 Бертран Мари
Пляска смерти, или История кладбищ

Bertrand Mary

LE CIMETIÈRE POUR TOUS

Histoire d’une conquête sociale

Опубликовано с согласия правообладателя и литературных агентов, Cristina Prepelita Chiarasini (Франция) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Россия)

© Éditions Imago, 2023

© Гусакова Е. Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

* * *

Посвящается Флоранс, спасибо за неизменную поддержку

Когда человек из народа смог удовлетворить самую важную свою потребность – голод, следом за ним пришли две другие – гулянье и могила.

Поль Вен. Хлеб и зрелище

Пролог. Кладбищенские сумерки

Я очень люблю кладбища: они успокаивают, навевают меланхолическое настроение. Кроме того, там есть добрые друзья, с которыми больше уже не увидишься, и время от времени я захожу к ним.

Ги де Мопассан. Плакальщицы

Мало осталось в наше время мест, куда можно сбежать из унылой повседневности городов и деревень. И нет среди них ничего причудливее, чем кладбища, где мы изредка оказываемся, когда нам доведется попасть на чьи-то похороны или забрести на могилу родственника.

Очутившись за оградой, вы чувствуете внезапную, резкую оторванность от мира, как будто вы только что повернулись к нему спиной. Вдали от улиц и городских звуков, оставшихся за высокими стенами, вы почти физически перестаете ощущать окружавшую вас суету. Вокруг вас лишь ряды могил, вы слышите только пение птиц, и лишь присутствие бездомных кошек свидетельствует о жизни. Все равно что выйти на большую поляну в недавно вырубленном лесу, где вместо пней – каменные и мраморные плиты.

В наше время ни одно благоустроенное место в городе не кажется столь заброшенным человеком, как кладбище. Никогда еще посетители, навещающие могилы, не были столь малочисленны – в ясную погоду или в разгар зимы, независимо от дня недели и времени суток.

Сколько раз думал я, что сторож мог бы и не открывать ворота, ведь вокруг нет ни души? Для сотрудников кладбища, отвечающих за установку памятников и уход за могилами, оно выглядит иначе: непрекращающаяся стройка, где без конца идут работы по созданию новых участков под грохот подъемных кранов и бульдозеров…

И все же, рано или поздно, вы столкнетесь с каким-нибудь посетителем, склонившимся над могилой. Когда видишь, что мертвые не совсем брошены на произвол судьбы, это почти обнадеживает. Кажется, что вокруг могил эти кладбищенские завсегдатаи ходят на цыпочках, словно боятся нарушить спокойствие проходов. Их силуэты мелькают меж надгробий: они заменяют цветы, убирают опавшие листья, землю и камни с плит, носят воду в лейках общественного пользования. Чаще всего это женщины, похоже, покойникам приходится полагаться на вдов и дочерей…

Но эти визиты живых к мертвым, как правило, становятся все короче. Давно прошли те времена, когда скорбящие долго молились или предавались размышлениям у могилы. В последнее время появился новый тип посетителя, который заглядывает на кладбище лишь мимолетно: паркует машину недалеко от входа, вторым рядом, или поперек тротуара с включенными фарами, или даже выставив знак аварийной остановки…

Порой продолжительность этих редких визитов сводится к минимуму, особенно если захоронение – объект стараний – находится недалеко от входа. Поневоле задумаешься, не был ли участок выбран из экономии времени; а ведь раньше, когда кладбища были оживленнее, любители покоя предпочитали могилы на отшибе, возле участка, где хоронили бедняков, славящегося своей тишиной.

Совсем недавно старый как мир обычай заботиться о местах погребения претерпел изменения. В наше время силуэт, склонившийся над могилой с цветами, необязательно окажется родственником или другом. Сегодня можно нанять того, кто согласится ухаживать за могилой и всякий раз высылать фотографию выполненной работы, если вы находитесь слишком далеко… Совсем скоро мы увидим, как курьеры компании Аmazon колесят по кладбищенским дорожкам, чтобы доставить букеты в назначенный день, как это уже много лет происходит в Америке…

Чтобы увидеть, как «город мертвых» пробуждается на более продолжительный срок, вам придется подождать ноября, Дня Всех Святых. Тогда наступит краткая пора почти радостного ажиотажа – непохожего на угрюмое спокойствие, которое обычно царит на кладбище.

За несколько дней до этого аллеи оживут, и рядом с покойниками развернется бурная деятельность. Там, где разрешен проезд автомобилей, из багажников выгрузят щетки, губки, бутылки с водой, грабли, моющие средства, ведра, метлы, перчатки и цветы в горшках. Если раньше в течение года родственники наведывались, как правило, в одиночку, то в День Всех Святых они придут с подкреплением (парами или целыми семьями) и зачастую в полной экипировке – больших резиновых сапогах, особенно в сельской местности.

Надгробия вымоют, не жалея воды, выгравированные на стелах надписи очистят от грязи, а сорняки аккуратно выдернут. Лобелии и георгины по традиции заменят хризантемами[1]. Неподалеку от небольших групп друзей и родственников будут трудиться члены ветеранских объединений. Они засуетятся у могил солдат, погибших в войнах прошлого века и похороненных среди мирного населения. Посадив цветы, они установят перед каждой могилой маленький сине-бело-красный флажок – десятки таких флажков размером с детскую игрушку они делают сами.

В День Всех Святых древний культ мертвых словно возрождается до заката с той же силой, которой он обладал в далеком прошлом. Целые семьи приходят в праздничных нарядах, в тусклом утреннем свете (с самого открытия) у входа собирают пожертвования участники «Французской памяти»[2]. Смотритель надевает фуражку, положенную ему по должности. Повсюду видны хризантемы, которые усеивают все надгробия лепестками мягких пастельных оттенков, и посреди осенней серости кажется, будто от цветов исходит мягкое свечение.

В остальное время года живые массово приходят на кладбища в основном ради похорон и все чаще – кремации. При этом в последнее время они почти не нарушают незыблемого спокойствия кладбищ, настолько незаметной – почти скрытной – стала эта церемония.

Как и похоронная служба в целом, похоронная процессия в значительной степени утратила свою торжественность, исчез целый список атрибутов, необходимых еще несколько десятилетий назад: звон колокола у ворот; медленный проезд по мощеным дорожкам черного катафалка, запряженного лошадьми с белым плюмажем, за которым следовали родственники; речь в честь усопшего, произнесенная у свежевырытой могилы. Ритуал теперь настолько лаконичен и сдержан, быстр и беззвучен, что проходит почти бесследно.

Помимо похорон, в последние годы целые группы людей приходят на кладбища по другому поводу, – стало модно посещать могилы известных людей[3]. Погребальное наследие привлекает публику, люди часами бродят вокруг интересных с архитектурной точки зрения склепов, среди надгробий, украшенных скульптурами. Присутствие этих паломников нового типа – туристов, однодневных фланеров[4] и «тафофилов» (тех, кто увлекается миром мертвых[5]), ощущается все отчетливее, и для самых известных кладбищ они стали обычным делом.

Однако эти завсегдатаи элитных участков, интересующиеся лишь надгробиями «великих покойников», равнодушны к могилам простых смертных. По их мнению, те в подавляющем большинстве лишены не только малейшей эстетической или художественной ценности, но и какого-либо морального, духовного или религиозного значения. Для таких туристов могилы обычных людей меркнут рядом с захоронениями выдающихся деятелей истории, искусства и литературы, резными надгробиями и богато украшенными мавзолеями, объектами погребального достояния. И даже эти просвещенные прохожие поступают как большинство живых, которые при виде могилы себе подобного сразу проходят мимо…

Безымянные могилы похожи на «дрейфующий континент», бескрайнюю сумрачную terra incognita[6]: раз в сто лет ее посещают родственники и друзья усопших, ее сторонятся туристы и фланеры, сюда наведываются только смотрители кладбищ с инспекционным обходом.

Лишь немногие посетители находят время, чтобы остановиться и взглянуть на могилы незнакомцев на аллеях кладбища. Эти скромные надгробия одинаково безразличны им, независимо от того, новые они или давние: одни усопшие лежат под почти новыми гладкими мраморными или гранитными плитами с позолоченными эпитафиями, другие, давно позабытые, погребены под старыми могильными камнями, поросшими мхом и лишайником. И те и другие постепенно привыкают к изгнанию, на которое мы обрекаем всех безвестных покойников, не стяжавших себе славы при жизни.

Никто – или почти никто – не станет наклоняться к надгробиям и плитам несчастных усопших, чтобы прочесть редкие надписи, высеченные на них. В былые времена посетители гуляли по кладбищам неспешно, обращая внимание на имена усопших, даты жизни, места рождения. А сколько других сведений, в которых уместилась чья-та жизнь (где и как преставился покойный, чем занимался при жизни, какими званиями и наградами был удостоен), навсегда останутся незамеченными: причина и место смерти, профессия, награды?

Что касается эпитафий, которые до сих пор встречаются на некоторых могилах, то и они редко находят внимательного читателя, будь то надписи на старых надгробиях (чтобы расшифровать эти пронзительные послания, приходится счистить мох с букв, смахнуть сухие листья или сдвинуть плющ), или мемориальные таблички, купленные тут же за углом, с их банальными, наивными, но трогательными формулировками, составленными теми, кто перенял эту древнюю традицию.

Никто – или почти никто – не станет останавливаться перед лицами, глядящими с открытых семи ветрам портретов. Фотографии холостяков в воскресных костюмах, смущенных пар и чопорных стариков оставлены в полном одиночестве. За немного неестественным и серьезным выражением на черно-белых лицах или более расслабленным и приветливым на цветных изображениях (как правило, более поздних) видно, что глаза словно смирились с тем, что смотрят в пустоту и больше не встретятся ни с чьим взглядом.

Наконец, никто – или почти никто – не заходит в незапертые высокие склепы с останками провинциальных буржуазных династий или преуспевших семейств тружеников-иммигрантов. И почти ни души не бывает в той части кладбища, где похоронены самые привилегированные, – в тяжеловесных каменных часовнях, алтари которых усыпаны искусственными цветами, застланы скатертями, уставлены свечами и иконами, или в маленьких домиках, похожих на небольшие беседки, которые можно увидеть кое-где в пригороде…

Эта книга посвящена тем, кто остался на том свете, в прошлом и настоящем.

Часть I. К истокам погребальной демократии

Смерть тогда была в центре жизни, как кладбище в центре деревни.

Жан Фурастье. Механизация и благосостояние

1. Покойники без могил

Когда-то Плудири был одним из важнейших приходов в графстве Леон в Нижней Бретани. Период расцвета пришелся на XVI век, что обусловлено резким взлетом производства и торговли льняными тканями. Подтверждением тому стали сто ткацких станков, установленных в городских домах, а также стремительное обогащение нескольких местных крестьян, занявшихся торговлей тканями.

Поскольку вследствие обогащения резко выросло население, городские культовые сооружения оказались недостаточно вместительными. Тесная церковь не вмещала всех верующих, религиозную службу проводить там было неудобно. Поэтому прихожане решили построить новую церковь, больше и красивее прежней.

Но и мертвым было тесновато. В будущем ситуация усугубится, поскольку с побережья сюда придет эпидемия чумы. Жители и церковные власти пытались решить, как лучше поступить с останками умерших. Для этого приходский совет согласился не только расширить церковь, но и превратить бывший реликварий, расположенный по соседству, в оссуарий.

Возведение этого сооружения позволило бы перенести в помещение большое количество останков, иссохших в земле, таким образом на кладбище освободилось бы место для недавно умерших. После того как их перенесли бы в крытые галереи, верующие могли бы наведываться туда и окроплять их святой водой.

Чтобы воплотить в жизнь это благочестивое начинание, было приказано начать строительство специально спроектированного оссуария. Также возникла идея создать настенный фриз, отвечающий духу времени, на тему равенства людей перед лицом смерти. Более двух столетий такой сюжет был популярен благодаря «Пляскам смерти», которые можно было увидеть по всей Европе. Они украшали стены церквей, клуатров[7] и оссуариев. Сюжет легко узнавался по кривляющимся скелетам, которые вовлекали живых людей из всех слоев общества в неистовый танец, «сарабанду[8] смерти», как писал один историк[9].

На барельефе над входом в оссуарий Плудири, сохранившийся до наших дней, изображены пять фигур, они помещены рядом в четко очерченные ниши. В первой из них скелет со свирепым выражением лица двумя руками держит копье – в этой аллегорической фигуре местное население легко узнавало Анку, бога смерти в бретонской мифологии.

Внутри других ниш скульптуры, подобно персонажам на игральных картах, олицетворяют несколько социальных слоев периода Старого порядка. Их легко идентифицировать: крестьянин в колпаке с лопатой, судья в длинной застегнутой мантии с перчаткой в руке, молодой дворянин со шпагой, элегантная дама в пышной юбке и блузке с полукруглым воротничком.

Композиция неизвестного художника представляет собой сжатую версию большой фрески на сюжет «Плясок смерти». Это упрощенное напоминание закона, единого для всех смертных, независимо от звания, богатства, пола или возраста. Однако барельеф заставлял забыть, что принцип равенства перед лицом смерти, и без того сомнительный при жизни, после смерти уже не существовал вовсе. Ибо в конце земного пути усопшим предстояло столкнуться с одним из древнейших и незыблемых свидетельств неравенства в мире людей, а именно со способом захоронения.

Погребение в индивидуальной, обозначенной могиле было в то время исключением, настоящей привилегией, «духовной роскошью»[10], как отмечает Филипп Арьес, автор работ по истории смерти на Западе[11]. Подобный ритуал был уделом меньшинства из высших слоев общества. Что касается остальных, основная масса покойников на кладбищах обретала вечный покой в общей могиле или, в лучшем случае, в безымянной.

В те времена всех покойников можно было отнести к двум противоположным друг другу категориям, и в жизни, и в смерти. Участь и тех и других опровергала старую немецкую пословицу «Кто ищет равенства, тот идет на кладбище»…

Первая группа состояла из богатых и влиятельных людей. К ним относились суверены, дворяне, епископы, прелаты и судебные служащие, а также некоторые зажиточные мещане, богатые коммерсанты и знатные горожане. Все эти важные персоны обладали неписаным правом на участок для захоронения и могли быть уверены в том, что, когда придет время, на их могилах будет стоять надгробный камень или плита. Необходимо было лишь заплатить сумму, которую требовало духовенство, чтобы получить могилу в освященной земле. Как в греко-римской мифологии, где Харон переправлял через Стикс тех пассажиров, которые платили монетой (ее клали под язык умершего), этим привилегированным лицам было обеспечено желанное место в самом центре церкви[12].

Верующие хотели покоиться ad sanctum – то есть как можно ближе к святым. Они искали (если нужно, ценой золота) защиты самой священной части храма: реликвария с останками святого или мученика, хранящегося за алтарем, там, где совершалась месса и куда устремлялись взоры прихожан.

Так живые надеялись увеличить свои шансы оказаться в числе избранных в Судный день. В противном случае им приходилось довольствоваться менее желанным местом: рядом с официальной скамьей семьи или в свободном углу нефа, а то и одной из галерей. Когда внутри церкви стало отчаянно не хватать свободного места, верующие устремились поближе к церковным стенам, чтобы в дождливые дни их могилы омывала святая вода, текущая из водосточных труб…

Вторую группу усопших, несравненно более многочисленную, составляли бедняки и люди со скромным достатком – многие поколения которых мирились с тем, что им придется обходиться без могилы. Они представляли собой низшие слои общества, в частности те, кто работал руками: крестьяне, ремесленники всех профессий, лавочники, слуги и т. д. Поскольку большинство из них не претендовали на захоронение в церкви, их можно уподобить душам, которых несговорчивый Харон обрек скитаться на берегу Стикса, у ворот в подземный мир, ведь им нечем было заплатить паромщику…

Во всяком случае, простолюдины не знали то почтение, с которым духовенство относилось к похоронной церемонии представителей высших слоев общества: церковь и дом покойника были задрапированы траурными покрывалами; торжественная процессия шла при свете факелов и свечей; за душу усопшего служили многочисленные мессы и т. д. Это не мешало священникам приглашать бедняков своего прихода принять участие в пешей траурной процессии на похоронах богатых горожан за деньги[13]. Такое явление было настолько распространено, что состояние умершего богача стали оценивать по количеству нищих, сопровождавших его тело: бедняков в траурных одеяниях, воспитанников детских домов или подкидышей[14].

С другой стороны, до XVIII века многие бедные люди (как в городах, так и в сельской местности) хоронили покойников без гроба. Их перевозили с места смерти на кладбище, а затем закапывали в землю, просто завернув в саван. Иным приходилось довольствоваться самыми простыми гробами, сколоченными из четырех досок, подобных обычным ящикам (в Бретани их называли «загонами для свиней»[15]). В некоторых приходах на похоронных церемониях использовался общий гроб. Туда помещали тело и относили его к месту погребения, затем гроб забирали могильщики, чтобы повторно использовать на следующих похоронах. Во избежание подобного сценария некоторые люди, обладавшие достаточным состоянием, указывали в своих завещаниях, что «желают лежать в собственном гробу»[16].

Но главное различие между привилегированными слоями общества и простолюдинами заключалось в характере самого захоронения. В отличие от членов богатых или титулованных семей, которые не могли представить себе, что будут покоиться не в церкви (под погребальной плитой, стелой или в склепе), простым людям приходилось довольствоваться безымянной могилой на улице, далеко от церкви, там, где погребение всегда было бесплатным.

Таким образом, последнее пристанище бедных все больше напоминало братскую могилу, которая нередко находилась в центре кладбища. Контуры этой общей могилы постоянно смещались. Новые тела закапывали в земле вперемешку со старыми. Их укладывали друг на друга в пять-шесть слоев, и все они были обречены оставаться в безвестности. Массовые захоронения заполняли большую часть освященной территории вокруг церквей и становились конечным пунктом назначения для большинства умерших.

Изначально братскую могилу использовали для устранения гекатомб[17], в период голода или крупных эпидемий – в первую очередь чумы. Со временем массовые захоронения стали обычным явлением. Начиная со Средних веков так хоронили большинство умерших, особенно во Франции и в других европейских странах. Общие могилы располагались на старейших кладбищах в больших городах, таких как кладбище Невинных в Париже или на монастырском кладбище Сен-Маклу в Руане, а также во многих деревнях, при мелких приходах на западе Бретани. Общие могилы встречались так часто, что, по словам Филиппа Арьеса, «с XV и до конца XVIII века бедняков и людей со скромным достатком обычно хоронили в общей яме»[18].

Даже если скончавшемуся простолюдину удавалось избежать общей могилы, его хоронили в отдельной яме, но без стелы или плиты. А значит, не оставалось никаких видимых сведений о покойнике: ни имени, ни даты рождения и смерти, ни его социальной принадлежности.

Как бы то ни было, кладбище той эпохи мало походило на то, что означает это слово в наше время. Тогда это было практически беспризорное место, открытое всем ветрам. Оно напоминало одновременно и большой пустырь, и неухоженный церковный двор и совсем не походило на наши охраняемые благоустроенные парки с их плотными рядами каменных или мраморных памятников. В прошлом на кладбищах было пусто, за исключением пары надгробий и каменных крестов, под которыми были похоронены члены одной семьи, и иногда столбового фонаря, который зажигали ночью.

Со смертью там не церемонились, кладбище могло быть оживленным, даже веселым – ни вид общих могил, ни запах от них, судя по всему, не беспокоили жителей. Кладбища обычно находились в самом центре деревни, именно там происходили самые разные события, некоторые, кажется, совершенно неуместные! Кладбища выполняли роль городской площади, соединявшей церковь с остальной частью деревни, здесь проходили ярмарки и рынки, торговали галантерейщики и книготорговцы, проходили общественные собрания, останавливались паломники. Кроме этого, здесь иногда сушили одежду, тренировались в стрельбе из лука, дрессировали обезьян или даже играли в «бонто»[19]…

Здесь вершили правосудие, заключали деловые сделки, прогуливались, слушали уличных музыкантов, танцевали, наведывались к проституткам… Сюда, по соседству от общей могилы, даже ходили выпекать хлеб – и местных жителей это совершенно не тревожило. В Дижоне на кладбище проходили выборы мэра[20], а на кладбище Сент-Эсташ, в самом центре Парижа, проходила подготовка к первому причастию юных монахинь – вплоть до 1750 года[21]…

Средневековые кладбища отличались от нынешних, обнесенных стенами и закрытых на замки, тем, что там свободно, как на скотном дворе, разгуливали животные. Там можно было наткнуться на бродячих собак, кур, свиней, овец или коров. Зимой туда нередко проникали волки в поисках пищи. В конце концов соседство людских сборищ и бездомных животных, а также воздействие стихий привело к тому, что об уважении к покойникам пришлось забыть. Порой фрагменты трупов, зарытых не слишком глубоко, оказывались на поверхности земли, а среди сорняков и крапивы торчали побелевшие кости или куски плоти.

2. Роль церкви и армии

Не только бедность или принадлежность к низшим социальным слоям могли лишить человека могилы. С XVI по XVIII век и даже позже большая часть населения после кончины делилась на две группы: люди религиозные и люди военные.

Без надлежащего погребения могли остаться христиане, отлученные от церкви вследствие санкций духовенства. Те, на кого падало это позорное клеймо, не только исключались из общины верующих и лишались доступа к таинствам, им также отказывали в христианском погребении. Чтобы наказать отлученных, Церковь накладывала проклятие, в древности считавшееся самым страшным: она приговаривала к изгнанию, что означало бесконечные скитания и невозможность обрести вечный покой в могиле. Суровость этого наказания отразилась во фразе, брошенной в адрес нескольких отлученных от церкви правителей: «Да будет он навечно проклят, и да будет проклят тот, кто предаст его земле»[22].

Церковь отказывала в погребении не только отлученным. Полный список изгоев, аутсайдеров и преступников, о которых идет речь, содержится в Кодексе канонического права. Там были упомянуты «язычники, евреи, еретики, лица вне закона, богохульники, грабители и поджигатели церквей, самоубийцы, те, кого смерть настигла за смертным грехом (например, при прелюбодеянии, воровстве, по возвращении из публичного дома…)»[23]. Так что самые разные обстоятельства могли обречь усопшего на общую могилу или же на упокоение на обочине дороги, посреди грязи и городских нечистот, как это происходило в Средние века[24].

Тот, кто не сумел исповедаться перед смертью, считался грешником, многие приходские священники отказывались хоронить такого человека в освященной земле. Вплоть до XVIII века священники не соглашались проводить церемонию погребения для покойников, не успевших собороваться. Случалось так, что прихожане протестовали против такого решения. Примером тому служит случай, произошедший в Париже через несколько дней после взятия Бастилии: «Кюре[25] Сен-Жак-дю-О-Па отказывался хоронить одного работника, погибшего в результате несчастного случая и не успевшего собороваться. Местные жители, симпатизировавшие восставшим, сами повесили траурное убранство в церкви, зажгли свечи и принесли туда гроб с телом покойника, заставив кюре благословить его перед погребальной церемонией…»[26].

Отказать в погребении могли даже младенцам. Некрещеные новорожденные также попадали в глазах Церкви под категорию грешников. В то время многие дети умирали вскоре после рождения: по данным историков, около четверти из них не доживали и до года. Чаще всего их хоронили на отшибе, на особенном клочке земли, так называемом «неофициальном кладбище». Но при Старом режиме[27] сохранялись и другие обычаи, еще более архаичные. Детей-грешников хоронили в толще башенных и церковных стен (в так называемых лимбах, ведь их души пребывали в лимбе, ожидая разрешения попасть в Рай). В некоторых регионах тела некрещеных младенцев клали «в половинки коры дерева, перевязанные веревкой»[28].

Но самой суровой каре среди преданных анафеме, несомненно, подвергались самоубийцы. Их наказывали с таким фанатизмом, будто стремились стереть с лица земли. Совершившим самоубийство отказывали в любых обрядах, было запрещено хоронить их поблизости от церкви. Порой их тела вешали, сжигали или запечатывали в бочке и бросали в реку. Подобные наказания распространялись на всех, даже на представителей аристократии, в случае самоубийства. Так, например, указ Людовика XIV гласил, что «дворянин, убивший себя собственными руками, будет объявлен простолюдином, ему отрубят пальцы, замок будет разрушен, а леса вырублены»[29]. Франция не была исключением, во многих других европейских странах – Англии, Пруссии, Испании, Австрии – отлучение самоубийц от церкви сопровождалось аналогичными мерами.

Хуже всего с самоубийцами обращались на протяжении всего XVIII века вплоть до Французской революции. Обнаженное тело виновного выставляли в людном месте на всеобщее обозрение, сердце пронзали колом – перед тем, как сжечь с отбросами[30]. А чтобы не оставалось сомнений в суровости наказания, в судебной книге, которой руководствовались в Париже, было сказано, что самоубийство – это преступление, которое должно быть «наказано как никакое другое»[31] [32].

В списке покойников, которым Церковь отказывала в могиле, также числились комедианты. Во Франции, а точнее в Париже, высшее духовенство издало указ об отлучении от церкви театральных актеров. Кладбища оказались для них закрыты, их нужно было хоронить незаметно. Мольер сам чуть не остался без погребения: священник не согласился проводить обряд, и его пришлось хоронить ночью, без пышных церемоний и торжественной службы. Семья другого знаменитого актера того времени, по имени Розимон, скончавшегося на сцене, как и Мольер (по крайней мере, согласно легенде), была вынуждена похоронить его на участке, предназначенном для некрещеных детей.

На закате лет Вольтер безуспешно пытался не допустить того, чтобы актрису Адриенну Лекуврёр, возлюбленную его юности, игравшую в его первых пьесах, захоронили в общей яме. Полвека спустя он сам был похоронен скрытно и вдали от Парижа «в пять часов утра, тайком, на кладбище аббатства Сельер, близ Труа, со следующим шифром на надгробии: 1778 V»[33].

В последние месяцы жизни Вольтеру пришлось противостоять сильному давлению со стороны Церкви, которая пыталась вынудить его исповедаться и отказаться от своих высказываний. Во время подобной попытки один ревностный священнослужитель, осведомленный об ухудшении здоровья великого писателя, сообщил ему о своем намерении «оказать величайшую услугу: не бросать его тело на обочине дороги на съедение псам вместе с трупами комедиантов и самоубийц, если он испустит последний вдох в Париже, не успев причаститься»[34].

Посмертная дискриминация католической церкви в той или иной степени коснулась и представителей двух религиозных меньшинств на Западе: протестантизма и иудаизма. В начале Реформации христиане, перешедшие в протестантскую веру, хоронили своих покойников рядом с католиками. Только после того, как Реформацию признали ересью, протестантов, не отрекшихся от веры, отлучили от Церкви и начали преследовать: во Франции, а также в других европейских странах – в Нидерландах во времена правления Карла V или в Англии при Марии Стюарт.

Первым делом запретили хоронить в освященной земле новообращенных. Превратившиеся в изгоев протестанты более не допускались на кладбища, владельцы семейных склепов должны были от них отказаться. Им пришлось создавать собственные кладбища в других местах – как можно меньше и незаметнее. В частности, протестанты старались ставить не слишком заметные надгробия и не оставлять на них надписей, свидетельствующих об их вере. Эта мера, устраняющая все признаки, которые хоть как-то выделяли могилы протестантов, была вынужденной и совпадала с отказом от похоронного обряда со стороны наиболее радикальных сторонников Реформации. Подобного мнения придерживался и Кальвин: «Его могила представляла собой простой холмик. Он хотел, чтобы его похороны прошли как можно проще, а на его могиле не было каменных надгробий»[35]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В ряде европейских стран, в том числе и во Франции, откуда родом автор книги, хризантемы считаются траурными цветами, которые не принято дарить живым. – Прим. науч. ред.

Вернуться

2

Одна из старейших общественных организаций во Франции. – Прим. ред.

Вернуться

3

Рост интереса к могилам «великих людей» произошел в Европе уже в XIX веке, поэтому нельзя сказать, что эта практика стала популярной только в последние годы. – Прим. науч. ред.

Вернуться

4

Прохожий, наслаждающийся городскими пейзажами; термин появился в XIX веке. – Прим. ред.

Вернуться

5

Точнее было бы сказать, что тафофилы интересуются конкретно кладбищами и похоронными ритуалами. Слово «тафофил» происходит от др. – греч. ταφή [тафэ] (похороны, погребение) и φιλíα [филия] (любовь, влечение). – Прим. науч. ред.

Вернуться

6

Неизвестная земля (лат.). – Прим. ред.

Вернуться

7

Внутренний двор аббатства. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

Вернуться

8

Старинный испанский танец. – Прим. науч. ред.

Вернуться

9

De Kort F. Crèches aux os et Chapelles des morts en Bretagne. Ploudalmézeau: Label Ln, 2011.

Вернуться

10

Ariès P. L’Homme devant la mort. Paris: Le seuil, 1977. P. 206.

Вернуться

11

Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М., 2021. – Прим. ред.

Вернуться

12

Под центром церкви автор в данном случае понимает пространство у алтаря. – Прим. науч. ред.

Вернуться

13

Для завещателей этого периода значительную роль играло накопление заступнической силы молитв: чем больше людей молится за усопшего, тем выше шанс на спасение его души и искупление грехов. – Прим. науч. ред.

Вернуться

14

Ariès P. L’Homme devant la mort. Paris: Le seuil, 1977. P. 165.

Вернуться

15

Цит. по: Georges E. Voyages de la mort. Paris: Berger-Levrault, 1982. P. 141.

Вернуться

16

Ariès P. Op. cit. P. 169.

Вернуться

17

Гекатомбы – в данном значении: большое число жертв эпидемии, войны или другого бедствия. – Прим. науч. ред.

Вернуться

18

Ariès P. Op. cit. P. 63.

Вернуться

19

Бонто – шулерская игра, угадывание одной из трех перевернутых карт (дамы червей).

Вернуться

20

Ariès P. Op. cit. P. 63.

Вернуться

21

Histoire de la France urbaine, La ville médiévale, sous la direction de Georges Duby. Paris: Le seuil, 1980. P. 275.

Вернуться

22

Цит. по: Ragon M. Op. cit. P. 31.

Вернуться

23

Цит. по: Ragon M. Op. cit. P. 31.

Вернуться

24

Urbain J.-D. L’Archipel des morts. Paris: Plon, 1989. P. 119.

Вернуться

25

Католический приходской священник. – Прим. науч. ред.

Вернуться

26

Цит. по: Ragon M. Op. cit. P. 32.

Вернуться

27

Старый режим, также Старый порядок, – термин, характеризующий политический режим, существовавший во Франции с рубежа XVI–XVII вв. до Великой французской революции. – Прим. ред.

Вернуться

28

Georges E. Op. cit. P. 131.

Вернуться

29

Georges E. Op. cit. P. 132.

Вернуться

30

Manceron C. Les Vingt ans du roi. Les Hommes de la liberté. Paris, Robert Laffont, 1972. P. 19.

Вернуться

31

Строгое отношение Церкви к самоубийцам можно объяснить тем, что, согласно христианской парадигме, жизнь человека зависит от Бога и только он вправе решать, когда необходимо ее прервать. Самоубийца же покушается на право на жизнь, которое ему не принадлежит. Кроме этого, самоубийца не может покаяться за совершенный грех, поскольку момент совершения греха и лишения жизни совпадают. – Прим. науч. ред.

Вернуться

32

Manceron C. Les Vingt ans du roi. Les Hommes de la liberté. Paris, Robert Laffont, 1972. P. 19.

Вернуться

33

Manceron C. Les Vingt ans du roi. Les Hommes de la liberté. Paris, Robert Laffont, 1972. P. 590.

Вернуться

34

Pierre Lepape, Voltaire le Conquerant. Paris: Le seuil, 1994. P. 408.

Вернуться

35

Williston Walker, цит. по: Kuntz J. Il était une fois. L’enterrement de Calvin. Le Temps, avril 2005.

Вернуться