Tash Anikllys
Годана. Тайна пророчества

ГЛАВА 1

Долгий и томный летний день подходил к своему завершению, уступая главенство ночи. Светило клонилось за горизонт, отбрасывая длинные тени. В нашей деревянной хибаре, что стояла на окраине деревни, глубокий полумрак скрывал очертания каждого угла, будто непроницаемый темный занавес обволакивал комнаты.

Отец зажег лучину и принялся мастерить из кожи кошель для сбора цветов. Мама, мурлыча под нос песню, возилась на кухне у большой белой печи. По избе вовсю летел запах свежего хлеба и наваристой мясной похлебки.

“Научи меня, матушка Печь

Накормить всех желающих сытно.

Покажи мне, как хлеб уберечь,

Чтоб пред богом мне не было стыдно…

Ну а ты, котелок, научи,

Как похлебку сварить мне без мяса.

Чтоб не постными вышли харчи…” – доносился из кухни мамин голос.

Мы гурьбой притулились в уголке детской, где Мир снова начал рассказывать свои истории. Я очень любила слушать сказки брата, мечтая о чуде, наверное, как и все девчонки.

– И тогда злой колдун задумал погубить ее, чтобы впитать в себя все могущество самой сильной властительницы. Зависть к величию Вельгалы сводила его самолюбие с ума. Он не мог смириться с ее превосходством.

– Ага. И в землю закопал, и надпись написал, – огрызнулся Мар, мешая мне, как всегда, наслаждаться рассказами брата. А потом продолжил с недовольством. – Что ты заладил – погубить, погубить… Ты же знаешь, что…

Марий не закончил свою речь. Он вдруг осекся и озадаченно взглянул на меня. Я насупилась. Споры братьев возвращали меня из мира грез обратно на землю.

– Ты б до конца дослушал, а не перебивал, – спокойно ответил младший из близнецов. – Если тебе не интересно, зачем мешать сестренке?

– Потому что, не надо забивать ей голову… – попрекнул его Мар. – К чему

это? Я не раз тебя просил забыть о Другомире и всем, что с ним связано! Ради Годаны! Ты хочешь, чтобы этот…

Последние слова вышли слишком громкими и достигли ушей матери. – Сколько раз я вам говорила, не упоминать о зле дома? – пожурила она братьев и испуганно посмотрела на меня.

Я стыдливо поежилась, а Мар сжался в комок, ожидая очередной выговор. Мама была доброй, но если дело касалось ее наказов, шансов для неповиновения не оставляла.

– А ну, быстро по кроватям! – мама почему-то сильно разволновалась, услышав о коварном злодее из сказки Мира.

Мне всегда казалось это очень странным. При любом упоминании о колдуне, у нее была странная реакция – она всегда необъяснимо боялась. Ожидаемо, что перечить ей никто не стал. Мальчишки виновато опустили головы, а я с интересом следила за родителями, пытаясь что-нибудь понять.

 Отец отложил кошель и встал из-за стола.

– Да, полно тебе, Миланья. Это ж просто сказка. Пусть потешатся. Добро и зло всегда рука об руку ходят. Ну, чего ты? Все равно же, шила в мешке не утаить.

– Рано ей… им еще, – отрезала мама, вставая между папой и нами. Потом обернулась к нашей компании и строго повторила. – Я сказала, марш по кроватям!

Мы послушно побрели наверх. Мама шагнула к отцу и прижалась к его груди.

– Мирон, я просто боюсь, – встревоженно произнесла она, всхлипывая.

– Тебе ли бояться? – ласково улыбнулся папа.

– Ты зря недооцениваешь силу слова. Слово рождает магию. А сказки пропитаны ею, как ночное небо светом звезд. Если он только учует ее, беды не избежать.

Остальное я уже не слышала. Мама перешла на шепот, а дверь в ее комнату закрылась. Делать было особо нечего, и я, плюхнувшись в кровать, под трели цикад и сверчков начала мечтать о могуществе прекрасной Вельгалы. И, не заметив, сама провалилась в объятия бога сна ДарсОниса.

***

Пробуждение мое было страшным. Удушливый кашель заставил скривиться от боли. Я открыла глаза. Яркий свет багряного пламени и сизый дым – вот, что предстало передо мной.

Я не сразу сообразила, что происходит, пока жар не опалил мне ресницы.

– Боже! Что случилось? Почему ничего не видно вокруг? – мысли бешенным хороводом крутились в голове. – Это что, дым? Мамочка! Мама, ты где? Почему так шумно?

“Мама!” – в ужасе завопила я изо всех сил и попыталась закрыть рот и нос ладошкой.

Дым заползал ко мне в легкие все глубже, словно змея, не давая возможности продохнуть. Горло продолжало першить от дыма и гари. Я, накрыв себя покрывалом, которым застилала постель по утрам, выскочила из плена огня в распахнутую дверь комнаты и застыла в ступоре. Ужас сковал мне руки и едва не подкосил, дрожащие в коленках, ноги. И даже кашель унялся от осознания происходящего. Это пожар. У нас в доме пожар!

“Дана! Где Дана? Мила, найди Дану! – услышала, как где–то внизу закричал папа. – Ее нужно срочно вывести отсюда!”

Остатки слов заглушило шипение воды на раскаленных углях. Отец боролся с огнем, пытаясь сохранить выход.

“Папа! Я здесь!” – хотела заорать я, что есть силы, но из груди снова вырывался только кашель.

Слезы текли по моим, почерневшим от копоти щекам, и уже не струйками, а ручьями бежали по шее, оставляя на коже грязные разводы. Надо было что–то делать. Ступени вниз превратились в стену огня. Босой их не преодолеть.

– Надо найти способ! – рявкнула я на себя. – Придумать что-нибудь!

Но я, вообще, сейчас не могла думать. Ни о чем, кроме того, что в доме пожар, а я тут одна! И даже пошевелиться не получалось. И на помощь позвать тоже не могла. Выходило только ворочать губами. Так я и стояла в оцепенении, думая лишь о том, что умру.

Но неожиданно стена пламени словно расступилась, как в сказках Мира, и появилась мама. Она схватила меня за плечи, что–то кричала, но я ничего не смогла расслышать. Видела только панику на ее лице.

Мама у меня красивая: высокая, стройная, с черными волосами, заплетенными в толстую длинную косу, которая сейчас была растрепана. Она стояла в одной ночной рубахе. Несколько прядей волос выбились из прически и свисали, как сосульки на нашей бане зимой. Мама такая храбрая и бесстрашная. И огонь, словно страшился ее смелости, отступая перед взглядом зеленых, будто весеннее поле, когда хлеб уже взошел и лежит на ней пушистым ковром, красивых глаз.

Мама стащила меня вниз к горнице. А я, точно зачарованная, думала о своем: “Ну, почему у меня не ее глаза?”

С грохотом рухнула балка, закрывая проход наверх ревущим огненным зверем. Это отвлекло меня от своих мыслей, и я вдруг поняла, что мама положила ладонь мне на голову, что–то при этом нашептывая.

Я хотела спросить, что она делает? Но она снова схватила меня за руку и потянула к окну, стекло которого от огня уже лопнуло и разлетелось осколками повсюду.

– Он нашел нас. Годана, ты должна выбираться отсюда, – она пристально посмотрела мне в глаза и продолжила. – Беги к лесу. Там у оврага ты найдешь тропинку. Иди по ней и никуда не сворачивай! Она приведет тебя туда, куда нужно. Ты должна жить! Должна… Слышишь?

Я же в ответ закричала, давясь слезами, что никуда не пойду одна, что подожду их всех снаружи.

– Годана! Ты должна… Помнишь песню папы?

Я кивнула. Внезапный крик отца прервал наш разговор.

– Миланья! Быстрее!

Мой взор упал на него. Он стоял в центре хижины и голыми руками держал, объятую огнем, балку. Ноги тряслись, из груди уже летел не крик, а скорее дикий рык животного, не желающего сдаваться.

– Так предначертано. Мы встретимся, – мама вытолкнула меня из дома во двор. – Беги, дочка. Скорее!

Ее отчаянный вопль, словно удар хлыста, подстегнул меня. Я побежала, не оглядываясь. Летела со всех ног. Мчалась так, будто скорость их поможет моим родным справиться с огнем. Неслась, не замечая ни камней под босыми ступнями, ни веток, хлещущих по мне в потемках.

***

Не знаю, сколько времени бежала до леса. Наверное, целую вечность. Ночь еще не закончилась, было все также темно, и только равнодушные звезды все так же глядели на меня с небес безучастным взглядом.

Я неслась, не оглядываясь, словно за мной гналась стая гончих псов. Мчалась, сломя голову, почти не разбирая дороги. Гонимая ужасом, я все еще видела отца, держащего балку, и мать в пылающем проеме двери.

“Почему они не ушли со мной? Что случилось с братьями? Откуда взялся этот огонь? Кто нас нашел?” – вопросы, на которые не было ответов, лишь подстегивали меня, словно кнут лошадь в упряжке. Даже представить сложно, как не сбилась с пути в такую темень.

Когда подбежала к оврагу на краю леса, уже еле передвигала кровоточащими, сбитыми о камни и колючий репей, ступнями. Осмотрелась по сторонам. Так темно, что ничего не видно вокруг. Где тут может быть эта тропинка?

Вдруг совсем недалеко кто–то закричал.

“Страшно–то как! Божечки! Может, это филин? Или еще какаянибудь птица… – охватил меня ужас. Я пыталась рассмотреть землю под ногами и, наконец, заметила то, что искала. – Ааа, вот это похоже на стежку. Пойду по ней, других вариантов все равно нет.”

Едва заметная тропинка исчезла прямо на глазах. Я лихорадочно шарила взглядом вокруг себя, но дорожка словно испарилась. С досады захотелось расплакаться.

Но неожиданно, я вспомнила мамины слова о песне отца. Закрыв глаза, я глубоко вздохнула, сосредоточившись. И, знакомый с детства мотив, зазвучал во мне его голосом. Я же стала напевать его вслух, чтобы не было так жутко:

“Путь–дорожка ты лесная,

Дух, что сторожит в тени,

Сила врат переносная

Меня к дому поверни.

Доведи меня до хаты,

До родной моей печи.

Ты расширь все перехваты,

Песней звонкой зазвучи.

Путь–дорогу не петляй.

Горе мне не отмеряй.

И одну не оставляй.

В трусости не укоряй.

Гостем я к тебе пришла.

Отпусти ж домой меня.

Ночка силы все сожгла,

В путь–дороге в сон клоня…”

Откуда не возьмись, в ночи сверкнул светлячок, за ним еще и еще. Внезапно, затерянная в высокой траве стежка, стала видна, как на ладони. Я бросилась следом за лесными фонариками, попутно благодаря их за проложенный путь.

По ощущениям, я шла безумно долго, несколько часов. На деле же, наверняка, все было иначе, потому что рассветать еще не начало. Но я безумно устала. И уже перешла на шаг, стараясь все–таки не отставать от прытких светлячков.

Лес вокруг стал гуще. Плотные кроны деревьев закрывали звездное небо, и тьма стояла, хоть глаз выколи. Лишь неугомонные лесные фонарики все еще скакали впереди, освещая тропинку между корягами и буреломом.

Всю дорогу я безмолвно плакала. Слез не осталось. Только иногда из груди вырывалось не то рычание, не то стон.

Глаза от кромешного мрака уже болели так, что мне казалось, будто они сейчас взорвутся или просто-напросто вывалятся и покатятся впереди меня. Устала. Как же сильно я устала! И, когда мне уже хотелось просто лечь и умереть, впереди, меж стволов вековых дубов, мелькнул свет в оконце. Я, собрав последние силы, бросилась к нему.

Вскоре совсем недалеко от тропинки на лесной поляне, стал виднеться скромный одноэтажный деревянный домик. В темноте рассмотреть его получше не представлялось возможным. Единственное, что сразу бросилось в глаза – домишко был совсем крохотным. У нас баня больше! Видимо, возвели его довольно давно. Даже ночью заметно, что он весьма обветшалый, и порос мхом и лишаем. Стена с окном совсем покосилась, склоняясь кровлей почти к самой земле. Будь я повыше ростом, возможно, даже не заметила бы этого огонька.

Когда я уже ставила ногу на первую ступеньку крыльца избушки, дверь распахнулась и навстречу мне вышла старая женщина. Она была высокой, худощавой, с повязанным назад платком на голове, а из него, кое–где, торчали длинные запутанные седые пряди. На плечах у нее саваном лежал, видавший виды, теплый серый платок, а под ним виднелось не то старое блеклое платье, не то ночная рубашка.

Бабка посмотрела на меня строго и оценивающе. Я уже хотела заголосить, что мне нужна помощь и рассказать, что случилось, но она подняла руку, останавливая меня, затем поднесла палец к своим губам, и начала как–то странно озираться. А потом отошла от двери и кивком пригласила войти.

Так я оказалась внутри этого маленького бедного простого домика, как мне показалось снаружи в темноте. Но внутренний вид меня удивил настолько, что я ахнула. Свет, послуживший мне маяком в лесу, исходил от толстой восковой свечи, стоявшей на чашке у окна. Словно хозяйка специально зажгла ее.

Я растерянно огляделась. Как поняла, в доме три комнаты, кухня, уборная или кладовка, а слева от входной двери – лестница, ведущая на чердак. Дома чисто и опрятно, даже уютно. Все каморы, на мое искреннее удивление, выглядели довольно большими.

Белая печка стояла в первой комнате. На окнах везде, кроме того, рядом с которым находилось зеркало, висели занавески – белые и воздушные. Двери в спальни были распахнуты. Из каждой каморы виднелись: темная деревянная кровать, два стула и стол из такого же дерева. Зарево свечи отражалось в больших зеркалах. Они окаймлялись очень красивыми широкими рамами из светлого, почти белого цвета дерева, с вырезанными на них цветами и странными символами.

Убранство хижины так поразило меня, что я загнала мысли о пожаре в самый дальний уголок в своей голове. Я смотрела на все, открыв рот. С домом, явно, что–то было не так. Не могло все это быть в той маленькой хибаре, в которую я вошла.

Я обернулась на хозяйку избушки. Старуха тихо шептала у порога и сыпала на него что–то белое, похожее на соль.

“Соль!” – вспомнила я рассказы отца и сказки Мира. Она оберег, значит старуха не злая ведьма, иначе соль разъела бы ей руки. Хотя, мы же не в сказке сейчас.

Ужасы детских страшилок улетучились, и я снова вспомнила о ноющих ногах. Без сил почти рухнула на табурет, стоящий у окна. Все тело болело, требуя отдыха. Я была вымотана и морально, и физически. Единственное, что еще могла – это смотреть.

Мой взгляд вернулся к большому зеркалу на стене во второй комнате. Я обратила внимание, что символы на нем были мне совершенно незнакомыми – все они разные и причудливые.

“Как интересно. Любопытно, можно ли подойти поближе и всмотреться получше?” – я вопросительно взглянула на хозяйку избушки, и она одобрительно кивнула.

Получив одобрение от старухи, я осторожно направилась в сторону отражающей поверхности зеркала. Оно казалось удивительно внушительным по размеру. Едва шевеля ногами, я подошла к нему вплотную и протянула руку к резному цветку, что отличался от мелкой россыпи остальных. Лепестки выглядели живыми.

Коснулась одного из них. Вдруг в зеркале яркой вспышкой растеклось мое собственное отражение. Это было столь неожиданно, что я отшатнулась от него испуганно. Оглянулась на женщину, но она довольно улыбнулась и, вглядевшись в зеркало, утвердительно наклонила голову и с облегчением вздохнула.

Ничего не поняв, я побрела дальше, поспешив выйти из данной каморы, оставляя за собой на чистом полу следы грязи и крови от раненных ступней.

В третьей комнате я погладила стол по гладкой поверхности и, спешно обойдя зеркало, покинула и ее.

Пока я с интересом осматривала убранство этого удивительного дома, женщина пристально смотрела на меня, изучая. Когда же, снова оказавшись в проходе у дверей, повернулась к ней, не в силах сдержать восхищенную улыбку (все–таки жилище ее впечатляет), старушечьи черты со строгих уже сменились на довольные, и она мне даже улыбнулась в ответ.

– Голодная, небось? Или попить сначала? – ухмыльнувшись, спросила она меня.

И, когда я молча кивнула, прошла на кухню. Помешкав несколько секунд, я все же проследовала за ней.

Войдя в кухоньку, увидела светлое опрятное помещение. Оно было обставлено довольно просто – пара шкафчиков на стене, под ними столешница на старом белом комоде, слева у окна небольшой стол и два стула. В шкафах разнообразные тарелки, чашки и салатницы разных размеров, на столешнице в углу у стены большой стакан с вилками и ложками.

Пучки различных трав и кореньев, развешанные на нитке, вязанка чеснока у окна. Это точно не могла быть злая колдунья. Обстановка была скромной, но какой–то, по–домашнему, уютной.

Старуха кивнула мне на стул, что был у окна, и я послушно присела. Она открыла дверцу у комода внизу и достала оттуда глиняную миску с салфеткой наверху и поставила ее на стол передо мной, рядом расположила стакан, налила туда молока и села напротив, выжидающе посмотрев на меня.

После того, как я опустошила емкость с белым элексиром, дающим силы, как называла его мама, женщина сняла салфетку с миски, на которой так аппетитно лежали пышные оладьи. От них исходил просто умопомрачительный аромат. В моем животе заурчало, как по команде.

– Мыть руки перед едой тебя не учили? Как, впрочем, и вытирать ноги у порога? – с укором обратилась ко мне старуха.

Я испуганно замерла, так и не откусив, взятый в рот оладушек.

– Да ты ешь, ешь. Не переживай, завтра все отмоешь. Если ходить сможешь… Миланья говорила тебе обо мне? – строго спросила женщина, а я чуть не подавилась, глядя на нее изумленно.

– Вы знаете мою маму? – воскликнула я.

– Знаю. И отца твоего знаю. Я ждала тебя раньше. Ей следовало послушаться меня сразу. Тогда было бы легче. Всем нам. Но любовь матери иногда не хочет принимать неизбежное, Годана, – печально проговорила старуха. – Так, что случилось? Какая беда привела тебя сюда под самый рассвет?

– У нас дома был пожар. Мама… Моя семья осталась там, а мама велела мне бежать. Сказала, что он нашел нас и, что тропинка в лесу приведет меня туда, куда нужно. Я… – начала было тараторить.

– Значит, все-таки не смогли утаиться… Я все знаю, – оборвала меня хозяйка на полуслове, не дав договорить. – Я все знаю о тебе, Годана. Ты должна была прийти сюда раньше. Жаль только, что повод такой выдался – пожар. Не случился бы он, послушай она меня.

Старуха замолчала и поправила пряди волос, выбившиеся из платка. Затем она взглянула на меня, словно раздумывая. Я не осмелилась что– либо спросить.

– Ты должна была появиться здесь раньше, как я уже сказала. Ты поймешь это потом, – спокойным, но уверенным голосом все же продолжила бабка и снова умолкла. И, после непродолжительной паузы, добавила. – А, может быть, я сама расскажу тебе что-нибудь. Если смогу… Сейчас же, скажу только, что зовут меня Бежана. Я знахарка. Травница, если хочешь. Лечу, то есть…

Я хотела ей ответить, но не знала, что сказать. Расспросить подробнее, кто она? Сейчас для меня это было не столь важно, как то, почему же должна была появиться здесь раньше? Откуда она меня знает? Кто нашел мою маму? И почему родители не пошли со мной? Мама точно успела бы, но она вернулась в горящую хату к отцу и братьям. Спросить, почему? Вряд ли старуха скажет, даже если и знает ответ.

Я проглотила последний кусочек оладушка и принялась за следующий. Впервые видела Бежану и никогда не слышала от матери или отца об этой женщине, даже ее имени.

“Но мама же сказала, куда мне бежать. Она–то ее точно знала. И была уверена, что меня здесь ждут. Тогда, почему мне ничего не рассказала?” – ничего не могла взять в толк я.

Осознавала лишь, что смертельно устала и глаза начинали слипаться, несмотря на ноющие стопы. Сил на разговоры точно не осталось. Но, почему–то взгляд старухи вселял уверенность, что все уже почти закончилось и завтра будет завтра.

Я молча дожевала нехитрый, но вкусный ужин и встала. Бежана смотрела на меня с тоской в глазах, которую я не понимала.

– Спасибо, – робко проговорила старухе.

– Идем, я поставлю тебе примочки на ноги. В кровать я тебя в таком виде точно не пущу. И спать. Утро вечера мудренее. Все завтра… Все разговоры будут завтра, – вставая, проговорила женщина.

ГЛАВА 2

Ночной пожар и беготня дали о себе знать. Спала я, видимо, крепко и без сновидений. А когда открыла глаза, то не сразу поняла, где находилась.

Дикий испуг сменился тяжелым бременем тоски и печали. Сцена вчерашней трагедии снова встала перед глазами пеленой слез. Последние слова мамы о том, что мы еще увидимся придали сил и смелости.

Я огляделась и поняла, что время уже к обеду потому, что комнату заливал яркий солнечный свет. Зелень чащобы и синева неба были как в сказках. Запах луговых цветов наполнял все вокруг безумно приятным ароматом, смешанным с запахом листвы и сырости леса.

Присев на кровати, я посмотрела в окно. Того и гляди, из кустов выйдет добрый волшебник и скажет, что все произошедшее вчера было сном и пора просыпаться. Мое зареванное лицо невольно расползлось в улыбке.

Свет был таким теплым и дружелюбным, что захотелось улыбнуться еще шире. От окна на всю комнату расходились радостные солнечные лучи.

Решив, что лежать больше не имеет смысла, я свесила ноги с кровати и прислушалась. Нахождения старухи в доме не ощущалось.

“Неужели, еще спит? На вряд ли,” – размышляла я, пытаясь сильнее напрячь слух.

Но никаких звуков вокруг меня и, вообще, в доме, кроме бойкого щебетания птиц за окном, не было.

Набравшись смелости, я встала на ноги и тут же снова плюхнулась на кровать: вчерашний путь в темноте по камням и кореньям оставил глубокие следы и, не смотря на примочки, все еще давал о себе знать. Кое–как, где на цыпочках, где на пятках, я вышла из комнаты.

Снова навострила уши в надежде уловить присутствие хозяйки, но в доме, по–прежнему, было тихо. Ковыляя и прихрамывая, я настороженно обошла весь дом. Заглянула даже в кладовку – никого, только на полочках по всем стенам стояло множество разномастных склянок и бутылок с разным по цвету содержимым – от маринованных грибов до заспиртованных пиявок и змей, да еще множество различных полотняных мешочков. Побоявшись рассмотреть что-нибудь поближе, я выскочила оттуда стрелой и аккуратно закрыла за собой дверь.

“Где же она?” – расстроенно подумала я, медленно направляясь на кухню.

На кухонном столе обнаружила ту же миску с салфеткой и стакан с молоком.

“Это для меня? Почему эта старуха не подняла меня с рассветом? Кто она, вообще, такая?” – вихрем кружились вопросы в голове.

Желудок прервал этот безудержный поток мыслей недовольным урчанием, будто дрессированная собачка на команду «голос». От миски шел просто волшебный аромат.

Немного поразмыслив, и, все–таки решив, что угощение предназначалось мне, я села за стол и первым делом сделала несколько глотков из стакана. Затем сняла салфетку. В миске лежало три вареных яйца и ломоть хлеба. Поискав глазами соль, обнаружила солонку на буфете, но она оказалась пуста.

“От кого же защищалась солью бабка Бежана, если она сама знахарка и травница? В сказках Мира все ворожеи знали тайны растений, земли и воды, ведали тайную силу слов. Их заговоры разрушали даже самые злые чары проклятых колдунов и безумных чародеев. Или это она ее прятала?” – растерянно размышляла я.

Как бы то ни было, собирать соль с пола я не решилась, да и поход с кухни до горницы и обратно, был сущей пыткой. Так что, я решила есть, что любезно предложили.

Позавтракав, встала в поисках места, где можно помыть посуду за собой. Вчера я так устала, что не обратила внимания, где и как старуха мыла ее ночью. Ни рукомойника, ни клюкала в избушке не было. Только помойное ведро одиноко стояло в углу. Покрутив головой вокруг, я не обнаружила ничего подходящего поблизости. Делать было нечего, и я отставила миску со скорлупой от яиц на краю стола. Аккуратно подвинула к утвари глиняный стакан и вышла из кухни.

В доме все также никого, кроме меня не было. Ржаной хлеб и яйца наполнили желудок приятной тяжестью. Семья наша не жила впроголодь, но и не пировала, так что мне никогда не доставалось больше одного яйца, а тут целых три!

“Странно только, почему петухи не разбудили на заре? Они у нее вообще есть? Наш Андрон под деревни поднимал, когда горланил с забора. А тут и изгороди–то нет. Где ж бабка животину держит? Наверное, помощь нужна,” – подумалось мне.

Стало жутко неудобно перед, приютившей меня, женщиной. Я решила выйти на улицу, чтобы отыскать хозяйку жилища: “Мало ли работы по дому? Выгонит еще, не дай бог, приняв за лентяйку.”

Позабыв про боль в ступнях, направилась к сеням. У входа стояли старые, почти стоптанные лапти, явно не моего размера, но вновь ступать босыми ногами на землю я не решилась, уж очень больно. Раны уже не кровоточили, но страдания все же приносили. Найдя на полу бечевку, я подвязала непомерно большую обувку.

Твердо решив, что не могу просто так сидеть здесь и ждать, когда придет женщина, я осторожно открыла входную дверь, вышла на крыльцо и снова попыталась вслушаться в тишину.

Ветерок, играя, поприветствовал меня, разметав, выбившиеся волосы, как только я ступила за порог избушки. Невольно прищурившись, поправила непослушные пряди. Солнце, и правда, стояло в зените, а его лучи были такими ласковыми и приветливыми, что на душе становилось теплее.

Я снова насторожилась, прислушиваясь. Но птицы пели, заглушая все звуки вокруг. Было ощущение, будто они прямо у меня над головой.

Подняв голову кверху, не увидела ни одной пролетающей птахи, да и трели их звучали уже будто все дальше. Бабки нигде не было видно. Подумав, что она может находиться с другой стороны, я решила обойти хижину кругом.

Однако, поляна кончалась прямо за фасадом избушки, дальше дремучая чаща леса подступила вплотную к жилищу Бежаны. Рядом с окном в комнату, где я спала, раскинулся огромный малинник, кое–где уже краснела спелая ягода.

Я не удержалась и сорвала несколько. Потом еще и еще. А когда малина осталась лишь на недосягаемой высоте, до меня донесся чей–то сдавленный говор. Голосов было два. Один, определенно, принадлежал хозяйке, а второй… Слов было не разобрать, но говорил мужчина. И, по– моему, он очень недоволен моим появлением. Я всегда была любопытной, потому, крадучись, пошла на доносившиеся звуки, чтобы уловить суть разговора.

Я решила разузнать получше, что к чему и устремилась навстречу голосам. Передвигалась украдкой, как учил папенька, легонечко ступая, стараясь не издать ни звука, пока не разглядела впереди среди сосен несколько плодовых деревьев. Как поняла по совсем еще зеленым плодам – яблони, груши и сливы.

“Чудо–чудное! Откуда в лесу яблони и сливы с грушами? Да ещё и не дичка, судя по размеру зреющих плодов. Может, старуха из своего сада саженцы там примостила?” – я даже остановилась от изумления, любуясь этой картиной.

Сквозь густую листву сада я заметила небольшое строение, приютившееся среди фруктовых деревьев. Оно было старым, совсем покосившимся, с двускатной крышей, касающейся земли. Возле постройки темнели две фигуры – старуха и высокий широкоплечий мужчина.

“Чудно! Нигде подле хаты грядок не видать. Даже картохи! Где ж тогда бабка овощи добывает? В деревню ходить несподручно – далеко, а возле дома не выращивает. Да тут раскинуться–то можно аж на войско целое!” – размышляла, двигаясь осторожно.

Я подкралась еще ближе, пока не разглядела незнакомца, а его речь перестала сливаться в непонятное бормотание. Я стала вслушиваться, но различить слова никак не выходило.

Мужчина явно был далеко не молод, судя по седой голове, но выглядел очень крепким. К тому же, по его обеспокоенному лицу и активной жестикуляции мне стало понятно, что что–то случилось.

«А это что за дед? Неужели Бежанин? Супруг ее? Наверное, выгонят. Ишь, как руками машет!» – тотчас охватила меня томительная печаль. Страх снова сжал душу холодными щупальцами.

Стояла я довольно далеко, поэтому речь их, по–прежнему, разобрать не могла, как ни старалась. И подошла еще немного ближе. Тогда до меня стали долетать их слова уже отчетливее.

– Бежана! Я тебе говорил. Но вы же не слушаете! И, что теперь? Его прислужники не успокоятся, если узнают! Так и будут рыскать в поисках пропажи. Он же не угомонится! Ты столько лет положила на то, чтобы создать для себя этот приют и жить в относительной безопасности до поры, а теперь что? А если ничего не получится? Ты не думала об этом? Это погубит всех, – он в отчаянии развел руками и опустил голову. – Я же тебя предупреждал, что это плохая идея! Они будут ее искать! Они всегда всех вас ищут! Семью ее, если живы, небось, нашли… Мне не страшно, я свое пожил. За вас душа болит.

– Ты не хуже моего знаешь, что предначертано – исправить нельзя. Сколько от судьбы не беги, аккурат, в то место и прибежишь. Лишь идя ей навстречу, можно что–то исправить, сам так учил всех. А теперь что? – Бежана посмотрела на него с укором.

– То есть, мне тебя не уговорить? – обреченно выдохнув, проговорил собеседник старухи.

– Мы не можем прятаться вечно. Она – это новая жизнь. Она – ключ к этой самой жизни. Только она может все изменить и восстановить, и пытаться жить в этой иллюзии защищенности – значит, не спасти в итоге никого, Семен, – старуха положила руку ему на плечо и осторожно заглянула в глаза.

Мужчина посмотрел на, стоящую рядом Бежану с сомнением, и, обреченно вздохнув, проговорил что–то негромко, почти шепотом. А я, пытаясь это расслышать, сделала еще шаг ближе. Но наступила на сухую ветку, которая с таким звонким хрустом треснула, что они оба, в одно мгновение, оглянулись и вопросительно уставились на меня.

– Не думала, что ты проснешься так скоро, Годана, – усмехнулась старуха и, повернув голову к своему другу, она снова обратилась ко мне. – Это Семен. Мой старый друг.

– Не такой уж и старый. Разве, что варить придется долго. И то, если смогут меня догнать. Да и, чтобы скрутить, придется применить недюжинную силу, – засмеялся мужчина.

Приятный, и голос завораживает, чувствуется в нем теплота. Его карие глаза просто излучали доброту! Но, вместе с тем, он вызывал во мне чувство надежности и, какой–то удивительной силы.

– Доверять можешь только мне и Семену. Чужих людей, неважно, где и как ты их встретишь, лучше сторонись. Позже я постараюсь тебе объяснить – почему, – старуха обратила мое внимание на себя. И снова повернулась к своему собеседнику. – Мы закончили на сегодня, Семен. У нас с Годаной есть дела. И да, ты б подорожника притащил. Она раны заживляет, да и лапти девчушке не помешали бы. Не в твоих же старых ей всюду таскаться.

Я опустила глаза, смущаясь, и взглянула на поношенную огромную обувку, неумело подвязанную веревкой.

– Как скажешь, – вздохнул мужчина и добавил негромко. – Только обдумай все еще раз. Небезопасно здесь более.

Он снова взглянул на старуху с такой тоской, что у меня защемило сердце. Потом повернулся ко мне, подмигнул и сказал, улыбаясь.

– Увидимся позже, маленькая красавица.

Я хотела возразить ему, что вовсе не красивая. Вот моя мама – самая настоящая красавица! А я ничуть. Но женщина со вздохом покачала головой, глядя на меня и поучительно проговорила.

– Красивой станешь, когда вырастешь. Не волнуйся, твоя красота только зарождается. Дай ей время. Всему в жизни нужно время. Сказку про уродливого голубя слышала? – лукаво подмигнула женщина, а я в ответ покачала головой. – Ну ничего, скоро зима, а зимой вечера длинные, тягучие. Будем коротать их, сказки рассказывая. Договорились?

Я удивилась ее внезапной проницательности, но ничего не ответила, лишь кивнула в знак согласия. Мама всегда, почему–то, была против сказок брата. Поэтому, у меня к ним было странное отношение. Смесь баловства, озорства и жуткого интереса, но я решила сохранить это в секрете. И мы молча пошли к дому.

***

“Ну, что за резвушка такая! Сладу с ней нет. Вечно носится не пойми где”, – бурчала Бежана, расправляя растения на деревянном подносе для сушки.

Она терпеливо исправляла работу, недоделанную своей ученицей, то есть мной. Но, когда среди ярко–оранжевых соцветий мелькнул голубой лепесток, терпение старой знахарки, видимо, лопнуло. Я слышала, как она бранилась, и понимала, что нравоучений не избежать, поэтому неслась со всех ног домой.

Годана! Я же просила тебя разложить ясноцвет на солнце! А ты, что сделала? Кто же сушит растения кучками? Годана! Где ты? – сердилась старуха все больше, разбирая цветы по гладкому полотну. – Годана!

– Да, бегу уже! – я спешно пробиралась средь кустов со стороны леса.

– Сколько раз тебе повторять? Василек для ясноцвета хуже, чем лиса в курятнике! Весь сбор сгниет и плесенью изойдет. Чем потом хворь коленную лечить? А? – Бежана была крайне недовольна, а это означало только одно – попадет мне знатно.

Надо было срочно исправлять сложившуюся ситуацию и сглаживать настрой бабки. Норов у нее был вспыльчивый, но отходчивый.

За пару прыжков я пересекла лужайку и уставилась на женщину невинным взглядом своих черных глаз.

– Ну, Бежана! Сама ж учила – жизнь важнее… А там волчонок в овраге плакал. Мать выла на весь лес! Невезучая она – достается ей не раз уже! Неужели, ты не слышала? – возмутилась я, нарочито надув губы. – Я помогла ему – распутала лапку от корней старой липы. И он вернулся в семью. А цветы до заката поправлю, солнце еще высоко. Ясноцвет и повторно собрать можно, если чего, а вот малышу помощь моя срочно потребовалась.

– Ничего просто так не бывает – всему есть толкование. А тебе лишь бы от учения увильнуть. Стоит случиться чему, так мчишь, как на пожар… – недовольно пробурчала знахарка.

Стоило только ей упомянуть о пожаре, как меня, будто молния сразила. И снова я мысленно оказалась там, в том наполненном дымом и жаром коридоре. На мгновение задумалась о том, где моя семья? Удалось ли потушить пламя? Смогли ли они выбраться живыми? Или я сирота уже девять лет? Стало так тоскливо, что слеза покатилась по щеке почти мгновенно, даже не успела ее смахнуть.

Понимала, что вряд ли кому–то удалось спастись. Ведь, тогда бы они пришли за мной. Мама же знала, где я.

“А если спаслись братья? Они–то не знали ничего. Может, они ищут меня? Ну, хоть кто–то же должен был выжить! Хоть кто–то…” – всхлипнула я носом.

Тьфу ты! Ну, чего нюни–то распустила? Могла б предупредить, я, мол, в лес. Зверю помощь нужна. Я ж тоже не железная, – старуха нежно погладила меня по голове. – Ну прости, я не хотела тебя до слез забранить.

– Я… Ты, как про пожар сказала, так, словно меня вновь в тот коридор закинула, – пожаловалась я знахарке. – Ну, не могли же все сгинуть? Если мама меня спасла, то и братья сумели бы выбраться. Они гораздо ловчее будут.

“Если бы я только могла настоять на своем тогда и подождать их. Мы бы все вместе к Бежане пришли…” – я чувствовала себя виноватой за то, что сумела спастись.

– Не думай сейчас об этом. Ты была важнее. Тебя сохранить нужно было. Иногда выбор суров, прими это как данность. А сейчас тебе знания нужны. И силы, – Бежана, как и всегда, умела распознать мою боль, будто читала мысли.

“Или, именно этим она и занималась?” – я подозрительно взглянула на старуху.

– Как ты это делаешь? Почему никогда не отвечаешь на эти вопросы прямо? Знахарке не под силу читать мысли людей. Если только она не ведьма. Бежана, ну ты же ведьма! – умоляюще застонала я.

– Смотря, кого ты считаешь ведьмой, – улыбнулась женщина. – Бабку с волшебной палочкой? Раз, два и чудеса? Больные выздоровели, бедные обогатились, несчастные стали счастливыми. Так? – чуть не засмеялась Бежана. – Ведьма, та кто ведает. Знания – вот ее волшебная палочка! Ну и способности должны быть. Как без них? Не бежать безногому скорее ветра, даже если он выучит, как быстрее ногами переставлять. Ног–то нет. Но, имея ноги, без знаний и усердия, бегуном не стать.

– Значит, ты – ведьма! Я с детства тебя допытываюсь, а ты все отшучиваешься. И Семен тоже ведьмак. Не может человек в его возрасте так крепко выглядеть и с лесом дружить, если нет в нем этой самой силы! Да я даже точно не знаю, сколько ему лет! Он сам–то знает? Тоже всегда только смешки да дразнилки в ответ! И ты никогда про года свои не говоришь – на мой век хватит, на мой век хватит… – проговорила я угрюмо, сердясь на скрытность обоих.

– Потому, что ты не слушаешь! А если и слушаешь, не разумеешь. Повтори, что я тебе только что сказала?

– Потому, что ты не слу… – ехидно залепетала было я, но Бежана прервала меня.

– До этого, Годана! Про ноги речь велась! – бабка явно не шутила. Ее серьезные лицо, покрытое сеткой морщин, выражало недовольство мною.

– Ну… Знания о беге без ног бесполезны, а ноги без знаний прыть не обретут.

– Именно!

– Только вот, ко мне–то это как относится? – вопросила я с негодованием.

– Я – ведьма! В любом возрасте. И ты, Годана, тоже ведьма! Есть у нас с тобой ноги, да бегать ты еще не способна! Твои, считай, еще не окрепли, или даже вовсе не выросли. Дар в тебе открыться должен. Но свою силу ты можешь почувствовать только сама. Ни я, и никто не способен тебе рассказать о том, какая ты. И кто ты. Сила твоя сама найдет выход. И знания тоже придут. Я лишь научила тебя лечить, понимать травку, знать ее. Но сила твоя – не только в этом, – ласково сказала ведьма и погладила меня по макушке.

– А Семен? – напомнила я старухе.

– А Семен не ведьмак. Куда ему! – со смешком подмигнула мне бабка. – Но свою силу имеет и он. Большую силу! Ты узнаешь потом все сама. Не могу я тебе о том поведать. Нельзя. Не моя тайна. Да и, меньше знаешь – спишь крепче!

– А ты и свои не раскрываешь… – проворчала я, искоса смотря на Бежану.

– Годана! – погрозила она мне пальцем.

Я виновато улыбнулась, а знахарка, шумно вздохнув, пожала плечами и вернулась к цветам, бережно отделяя каждый бутон. Потом повернула ко мне голову и задумалась.

Я не стала допытываться, какие мысли витали сейчас у нее в голове. Да, и бесполезно это было, не ответила бы. И упрашивать без толку.

“Ну почему у меня не выходит понимать, о чем думает она? Старуха всегда знает о моих размышлениях, а я не могу! Надо же, и я ведьма…” – с благоговением вспомнила я слова знахарки.

Хотя, если честно, это знание, скорее, ошарашило, чем обрадовало. Если это правда, тогда и сказки про злых колдунов не выдумка.

– Упрямая ты девица, Годана, – роптала бабка в полголоса. – Даром, что хоть грамоту освоила шустро и с удовольствием. Принуждать не понадобилось. Не то, точно хворостиной бы всякий раз охаживала…

Тут Бежана повернула голову к лесу и прислушалась. Потом резко повернулась ко мне и сказала строго.

– Годана, сходи за чабрецом на дальнюю прогалину. Сейчас же!

– Но, у тебя в кладовой два мешочка еще есть! Завтра схожу. Я хотела обед готовить, – начала было перечить.

– Живой мне нужен! Давай, негодная девка! Лень губит людей… – тоном, не требующим возражения, сказала она и неодобрительно покачала головой.

– Ладно. Иду я, иду уже… – пробубнила я обиженно и неохотно поплелась за мешочками.

– Чего медлишь? Бегом на поляну! – знахарка явно нервничала и это меня насторожило. – Ну?

– За свертками я… – ответила ей недовольно.

– У меня есть. Не ходи в избу. На прогалину спеши, – протянула мне ведьма несколько полотняных кульков. – Да смотри, наполни поплотнее, мне много требуется. И живки нарежь, в углах по дому пучки развесить надобно. Да поторапливайся! Дорога-то неблизкая же.

– Куда тебе столько? – опешила я от такого знатного количества.

– Нужен, значит, – угрюмо проворчала Бежана, поглядывая в сторону леса.

– Еще и живку в избе решила примостить. Ее и в кладовой хватает…

– Годана! Что я сказала? Пошевеливайся!

Я обреченно вздохнула, беря мешочки в руки и кладя их в карман, проверила наличие ножа и поплелась за чабрецом с живкой. А бабка ни с того ни с сего смела весь ясноцвет в кучу и стала раскладывать его заново.

ГЛАВА 3

Пробираясь к дальней полянке, я всю дорогу про себя отчитывала старуху: “С чего бы это ей вдруг срочно понадобилась богородская трава? Да еще и живку непременно сейчас развесить вздумала! Завтра с утра сходила бы и набрала. Раз очень нужно. Так нет же! Именно сейчас подавай!”

Летний лес приветливо нашептывал песни легким ветерком в зеленых листьях верхушек деревьев. Слышались у большого ручья гоготания диких гусей, что ставили на крыло новое поколение. В кронах могучих елей копошились вездесущие белки, в траве мелькали полосками спины бурундуков. Издалека доносилось клокотание цапли на болоте, охотящейся за лягушками.

Я поежилась. Терпеть не могла болото! По нему пробираться мерзко и неприятно, а огибать его вокруг – слишком долго.

Кристально чистый воздух был пропитан запахами коры и луговых цветов. В зелени густого малинника краснела спелая малина, но сегодня меня это, скорее, больше раздражало. Из головы не шел разговор про ноги.

По сути, выходит, если они есть, ходить–то все равно можно, пусть не так, как шустрые скороходы, но все–таки. А раз я ведьма, то и колдовать должна уметь хоть чуточку. Надо научиться.

Да и Бежана, наверняка, куда–то записывала свои тайные знания о заговорах и чудодейственных свойствах лекарственных трав и других растений. Невозможно же все в голове держать. Только она об этом и словом не обмолвилась ни разу и на чердак строго–настрого запретила подниматься. А там могли бы быть припрятаны ее талмуды с записями. Возможно, поэтому–то и бранилась всегда, обнаружив меня там. И этот сундук…

Настроение ухудшила болотная жижа, начавшая хлюпать под ногами. Как же я ненавидела дорогу к этой далекой прогалине! Саму поляну я любила, а вот идти до нее – нет.

Во–первых, луговина эта была довольно далеко от дома. Путь к ней занимал около часа, а иногда и гораздо больше. Часто бывало, что я могла часами любоваться цветами, растущими на тропинке, вдыхая их аромат, или кружиться с бабочками, танцуя от переполняющих душу радостных эмоций, совершенно позабыв о времени. Или по пути кому-нибудь вдруг требовалась помощь.

Во–вторых, нужно было либо обходить болото по пути к ней, либо пробираться через него. Да, старуха научила меня еще в детстве, как безопасно ходить по заболоченным местам, но это было неудобно, да и ноги промокали. А еще и пачкались в вонючей жиже.

“Бррр!” – меня передернуло при одной мысли об этом.

Ну, и наконец, в–третьих, мне было попросту неохота. Бежана права. Лень губит людей!

Неожиданно, вспомнились величественные вековые дубы, обрамляющие поляну, словно богатыри из сказок Мира, помогающие доброй молодой ведьме. Или драконы во главе с их предводителем, неизменно спешащие ей на помощь. В детстве казалось, что случись чего, дубы мигом бросятся мне на подмогу всем своим дружным строем. Повзрослев, конечно, такой уверенности уже не было. Но желание ощутить себя под их защитой не покидало и доныне.

Что ни говори, а поляна была настолько сказочной, что можно было и потерпеть путь к ней, сквозь бурелом и колючие кустарники. Даже топь с ее зловонием обычно уходила на второй план, но не сегодня. Почувствовав отвратительный запах, я наморщила нос и, прикрыв его ладонью на несколько секунд, твердо зашагала дальше.

Признание старухи о том, что я ведьма будоражило кровь. Оно и обрадовало, и тревожило одновременно. Странным было то, как она меня отправила сюда. Это вызывало беспокойство.

С такими мыслями я не заметила, как дошла до болота. По краям его тянулась к солнцу невысокая травка – живка. Со вздохом наклонилась к ней и нарезала небольшую охапку. Обвязала ее бечевкой, притулила за спиной, перекинув один конец шнура через плечо, а другой подхватив у талии и связала их на груди. И медленно направилась дальше, погруженная в размышления.

Вспоминая озабоченное лицо знахарки, угодила ногой в вонючую трясину. Стараясь не шевелить несчастной конечностью, уперлась посохом, найденным по дороге, в соседнюю кочку и поднялась на той ноге, что стояла на суше. Топь жадно хлюпнула, прихватив в свои недра мой лапоть. “Отлично! Теперь босиком шлепать! Ну, Бежана! Приспичило же тебе чабреца набрать!” – мысли сами вернули меня к старухе.

Она очень редко говорила со мной таким приказным тоном. Я даже растерялась. Может, она разозлилась из–за того, что ослушалась ее?

Но Бежана никогда не злилась по–настоящему. Поворчит немного, но, чтобы так… Стареет… Ну так, она и без того уже довольно стара.

Хотя, иногда мне кажется, что она притворяется дряхлой бабкой. Голос у нее совсем не старческий, да и ходит она много. Старухи вряд ли могут столько ходить и не уставать.

“Я же говорю – точно ведьма! А, значит, и я когда-нибудь обрету свою силу,” – с благоговением подумалось мне.

Твердо решив, что больше не хочу мочить ноги, да еще и пробираться по болоту босыми ступнями, я повернула и двинулась в сторону, обходя топь.

Пестрый ковер цветочной поляны уже замаячил за темными стволами деревьев. Наконец–то, я была на месте. Под высокой старой сосной маленьким ковром рос чабрец. Я склонилась к нему, погладила пушистые лиловые цветочки и выпрямилась. Достала из кармана маленький нож – подарок Семена, острый как бритва и прочный как гранит. Эту вещицу я всегда носила с собой с тех пор, как Бежана учила меня собирать различные растения. Потом наклонилась к цветам снова, тихо попросила их отдать свою силу во благо и срезала несколько растений. Осторожно, чтобы не задеть корни.

Сталь сверкнула на солнце, а потом в ней отразилась тень. Я резко выпрямилась и стала озираться по сторонам. Однако, поляна была безмятежна, как всегда. Лишь хоровод бабочек взметнулся с цветов от резкого движения.

Я прислушалась. Кожу на спине жгло от чужого взгляда, а на душе, словно кошка когтями полоснула. Будто беда приключилась. Я сильнее сжала нож в руках, но опасностью не веяло.

Допустив, что мне все почудилось, я поблагодарила цветы за их дар, разложила растения по полотняным мешочкам, рассовала их по карманам, вернула нож обратно в подол платья и отправилась восвояси.

***

Когда вернулась домой, небо стало темнеть, словно кто-то закрашивал яркие краски дня густыми серыми мазками. Солнце уже садилось за горизонт. Воздух начал сгущаться. Создавалось впечатление, что природа затаилась в ожидании.

“Похоже, сейчас пойдет дождь. Надо поскорее зайти в избу, не то промокну вся,” – я почувствовала легкий холодок усиливающегося ветра.

Поднимаясь по ступенькам на крыльцо, я заподозрила что–то неладное. Странное чувство, испытанное на поляне, нахлынуло с новой силой. Да так, что рука невольно нащупала рукоять ножа. Было тихо. И старуха не ждала меня, как частенько бывало, еще у дома.

Не встречала меня она крайне редко. В основном, когда заходил Семен. Обычно они разговаривали у дальней кладовой, где бабка хранила основную часть своих снадобий, или сидели в доме и пили отвар из собранных кем–то из нас трав. Только случалось это днем, а не на ночь глядя!

К тому же, когда приходила, я каким–то седьмым чувством всегда понимала, что они рядом. Семена сейчас здесь не было. Давненько он в гости не заходил. Однако, я вдруг поняла, что и Бежаны тоже нет в избе.

Нет, конечно, она иногда уходила из дома. И, бывало, достаточно надолго. Тем не менее, на какой бы срок она не отлучалась, всегда оповещала меня. Впервые мне было неизвестно об отлучке ведьмы.

Взволнованность почти превратилась в панику. Я спустилась обратно. Лезвие блеснуло в моей руке, а котомка с травами, вытащенная из кармана вместе с ножом, легла на землю.

“Например, иногда она посещала СветобАск – город, что был почти в неделе пути от нас, в котором я еще не была. Бежана говорила, что опасно мне одной так далеко уходить, да и людей стоит опасаться. А с собой она меня никогда не брала, “ – я, как могла, отвлекала себя от тревоги за ведьму, погружаясь в рассуждения, и крадучись, приближалась к дому в тени кустов.

От этих мыслей–воспоминаний становилось спокойнее на душе. И я продолжила настраивать себя на обретение внутреннего равновесия, пытаясь ощутить присутствие духа и совладать с тревожными опасениями.

“Но, чаще всего, она отправлялась в деревню БирЮковку или, как называли ее местные старожилы – деревню Медведей или Медведевку.

Всегда было интересно – почему? Может потому, что часто рядом с ней встречали этих больших хищников?” – усмехнулась я.

“Даже живя в лесу, и, прогуливаясь по нему каждый божий день не по одному разу, я за эти годы встречала медведей всего несколько раз – на вряд ли больше двадцати. И то, по–моему, это вообще был один и тот же – невероятно большой, черный, с карими глазами и, какой–то… добрый. Не знаю, почему решила именно так, но просто уверена в этом! Глаза у него были ласковые,” – я улыбнулась.

При воспоминании о не злобливом медведе, почему–то полегчало на душе, и я смелее двинулась дальше. Наконец, почти добралась до крыльца.

Растерянно покрутив головой по сторонам и прислушиваясь, поняла, что вокруг тихо. На душе отлегло. Старуха же могла попросту поспешить к кому–то на помощь в той же Бирюковке. Торопилась сильно, вот и не успела предупредить.

Бирюковка была от нас на расстоянии почти в полдня. Деревня, которая была мне родной, но я ее практически не помнила.

С тех пор, как немного повзрослела, удивлялась и просто не понимала, как смогла всего за несколько часов преодолеть этот длинный для меня и сейчас путь? Ведь в девять лет я бежала из Бирюковки от пожара…

В девять! И, кроме него и моей семьи, мне почти ничего не вспоминалось. Странно, но за девять последующих лет в голове моей всплывали только образы родителей и братьев. И еще ужас, который пережила в тот день. Виды деревни, и ее жители почти стерлись из памяти.

Как оказалось, ведьма знала мою деревню, бывала там, но я никогда до этого не видела ее и ничего не слышала о ней. А, может быть, попросту все позабыла. Я, вообще, мало что помню о жизни до пожара. И в Бирюковку тоже ведьма меня никогда не брала, так что, возможности освежить память, у меня не было. А в деревне жили самые обычные люди со своими проблемами. Если что–то случилось, то, наверное, они могли и отыскать ведьму в лесу. К кому–то же она туда ходила.

Дверь тихо скрипнула, когда я отворяла ее. Невольно прислушалась снова, погрузив руку в карман к ножу и сжав крепко рукоять. Было уже довольно темно и совсем тихо. Нервно сглотнув комок, подступивший к горлу, я сдержала слезы. Надо бы лучину зажечь. Идти в потемках до печки не хотелось, поэтому робко нащупала огниво с кресалом, лежащие всегда на лавке в сенях, как раз на такой случай. Пошарив рукой под скамейкой, взяла в руки светец. Короткий удар и сноп искр запалил его, разгоняя мрак. “Так–то лучше,” – вздохнула я с облегчением.

Затем осторожно прошла в кладовую, сняла, развязав, живку, примостила ее на полку и выложила мешочки с чабрецом. Позже займусь ими. Коли уж, старухе непременно развесить защитную траву по избе понадобилось, то разделю ее по кучкам. А лиловые цветочки высушить надо, но сейчас все равно дождь начнется.

“Ясноцвет! – пронзило голову воспоминанием о растении, оставленном на улице. – Надо бы его в избу занести.”

Посветив на стену, где висели широкие полки для сушки трав, я обнаружила, что знахарка уже сложила его на место. Странно…

“Цветы убрать успела, хоть и не просушились они. Будто знала, что дождь пойдет, а ее не будет! – возмутившись, я развела руками. – А предупредить об уходе не утрудила себя!”

Старуха никогда не пропадала так внезапно. Бежана отлучалась из дома, но всегда говорила об этом заранее: “Скорее всего, что–то точно случилось и ей срочно пришлось уйти. Наверняка, так и есть. Я не должна злиться на нее за готовность помочь страждущим.”

Вспомнила свой первый визит к старухе. И нож снова заплясал в руках, а на глазах навернулись слезы. Я узнала это чувство, тоской сжимающее сердце. Страх неизвестности.

“Надо успокоиться и просто подождать несколько дней,” – уговаривала я себя.

Словно подтверждая мои слова, первые капли покрапывающей измороси упали на землю. Я поспешила закрыть ставни. Тем временем на улице уже во всю мощь разошелся проливной дождь или даже, наверное, потоп.

“Утро вечера мудренее”, – подумала я.

К тому же, пока Бежаны нет, у меня оставалось незаконченным одно дело, не дающее мне покоя.

ГЛАВА 4

Уснуть мне не удалось. В попытках отвлечь себя от дурных мыслей, я навязала пучков живки и подвесила их в каждом угле хаты под самый потолок, как хотела ведьма. Чабрец решила разложить уже утром, на солнце. Дождь все капал, поэтому спать я отправилась рано. Однако, всю ночь пролежала в раздумьях над тем, куда запропастилась старуха и строила планы для разгадывания тайны, не покидающей моих мыслей на протяжении нескольких лет.

Когда была еще ребенком, однажды забралась на чердак. Попытки полностью изучить место, в котором теперь приходилось жить, привели меня, наконец, к самому таинственному тогда уголку, мной пока не изведанному. Помню, как разинула рот, увидев закуток, освещенный полосой дневного свечения из маленького окошка под самой крышей, даже не окошка, а скорее широкой щели в подкровельной стене.

Практически прямо под ярким просветом оконца стоял большой, видалый виды сундук. Хотя, ему больше подходило бы называться ящиком. Он имел прямоугольную форму, весь сколоченный из неотесанных досок. Казалось, что собирали его наспех – ни красивым, ни аккуратным он ни был и восхищение у меня вызвал лишь секретами, что хранил в себе.

Предвкушая немедленную разгадку, я осторожно подошла к нему и попыталась приподнять массивную крышку. Триумфального открытия не получилось – сундук был заперт на ключ. Погладив шероховатую поверхность, я нащупала замочную скважину и дико расстроилась. Детское любопытство разгорелось еще больше, и я стала продумывать в голове, где взять ключ.

На мой вопрос о ящике Бежана тогда строго отчитала меня за желание пролезть во все щели, в попытках узнать все подробности, утоляя любопытство, и я решила действовать скрытно. Когда ведьма в очередной раз отправилась в деревню, я собрала все ключи в доме, что нашла. В ее комнате я обнаружила несколько тяжелых связок.

Разбирать их времени не было, да и сами кольца, на которых висели отпирающие приспособления, местами были настолько ржавыми, что не разомкнуть. Удивительным было и то, что с каждым годом их становилось все больше.

Я часто спрашивала старуху о ключах, совершенно непонятно откуда вдруг появляющихся, но она либо сердито вздыхала, либо начинала ворчать, что когда-нибудь мой любопытный нос отгрызут во сне крысы, если я не перестану лезть вперед батьки в пекло. Мол, сказано мне, что для каждой тайны есть свое время и нечего торопить то, что мне неизвестно.

Вот и сейчас мне снова пришлось тащить все в куче. Особенно раздражали гигантские и тяжеленные ключи, словно от городских ворот. Такими можно было отбиться при необходимости даже от бродячих псов.

Помню, как однажды такая связка упала из рук и чуть не отбила мне пальцы на ногах. Ну вот, скажите мне, кому понадобилось такие махины объединять с совсем крошечными ключиками, будто от секретной шкатулки со смертью чародея? И главное, зачем?

Изрядно вспотев и перепачкавшись в ржавчине, я все–таки втащила все наверх и принялась подбирать подходящий, как делала уже не раз за девять лет. Не знаю почему, но неизменно проверяла все. Хотя уже знала, что отпереть теми, что приносила не единожды, раньше не выходило, но вдруг? Ключи плавно перетекали из одной стопки в другую, заметно удлиняя тени на полу, но замок оставался неприступным, как и всегда.

“Да как же тебя открыть–то? Проклятый замок!” – вслух злилась я.

“Где же она прячет этот чертов ключ? Надо же ему как–то выделяться, ну или метка какая должна быть. Откуда, вообще, у Бежаны столько ключей? У нее замков–то, от силы пара наберется!” – я с силой отшвырнула последний проверенный ключ. За окном в это время полыхал алеющий закат.

– Столько лет пытаюсь открыть этот окаянный ящик! Уже гору ключей перепробовала и все без толку! Такая возможность – беспрепятственно забраться на чердак, а она выпадает очень редко, и опять – ничего! Что же такое Бежана там прячет? Почему скрывает? Ни разу даже не отшутилась. В ответ на расспросы отвечала только: “Не время тебе. Узнаешь все тогда, когда дОлжно.” И ведь, на сам чердак не пускает! Тоже мне, тайнами себя окружила, как саваном закрыла. Вот вернется, пусть только попробует снова отмолчаться. Больше не позволю! Ну не смерть же там для мира, ей–богу! Зачем скрывать–то? Ладно, когда ребенком была. А сейчас? Ну, Бежана! – я горячо бранила упрямую старуху всю дорогу от чердака до комнаты.

Когда же пришла и села на кровать, раздражение улетучилось, словно утренний туман под натиском ветра, и я успокоилась. А потом меня накрыло волной беспокойства.

Ни разу еще за девять лет ведьма не исчезала так – быстро и без предупреждения.

Да, она практически никогда не объясняла мне, зачем собирается в деревню или город. Но никогда еще не уходила, не сказав ни слова о своем намерении отлучиться.

В таких случаях, она заранее начинала разговор о том, что мне нужно сделать за то время, пока ее не будет. И неизменно возвращалась точно в срок, что отмеряла себе на дорогу.

И я всегда знала, сколько времени буду одна. А сейчас понятия не имею, сколько мне жить в одиночестве! А я терпеть не могу неопределенность. Вернее, до жути ее боюсь! Потому что живу в неизвестности уже столько лет. И ничего не могу с этим поделать…

Вновь моим вниманием завладели громоздкие связки ключей, лежащие на кровати рядом, которые я в сердцах швырнула, войдя в комнату. Неожиданно вспомнился один из рассказов Мира. Печальная сказка, в которой он передавал мне, маленькой еще совсем девчонке, давнюю тайну, как в местах, где гибли ведьмы или колдуны, люди находили потом разного рода ключи – их души. Если ворожеи или чародеи обладали большой силой – ключи были внушительных размеров, увесистые и также соответствовали возрасту умерших. То есть, чем старше ведьма, тем ржавее и нелепее был ключ. А, если с жизнью расставался совсем еще молодой кудесник или даже ребенок, то и ключик появлялся крохотный.

От внезапно накатившей пронизывающим холодом догадки, по всему телу волной пробежали мурашки.

“А что, если и это правда? Тогда получалось, что Бежана могла быть той ведьмой, что собирала несчастные души и отправляла их в Болимир, – размышляла я. – Так, как делала старая Вежея в сказке брата…”

“Да нет, не может быть. У Бежаны вон сколько ключей, а по словам Мира, Вежея помогала душам перебраться в Болимир и бросала потом их ключи в реку. А у Бежаны… Бежана…” – печально вздохнула я.

“А что, если она не вернется? Как буду жить здесь одна? Что буду без нее делать? А Семен? Он еще придет? Интересно, у них есть какая-нибудь связь? Может он знает, куда направилась бабка? А если знает и поэтому больше не придет?” – от беспокойства за старуху я перешла к страху за себя. Страху остаться одной.

Мысли стремительным хороводом кружились в голове, наступая друг другу на пятки и спотыкаясь. От отчаянья соленые капли покатились по щекам и губам, оставляя за собой мокрые дорожки. Я вытирала их то левой, то правой ладонью.

Когда же глазам уже стало больно от слез, я разозлилась на себя за жалость, которой позволила пустить в себе корни.

“Я больше не маленькая девочка! Я взрослая и должна принимать обстоятельства, как зрелый человек. Спокойно и вдумчиво, а не как истеричный ребенок, заходящийся в рыданиях, как только остается один. – собрала я волю в кулак. – Я ведь тоже ведьма! Так сказала Бежана. А ведьмы не плачут. Они ведают. Они знают. И я узнаю…”

***

Я растерянно стояла перед распахнутой настежь дверью. Вокруг никого не было ни видно, ни слышно. Длинные языки губительного пламени лихорадочно гуляли по всей комнате. Потолок, стены, занавески на окнах, пол – все было охвачено смертоносным огнем, властвующим сейчас повсюду. Это зрелище завораживало и приводило меня в ужас одновременно.

Я нерешительно оглянулась назад. Только не это – и дверной проем, и сама дверь окрасились ярким красным, уничтожающим всех и вся заревом. От мгновенно сразившего страха, я резко отшатнулась назад. Снова оглянулась на окно – бесполезно – огонь огульно заполнил комнату! Стало нестерпимо жарко и горло начало беспощадно печь, будто я проглотила целую ложку жгучего перца.

Захотелось поднять крик, взмолиться о помощи, но мой язык словно намертво прирос к небу. У меня не получалось даже пошевелиться. Нисколько. Даже совсем чуть–чуть. А губительный огонь подступил уже так близко, что я почувствовала, как он начинал обвивать меня снизу своими желто–красными убийственными путами.

Они жалили мне ноги, точно множество змей одновременно вонзали в них свои острые ядовитые зубы. А я в это время просто стояла и смотрела на все, что со мной происходило, на то, что творилось вокруг, на то, как горела, словно на костре. И молчала…

Удивительно, но я даже не пыталась закричать. Просто покорно принимала свою жестокую судьбу. Пронзительной боли в ногах уже не было. Она испарилась также неожиданно, как и началась. Я мучительно прикрыла глаза и мысленно стала прощаться со своей такой короткой жизнью.

Стремительный и неотвратимый конец предстоял мне в восемнадцать лет… Всего-навсего восемнадцать… Это несправедливо!Маме было тридцать, папе тридцать три, а Мару и Миру только лишь двенадцать.

Русоволосые близнецы с карими глазами, как у папы. Марий часто меня задирал, неохотно со мной возился и не любил, когда я бегала за ним к соседской детворе играть в догонялки. Казалось, его раздражало, что я, как хвостик, всюду пыталась следовать за братьями. Но, если меня ктонибудь обижал, обязательно заступался и колотил обидчика.

А вот Мир всегда с удовольствием проводил со мной время. Он защищал меня от Мара, охотно играл хоть в куклы, хоть в песочнице.

Практически каждый день он читал мне книжки и рассказывал сказки, которые придумывал сам. Сказания о лесных жителях, добрых ведьмах и людях, умеющих превращаться в животных. Чаще всего в медведей.

А еще про огромных драконов, парящих в небесах, злобных монсОгров и молодую могущественную ведьму, которая заступалась за угнетенный горный народ, помогала животным и стала властительницей трех миров – Ясномира, Другомира и Болимира. Я всегда удивлялась его фантазии.

Вдруг вспомнила, как в шестилетнем возрасте спросила братьев, кто такой умалишенный брехун? Мар изменился в лице и процедил: “Где ты это слышала?” Я ответила, что подслушала, как соседские мальчишки назвали так Мира.

Мар тогда яростно надавал им тумаков, а потом папа долго что– то ему наставительно говорил, а он хмурился. А после этого брат умолял Мира не говорить больше ни с кем о Другомире. Не все, мол, верят в сказки.

Я же просто обожала эти его сказки больше всего на свете.

Братья были так похожи внешне, и такие разные по характерам. Но оба были добрые, храбрые и всегда готовые прийти на помощь любому, кому она потребуется.

Также, как и папа… Папа – высокий, крепкий и красивый русоволосый мужчина с большими карими глазами. Я так тосковала по ним! И, возможно, именно сейчас я с ними встречусь…

Неожиданно в голове ниоткуда стал доноситься тембр папиного голоса. Я насторожилась. Звуки стали более отчетливыми, и я смогла различить слова. Слова папиной песни…

“Путь-дорожка ты лесная,

Дух, что сторожит в тени,

Сила врат переносная

Меня к дому поверни…” – услышала явственно.

Я растерянно огляделась по сторонам, но никого рядом не оказалось. Я по–прежнему была одна, в охваченной планеменем комнате. Смирившись со своим положением, затянула вслух, любимые с детства напевы:

“Гостем я к тебе пришла.

Отпусти ж домой меня.

Ночка силы все сожгла,

В путь-дороге в сон клоня…”

Внезапно родной мотив смолк. Бархатистый тембр папиного голоса сменился оглушающей тишиной. Я резко открыла глаза и не могла понять, почему неожиданно стало темно? Куда вдруг исчез огонь?

Немного поразмыслив, поняла, что лежала в своей кровати. А темно, потому что еще ночь на дворе.

Сон. Это был всего лишь сон. Впервые. За все то время, что я жила у Бежаны, ни разу не видела снов. А, может быть, я просто не помнила, что мне что–то снилось. Но это… Все было так реально.

Я стремительно вскочила с кровати и подбежала к окну. Там, на подоконнике стояла свеча. Я зажгла ее и поднесла к своим ногам. “Нет, так я ничего не смогу увидеть!” – подумала раздраженно.

Снова подошла к кровати, присела и задрала подол ночной рубашки кверху. В тусклом свете свечи стало понятно, что с ногами моими все в порядке. Ни ожогов, ни красных следов или отметин, ни боли…

“Дура! Это же был сон!” – ругая себя, я затушила свечу, осторожно поставила ее на пол и снова улеглась в кровать.

Думая о том, что лучше уж никаких сновидений, чем такие, снова погрузилась в сон.

ГЛАВА 5

Ласковое утро нежно разбудило меня, осторожно погладив щеку приветливыми солнечными лучами, как бы оповещая о том, что начался новый день и пора вставать. Я еле разлепила, распухшие от ночных рыданий, веки и, сладко зевнув, потянулась. Выбираться из любимой теплой постельки никак не хотелось. Было ощущение, что на это просто нет сил. Но на самом деле, элементарно, не было никакого желания.

“Лень губит людей…” – неожиданным вихрем пронеслись в голове строгим напевом, вспомнившиеся, так некстати, слова Бежаны. Даже при своем отсутствии она заставляла меня делать то, что нужно. Ну, что за женщина!

Я закатила глаза в знак протеста, словно старуха сейчас стояла надо мной, сердито подбоченившись, и нехотя присела. Раздраженно огляделась, размышляя над тем, чем заняться в первую очередь? Недовольно цокнув языком, как будто ведьма могла видеть мое возмущенное лицо, я поднялась и поплелась приводить себя в божеский вид, вслух ворча на невыносимо занудную старуху, которая настолько приучила к своей надоедливой манере заставлять выполнять все, когда и как ей необходимо, что я не в силах была лодырничать дальше.

– Иду уже… Полежать не дашь… – бухтела я, осознавая, что продолжать лениться уже просто нельзя.

Первые два дня после исчезновения Бежаны я полностью проплакала. Просто сидела на кровати и ревела навзрыд, жалея себя. Умудрилась даже обойтись без еды – ни завтракала, ни обедала и ни ужинала. Вообще. Видимо, поэтому и силы совсем иссякли. Как ни пыталась воззвать себя к разуму, ничего не выходило. Маленькая девочка во мне все равно брала верх, и я снова и снова заходилась в рыданиях, а потом ненадолго засыпала.

На третий день я все–таки поняла, что слезы ронять бессмысленно. Надо брать себя в руки и заниматься домашними делами, как обычно. Когда ведьма вернется, то по головке не погладит за то, что раскисла и забыла – в доме–то есть дела и они не терпят запустения.

Поэтому, я быстро собрала вещи по всей избушке и затеяла большую стирку. Хотя, честно говоря, не все они нуждались в этом, но мне нужно было отвлечься от дурных мыслей и подольше не думать о них. Но, отправляясь спать, все равно проревела всю ночь, не смотря на дикую усталость.

А вот, на следующий день, то есть сегодня, я решила провести уборку в хате. Да и в саду надо бы. Но это потом. Может быть, даже завтра. На вряд ли мне хватит сил. А сейчас…

Обреченно вздохнув, я набрала воды из кадушки в ведро, призвала себе в помощницы швабру и направилась намывать полы в, ставшей уже родной, избушке.

Как только мокрая тряпка коснулась пола, в голове родилась мелодия. Я мурлыкала ее себе под нос, но, как–то незаметно для меня, сложились и нужные слова. Я зачарованно начала напевать их вслух: “Ты, волшебная моя вода–водица, Чистая, холодная и ключевая.

Силы даешь, стоит только умыться.

В радость работа с тобой бытовая.

Я словами песни тебе помогу.

Ты лишь грязь отмой и запах убери.

Пусть повеет сеном на стогу,

Речкой быстрой затхлость забери.

Пусть швабра по полу ветром летит

И эту пыль вековую всю соберет.

Дай грязи сполна. Пусть мощь мою ощутит

И приятную свежесть по дому несет.

Швабра волшебная, дом чистый, как небо.

Все по местам так легко и чудесно.

Как из печи запах вкусного хлеба,

Пусть разнесется по комнатам песня…”

Под эти мелодичные напевы я совершенно не заметила, как справилась, казалось бы, с нелегкой на первый взгляд привычной задачей, абсолютно беззаботно, словно просто потанцевала. На душе стало радостно и тепло. Уборка воодушевила, что было невероятным. Обычно она меня угнетала и забирала все силы, опустошала. А сейчас… Сейчас подарила прекрасное настроение.

Я довольно оглядела безукоризненно чистые полы повсюду. Виды сверкающего покрытия очаровывали своей безупречностью. По–моему, никогда еще они не были такими тщательно отмытыми, совершенными. Гордость за свою работу придала мне сил, и я твердо задумала навести порядок и в ведьмином чулане.

Больше всего я терпеть не могла убираться в этом помещении, а надо. Здесь было множество деревянных полок на старых бревенчатых стенах, а на них стояло просто несметное количество бабкиных волшебных снадобий. Прибиралась я здесь всего три раза. Бежана знала, как я не любила это делать, и, хоть и постоянно ворчала о том, что я ленивая негодница, однако, практически всегда прибиралась в кладовой сама. В этой каморке и в дальнем амбаре.

Ну, если уж у меня так замечательно вышло с полами, значит и до кладовой обязательно нужно добраться. Не зря же я такую чудесную песню придумала! Помогла покрытие полов до блеска довести, справится и с чуланом!

Я поставила швабру в углу кладовой и принесла сюда миску с ключевой водой, да чистую тряпку. С серьезным видом прислонила палец к губам, задумавшись.

“Сперва надо разгрести баночки на полках, стены помыть, а потом и пол!” – деловито заключила я и принялась за работу, мысленно подбирая уже новые слова своей волшебной песенки:

“О, вода–водица! Капли твои это чудо!

Стекают по стенам они и дарят дому уют,

Безупречную чистоту оставляют повсюду

И пыли прижиться на полках капли твои не дают.

Вот и сияют полы светом радостным, чистым.

Реки совершенной чистоты текут по дому.

Наш быстрый ручей с его дном каменистым

Тебе помогает, а ты – делу благому.

Ты, как река несешь людям мир и покой.

И наша признательность течет к тебе быстрой рекой.

Швабра волшебная, дом чистый, как небо.

Все по местам так легко и чудесно.

Как из печи запах вкусного хлеба,

Пусть разнесется по комнатам песня…”

Закончив, я не могла наглядеться на завораживающий результат своего труда. Загляденье просто! Пританцовывая, поспешила с уборкой и в дальний чулан. Надо торопиться, пока не растеряла весь настрой.

Все это время я старалась шибко не думать о лачуге, понимая, что могу попросту полениться привести и ее в порядок. Сколько лет жила у Бежаны, а не была в амбаре с тряпкой ни разу. Заходила только тогда, когда ведьме нужны были готовые отвары или засушенная травка из ее запасов, но, несмотря на мою врожденную неуемную любознательность, копаться в этой чертовой прорве склянок и полотняных мешочков, желания у меня никогда не возникало. А, вот сейчас… Сейчас просто необходимо протереть пыль, вымыть полы, в общем, придать свежести и здесь.

Вооружившись чистой тряпкой, которую сполоснула после уборки, и миской с теплой водой из кадушки в одной руке, а в другой шваброй, я поплелась к дальней кладовой. Отворила старую, покосившуюся от времени дверь настежь, и вошла внутрь.

“Так! Начну, пожалуй, с левой стены…” – мысленно сказала себе я. И начала напевать полюбившуюся волшебную песенку:

“Ты, волшебная моя вода–водица,

Чистая, холодная и ключевая

Силы даешь, стоит только умыться.

В радость работа с тобой бытовая.

Я словами песни тебе помогу.

Ты лишь грязь отмой и запах убери…”

В таком приподнятом настроении и, полная воодушевления, за стиркой и уборкой незаметно пролетело несколько дней.

***

Зайдя в кладовую, я огляделась. Продукты вот-вот норовили закончиться, а где их брать, даже не представляла. Старуха всегда сама заботилась об этом, откуда она доставала крупу, овощи или муку, мне было неизвестно.

На мои вопросы еще в детстве бабка строго осекла: “Твое дело сейчас ученьем овладеть, умениями. А как назначенный срок подоспеет, поймешь и это.”

Я вздохнула и, прихватив пахучую травку, поплелась на кухню. Сделав себе живительный отвар из чабреца, душицы и мяты, в котором так нуждалась все это время, проведенное в одиночестве, я сидела на кухне и лихорадочно думала над сложившейся непонятной ситуацией. Снова и снова заставляла себя успокоиться и постараться рассуждать логически. Бежана – ведьма, знахарка. А значит, она могла поспешить на помощь, неожиданно потребовавшуюся от старухи. Да, в гости к нам заходил только Семен, но люди должно быть знали, где она живет и пришли к ней сами. Предупредить она меня просто не успела. Вот и все. Но пролетело уже одиннадцать дней, а Бежана так и не вернулась. И это настораживало.

“И Семен тоже не заявляется, как назло… – сердито проворчала я, повернув голову к окну. – Неужели он имеет представление, куда направилась ведьма? А, может, именно поэтому и не приходит? Может, он с ней поплелся?”

От этой, внезапно появившейся мысли, я скривилась: “Если это так, то грош цена ему как другу! Я же не в курсе, куда они оба подевались! И Бежана тоже хороша! Могла бы, хотя бы записку оставить!”

Да нет, не мог Семен бросить меня. Не похож этот мужчина на бесчувственного чурбана. Думаю, что за это время, не только он мне стал близким человеком, но и я ему тоже. А он не из тех, кто бросает друзей.

“Черт! Ну, где же старуха? – простонала я, нервно теребя руки, откинулась на спинку стула и возвела глаза к потолку.

Так и сидела, задумавшись, перебирая в голове варианты мест, где могла быть ведьма, и не заметила, как отвар в стакане совсем остыл. Холодный пить не хотелось, поэтому я встала и собиралась уже сделать себе новую порцию напитка, как в дверь постучали.

– Годана! Можно мне войти? – обеспокоенно заговорил за дверью Семен.

Услышав его встревоженный голос, обрадовалась так, что совершенно позабыла про отвар. Резко вскочила со стула и чуть не снесла напрочь стол, когда полетела к двери, проверить, не показалось ли мне это. К счастью, на пороге действительно появился мой старый друг.

– Семен! Я так ждала тебя! – почти рыдая, заголосила я.

– Что случилось? Где Бежана? Ее запах почти полностью пропал. Лес стал пахнуть только лесом. То есть… – мужчина вдруг испуганно уставился на меня и замер неподвижно.

– Она пропала! Уже одиннадцать дней я не знаю, куда она подевалась! Мы сушили ясноцвет и внезапно она отправила меня на дальнюю поляну за чабрецом. Дескать, ей срочно понадобился живой. Меня это насторожило, но пререкаться я не осмелилась, ты же ее знаешь. Замучает тогда своим ворчанием. А когда я вернулась, ее… – начала я сбивчиво объяснять, почти заученную тираду, которую столько дней прокручивала в голове, чтобы рассказать Семену все быстро и кратко, и в то же время, старалась ничего не упустить. Но вдруг замолчала, когда суть сказанного собеседником стала до меня доходить, и в шоке уставилась на него. – Погоди… Что ты сказал? Ее запах исчез? В каком это смысле?

– Я… Я… Я имел в виду… Я просто имел в виду, что животные находят друг друга по запаху! Вот! И я хотел сказать, что Бежаны уже так давно нет, что даже звери не найдут. Вот! – скороговоркой залепетал мужчина, нервно хихикая – явно занервничал.

– Но о том, что Бежана пропала, я сказала тебе уже после этого… – я посмотрела на него с подозрением. Семен заозирался по сторонам и хотел что–то ответить, но только пожал плечами и вздохнул. Я решила, что он действительно мог догадаться, что ведьмы нет. Не представляю как, но мог же. – Ладно, забудь. Я просто вся издергалась за это время. Вот, наверное, и придираюсь к словам.

– Да все в порядке! Конечно, ты переживаешь! Это нормально, – мне показалось, что он облегченно выдохнул и успокоился.

– Ты не знаешь, куда она могла запропаститься? Может, в Светобаск ушла? Когда знахарка отправляется туда, то на дорогу обычно уходит чуть больше двух недель. Может, за помощью позвали? Как думаешь, она скоро вернется? – с надеждой в голосе, почти умоляя, предположила я и вопросительно посмотрела на Семена.

– Я не знаю, Дана… Правда… Будем надеяться, что это действительно так, – пожал плечами он.

Но я заметила обеспокоенность на его задумчивом лице, точно он что–то заподозрил. Однако, спрашивать об этом не стала. Возможно, мне и правда показалось.

– Ой! Вот дуреха! Проходи на кухню… Извини, я как–то не сообразила, что мы стоим в дверях, – сказала я, смущенно улыбаясь.

– Да ничего! Не переживай ты так. Я все понимаю. Нелегко тебе было. Да и я, в общем–то, на пару минут. Так, заскочил узнать, как у вас дела? А тут такие дела… – попытался Семен отшутиться, как всегда, но тревога на его лице никак не давала мне покоя. Он, явно, о чем–то догадывался. Но о чем?

– Ты прав. Мне безумно одиноко сейчас… Я устала думать над тем, что случилось. Устала надеяться, что все скоро выяснится. А вдруг нет? Неизвестность пугает и выматывает! Каждый день я отчаянно пытаюсь понять, что вообще происходит? И чего дальше ждать тоже устала! – чуть не плача, пожаловалась я другу. Но предательская слеза все равно скатилась по щеке, как я ни старалась ее сдержать.

– Ну что ты… Потерпи немного. Все, обязательно, наладится, – ласково произнес Семен, погладив меня по голове. И, подмигнув, проворковал. – Красивым девушкам не стоит плакать.

– Да каким еще красивым? Придумаешь тоже… Куда мне, например, до мамы? Вот она – точно красавица! Была. Наверное… – я попыталась проглотить комок в горле, внезапно подступивший от мысли, что мамы уже скорее всего нет. – А я… Ну посмотри – не такая уж высокая, глаза черные как смоль, толстая!

– Ну ты даешь! – засмеялся мужчина. – Ты себя в зеркало–то видела? Какая ты толстая? Ты чего? Ну да, не доска! Так это же прекрасно! Не высокая? Отлично! Кому нужны жердины? Глаза черные? Да таких прекрасных глаз я в жизни не видел! В них же пропасть можно, как в бездне! Ну, может, и неудачное сравнение, но пропасть можно однозначно. А волосы? Как ты могла забыть про свои восхитительные черные блестящие волосы? Длинные и густые. Всегда хотел узнать, тебе коса твоя голову назад не оттягивает? – игриво поинтересовался Семен и весело подмигнул.

– Да ну тебя! – отмахнувшись от него, сделала я вид, что обиделась. Хотя, на самом деле, мне было безумно приятно понимать, что он действительно считает меня красивой. Может, я правда красива? Мне хотелось в это верить, потому что доверяла ему. – Ты зайдешь еще? Когда? – Конечно! Думаю, что смогу вырваться через пару дней, может через три. Ну или четыре, максимум. Может, и Бежана уже возвратится к тому времени… – задумчиво произнес мужчина.

– Ясно… Хорошо. Буду ждать, – вздохнула я и с грустью добавила. – Вас обоих…

Семен снова взглянул на меня с беспокойством, но ничего не ответил. Затем он привычно погладил меня по голове, попрощался и вышел за дверь. А я осталась стоять на пороге.

А потом ступила на крыльцо и долго еще смотрела, как он отдаляется от дома, пока совсем не скрылся за деревьями.

ГЛАВА 6

Проводив Семена, я вернулась на кухню и еще долго пребывала там, размышляя над нашим разговором. Просидела, наверное, полночи, пока глаза не начали слипаться, тяжело вздохнула и поплелась ложиться спать.

Снов не видела. Никаких. Но спала тревожно. За ночь просыпалась несколько раз. Мне все чудилось, что я в доме не одна. Будто кто–то незримый наблюдал за мной. От этого ощущения мурашки бежали по коже.

Когда в очередной раз я резко открыла глаза и села в кровати, явно ощутила чужой пристальный взгляд, пронизывающий холодом с головы до ног. Я осторожно встала и зажгла свечу, нащупала на столе нож, что всегда был при мне, сколько помню себя у Бежаны, и, уже выставив перед собой исчерченное защитными знаками лезвие, обошла комнату полностью, тщательно освещая все углы, но, конечно же, ничего подозрительного не обнаружила.

Успокоившись, поставила свечу рядом с кроватью так, чтобы видеть то, что меня окружает и снова улеглась, припрятав заветный ножичек под подушку на всякий случай. Так будет надежнее. Поворочавшись еще немного, окунулась в царство Дарсониса, бога сновидений и грез.

Утром, когда солнечные лучи ласково коснулись моих век, я открыла глаза и несмотря на то, что совершенно не выспалась, с радостью вскочила с кровати.

Быстро умывшись, причесавшись и позавтракав остатками каши, задумалась: “Муки и пол–трети пуда не наберется. Яиц, как и молока, давно нет, картошка и репа еще два дня назад закончились. Про мясо даже говорить нечего. Только сала маленький кусочек сиротливо смотрел на меня, когда я в подполе съестное искала. Что же делать? Как запасы пополнить? Неужто в деревню топать? А если Бежана вернется, да с промыслом?”

Я растерянно оглядела кладовую. Ответов на вопросы не было и нестерпимо хотелось разреветься от бессилия, но я смогла укрепить волю и собраться с духом.

Как только справилась с волнением, сразу же заприметила в углу каморки неприметного вида ящичек. Небольшой, но очень похожий на тот, что хранился на чердаке. Я несмело направилась к нему.

“Интересно, как же я раньше его не замечала? – озадачилась я и тотчас себя одернула. – Конечно, не видела его! Я же сюда и заходила, разве что за требуемыми бабке травкой да снадобьями. Некогда разглядывать было.”

Осторожно погладила шероховатую крышку и, предполагая, что и он заперт на ключ, с усилием приподняла ее. К моему изумлению, верхнее деревянное покрытие поддалось и, звучно скрипя, открылось. Моему взору предстало пустующее дно, где одиноко лежало одно куриное яйцо. Только чудное оно было – ярко-зеленое в красную крапинку.

“Вот же ж, Бафос меня забери! – опечалилась я и в растерянности присела на полку рядом. – Ну а что ты хотела там увидеть? Книгу колдовскую? Свитки с рецептами мазей и зелий?”

Я вздохнула и покрутила в руке удивительное яйцо. С голоду до возвращения ведьмы не помру, конечно, но тайну припасов разгадать надо.

“Не помру… Если Бежана скоро вернется, то не сгину, а если… – все же пустила слезу и умоляюще промолвила, не сводя глаз с яичка. – Помоги мне!”

В сию секунду в мыслях закрутилась новая мелодия и я, как зачарованная, затянула песню, вставляя слова между всхлипами:

“Как ветер по полю несет семена,

Как дождь поливает проросшие всходы…

Так дай мне вкусить твои блага сполна

И вспять повернуть все съестные расходы!

Клянусь – равновесия я не нарушу!

Верну, там, где надо долги я с лихвой!

И гнев за деяния злые обрушу,

Повинный ответит за все головой!

Ты дай мне яиц, овощей и муки…

Кувшин молока мне пожалуй для силы…

Крупой одари, ну а живки пучки

По дому висят уж, на днях приносила…

О, кладезь благая! Ты кормишь весь лес

Меня ж накорми, нерадивую деву.

Я сердце свое отворю для чудес…

И от посторонних я скрою напевы.”

Когда мотив смолк, я, покачав головой, приподнялась и положила яйцо в карман платья. Странное оно, но раз у старухи в припаснике оказалось, значит есть можно. Повернулась, чтобы захлопнуть крышку и окаменела. Ящик был полон. Мука, крупы и небольшой жбан с молоком вызвали у меня шок. Рядом с молоком расположилась миска с яйцами.

Не веря своим глазам, я осторожно потрогала съестные припасы.

“Этого просто не может быть! Я, наверное, сплю… – решила я и ущипнула себя за бок. – Ох! Больно! Значит, не сон. Тогда как?”

Я не понимала, что же такое только что случилось и каким образом появились продукты. Постояв несколько минут, сообразила, что Бежана пользовалась этим приспособлением, чтобы раздобыть запасы еды. Она же ведьма! Вот поэтому и мне ничего не рассказывала.

“А как же я смогла? – все равно не понимала. – Хотя, я же тоже ведьма, видимо, заветные слова в песне пришли сами.”

Крепко обрадовавшись, я нагребла необходимого для утреннего стола, достала из кармана волшебное яичко, подмигнула ему и вернула на место, а затем снова повернулась к ящику.

“А мяса почему-то нет… У Бежаны оно всегда в избытке было… Она что – сама охотилась? – дошло вдруг, и я осуждающе поежилась. – Ну уж нет! Ни за что не стану убивать кого бы то ни было!”

Принесла припасы на кухню и решила сразу же заняться домашними хлопотами.

Пока в очаге трещали дрова и румянились шкварки на сковородке, дожидаясь яиц, дом снова наполнился такими привычными звуками. Мне казалось, что Бежана вот–вот войдет в избу и снова разразиться укорами да упреками в адрес нерадивой ученицы.

А я сейчас была готова слушать эти ее замечания и слушать. Лишь бы голос наставницы разорвал, ставшую зловещей, пронзительную тишину. Мне до ужаса, до мурашек по телу хотелось поболтать с кем-нибудь, рассказать о ночном происшествии. Да просто, хотя бы послушать, о чем судачат в деревне. Одиночество и неизвестность уже сводили с ума. Не помогали даже домашние заботы.

Решив начать с мытья полов в доме, я намочила тряпку и вспомнила вчерашние напевы, доставившие удивительную радость от работы. Как только взяла швабру в руки, в мыслях снова закрутились слова той волшебной песни, которая так изумительно помогала мне при уборке.

Пусть петь мне сейчас было не для кого, но это разбивало гробовую тишину. Я улыбнулась и затянула звонким голосом:

“Ты, волшебная моя вода–водица,

Чистая, холодная и ключевая

Силы даешь, стоит только умыться.

В радость работа с тобой бытовая…”

Весело порхая по избушке, я с большим удовольствием отмывала своим оружием против грязи пол и становилась все счастливее оттого, что ненавистное когда–то занятие, теперь приносило мне такую радость.

“Как из печи запах вкусного хлеба,

Пусть разнесется по комнатам песня…”– напевала я вслух.

Когда же, расправившись с уборкой, я хотела передохнуть, поняла, что и не устала вовсе. Поэтому сразу же занялась и стиркой. Оттерев от пятен, пыли и разводов все, что хотела, поспешила приготовить обед. Закончив и это дело, уже намеревалась поесть, но неожиданно для себя обнаружила, что из–за переживаний от пропажи Бежаны, почти полностью опустошила наши запасы душицы и мяты.

“Непорядок! Так не пойдет! Надо срочно идти на сбор, не то попадет мне, когда бабка заявится. Если она, вообще, вернется… – противная едкая мыслишка пролезла в голову, а я ведь с таким трудом заставила себя не думать о плохом! Непрошенные слезы собрались уже покатиться из глаз, но я смахнула их прежде, чем им это удалось. – Не время нюни распускать!”

Но настроение уже было испорчено. Я расстроенно опустилась на стул и невидящим взглядом уставилась в окно. Нужно учиться принимать обстоятельства, какими бы они ни были, иначе, я так и буду продолжать киснуть.

“Родные мои! Помогите мне, если… Если вы меня слышите…” – сглотнув ком, подступивший к горлу, прошептала я.

Внезапно в голове зазвучала папина песня:

“Путь–дорожка ты лесная,

Дух, что сторожит в тени,

Сила врат переносная

Меня к дому поверни.

Доведи меня до хаты,

До родной моей печи…”

Мгновенно почувствовав прилив сил, я обрадовалась и быстро вскочила на ноги. Надо использовать эту возможность во благо.

“Душица сама себя не соберет! – пошутила я мысленно и, постояв еще с пару минут, решительно направилась в кладовую. Там положила в карман к ножу несколько полотняных кулечков для трав, взглянула на чудесный ящичек и задумалась. – А без мяса тяжко мне будет. С ним-то все сытнее.”

Пожав плечами, я направилась к выходу. Затворяя за собой дверь, заприметила у порога ожидавшую кого-то волчицу. Ту, что как-то спасала от капкана, а несколько дней назад и волчонка ее в овраге от корней липы освободила. Она, завидев меня, медленно склонила голову и подняв, повернула ее набок. Я непонимающе уставилась на нее, глазами ища капкан или еще что-то похожее, но ничего не обнаружила.

Нерешительно стала спускаться, а волчица, радостно фыркнув, снова опустила голову, взяла что-то в пасть и, подойдя ко мне ближе, положила на ступень крыльца тушку русака.

“Вот так да! – изумленно подумала я и, благодарно поклонившись дарительнице, подняла преподнесенную мне добычу.

– Это мне?

– Уф! – мотнула головой волчица.

– Спасибо, – поднесла я руку к груди.

Серая еще раз поклонилась, и довольная убежала в лес. Я ошеломленная провожала ее взглядом, а потом вернулась в дом и отнесла дар в подпол. Озадаченно постояла пару минут в сенях и отправилась на сбор.

Сначала шла бодрым решительным шагом, направляясь к своей любимой лужайке, что располагалась сразу за орешником. Там всегда росла самая ароматная, на мой взгляд, душица. Моя любимая! Но, спустя несколько минут, шаг мой замедлился, и я поймала себя на мысли, что просто прогуливаюсь по лесу, наблюдая перешептывание деревьев на ветру, подставляя нежным воздушным потокам лицо.

По дороге обращала внимание на большие вековые сосны. Вот белки устроили на одной догонялки. Эдакие проказники! Сверкали яркими рыжими пятнами то справа, то слева, то в самой кроне, а то, почти спускались по мощному стволу на землю. Хоть бы меня постеснялись, что ли! Озорники!

А вот ежик раздобыл где–то яблоко, зеленое еще совсем. Пыхтит недовольно, но тащит на себе, спешит скорее домой! Запасы, видно, готовит. Не то, что рыжие сорванцы! Брали бы с него пример. Нет, поиграть им сейчас важнее!

Глядя на все это, улыбнулась. Хорошо в лесу! Спокойно…

Птицы, не переставая, пели свои веселые песни. Где–то из всего гула птичьих голосов выделялась кукушка. Дятел на соседнем от меня дереве молотил своей маленькой головкой, казалось, без устали. Я орала песню папы во всю глотку, совершенно не заботясь о том, что меня может кто–то услышать – некому… Разве только эти самые пичуги. Но, им–то можно. Все равно, даже они пели свои трели для кого–то. Точно не для себя. И не для меня. Мне стало грустно.

“Эх, мне бы друга… Может, зверушку какую завести? Например, можно у волчицы кутенка попросить… – с воодушевлением подумала я. Но, сразу же спохватилась и опечалилась. – Хотя, если Бежана воротится, выгонит нас обоих. У нее какая–то странная непереносимость волчьей шерсти, да и Семен сразу становился необычно непохожим на себя, когда вдруг “чуял волчий дух”, как он выразился как–то раз…”

Я вспомнила, как однажды чуть не притащила в хату беременную волчицу, попавшую в капкан. Хотела тогда расспросить, откуда в наших краях опасным ловушкам взяться, но не успела. Семен с ведьмой отвар в то время пили на кухне, а я, раскрасневшаяся от быстрого бега, с выпученными от возмущения и страха за бедолагу глазами, вбежала в нашу спасительную избушку, как я тогда думала. Но Семен сразу же скорчил недовольную гримасу, принюхиваясь, а Бежана, поглядев на него, сердито стала меня бранить. Вытолкали оба взашей! Я, конечно, удивилась такой перемене в обоих, но бороться с ними было некогда. Сама освободила несчастную и умудрилась приволочь тяжелое для меня животное в амбар. Пришлось бинтовать лапу волчицы в дальней кладовой. Сначала думала, что неудобно там будет, но оказалась не права. На самом деле в старом сарае было даже сподручнее: и ткань, и примочки – все под рукой.

“Эх! Волчонка точно нельзя!” – заключила я грустно.

И тут вдруг, совсем недалеко, раздалось отчаянное тресканье. Я нерешительно остановилась и внимательно прислушалась. Может быть показалось? Нет, снова: “Треск–треск–треск!” Это голосил птенец! Судя по звуку, скорее всего вороненок. Я растерянно осмотрелась по сторонам, чтобы выбрать правильное направление и скорее побежала на звук.

Внезапно все стихло. Остановившись, я снова стала встревоженно оглядываться. Опять послышался жалобный треск! Я рванула на звук со всех ног, пока он снова не затих. Подлетев к старым огромным соснам, увидела небольшого вороненка, который, судя по всему, выпал из гнезда.

Осторожно подойдя поближе к птенцу, я ласково проговорила: “Ну что ты, маленький? Не плачь. Давай вместе поищем твою маму?”

Вороненок уставился на меня удивительно умным взглядом и то наклонял головку набок, то снова выпрямлял. Как будто внимательно меня слушал! Так, словно понимал, что я ему говорю.

Когда я подняла голову наверх, то заметила, что на высоте метров пяти на сосновых ветках лежит перевернутое боком гнездо, явно держащееся между ними. И никого рядом!

“Мда, там явно никого нет, – подумала я и опустила голову вниз, осматривая пространство под деревьями. А потом снова оглядела могучие стволы и хвойные кроны. – И родители не горланят, сидя на ветках или летая вокруг сосен. И не бегают в суматохе возле своего дитятка, охраняя его от хищников. Значит, скорее всего, случилось страшное…”

Я с сочувствием посмотрела на вороненка и сказала: “Ну что ж, выходит, теперь будем жить с тобой вместе.”

И улыбнувшись, я аккуратно взяла несчастную птаху, оставшуюся без попечения родителей, на руки. Значит, я буду за ним присматривать и заботиться.

Сбор необходимых мне трав, решила отложить до завтра. Ну, или на пару дней. Пока хватит, а скоро все равно наберу и высушу. А если Бежана браниться станет, объясню ей, почему не доделала задуманное до конца. Она поймет. Должна понять. Сама же с детства меня учила – не бросать никого в беде! Особенно братьев наших меньших. К тому же, она знает, что я никогда не пройду мимо несчастья.

“Как же мне тебя назвать? – задумалась я, растерянно блуждая взглядом по тропинке. – Не можешь же ты быть безымянным. Может, Тихон? Нет. Тарас? Тоже нет. О, Богдан! И правда, Богом ты мне дан, Богдан!”

От того, что сумела подобрать подходящее имя для вороненка, я просияла: “Теперь–то не одна!”

“Ты, Богдан, возможно, тоже сирота. Как и я,” – от воспоминаний о семье и ее возможной потере на глазах проступили слезы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.