у др.

Вернуться

7

Деме́тра – богиня плодородия, покровительница земледелия в древнегреческой мифологии.

Вернуться

8

Подробнее об этом см.: Пропп В. Я. Ритуальный смех в фольклоре (По поводу сказки о Несмеяне). – «Ученые записки ЛГУ», 1939, № 46.

Вернуться

9

Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь: исследование магии и религии. – М.: Политиздат, 1980. – С. 741.

Вернуться

10

Змей / Иванов В. В. // Мифы народов мира: Энцикл. в 2 т. / гл. ред. С. А. Токарев. – 2-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1987. – Т. 1: А – К. – С. 468.

Вернуться

11

Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. Научная редакция, текстологический комментарий И. В. Пешкова. – М.: Лабиринт, 2000. – С. 12.

Вернуться

12

Подробнее о том, чем сказка отличается от мифа, можно узнать из статьи Е. М. Мелетинского, которая так и называется – «Миф и сказка», а также из книги В. Я. Проппа «Исторические корни волшебной сказки».

Вернуться

13

Аникин В. П. Русская фольклорная сказка // Русские народные сказки. – М.: Детская литература, 1987. – Т. 1. – С. 11.

Вернуться

14

Пономарев А. И. К поучениям о разных истинах веры и благочестия // Памятники древнерусской церковно-учительной литературы / Изд. журн. «Странник» под ред. проф. А. И. Пономарева. Вып. 1. – Санкт-Петербург, 1894–1898. [Электронный ресурс] – Режим доступа: https://azbyka.ru/otechnik/Aleksandr_Ponomarev/pamjatniki-drevnerusskoj-tserkovno-uchitelnoj-literatury-vypusk‐3-pouchenija-o-raznyh-istinah-very-blagochestija-i-hristianskoj-zhizni/4 свободный – (дата обращения: 13.09.2022).

Вернуться

15

Птичьи грай – птичий крик; в старину существовало гадание по птичьему крику. – Прим. авт.

Вернуться

16

Слово о походе Игоревом, Игоря, сына Святославова, внука Олегова // Пер. Д. С. Лихачева. [Электронный ресурс] – Режим доступа: https://wysotsky.com/0009/303.htm, свободный – (дата обращения: 15.07.2022).

Вернуться

17

Долгое время считалось, что Боян (или Баян) – это обобщённое имя певца, произошедшее от глагола «баять» – рассказывать. Но сегодня учёные доказали, что Боян – это историческое лицо. Подробнее об этом см.: Дмитриев Л. А. Боян // Энциклопедия «Слова о полку Игореве»: В 5 т. – СПб.: Дмитрий Буланин, – 1995. Т. 1. А – В. – 995. – С. 147–153.

Вернуться

18

Христианские поучения и наставления Древней Руси, порицающие язычество, – один из источников, из которых мы знаем о религиозных представлениях и традициях народа тех лет (о его обрядах и поверьях). Другие источники: свидетельства византийских и европейских путешественников, писателей-историков, археологические находки и т. д. – Прим. авт.

Вернуться

19

Савченко С. В. Русская народная сказка. История собрания и изучения. – Киев: Типография Императорского Университета св. Владимира, 1914. – С. 48.

Вернуться

20

Зуева Т. В. Русский фольклор… – С. 232.

Вернуться

21

Там же.

Вернуться

22

Савченко С. В. Русская народная сказка… – С. 37–38.

Вернуться

23

Азадовский М. К. История русского фольклора. – М., 1958. – С. 47.

Вернуться

24

Померанцева Э. В. Судьба русской сказки. – М.: Наука, 1965. – С. 36.

Вернуться

25

Сказка // Толковый словарь живого великорусского языка В. И. Даля: Т. IV. – СПб. – М.: Издание книгопродавца-типографа М. О. Вольфа, 1882. – С. 194.

Вернуться

26

Померанцева Э. В. Судьба русской сказки… – С. 52.

Вернуться

27

Эти сказки Даль записал в процессе работы над своим словарём живого великорусского языка. – Прим. авт.

Вернуться

28

Пропп В. Я. Русская сказка… – М., 2000. – С. 7.

Вернуться

29

Аникин В. П. Русское устное народное творчество. – М.: Высш. шк., 2004. – С. 449.

Вернуться

30

Цит. по: Герстнер Г. Братья Гримм / Пер. с нем. Е. А. Шеншина; предисл. Г. А. Шевченко. – М.: Мол. гвардия, 1980. – С. 18.

Вернуться

31

Цит. по: Виртуальное путешествие по сказкам братьев Гримм. [Электронный ресурс] – Режим доступа: https://ggcbs.gomel.by/grim_bro.html, свободный – (дата обращения: 19.01.2022).

Вернуться

32

Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и искусства: Т. 1 / Соч. Ф. Буслаева. – Санкт-Петербург: Д. Е. Кожанчиков, 1861. – С. 310.

Вернуться

33

Цит. по: Скурла Герберт. Братья Гримм. Жизнь и творчество. Пер. с нем.; предисловие А. Гугнина. – М.: Радуга, 1989. – С. 73.

Вернуться

34

Пропп В. Я. Русская сказка… – С. 21.

Вернуться

35

Репнякова Н. Н. Система образов животных в китайских народных сказках: диссертация … кандидата филологических наук: 10.01.09. – Омск, 2001. – С. 5.

Вернуться

36

Пропп В. Я. Русская сказка… – С. 20.

Вернуться

37

Соколовы Борис Матвеевич (1889–1930) и Юрий Матвеевич (1889–1941) – русские и советские этнографы, фольклористы, литературоведы, подарившие нам замечательный сборник «Сказки и песни Белозерского края». – Прим. авт.

Вернуться

38

Цит. по: Савченко С. В. Русская народная сказка… – С. 169.

Вернуться

39

Зеленин Дмитрий Константинович (1878–1954) – русский и советский этнограф, диалектолог и фольклорист. Его дореволюционные работы посвящены верованиям восточных славян. Внимательнейшим образом он исследовал верования в русалок и представления о заложных покойниках. Сказки, собранные и изданные Зелениным, часто цитируются в трудах В. Я. Проппа.

Вернуться

40

Великорусские сказки Вятской губернии: С приложением шести вотяцких сказок / Сборник Д. К. Зеленина (Записки императорского Русского географического общества по отделению этнографии; Т. 42). – Пг.: Тип. А. В. Орлова, 1915. – С. 14.

Вернуться

41

Возрастная инициация – обряд посвящения подростков во взрослую жизнь, осуществляемый в первобытные времена. – Прим. авт.

Вернуться

42

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки… – С. 39.

Вернуться

43

Отрок – образовано отрицательной приставкой «от-» от причастия «рок» – «говорящий», восходящего к общеславянскому rekti – «речь, изречь». Отрок буквально – «неговорящий». Имеется в виду «лишённый права голоса на вече». Источник: Крылов Г. А. Отрок [Текст] / Г. А. Крылов // Этимологический словарь русского языка. – СПб.: «Полиграфуслуги», 2005. – С. 265.

Вернуться

44

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки… – С. 78.

Вернуться

45

Там же. – С. 82.

Вернуться

46

Хитрая наука: [сказка] № 252 // Народные русские сказки А. Н. Афанасьева…

Вернуться

47

Мф.12:39–40.

Вернуться

48

Мальчик: [сказка] // Худяков И. А. Великорусские сказки. Великорусские загадки. Записал И. А. Худяков. – СПб.: Тропа Троянова, 2001. [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.ru-skazki.ru/boy.html, свободный – (дата обращения: 14.07.2022).

Вернуться

49

Баба Яга: [сказка] № 102 / Народные русские сказки А. Н. Афанасьева… – Лит. памятники. – М.: Наука, 1984–1985.

Вернуться

50

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки… – С. 51.

Вернуться

51

Богданов К. Повседневность и мифология: исследования по семиотике фольклорной действительности. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2015. – С. 107.

Вернуться

52

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки… – С. 48.

Вернуться

53

Там же.

Вернуться

54

Там же.

Вернуться

55

Гура А. В. Сон [Текст] / А. В. Гура // Славянские древности. Этнолингвистический словарь под редакцией Н. И. Толстого. Т. 5. – М.: Международные отношения, 2014. – С. 119–120.

Вернуться