Лили Харрис
Пепел. Хроники Риада

Задолго после

В чёрном глянце стёкол и стульев зелёные кудри плетистых растений на полках шкафов казались особенно свежими; гирлянды светильников под блестящим потолком заливали кафетерий при книжном магазине ярким золотистым светом. Нередкие посетители улыбались, общались, выходили и заходили, озабоченно оглядываясь и зачем-то проверяя длинные чеки. Пахло жареными кофейными зернами с ноткой табака; сидя в углу одного из шоколадных кожаных диванов в зоне отдыха, Руби сосредоточенно печатала тезисы к своей следующей лекции, время от времени поднимала голову и надолго терялась в наблюдении за случайными посетителями.

Она любила наблюдать за людьми. В центре ли города, на окраине ли провинции, в гуще ли толпы, в одиноких прогулках ли по причалу – они всегда спешили, шли бесконечным потоком, чем-то непременно занятые, возмущались или радовались, но неизменно шумели. Руби улыбалась, наблюдая за ними. Её всегда окружали люди – такие разные. Богатая история в каждом из них, в их облике, в диалекте. Девушку никогда не мучила жажда узнать их ближе, но наблюдать… наблюдать она могла подолгу.

Отведя взгляд от инсталляции книг, в хаотичном порядке развешенных прямо над лестницей, ведущей вниз, Руби вернулась к ноутбуку и бросила взгляд на часы: Рэй снова опаздывал. Уняв легкую тревогу – девушка всегда она мучила, если молодой человек задерживался хоть на несколько минут, – Руби попыталась погрузиться в конспект лекции. У неё это получилось, и ещё четверть часа протекла совсем незаметно.

Рэй появился, как всегда, бесшумно и по привычке осторожно присел напротив, положив ладони на колени. Чуть склонив голову, молодой человек несколько минут рассматривал сосредоточенное лицо девушки, её золотисто-каштановые локоны, гибкие пальцы, бегавшие по клавиатуре. Шоколад округлых глаз в охре пушистых ресниц и россыпь веснушек на тонких скулах и крыльях правильной формы носа придавали облику девушки невинное очарование, радовали взор нежно-розовый перламутр блеска на губах и легкий румянец на бледных щеках, плавная линия подбородка и точеная шея в вырезе черной блузки. Изредка глаз и изгиба губ безмолвно взиравшего на неё Рэя касалась мимолётная, тёплая и лукавая улыбка. Он виновато усмехнулся, когда Руби подняла голову.

– И давно ты пришёл? – попыталась изобразить недовольство девушка.

Получилось плохо: она никогда не могла скрыть своей радости от новой встречи. Во взгляде её смешались облегчение и добровольная капитуляция, она закрыла все окна на экране и отодвинула ноутбук.

– Будешь кофе?

– Нет, – качнул головой Рэй. – Пойдём, если ты закончила.

Он встал с дивана – длинный, худой, с острыми коленками и плечами – и движением головы отбросил назад падавшие на лицо волосы. Руби поневоле вспомнила слова подруг, не понимавших её преданной привязанности к Рэю: «Что ты в нём нашла? Он же… Он на фрика похож». К своему удивлению девушка никогда не чувствовала обиды и возмущения от нелестных эпитетов. Рэй и вправду был необычным. Чёрные волосы его, доходившие до плеч, слишком густые, вьющиеся, вечно нечёсаные, спутанными волнами скрывали глаза; скулы на узком лице выступали чересчур отчётливо, и добивали впечатление бледность лика и нос с круглым кончиком, казавшийся слишком длинным для такого лица, особенно, если смотреть в профиль. Привычка одеваться в чёрное делала молодого человека похожим на панка, но Руби видела за ней растерянность. Увлечённый песнями, которые писал без конца, молчаливый, не тяготившийся ни одиночеством ни тишиной, Рэй, казалось, окружающего мира просто не замечал. И тем дороже были для девушки разделённые с ним вместе мгновения. Тёплые улыбки, которые он ей дарил, трогательные знаки внимания.

Руби не могла пожаловаться на то, что её любимый к ней невнимателен. Он был очень чуток. Знал о ней, о её переживаниях, с интересом расспрашивал, явно любил время, проведённое с ней вместе. Признания редко слетали с его губ, но девушке было достаточно его взгляда. За копной волос случайные знакомые не видели его глаза, но Руби знала, каким ярким было их сияние. Глубокие, чёрные, невероятно-живые, они, казалось, никогда не угасали, блестели интересом, жаждой жизни, лукавством, а временами любовью, в которой можно было утонуть. Девушка бесконечно любила глаза Рэя. Любила резкие линии его волевого подбородка, пухлые, как у юноши, губы. Незаметно для себя полюбила и его нескладную худощавую фигуру, и походку, и запах зелёного чая, которым всегда пахла его кожа. Но больше всего её очаровывал его голос – низкий, глубокий, бархатный, чувственный. У девушки неизменно сладко замирало сердце, когда она слышала его. Она не знала, любила ли Рэя из-за его голоса, или полюбила голос Рэя, потому что любила его самого.

Временами ей казалось, что на её долю отпущено слишком много счастья. И тогда она с тревогой спрашивала:

– А ты всегда будешь рядом?

Он всегда усмехался с иронией – не то над ней, не то над собой – и отвечал:

– Пока дышу.

– Ты завтра во сколько заканчиваешь? – спросил Рэй уже на улице, сбегая по ступеням крыльца.

Руби сбежала следом:

– Не жди меня завтра, я поеду к Пенни в клуб.

– Да ну? – он обернулся и подал руку.

– Я не собираюсь в бассейн, – с коротким смехом успокоила его девушка и прижалась к нему, обхватив плечо. – Мы с подругами хотим пробежаться по магазинам.

– А-а… – рассеянно протянул Рэй, тотчас забыв о предмете разговора.

Но Руби тронуло его беспокойство: он помнил, что она боится воды. Знал о кошмарах, в которых она раз за разом тонула, обхваченная чьими-то сильными руками. Девушка подняла на Рэя сияющий взгляд:

– Давай сегодня закажем китайской кухни.

– Терпеть не могу китайскую кухню, – скривился Рэй.

– А кто говорил, что в нём на треть китайской крови? – Руби с наигранным возмущением хлопнула его по плечу.

Молодой человек усмехнулся и наклонился, заглядывая ей прямо в лицо:

– Речь шла о корейской.

– Да? – виновато переспросила девушка.

– Угу, – закивал он.

Руби смутилась, но не подала виду. Рэй обычно шутил, что в нём на треть английской крови, на треть корейской и на треть инопланетянской. Матери он не знал, а отец Рэя не любил её вспоминать. И за его шутками девушка снова улавливала тоску.

– Прости, Рэйхан, – пробормотала она после недолгого молчания.

Смотревший на светофор последние десять секунд молодой человек недовольно цокнул:

– Хан Рэй я! Хан Рэй, – повторил он. – С чего ты придумала это имя?

– «Рэйхан» по-арабски значит «базилик», – мечтательно протянула Руби. – К слову, в одной из новелл «Декамерона» базилик – символ любви.

– Несчастной, если не ошибаюсь, – на светофоре зажегся зелёный, и Рэй утянул её за собой на другую сторону улицы. – Припорошила она своё сокровище землёй и посадила базилик на ней, и орошала влагою очей* (Джон Китс, «Изабелла, или Горшок с базиликом», пер. Сергей Сухарев), – задумчиво проговорил он. – Рэйхан… Хм, а мне нравится, – смилостивился он.

Девушка тепло улыбнулась и прижалась щекой к мягкой ткани его чёрного пальто.

***

Руби вышла из университета и плотнее закуталась в песочно-жёлтое пальто: дул пронизывающий ветер, беззастенчиво забиравшийся под её длинную клетчатую юбку. Девушка чихнула и поспешила к воротам через широкую площадку и раскинувшийся вокруг кампуса парк, усеянный тёмной карамелью и махагоном сырого опада.

– Ты скоро? – услышала она голос Пенни, ответив на звонок.

– Уже выезжаю.

– А Рэю сказала про наши планы?

– Да, но он и так занят: у него сегодня встреча с продюсером, – ответила Руби, стремительно выходя сквозь ворота. – О, мой автобус! – оживилась она, завидя огромную жёлтую машину, забитую людьми. —Я перезвоню, Пенни, – завершила девушка звонок и побежала к затекавшей в автобус толпе, гадая, хватит ли ей места.

К радости Руби, с трудом втиснувшейся между хихикающими студентками, дорога до фитнес-клуба была недолгой. Выброшенная на мостовую плотной стеной пассажиров, девушка чудом удержала равновесие на высоких каблуках и, довольная маленьким достижением, поспешила к вращающейся двери под бодрым: «Стройная фигура – залог лёгкой жизни».

Не раз бывавшая в фитнес-клубе вместе с подругой, которая тренировала не сокращавшуюся очередь девушек, Руби хорошо знала это здание. Поэтому, поразмыслив, она направилась прямо в огромный зал с просторным бассейном.

Зычный голос Пенни она услышала задолго до того, как увидела подругу, и заулыбалась, предвкушая весёлый вечер, который проведёт с ней и Джулией в торговом центре. Прохладный воздух зала был пропитан свежестью и запахом хлорированной воды; бликами плясали отсветы на голубых с белым стенах, и тянулся вверх высокий потолок. Руби остановилась возле двери, через которую зашла, и помахала заметившей её подруге. Отдав короткое поручение одной из девушек, Пенни зашагала к ней.

– Быстро ты, – заметила она, обняв подругу. – Дай мне пять минут, сейчас переоденусь, и выйдем.

– Да не спеши ты, – добродушно отмахнулась Руби. – Я и подождать могу.

– Как прошла лекция?

– Профессор похвалил за выбор темы, но студенты откровенно спали, – смеясь над собой, поведала девушка. – Впрочем, кого сегодня волнуют древние языки и исчезнувшие цивилизации…

Пенни покачала головой:

– Ты только не бросай, исследование классное.

– Работы невпроворот, – прагматично отметила Руби.

– Да ладно, Рэй у тебя неприхотливый, – усмехнулась подруга, – кормить не просит.

Руби грустно улыбнулась:

– Он просто забывает, что голодный.

– Парень точно не от мира сего, – закивала Пенни. – Хорошо, я пойду. Подожди здесь, я недолго.

Руби проводила взглядом подругу и выудила из кармана пальто зазвонивший телефон. Любимое имя на экране вызвало у неё улыбку.

– Рэйхан на проводе, – послышался глубокий баритон, когда она сняла трубку.

Девушка прижала ладонь к груди – туда, где сильнее забилось сердце, – и ласково отозвалась:

– Слушаю, Рэй.

– Ты с Пенни?

– Да, мы уже встретились, – Руби с восхищением проследила за изящным прыжком одной из девушек и неторопливо зашагала к краю бассейна.

– Ты же недолго сегодня?

Девушка нахмурилась: едва слышная тревога в голосе Рэя её удивила.

– Задерживаться не буду, – неловко пошутила она. – А что? Встречу отменили? – она остановилась у самого края, заворожённо наблюдая за рассекавшими гладь воды пловчихами.

– Нет, просто… – молодой человек помолчал. – Береги себя, хорошо? – попросил он, явно прощаясь.

– Конечно, – Руби улыбнулась. – Рэй! – позвала она, прежде чем Рэй завершил беседу.

– Да?

– Я люблю тебя, – тихо промолвила девушка и, как наяву, увидела его улыбку.

– И я тебя, Руби, – тепло ответил молодой человек. – Увидимся.

– Увидимся, – счастливо вздохнула Руби.

Она спрятала телефон в карман и продолжила наблюдать за пловчихами, не замечая, что плитка под её ногами сплошь мокрая от брызг. Впоследствии она не раз спрашивала себя, что это было: судьба или просто её глупость. Она не знала, чем произошедшее объяснили себе Рэй, Пенни и Джулия. Ей ещё долго не суждено было об этом узнать.

На зов вернувшейся в зал подруги она обернулась слишком резко, вся во власти любования теми, у кого хватало смелости погрузиться в пугавшую её среду. Среду, которая тотчас захватила её, едва, поскользнувшись, она рухнула в воду.

Хлынувшая в нос и рот влага, обжегшая носоглотку и горло, собственное схваченное в плен тело и тишина, вмиг поглотившая все звуки, – ожившим кошмаром девушку потянуло вниз. Последней мелькнувшей в сознании вспышкой перед тем, как Руби увлекло в мрак беспамятства, стала мысль, что есть что-то бесконечно фатальное в нелепости погибнуть, окруженной столькими спасателями.

Глава 1

Багровые глаза… Густой мрак, тихий плеск воды и холод тяжелой от воды одежды. Запах ила и сырая земля под ногтями…

Руби не могла прийти в себя, не понимала, видит ли эти страшные глаза во сне или наяву. Слышит ли взаправду полный тревоги зов: «ХынСаа! ХынСаа!». Утробное рычание коснулось ночи, отозвалось в теле неконтролируемой дрожью. Судорожно выдохнув, Руби потеряла сознание.

– ХынСаа! ХынСаа! Сюда! Я нашёл её, она здесь! ХынСаа! – пробивалось сквозь плен беспамятства чьё-то полное страха и облегчения.

От пронзительного крика закладывало уши и болезненно тянуло в висках, Руби застонала с протестом, чувствуя на себе чьи-то холодные руки, и разлепила глаза. Пугающий взор во мгле ночи исчез, оставив вопросы и острую боль в ободранной руке. Руби повернула голову и посмотрела на мальчишку, который тряс её за плечи в попытке привести в чувство.

– Хватит, хватит, перестань! – отстранила она его и попыталась сесть.

Голова немилосердно закружилась, пульсировавшая болью рана отозвалась спазмами; мальчик подхватил её за плечи и помог приподняться над влажной травой, над которой она лежала. «Джентльмен», – пронеслось в затуманенном сознании девушки; она прижала ладонь ко лбу, огляделась, вскинула голову, услышав голоса подбежавших к ней и мальчику взрослых. Вопросов стало ещё больше.

Перед ней раскинулась река, тусклыми серыми бликами отражавшая слабый лунный свет скрытого тучами месяца. На берегах исполинами тянулись к небу дубы, грабинники и чинары, густой подлесок ловил звуки и шумел скрипом сверчков и испуганной вознёй многочисленных грызунов. Руби непонимающе оглядела свои ноги, до колен утопавшие в иле и воде, и сознание её резко прочистила странная неожиданность: эти ноги могли принадлежать ребёнку, но никак не ей.

– Что… Что п-происходит? – срывающимся голосом пробормотала она и подняла к глазам руки – маленькие, с тонкими пальчиками и цыпками на ладонях.

Руби затрясла головой. «Я сплю? Я всё ещё сплю?.. Или…».

– ХынСаа! – донеслось до её. – ХынСаа, моя ХынСаа, как же ты нас напугала!

В женском голосе звенели слёзы и облегчение; Руби сжалась, когда чьи-то тёплые руки ласково обняли её и прижали к мягкой груди. Она посмотрела на обнявшую её женщину с испугом.

– Кто вы? – вырвалось у неё. – Где это… Где я? Что это за место?

В светлых глазах женщины засветилось удивление, она машинально провела ладонью по щеке Руби и оглянулась с вопросом на остальных взрослых.

– Она напугана, Тханана, – раздался в ночи низкий мужской голос, успокоивших всех – и Руби, и тех, кто явно её искал этой ночью. – Отведи её в дом, пусть поспит.

– Хорошо, Нийсхо, – ответила женщина и, повернувшись к Руби, мягко спросила: – Ты не ранена?

Руби, окончательно потерявшись в ярких ощущениях и совершенно новой действительности, покачала было головой, но голос нашедшего её мальчика вмешался в их с женщиной разговор убеждённым:

– У неё на руке кожа сошла!

Женщина осторожно подняла руку Руби и осмотрела, затем приподняла девочку, помогая ей встать на ноги:

– Пойдём, я перевяжу твою руку.

Руби не нашла ни сил ни слов, чтобы возразить, и потерянно поплелась вслед за женщиной и мальчиком. Она не заметила, что другие взрослые начали осматривать берег, не знала, что все они вооружены. Первая ночь в долине Таргам так и осталась для неё самой загадочной в новой жизни, которую она начала столь внезапно.

Прошли ночь и день, прежде чем Руби смогла понять: её сознание, её душа пробудились в теле маленькой девочки, которая жила в горном селении много лет назад. Девушку мучила мысль, что, скорее всего, в ту страшную ночь малышка умерла; но она не понимала, что произошло и как она сама переместилась назад во времени. Определить ни эпоху ни век девушка так и не смогла, ибо, казалось, в её новой жизни смешалось всё.

Окружавшие её люди говорили на совершенно незнакомом ей языке, и первые месяцы Руби отвечала интуитивно, полагаясь на память тела, которое сохранило знания девочки. Со временем Руби выучила все слова и по привычке лингвиста много часов провела, анализируя их звучание и построение предложений. Язык племени Ламар, горного народа, которому принадлежала ХынСаа, по мелодичному звучанию и словам, вбиравшим множество значений, сильно напоминал ей арабский. Девушку немало восхищала как лаконичная манера разговора, так и глубина смыслов, позволявшая выразить мысль несколькими словами. Не сразу Руби поняла, сколь сильно язык связан с бытом ламарцев.

Люди горного племени отличались высоким ростом, худощавым телосложением и светлым обликом; с сухими лицами, бледной кожей и зачастую тонкими чертами лица, они напоминали девушке аристократов, волею случая оказавшихся в горах. Все без исключения дети были светловолосыми: пепельно-русыми, златокудрыми или рыжими; волосы их темнели со временем, и среди взрослых встречались даже тёмные шатены. Черты лица у мужчин были чуть более резкими, чем у женщин, они смотрели глубоко посаженными глазами из-под выступавших надбровных дуг, прятали неизменно волевые подбородки под бородами, коротко стриженными, как и волосы, и ступали ровно, держа осанку подобно военным, подняв голову и взирая на окружающих с достоинством. Сдержанные во всем: в разговоре, движениях, еде – спокойные, благородные и трудолюбивые, ламарцы вскоре совершенно покорили Руби своими строгими обычаями и нравами.

Это было очень воинственное племя. Умением стрелять из лука и сражаться на мечах отличались все без исключения мужчины, прекрасно ездили на лошадях все, даже маленькие дети, многие хорошо метали копья. Руби долго не могла понять, в чём причина, но вскоре и она осознала, что племя подвергается постоянным нападениям соседних из-за плодородных земель, на которых живёт. Беспредельная, граничащая с безрассудством храбрость ламарцев пугала её вначале, после вызвала восторг, а затем и бесконечное уважение. ХынСаа, по всей видимости, и сама была смелым ребёнком, и Руби чувствовала отчаянное желание присоединиться к уезжавшим на сражение защитникам племени всякий раз, когда они покидали селение, – желание, которое за двадцать пять лет прошлой жизни не было таким острым.

Ламарцы вспахивали земли и сеяли на них ячмень и овёс, пасли табуны лошадей, отары овец и стада коров, косили и собирали стога сена по осени, приносили из леса дичь и ягоды, ловили в реке Хий рыбу. Первый год Руби, которая никак не могла принять новую жизнь, был омрачён чёрной депрессией: она никак не могла привыкнуть к новой обстановке, новой пище и посуде, новым домочадцам и друзьям. Её убивало всякое воспоминание об университете, о подругах. О Рэе. Она скучала по нему до слёз, до острой боли в груди, без конца плакала и пряталась от всех, мечтая, чтобы её оставили в покое. Окружавшие испуганно шептали, что ею в ту ночь овладел злой дух, и убегали, прячась от гнева Тхананы, матери ХынСаа.

Сознание двадцатипятилетней девушки, заключённое в тело маленького ребёнка, томилось от веса прожитых лет, которые не принадлежали ХынСаа. Руби знала, что ей никто не поверит, и это так же мучило её. Люди воспринимали её не по годам взрослые суждения, как знамение и дар девочки, родившейся в семье вождя племени, Нийсхо. Тханана была жрицей, и ХынСаа предстояло в будущем занять её место, поэтому её одарённость многим дарила радость и веру в то, что племя ждёт светлое будущее.

Несколько лун спустя Руби смирилась с произошедшим, начала привыкать к новому языку, новому порядку, новым обязанностям. Её ум всегда был пытливым, и вскоре жажда узнать окружавшее её лучше вытеснила и отчаяние и тоску. Шло время, день сменял ночь, зима – лето, и Руби всё чаще стала называть саму себя новым именем. К семнадцати годам о прошлой жизни напоминали лишь редкие приступы тоски, неизменно связанные с воспоминаниями о Рэе, образ которого, трепетно хранимый в памяти, не вытеснили ни новые друзья, ни новые законы, ни новые переживания.

Камни осыпались под ногами ХынСаа, медленно спускавшейся к роднику, ветер играл золотисто-каштановыми прядками, обрамлявшими её лицо, и складками скромного коричневого платья. Бивший между холмами ключ был местом паломничества многих девушек, приходивших сюда, чтобы набрать воды в кудалы – так ламарцы называть медные кувшины с тонкими изогнутыми ручками и высокими горлышками. Спуститься и набрать воды из родника было почти обрядом, ведь именно здесь незамужние девушки могли встретиться с юношами и знаками поведать о своей благосклонности: подать кудал попросившему воды было равнозначно согласию на брак.

ХынСаа остановилась, чтобы оглядеть раскинувшуюся перед глазами долину. За тринадцать лет она не привыкла к её величественной, захватывающей дух красоте. Возвышавшиеся вокруг горы охраняли её, подобно атлантам, и по-весеннему прохладные солнечные лучи бликами скользили по базальту, песчанику и сланцу слагавших их пластов, снопами падая из-под серебристых туч и заливая Таргам золотом. Сочной зелени холмов едва-едва брызгами коснулась разноцветная россыпь красных маков, белых клеверов и жёлтых головок сурепки, сверкала хрусталём бежавшая через долину полноводная Хий, бравшая начала в горах и постепенно превращавшаяся из быстрой горной речушки в спокойную равнинную реку.

Девушка вдохнула полной грудью свежий горный воздух, стремительно холодевший в сгущавшихся сумерках, и поспешила к роднику: она должна была вернуться затемно. Ненадёжные камни выскальзывали из-под ступней, но выросшая в этих местах ХынСаа без труда продвигалась вперёд. Ноги её сами ступали правильно и легко. Наконец, спустившись к ключу, она склонилась над влагой, журчавшей прохладой, и не удержалась от порыва глотнуть, зачерпнув воды, прежде чем набрать кудал. Вода здесь была невероятно-вкусной: чистая, студёная, она была слаще мёда и молока. Вытерев губы тыльной стороной ладони, ХынСаа замерла в предвкушении, заслышав знакомый цокот копыт, и привычным движением изящно опустила кудал в родник. Вода хлынула в горлышко, и девушка сдержанно улыбнулась, услышав традиционное:

– Да принесёт благо этот вечер, ХынСаа!

Приподняв наполнившийся кудал, ХынСаа грациозно поднялась на ноги и подарила юноше робкий, светившийся чисто девичьим смущением взгляд, тотчас спрятанный взмахом ресниц.

– Счастлив твой приход, Дотт, – тихо вернула она приветствие.

Дотт был тем мальчишкой, что нашёл её у реки в памятный вечер, оставшийся в сознании ужасом, подаренным багровым взглядом, и растерянностью той, у которой не было ни единого ответа на свои вопросы. Искреннее желание поддержать и сочувствие Дотта вскоре переросли в крепкую детскую дружбу; дети вместе пасли овец, бегали по горным тропкам в поисках отбившихся от стада коров, собирали цветы и играли в незатейливые игры. И лишь после обряда, когда юноша по давней традиции племени доказал своё право называться мужчиной, показав умение владеть оружием и прекрасно держаться в седле, его встречи с ХынСаа стали редкими и зачастую тайными: строгие законы ламарцев не допускали ни прикосновений, ни даже долгих взглядов друг на друга. Девушка и сама стала замечать, что их дружба переросла в нечто большее; выросшая в этом племени, она давно научилась мыслить, как ламарцы. Была только мудрее многих сверстников.

Осторожно подъехав на коне, Дотт не сказал ни слова, протянул руку, и ХынСаа, не поднимая взгляда, молча подала кудал. Она позволила себе искреннюю улыбку, услышав, какими жадными глотками юноша начал пить воду. Её немало радовало то, что её связывают с будущим мужем не только традиции горного племени, но и давняя дружба.

– Будь любима всеми жаждущими, – сорвалось с губ Дотта воспитанное традициями пожелание. Девушка приняла кудал, и он, оглядевшись, заметил: – Темнеет… Поспеши домой.

ХынСаа кивнула, и юноша спросил с надеждой:

– А завтра придёшь?

Она снова искренне улыбнулась и, выждав несколько мгновений, вновь закивала.

– Передавай приветствие родителям, – попросил Дотт.

– Здоровья твоему отцу, – отозвалась ХынСаа и легкой поступью поспешила по холму наверх, в сторону селения.

Сложенные из камня дома с примыкавшими к ним пристройками, в которых ночевала скотина, были окутаны уплотнявшимися тенями. Вечер стремительно перетекал в ночь, селяне зажигали вделанные в стены факелы, пламя которых разгоняло сумерки. Шумела листва в кронах боярышника, белела в темноте тропинка. Заметив стройные силуэты лошадей возле коновязи у дома вождя, ХынСаа подбежала ближе и нахмурилась: сбруя, украшенная серебром и орлиными перьями, подсказала, что к Нийсхо приехали гости из соседнего клана, охранявшего самую границу ламарских земель. Девушка поспешила в дом, понимая, что нужна принимавшей послов матери.

Оставив кудал в хозяйственной комнате, ХынСаа неслышно вошла в комнату, заполненную запахами печеных лепешек из ячменя и вареного мяса.

– Прости, что задержалась, уни, – опустив голову, извинилась девушка и тотчас взялась разливать по глиняным чашкам бульон, зачерпывая из висевшего в очаге котелка.

Тханана лишь кивнула в ответ, занятая лепешками. Гости – немолодые мужчины с обветренными лицами, в кожаных безрукавках поверх рубах из тонкой льняной ткани и плотных штанах, заправленных в кожаные сапоги на плоской подошве, – сидели за низким деревянным столом здесь же. Было тихо: ламарцы не говорили, принимая трапезу; лишь потрескивал огонь в очаге и со стуком опускались на столешницу глиняные чашки и тарелки.

ХынСаа ходила вокруг бесшумной тенью, предупреждая желания гостей и не замечаемая ими, подливала бульона, подкладывала лепешки в тарелки. Незаметно поставила в середину стола наспех приготовленный Тхананой кодар – смесь измельчённого творога, яйца и топлённого масла, – и ловко примостила рядом с каждой тарелкой маленькую чашку с чаем из луговых трав, приправленным тимьяном, что в изобилии рос на холмах вокруг. Довольно скоро гости насытились, и прибиравшая посуду вместе с матерью девушка прислушалась к завязавшемуся разговору. В последние луны нападения прекратились, но на ярмарках в соседних селениях всё чаще распространялись слухи об угрозе, идущей с противоположного склона окружавших их гор.

– Торговцы пришли с Сиккама, – негромко проговорил один из мужчин. ХынСаа рассудила, что среди гостей он главный. – Говорят, город у подножия Цайлома стремительно растёт.

– У племени Лакх многочисленные воины, если они придут сюда, мы можем и не справиться с ними, – глухо добавил сидевший рядом с ним.

– Они не знают наших гор, Годе, – рассудительно заметил Нийсхо. – Если мы не защитим селения на плоскости, уйдём в горы, как двести солнц назад, когда к нам пришли гярахи с севера.

Замерев с тарелкой в руках, ХынСаа насторожилась: если угроза от лакхов сравнима с нападением разбойников, которых ламарцы называли гярахами, то это значило, что племя Ламар может потерять многих воинов. Сердце девушки сжалось, но, справившись с эмоциями, она продолжила внимать гостям.

– Я слышал, люди говорят, что у лакхов хитрый правитель, Эйза, – помолчав, начал Нийсхо.

– Лакхи многие земли захватили обманом и вероломством, – проговорил Эйза, мрачнея, – но они одерживают победу за победой не только из-за своей сильной армии.

Гости со значением закивали в ответ, соглашаясь, Нийсхо задумчиво прищурился, а ХынСаа переглянулась с матерью, которая знаками велела ей продолжать слушать.

– Говорят, в горе Цайлом сотни сотен лун обитает злой дух. Саа Мелар, – промолвил Годе. – Племя Лакх каждое солнце приносит ему в жертву людей, оттого и побеждает в сражениях.

Нийсхо медленно поправил ножны висевшего на поясе кинжала, затем, помолчав, заметил:

– Я думаю, нам стоит попросить помощи у союзных племен. Мы должны защитить женщин и детей.

– Мы не знаем, когда лакхи нападут, – заметил Эйза.

– Отправим на границу воинов, чтобы следили за дорогой на Сиккам, – ответил Нийсхо. – Лакхи могут прийти только оттуда, другие тропы знает лишь наше племя.

Эйза не стал долго раздумывать и спросил:

– К каким племенам отправим послов?

– Племя Сетт, племя Хоро, – тотчас откликнулся вождь ламарцев. – И начнём готовить наших воинов. Напасть лакхи могут неожиданно, но они не должны застать нас врасплох.

Мужчины встали сразу после его слов: привычка действовать, едва приняв решение, отличала почти всех в племени. Закончив прибираться, ХынСаа вышла вслед за матерью, чтобы проводить гостей, и, улучив мгновение, тихонько обратилась к отцу:

– Мы можем поговорить, когда они уедут, даа?

– Я еду с ними, вернусь утром, – лаконично обронил Нийсхо и принял поводья у Тхананы, выведшей его осёдланного коня из конюшни.

– Счастливой дороги вам! – пожелала вслед уезжавшим Тханана.

– Каждому путнику! – почти хором ответили всадники по традиции и поскакали прочь.

Скрывая волнение, ХынСаа посмотрела на мать и попросила:

– Уни, давай попьём чай? Я заварю.

Проводив глазами всадников, Тханана кивнула и тяжело зашагала в дом вслед на дочерью.

– Хочешь, чтобы я рассказала о Саа Меларе? – проницательно спросила она, устроившись за столом.

ХынСаа присела напротив со своей чашкой и подняла на мать ясный взгляд, и Тханана снова поразилась сиянию её глаз. Жена вождя, Мать племени, жрица Ламар хорошо знала людей, ведала о законах жизни и природы, встречала и простых землепашцев, и воинов, и рабов, и правителей. И прекрасно понимала, что глаза ХынСаа светятся удивительной для девушки её лет мудростью. «Ты станешь хорошей Матерью племени», – подумала Тханана.

– Я уже знаю, что это демон, пьющий души людей, – неторопливо ответила ХынСаа. Она вспоминала долгие вечера у очага, когда её бабушка, ныне покойная, рассказывала ей старинные предания ламарцев. – И что он обитает в пещерах и ловит заблудившихся путников.

Тханана отпила чая из трав и печально начала:

– Чёрный демон с красными глазами… Уни моей уни рассказывала о том, что сотни сотен лун он заточён в гору Цайлом и оттуда правит теми, кто приносит ему в жертву своих сыновей и дочерей. Саа Мелар жадный и ненасытный, поэтому люди никогда не могут утолить его жажду. Но он помогает им в войнах, оттого те, кто заключил с ним договор, считают себя правителями этих гор.

– Племя Лакх? – подавшись вперёд, уточнила ХынСаа.

– Они не единственные, кто служил злому духу Цайлома, – покачала головой Тханана. – Раньше ему подчинялись аргантали – народ, который исчез много лет назад.

Девушка отставила чашку на стол, боясь, что уронит её, – рассказ матери поглощал всё её внимание.

– Ты рассказывала, что аргантали не похожи на людей, уни, – вспомнила она.

Тханана сделала глоток и помолчала, вспоминая, затем кивнула несколько раз.

– Так и есть. Говорят, у них были жёлтые, как у горного льва, глаза и чёрные губы. Они понимали диких обитателей леса и говорили на их языках. Племя Лакх победило и убило их всех до единого одной страшной ночью, – тяжело добавила жрица, – а после сожгло их селения и долго преследовало тех, кто смог спастись. Ныне в этих землях не осталось ни одного арганталя.

– Уни, – поразмыслив, подалась вперёд ХынСаа, – я подумала… Ведь если раньше Саа Мелару служили аргантали, а потом его новые слуги их убили, – это значит, что они предали Владыку Цайлома?

– Хочешь сказать, это было его местью? – Тханана улыбнулась.

– Или наказанием, – у ХынСаа заблестели глаза: она любила размышлять над природой поступков.

– Вполне возможно, – согласилась мать и снова нахмурилась.

Девушка догадалась, что Тханана вспоминает вести, которые принесли гости. Угроза нападения и ей внушала сильную тревогу. Племя Ламар могло себя защитить, но всякий раз после битв оно теряло воинов, а сейчас будущее грозило куда большими потерями.

Глава 2

На горизонте занимался рассвет, голубивший вершины древних гор, укутанных в облака сизого тумана. Светлел небосклон, и холодил лицо стоявшего на террасе Курхо свежий утренний ветер. Мужчина по привычке провёл ладонью по густым усам и коротко стриженой бороде, вглядываясь в раскинувшийся на холмах тёмный еловый лес. Высокий, широкоплечий, с падавшими на спину прямыми чёрными волосами, в укрывавшем плечи мехе, плотных доспехах из бурых пластинок и длинном красном плаще он выглядел воином, не раз встречавшим смерть на поле боя. Взгляд глубоких карих глаз его был печален, но не хмур; в сведённых на переносице бровях и складках вокруг рта скользила задумчивость, отличавшая самый его характер.

– Риад восхитителен в лучах восхода, – отвлёк его от мыслей нежный голос жены.

– Ты проснулась, – обернулся мужчина.

Молодая женщина подошла ближе и обняла его за пояс. Слабо улыбнувшись, Курхо вернулся к созерцанию города, раскинувшегося перед ним. Лес подступал прямо к высоким каменным стенам города, продолжаясь могучими деревьями, что росли между маленькими, зачастую неприметными крестьянскими домами. Ближе к сердцу города выложенные из песчаника строения становились больше, выше, внушительные; возвышавшийся у подножия Цайлома дворец, почти полностью построенный из диорита, слабо искрился зелёным и белым в рассветных сумерках. Постепенно гасли огни, освещавшие Риад ночью; утро наполнялось шумом тележек, голосами начинавших день ремесленников, торговцев и земледельцев. Курхо проводил глазами пролетевшего мимо кокха – белоснежную птицу, похожую на голубя, с длинными вуалеобразным хвостом, чёрными перьями на концах крыльев и яркими голубыми глазами. Кокх был символом династии Эрсала – первого правителя лакхов, построившего ныне процветавший Риад. Выросшая в колыбели гор столица племени Лакх внушала страх и почтение почти всем окружающим племенам, воспитав не одного правителя и множество бесстрашных воинов.

– Ты задержишься? – с робкой надеждой спросила молодая женщина, отвлекая Курхо от размышлений.

– Сегодня вечером Эскар выходит в поход, Мади, – покачал головой мужчина.

Мади скрыла досаду и крепче прижалась к мужу:

– Эскар принёс в Риад много побед и трофеев, – с улыбкой проговорила она. – Твоё войско давно доказало свою преданность правителю.

– И правитель верит нам, – усмехнулся Курхо, от которого не укрылось настроение жены. – Иначе не поручил бы охрану храма Цайлома.

Эскар – войско, собранное и возглавляемое им лично, – было его тайной гордостью. Начав с охоты на оставшихся в этих землях полукровок – потомков преследуемых по закону браков людей с арганталями, – его личный отряд, постепенно увеличиваясь в численности, стал совершать захватнические нападения на земли соседних племен. Так в течении пятнадцати солнц благодаря Эскару Риад захватил почти весь склон окружавших их гор; сейчас же отряд Курхо, наследника и будущего правителя Риада, совершал разведывательные вылазки на противоположный склон.

– Ты уходишь? – вскинула голову Мади, когда муж освободился из её объятий.

Она понимала, что он неспроста одет в доспехи и военный плащ, несмотря на раннее утро, но по-женски мечтала немного продлить выпавшие на её долю мгновения с ним. Курхо с тёплой улыбкой провёл ладонью по её мягким чёрным волосам – жену он любил – и пояснил:

– Правитель уже ждёт меня в Зале Совета.

Мади кивнула и только проводила его тоскливым взглядом. Последние луны она видела его всё реже.

– Блага тебе этим утром, даа, – поприветствовал отца Курхо, входя в Зал широким шагом.

По-утреннему холодный свет сочился сквозь полупрозрачную ткань занавесей на окнах, убранных резными решётками. Сумерки копились в углах, отступали к нишам в стенах, на камне которых высеченными символами виднелись изображения кокхов в сизых завихрениях дыма. Такое же изображение синим контуром виднелось на бледно-жёлтом полотне знамени, висевшего на торцевой стене зала. Горели свечи в роскошных медных канделябрах, и пол просторной комнаты устилал тонкий ковер, расписанный богатым орнаментом.

– Счастлив твой приход, Курхо, – оглянулся стоявший возле окна правитель Риада.

Высокий, как и сын, в роскошных изумрудных одеждах, с собранными в хвост длинными серебристыми волосами, супившимися бровями и пронзительным взглядом, отец Курхо был целеустремлённым и даже упрямым человеком, добившегося немалых успехов в правлении городом во многом благодаря несгибаемой воле и полной убеждённости в собственной правоте. На груди его блестел золотом тяжелый медальон, висевший на боку меч с инкрустированной изумрудами рукоятью также свидетельствовал о власти – он передавался наследнику в день его вступления на трон.

– Ты хотел меня видеть, даа, – подошёл ближе Курхо.

– Я обсудил на Совете кланов твой военный план, – перешёл сразу к делу Правитель. – Можешь поступать, как планировал, – кивнул он на вопрос в глазах сына. – Только отложи нападение на две луны.

Курхо нахмурился и уточнил:

– На две луны? К чему?

– Времени, что ты оставил на изучение земель горного племени, недостаточно, – его отец отошёл к одному из канделябров и провёл ладонью над пламенем. – Твои воины должны хорошо узнать все тропы, чтобы вернуться с победой. Разглядеть все лазейки, – весомо добавил он. – И застать ламарцев врасплох.

– Даа, ты полагаешь, что они будут рассчитывать уйти в горы? – спросил наследник.

– Племя Ламар, – медленно выговорил Правитель, помолчав, – знает горы лучше всех. Они истинные дети гор. Они защищают горы, и горы защищают их. Чтобы взять их в плен и захватить их земли, Эскар должен пройти по каждой проложенной ими тропе… и протоптать новые. – Он сложил ладонь куполом и накрыл ею одну из свеч. Пламя потухло и потянулось вверх тонкой ниточкой дыма.

Внимательно выслушав отца, Курхо склонил голову с почтительным:

– Мы так и сделаем, даа.

– Ты вернёшься как раз к сроку, – тихо проговорил его отец. – Преподнесёшь ему в подарок победу над горцами, о которой он так часто говорит. И вступишь на трон, получив его благословение.

Наследник отвёл взгляд: он знал, о ком говорит отец. О ком все жители Риада и окружавших его земель говорили со страхом. Кого видели лишь жрецы, правители города и преподнесённые ему в дар жертвы.

Попрощавшись с отцом, Курхо устремился в правое крыло дворца, к которому длинными галереями примыкали комнаты, где отдыхали после походов и жили со своими семьями воины Эскара. В той же части величественного строения, только на нижних этажах, жили многочисленные слуги и рабы. Отдельный коридор тянулся к возвышавшемуся неподалёку Дому знаний и мудрости, в котором хранились труды риадских философов и учёных, а также привезённые трофеями свитки и глиняные таблички других племён. Туда и направился спустившийся вниз Курхо в надежде встретить в тиши огромного читального зала давнего друга и прорицателя Хэжара, с которым он всегда советовался, прежде чем выйти в поход.

– Я ждал тебя, Курхо, – отвлекшись от чтения свитков, улыбнулся прорицатель, когда наследник вступил в главный зал Дома знаний.

Курхо окинул взором заполненные свитками стеллажи, возвышавшиеся до края куполообразного потолка, тенями скользивших между ними слуг, которые беспрестанно смахивали пыль с полок – из-за постоянных работ каменотесов воздух в Риаде всегда дышал взвесью пылинок, – и подошёл к длинному дубовому столу, окружённому тяжёлыми стульями. Сидевший во главе стола Хэжар встал и сердечно обнял друга.

Сухой, согбенный, с измождённым лицом и блестевшими добрыми глазами, с падавшей на грудь мягкой бородой и собранными в хвост волосами, в длинной серой мантии и тончайшей работы кулоном песочных часов на груди, прорицатель внушал доверию всякому, кто его встречал. Залегшие вокруг глаз и рта морщины выдавали привычку часто улыбаться, а тёплое сияние взгляда сразу располагало к себе собеседника. И лишь немногие знали о том, каким проницательным становится временами взор Хэжара, сколько тайн похоронено в его послушном молчании. Верный и надёжный, прорицатель был близким другом ещё прадеда Курхо.

– К сожалению, наша встреча будет короткой, наставник, – почтительно склонив голову, признался наследник, когда они опустились на стулья друг напротив друга.

– Этот поход будет твоим последним, – вымолвил Хэжар в ответ. – Он принесёт тебе и радость и горе. Ты приобретёшь столько, сколько потеряешь.

Прорицатель подтянул к себе один из лежавших на правом краю пустых свитков и, развернув пергамент, обмакнул тонкую кисть в пузырёк с чернилами. Курхо подался вперёд и вгляделся в знаки, которые тонким чёрным узором полукружий и зигзагов начали ложиться на бледно-коричневое полотно.

– Временные линии твоего пути смыкаются в двух местах, – проронил Хэжар. Рука его, казалось, наносила символы безо всяких приказов сознания. – Тебе дважды придётся сделать выбор, – пояснил прорицатель и надолго замолчал.

– Какой выбор? – спросил наследник, когда безмолвие затянулось.

– Между сражением и отступлением, между гордыней и мудростью, – задумчиво, делая паузы между словами, промолвил Хэжар. – Послушай, Курхо, то, что я говорил тебе перед каждым походом: не поступай в приступе гнева. Позволь мыслям вернуть ясность и лишь тогда принимай решение.

Курхо кивнул:

– Я помню ваш завет, наставник.

Проступивший на пергаменте рисунок напоминал ряд знакомых наследнику символов, связанных между собой изящным геометрическим орнаментом: ступней, означавших шаги, крыльев, напоминавших о победе, изображенного контуром песочных часов времени и вписанных друг в друга кругов, символизировавших смерть. Курхо нахмурился. За время обучения у прорицателя он немного научился читать эти знаки.

– Поход продлится много лун, – не то спрашивая, не то утверждая, протянул он. – Мы сделаем тысячи шагов, но наша дорога увенчается победой. Однако… Отчего этот символ стоит в отдалении от других? – поинтересовался он, указав на круг, лёгким штрихом нанесённый отдельно от других.

– Смерти на вашей тропе, – подтвердил его догадку Хэжар. – И одна из них будет гибелью пленника. Случайной гибелью, – всматриваясь в знаки, добавил он.

Курхо кивнул: знак смерти пленника был изображён небрежно, едва ли не прерывающейся линией.

– Я думаю… – в глубокой задумчивости начал наследник.

– И ты прав, – не дал ему договорить прорицатель, словно услышал его мысли. – Эту смерть можно будет избежать. И вот, погляди, – он провёл указательным пальцем по линии, которая вела от этого знака к группе похожих, – она повлечёт за собой другие. Смерти твоих воинов, – уточнил он.

– Как же не допустить этой смерти? – Курхо скрыл волнение.

– Выбор, Курхо, – усмехнулся Хэжар. – Я говорил тебе о выборе. В конечном итоге только твоё решение позволит либо сохранить либо потерять жизни тех, кто служит тебе верой и правдой.

После этих слов наследник ещё недолго посидел с другом, не прерывая взаимного молчания. Каждый думал о своём, но у мыслей было слишком много веса, и оба не желали их озвучивать. Наконец Курхо встал. Уходить он не хотел, однако времени у него было немного.

– Счастлив твой поход, – пожелал прорицатель, прощаясь.

– Мира и знаний! – вернул пожеланием наследник и уверенным шагом устремился к тяжёлых дубовым дверям, ведшим в коридор.

С вершины холма, на который с лёгкостью серны взбежала ХынСаа, открывался прекрасный вид на раскинувшиеся в подножии гор луга. Хрустальной лентой серебрилась в зелени долины пересекавшая её река, седыми пятнами коснулся полотна равнин молодой ковыль, и стекал с гор густыми потоками туман. Девушка вдохнула свежий горный воздух полной грудью и почувствовала острый укол в сердце, вспомнив, что племя уже много недель готовится к нападению лакхов. Она понимала нежелание горцев уходить из этих земель, их возмущение и стремление отбросить войска чужаков при первом же нападении: она чувствовала ту же любовь к горам, что жила в сердце каждого ламарца. Эти места были их колыбелью.

ХынСаа удобнее перехватила суму с ячменными лепешками и сыром и продолжила свой путь к ущелью, где пас многочисленный табун её старший брат БийсХа, почти не возвращавшийся в селение и днями и ночами пропадавший в горах вместе с конями. Если бы не вездесущие ребятишки, бегавшие по склонам и долам, как когда-то в детстве сама ХынСаа, девушка и не знала бы, где искать юношу.

С лёгкостью сбегая по выступу утёса к берегу притока Хий, несшему свои воды с гор в Таргам, ХынСаа заметила коня, который стремительной тенью отделился от табуна и помчался в её сторону. Девушка счастливо улыбнулась при виде любимого питомца: сильный, быстрый и неукротимый, Дикий был грациозным скакуном, не подпускавшим к себе никого, кроме неё. С умными чёрными глазами, лоснившейся шерстью цвета эбенового дерева и белыми носочками на ногах, конь отличался упрямым характером, отпугнувшим от него всех, кроме ХынСаа, и удивительно преданностью, которая обращала его в защитника. Нийсхо не раз замечал, что дочери не нужен иной страж, раз у неё есть такой друг.

– Дикий, Дикий, хороший мой! – заворковала ХынСаа, когда, обежав её несколько раз, конь подбежал и чуть боднул её головой в плечо. – Ты же мой сильный, ты же мой быстрый, – ласково прошептала девушка, обняв Дикого за шею.

– А-а, сайре, счастлив твой приход! – донёсся до неё обрадованный возглас брата.

– Да будет благим твой день, ийре, – улыбнулась ХынСаа, отвлекшись от питомца.

БийсХа спешился, ловко соскользнув с гнедого коня, и, схватив сестру в охапку, закружил под её испуганно-радостное:

– Ай, отпусти, ийре! Пусти, я же боюсь!

– Даа не возвращался? – как ни в чём не бывало спросил брат, опуская её на землю.

Девушка скрыла печаль, вызванную воспоминаниями, и беззаботно ответила:

– Ещё нет. Думаешь, племя Сетт пришлёт своих воинов, чтобы они помогли нам? – с трудом скрывая волнение, подаренное отсутствием новостей, спросила она у юноши.

Занятый содержимым сумы, протянутой ею, БийсХа пожал плечами:

– Мы и сами сможем отразить любую атаку этих гярахов. Не переживай, сайре, – ободряюще улыбнулся он, подняв голову и заметив блеск испуга в глазах сестры, – ты же знаешь, какие смелые у нас мужчины: каждый один против десятка будет сражаться, а не отступит.

– А вдруг их будет слишком много? – прошептала ХынСаа, рассеянно пробегая пальцами по голове стоявшего рядом скакуна.

Её пугали становившаяся всё более осязаемой угроза и страшная мысль, что грядущие битвы могут отнять у неё отца и брата.

– Тогда уйдёте в горы и воспитаете младших воинами, – невозмутимо ответил БийсХа, откусив от лепешки.

Опомнившись, что не угостила брата, как надлежит, девушка поспешно постелила на лужайке близ берега покрывало и разложила на льняной салфетке лепешки, сыр, полоски вяленого мяса и шарики диких яблок. Сбегала к реке и набрала воды в кожаный бурдюк БийсХа, висевший на луке седла. С тёплой улыбкой, забыв о недавних переживаниях, залюбовалась тем, с каким удовольствием брат принялся за трапезу, и присела на валун неподалёку.

– Ийре-е, – с едва заметным лукавством в голосе позвала она, понаблюдав за ним недолго.

БийсХа вскинул голову: этот тон сестры он хорошо знал.

– Не проси меня, сайре, – строго ответил он, проглотив кусок лепешки с сыром. – Даа запретил.

– Ийре-е, – повторила ХынСаа. – Ты же ему не скажешь, ийре? Я недолго, – склонив голову к плечу, попросила она. – Хороший мой, ийре, – ласково добавила девушка.

Брат сокрушенно вздохнул, сдавшись её мягкой настойчивости, – противостоять её просьбам он не мог с тех пор, как она родилась, – и твёрдо потребовал:

– Не смей подниматься на холмы!

– Ты же мой хороший, ийре! – обрадовалась ХынСаа и, вскочив, с лёгкостью и грацией кошки подбежала к Дикому.

Верный скакун склонился, согнув одну ногу в колене и помогая тем не отличавшейся высоким ростом ХынСаа сесть в седло. Девушка посмотрела на брата с нескрываемой радостью и, одними губами прошептав обещание не совершать безрассудных поступков, с силой ударила пятками в бока коня. Дикий с места взял в галоп, вспугнув пасшихся неподалёку кобылиц; наклонив стан к луке, ХынСаа забыла о тревогах и волнениях последних дней, захваченная самым большим удовольствием в своей скромной жизни: эйфории мчаться по Таргаму на быстроногом коне, столь же бесстрашном, как и она.

Холодный ветер свистел в ушах, бил в лицо, расплетая мягкие золотисто-каштановые пряди, заплетённые в две косы, как у всех ламарских девушек. Проносились мимо кусты боярышника, терна и барбариса, прохладный бег реки вторил карьеру Дикого, и девушка в какой-то миг, не сдержавшись, рассмеялась. Жизнь била в ней ключом, все тревоги казались разрешимыми, и ненадолго расслабился узел беспокойства в груди. Вопреки требованию брата, ХынСаа направила коня к самому высокому холму; Дикий пролетел по тропе, змеёй обвивавшей крутой склон, и замедлил бег на вершине, когда девушка умела натянула поводья.

Залюбовавшаяся долиной ХынСаа не сразу вспомнила, что мать наказала ей вернуться как можно скорее, и с сожалением развернула коня обратно.

– Опять на вершину поднималась! – обличил её БийсХа, едва она вернулась в ущелье.

У девушки пылали щеки, и он хорошо понимал, что не от скорого бега коня. Протянув руки, юноша помог сестре спешиться и только покачал головой, выражая своё неодобрение. ХынСаа смущённо молчала.

– Завтра не нужно приходить с едой, – не став долго сердиться, заметил БийсХа. Девушка вскинула удивлённый взгляд, и он пояснил: – Ахир обещал, что принесёт долю после охоты, я не буду голоден.

– Хорошо, ийре, – склонила голову ХынСаа.

– Я скоро присоединюсь к воинам, – продолжил юноша.

– Даа решил…

– Да, – твёрдо проговорил БийсХа.

Девушка не стала больше задавать вопросов, но она осознавала, что, если на сражение идут все мужчины племени, угроза намного серьёзнее, чем ей дают понять.

– Осторожнее в пути, – пожелал брат, прощаясь, и напоследок крепко её обнял.

– Да принесёт тебе блага грядущая ночь, – улыбнулась в ответ ХынСаа и поспешила обратно.

Вернувшая домой девушка не обнаружила матери в доме и, узнав от соседки, что Тханана направилась к озеру Айм, поспешила к располагавшемуся на его берегу алтарю. Место паломничества ламарцев находилось в глубине леса, тёмной полосой отделявшего горные вершины от долины. Окруженный могучими чинарами и грабинниками, столетними дубами и поникшими ивами водоём терялся в полупрозрачном лесном полумраке, пронизанном серебристыми и бледно-жёлтыми лучами дневного света. Над перламутровой водной гладью неустанно летали стрекозы и почти не видные глазу мошки, прыгали с травинки на травинку клопы и листоеды, копошились в подлеске суетливые грызуны и струились по камням прыткие ящерицы. Слуха тонко касалась бурная жизнь леса, не заметная глазу, и всё же вокруг озера царила тишина, рождённая подаренной ей людьми святостью. Неспешно колебалась вода, падали капли со свисавших над озером плетей ив, шелестели кроны чинар и дубов. Воздух дышал сыростью и сладостью прошлогоднего опада.

Бесшумно ступая, ХынСаа пробралась под переплетавшимися ветвями деревьев и, мягко коснувшись, отодвинула полотно ивовых листьев. Расположенный между выступавшими из-под земли корнями алтарь таинственно мерцал серебряными монетами, медными чашами, орлиными перьями оберегов и остротой обнажённых клинков. Бивший возле корня родник журча стекал в озеро, и стелился по земле и воде лёгкий туман. Приблизившись к сидевшей перед жертвенником матери, девушка вгляделась в вязь когда-то белых, ныне серых символов, которые по преданию нанесла на кору чинары Первая Мать племени; некоторые знаки – солнца, камня, огня, гор и птиц – она читала с лёгкостью, другие же, вроде зачёркнутых спиралей и соединённых узкими концами капель, оставались для неё загадкой. Тханана, учившая не торопить течение жизни, обещала, что она поймёт послание Матери, когда наступит время.

– Ты накормила БийсХа? – негромко спросила мать.

ХынСаа подошла ближе:

– Да, уни.

Тханана неторопливо поднялась на ноги и убрала упавшую на грудь тяжёлую косу назад.

– Когда ты в последний раз танцевала «Полёт кормаца»? – спросила она, оглядев дочь.

Разомкнув губы, девушка хотела было ответить и только опустила голову: танец был сложным, и она страстно его не любила. Кормацом ламарцы называли бабочку, и движения должны были напоминать, а то и точно копировать её невесомый полёт. ХынСаа испытала благоговейный трепет, когда впервые увидела этот танец, – кружившая над поверхностью озера жрица почти не касалась воды ступнями. Это была настоящая магия, казалось, сам туман поддерживает Тханану, позволяя ей порхать в воздухе. Плавные, лёгкие движения рук, изгибы стройного стана, едва слышный шорох длинной юбки и тонкий плеск соприкоснувшихся с влагой пальцев ног – танец не требовал музыки, ему аккомпанировали дыхание деревьев, стук сердца, хрустальный звон озера. Девушку завораживали история, которую рассказывал «Полёт кормаца», каждый символ, заключённый в мельчайших поворотах, наклонах и даже взглядах: чёрные дни племени, когда спина танцовщицы сгибалась, словно под тяжестью лет, ликование свободы в том, как резко она вскидывала голову, подаренная горами воля в ярком сиянии строгого взора и течение самой жизни в кружившейся спиралью фигуре с поднятыми над головой аркой руками, прижатыми друг к другу лишь запястьями. Широкая дуга, описанная кистью, повторявшая ход солнца с утра и до вечера, изящный наклон, напоминавший уступившие силе ветра колосья злаков, струившиеся по спине волосы, в медленном вихре танца казавшиеся гривой неукротимого скакуна, маленькие шажки ног, бежавших подобно ручьям, что стекали с горных склонов. «Полёт кормаца», танец приветствия гор, первый ритуал, что исполняла новая жрица и Мать племени, в своей невероятной красоте был сложным и почти не поддающимся исполнению танцем. ХынСаа временами не верила, что когда-нибудь сможет повторить его за матерью с такими же грацией и изяществом.

– Слушай озеро, – говорила ей Тханана. – Слушай мелодию гор. Слушай дыхание леса. Ты сможешь, ты же моя ХынСаа, Душа реки и будущая Мать племени.

– Почему я должна? – пряча слёзы, спрашивала уставшая до дрожи в коленях девушка, поднимаясь из воды и чувствуя, как тянет её вниз насквозь промокшее платье.

– По праву имени, – строго отвечала мать. – Это твой долг перед племенем.

ХынСаа соглашалась и покорно начинала танец снова, старательно изучала ритуалы, внимала преданиям и постепенно училась видеть и слышать больше обычных людей. Природа и жизнь неохотно открывали ей свои тайны, но девушка трепетно уважала сокровенное и терпеливо ждала, когда спадёт с её очей и слуха очередная завеса.

Глава 3

В округлой комнате с куполом потолка и каменными стенами царили сумерки, разгоняемые пламенем свечей в резных канделябрах. Золотистый свет плясал бликами в бурой слюде, которой были выложены узоры на стенах, падал тусклыми волнами на холодный базальт пола. Тёмный рисунок кокха в арочной нише алтаря был почти незаметен, и слабо мерцал горный хрусталь чаши, стоявшей на медной подставке. Пахло дымом и парным мясом.

Воины Эскара один за другим подходили к алтарю, без колебаний рассекали себе ладонь острым лезвием ножа и добавляли к багровой жидкости в чаше несколько капель из раны. Этот ритуал они проводили перед каждым решающим сражением, принося в жертву Саа Мелару собственную кровь. Последним к жертвеннику подошёл Дийнал, проведший у него больше времени, чем остальные. Близкий соратник и друг наследника, он хорошо знал Курхо, не возвращавшегося в Риад те несколько лун, что его войско находилось в ущельях, изучая Таргам. Прекрасно обученные, отряды Эскара принесли в столицу племени Лакх много вестей о союзниках ламарцев, об их планах и воинах, а также о простых жителях и расположении селений. Некоторые возвращались в город, иные, как и Курхо, не приезжали в Риад с начала похода.

Задумчиво склонив голову, Дийнал думал о миссии, которую получил, вернувшись недавно по поручению Курхо. Думал о сведениях, которые мог передать только он. Верой и правдой он служил наследнику уже много лет, так же был предан правителю Риада и всему Союзу кланов Лакха. Дийнал был мужественным воином, не боявшимся, а уважавшим смерть, спокойным, с ясным умом и сдержанным нравом. Он умел слушать, и к нему многие прислушивались. Он умел молчать… как и все приближённые правителя и главы Союза.

– Дийнал, – донёсся из-за спины хриплый, с надрывом голос, раздражавший слух.

Воин выпрямился и обернулся: голос правителя он узнал бы из многих. Рядом с величественной фигурой главы Союза в изумрудных одеждах он различил согбенного прорицателя в длинной пепельно-серой мантии. Мягкие седые волосы обоих мужчин были перехвачены чёрными лентами на затылке, и во взглядах обоих светилась печальная решимость.

Опустившись на колено, Дийнал в знак приветствия прижал правый кулак к левому плечу и склонил голову. Густые черные волосы, тянувшиеся косой от левого виска к затылку, волной падали на его правое плечо; пламя свечей плясало тенями и бликами на бурых пластинах его доспехов и чёрного плаща. Коротко стриженная борода скрывала губы и подбородок, на скуле виднелись глубокие шрамы, оставленные некогда лапой медведя, исказившей очертания правого века.

– Передай Курхо наказ вернуться ко времени, когда день и ночь уравняются в часах, – велел правитель Риада, когда воин выпрямился, и протянул ему закреплённый печатью свиток. – Его миссию в Таргаме продолжишь ты.

– Это честь для меня, повелитель, – почтительно откликнулся Дийнал, пряча пергамент под плащ.

Тайный приказ, полученный Курхо при выезде из города, ныне отданный ему, был связан со смертельным риском. Воин знал, что может стать одним из многих несчастных, которым не хватило везения или знаний. Но свежи были в его памяти полные боли слова наследника, спрятанные в сознании опасным откровением и признанием того, кого мучили ошибки и гордыня предков:

– Наш светлый союз подчиняется приказам демона, пьющего кровь живых людей. Каждый правитель Риада преданно служит Владыке Цайлома, принося ему в жертву невинных, либо погибает… Я не знаю, как буду смотреть в глаза своему сыну, передавая ему бремя власти, которую вскоре передаст мне мой отец. Не знаю, как скажу ему, что всю оставшуюся жизнь ему предстоит быть слугой Саа Мелара.

Курхо был не единственным, кто восстал против власти демона и не смел об этом говорить. Он был не первым, кто разрабатывал планы. Знания, полученные от предков и открытые прорицателю Хэжару, помогали в разработке миссии, что могла освободить Риад от проклятия первого правителя Эрсала.

– Тайна, что вам предстоит отыскать, сокрыта в сердце племени Ламар, – выступил вперёд Хэжар, привлекая внимание Дийнала.

– Найди их святыни, Дийнал, – повелел правитель Риада. – Отыщи обладающую знанием и принеси его мне.

– Я всё сделаю, повелитель, – пообещал воин и покинул комнату после величественного жеста правителя.

В воцарившемся молчании прорицатель подошёл к алтарю и провёл ладонью по краю ниши. Слюда и песчаник стен чуть слышно звенели от соприкосновения с перстнем на его указательном пальце.

– Ты видишь успех в конце нашего пути, Хэжар? – обратился к нему глава Союза.

– Слишком много… – Хэжар помолчал и продолжил: – препятствий на нём, повелитель. Я и конца не вижу, но… Сейчас самое лучшее время. Это всё, что я знаю.

Молчаливо поклонившись, прорицатель вышел и оставил правителя Риада в одиночестве. Их связывали тайны, которые они опасались озвучивать, и в их обоюдном безмолвии оставалась тревожившая умы недосказанность. Они помнили тех многих, кого подвели слова. Потому молчали. Даже когда стоило говорить.

– Сколь многих вы отправили на противоположный склон, правитель Риада. Право, это даже удивляет, – нарушил тишину комнаты насмешливый голос.

Глава Союза кланов поневоле вздрогнул. Этот голос он слышал достаточно часто, и всё же не мог привыкнуть к невозможной смеси звучавших в нём властности и едва слышной угрозы, странной печали и тонкой иронии с вкрадчивыми ласковыми нотками. Этот голос пугал, дурманил и манил, он вызывал желание спрятаться и одновременно влёк к себе. Правитель не стал оборачиваться и, положив ладонь на медальон, проследил взглядом за скользнувшей к алтарю высокой фигурой в длинной, переливавшейся чёрным перламутром мантии и видневшемся под её полами багряно-красном халате. Демон Риада, злой дух и Владыка Цайлома, истинный правитель города, которому уже много поколений служила династия Эрсала, Саа Мелар редко покидал Храм, но появлялся с неизменной неожиданностью, мучившей главу Союза вопросом, что и сколь много он слышал из того, что не должен был слышать. Древнее существо в облике молодого мужчины, с ангельской красотой и жестокостью дьявола, он с лёгкостью подавлял волю тех, кто служил ему, и внушал ужас сияющим взглядом тёмных глаз, в мгновения его гнева и жажды крови горевших рубиновым племенем.

– Плодородие Таргама и его близость к Великим торговым путям делает их слишком желанной добычей, владыка, – проговорил правитель.

Саа Мелар насмешливо улыбнулся и, медленно склонив голову к плечу, провёл пальцами по краю хрустальной чаши в алтаре.

– Воины сегодня щедры, – мягко заметил он и, обхватив сосуд длинными пальцами, поднял его с жертвенника.

Главе Союза стоило усилий скрыть отторжение, когда демон, чуть обернувшись и глядя на него, приподнял чашу, словно предлагая испить из неё, но в кошачьей усмешке Саа Мелара на миг скользнуло что-то, давшее понять: чувства правителя для него совсем не тайна. Злой дух Цайлома глотнул, не скрывая наслаждения, и выдохнул, закрыв глаза, пугая внезапной мыслью, что сдерживает желание наброситься и утолить жажду из жил стоявшего перед ним живого человека. Он отставил чашу и распахнул пылавшие красным глаза, и правитель отвёл взгляд от крови, обагрившей его губы: смотреть и дальше было выше его сил.

Следующие слова Саа Мелара отозвались в груди правителя потрясением и болью:

– Полагаю, мне следует испить крови наследника, когда он вернётся в Риад.

– Владыка! – вырвалось у главы Союза. – П-почему… – он справился с эмоциями и ровным тоном спросил: – Чем Курхо прогневил вас, владыка?

– Как же? – в ласково-насмешливой улыбке Саа Мелара скользила угроза. – Четыре луны наследник провёл со мной, но с самого равноденствия он не посещает Храм, возвращаясь в Риад. Он не стремится служить мне и избегает встреч со мной. К чему мне такой слуга, о правитель Риада? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Курхо надеется преподнести вам в дар победу в Таргаме ко дню своего вступления на трон, – глава Союза спрятал страх, призвав мужество. За долгие солнца служения демону он как никто другой понимал, сколь легко Саа Мелар может оборвать человеческую жизнь, и надеялся лишь на то, что его слова будут услышаны.

Саа Мелар неторопливо отставил чашу и изящным, бесконечно грациозным взмахом руки поправил широкий, ниспадавший до самого пола рукав.

– Какое рвение, – тихо заметил он и резко обернулся, напугав правителя на миг блеснувшим во взоре багрянцем. – Что ж, пожалуй, позволю наследнику доказать свою преданность, – милостиво согласился он и бесшумной тенью покинул комнату.

У проводившего его глазами главы Союза сжалось сердце: слова Владыки Цайлома грозили лишить его сна вплоть до возвращения сына.

Всеми ламарцами в селении владела тщательно скрываемая от остальных тревога; воины садились на скакунов, вооружённые мечами, кинжалами и стрелами, в чёрных одеждах, со скрывавшими носы и губы платками на лицах. У ХынСаа трепетало сердце при виде кожаных колчанов и надёжной перевязи ножен, от контраста серебряного блеска оружия и чёрного мрака одежд. Ламарцы отправлялись на сражение, они ехали, чтобы убивать, защищая свои земли и свои семьи, – именно это читалось в их строгих, не знавших испуга взглядах.

Весть о вероломстве племени Сетт, беспрепятственно пропустивших лакхов через свои земли и заключивших с их предводителем союз, глубоко возмутила доверчивых горцев, чьи сердца не были способны на предательство, отвергаемое их законами, как самое отвратительное деяние, порочащее честь. Ни Нийсхо, ни его воины не колебались ни мгновения: вооружившись, они начали седлать коней, едва гонец донёс весть до селения.

Стояла на пороге дома Тханана, окружённая женами и сестрами следовавших за вождём всадников. Женщины негромко и сдержанно прощались с мужчинами, звучали традиционные пожелания и отрывистые приказы Нийсхо, отдававшего мальчикам, остающимся в селении, последние распоряжения. Не выдержав молчаливого наблюдения за происходящим, ХынСаа подбежала к скакуну отца и подтянула подпругу, чтобы как-то оправдать свой порыв в глазах наблюдавших: проявлять чувства у ламарцев было не принято.

– Помогай матери, – вместо прощания сдержанно наказал Нийсхо дочери.

ХынСаа подавила желание хотя бы пожать руку отца на прощание – она не знала, вернётся ли он из сражения живым, – и на миг коснулась кинжала Нийсхо, мысленно благословляя его дорогу. Уверенно удерживая поводьями волновавшегося и бившего ногой коня, попрощался с сестрой взглядом БийсХа. Девушка отступила назад, когда после громкого приказа отряд сорвался с места, и удивлённо взглянула на последнего воина, отставшего от остальных всадников, чтобы подъехать ближе к ней.

– Если вдруг не вернусь… не выходи замуж за огонь, ХынСаа, – попросил он и стегнул своего коня плетью.

– Счастлив твой путь… Дотт, – тихо пожелала девушка, провожая умчавшегося прочь воина глазами.

Женщины ещё долго стояли, глядя вслед многочисленному отряду, уверенно, без страха и сомнений ехавшего к границе земель, чтобы защитить племя. Вскоре они скрылись из виду, растаяв в тенях ущелья, где намеревались оставить лучников, что должны были не допустить появления вражеских всадников в долине. Горянки начали расходиться; последней домой поспешила ХынСаа.

Дома царило полное тяжёлых дум безмолвие; тянулся дым от очага, пахло варёным мясом и высушенным тимьяном. Тянуло теплом от медвежьих шкур на полу, от пёстрых войлочных ковров на стенах, от глиняной посуды на полках. Привычные домашние хлопоты не отвлекали девушку от тревожных размышлений; она подоила корову, накормила баранов и задала овса оставшемуся дома Дикому, процедила молоко, разлила его по глиняным кувшинам и убрала их в холодный подвал почти машинально, не задумываясь. С улыбкой приняла и ловко обслужила соседок, навестивших Тханану ближе к вечеру; женщины были подавлены, но никто не подавал виду. Протирая пыль для того, чтобы чем-то себя занять, ХынСаа слушала неторопливую беседу женщин, особенно внимала словам матери и вспоминала приснившийся на рассвете сон.

Ей приснилась странная птица, которую ранее ей не доводилось видеть. Она напоминала голубей, обыкновенно ютившихся на верхнем этаже дома под самой крышей, только была белой, с чёрными перьями на концах крыльев и длинным хвостом. ХынСаа увидела её, когда вышла на порог; гостья сидела на крыше и изредка клевала лежавший перед ней кинжал. Выросшая в уважении к оружию, девушка возмутилась тому, что показалось ей почти святотатством, и замахала руками на птицу. Крик, который издала гостья в ответ, напоминал мягкий смех. Напуганная столь неожиданным для птицы звуком, девушка резко проснулась и больше не заснула.

ХынСаа и ранее снились вещие сны. Тханана учила её толковать видения, и это получалось у девушки не всегда хорошо. Иногда она совершенно не понимала того, что увидела, но временами смысл сновидения ей подсказывало предчувствие, помогавшее уловить будущее и предсказать его с каждым разом всё лучше. ХынСаа была расстроена увиденным: она не хотела верить тому, что нёс её сон, но сознание настойчиво требовало удержать рассказ о нём в сердце. Порой нерассказанный сон не сбывался.

– Чем ты опечалена, ХынСаа?

Вопрос матери после того, как ушли гости, тронул девушку своей проницательностью. Неловко улыбнувшись в ответ на внимательный взгляд Тхананы, ХынСаа отставила медный таз, который натирала золой, сполоснула руки и присела за низенький стол напротив матери. Бурый мех согревал ступни. Девушка поправила складки коричневого платья и посмотрел на мать.

– Слова, которые мне сказал Дотт перед тем, как уехать. Они не дают мне покоя, – ХынСаа не кривила душой: пожелание юноши расстроило её.

Тханана нахмурилась и провела ладонью по едва начавшим седеть каштановым волосам, разделённым ровным пробором и собранным в тяжёлую косу. Сдержанная, как и все горянки, со строгим взглядом светлых глаз, в шерстяной безрукавке поверх платья с длинными рукавами и юбкой, молодая, несмотря на тронутое заботами и тревогами лицо, она внушала как дочери, так и всему племени уважение и трепет. К ней всегда прислушивались, к ней приходили, чтобы поделиться житейскими проблемами, чтобы послушать совета, её решения дожидались во многих спорах. Она возглавляла племя наравне с супругом, и только женская мудрость позволяла ей оставаться в тени мужа, за которым она всегда оставляла последнее слово.

Она воспитала ХынСаа в уважении к мужчинам, в почитании их. «Не поднимай взгляда», «Никогда не касайся лица отца и брата», «Не повышай голоса», «Никогда не спорь» – заветы матери девушка хорошо усвоила ещё в детстве. Как и все ламарские девушки, ХынСаа непременно шла следом за отцом и братом, всегда трапезничала лишь после того, как поедят они, держала в уюте и чистоте их комнаты и одежду. Мужчины защищали дом и честь семьи, приносили пищу с полей или охоты, брали на себя всю тяжёлую работу и учились сражаться. ХынСаа уважала отца и брата, восхищаясь их мужеством и находя в них опору и защиту; она любила их – искренне, ласково и мягко, видя такую же любовь в глазах, словах и поступках матери.

– Выйти замуж за огонь, – повторила Тханана слова Дотта. – Это древняя традиция девушек нашего племени.

ХынСаа подалась вперёд и попросила:

– Расскажи, уни.

– В тяжёлые времена, – помолчав, начала мать, – когда племя теряло защитников и гярахи приходили в селения, девушки, защищая себя от бесчестья, лишали себя жизни.

Девушка вздрогнула; она понимала этот выбор – прикосновение чужого мужчины было несмываемым позором как для незамужней девушки, так и для женщины, бывшей в браке.

– Воины чужаков всегда были жестоки с женщинами, детьми и стариками, так мне рассказывали, – продолжила Тханана. – Они убивали, сжигали дома и поля, резали стада. И тогда, поднявшись на крыши, наши девушки прыгали в разведённые ими костры. Или не выходили из домов, которые они подожгли.

– Уни, – нахмурилась ХынСаа, вспомнив предание, которое слышала в детстве, – твоя уни говорила, что были девушки, которые принимали в себя кинжал. Это тоже наш обычай?

После её слов и она и мать взглянули на кинжал, висевший над устланным шкурой ложем Нийсхо, почти одновременно. Один из законов племени запрещал обнажать клинок, если нет намерения убить. «Не вытаскивай кинжал из ножен, коли не собираешься пролить кровь», – часто говорил Нийсхо. На голову нарушившего закон падал позор.

– Принимали, – тяжело ответила наконец Тханана. – По давней традиции можно вступить в брак не только с огнем… Это брак со смертью, когда только она может защитить твою честь.

ХынСаа вздохнула в ответ и посмотрела на огонь в очаге. Она правильно поняла слова Дотта: он просил её жить, несмотря ни на что. «Но на что мне такая жизнь, Дотт? – грустно подумала девушка. – Как же жить с бременем позора и осуждения, как дышать, лишившись чести?».

Глава 4

Тревожную весть принесли вороны: с криками они прилетели со стороны ущелья и расселись по крышам огромной чёрной стаей, оглушая пронзительным шумом и внимательно разглядывая дома ламарцев. Вышедшая на порог Тханана тяжело промолвила:

– Ждут охоты.

– Охоты? – испуганно переспросила ХынСаа, выйдя следом.

Мать медленно кивнула и плотнее закуталась в шерстяную шаль:

– Они предчувствуют приход охотников.

Девушка оглядела крикливую стаю и резко посмотрела в сторону ущелья. Она не могла слышать и видеть того, что там происходит, но сердце сжалось в предчувствии беды. Из домов начали выходить женщины и дети, и, едва ли слыша их полные тревоги вопросы, ХынСаа прищурилась, вглядевшись в лежавшую между селением и ущельем долину.

– Всадник! – вырвалось у неё.

Ламарцы дружно проследили за её взглядом: к селению действительно приближался мужчина верхом на коне. Гадая, какие новости он несёт, девушка поднесла ладонь к пересохшим губам. Гулом в ушах отдавался каждый стук сердца, отбивавшегося, казалось, оставшиеся секунды времени…

– У него кровь! – ахнул кто-то из мальчишек.

Среди женщин едва заметной волной пробежало сдерживаемое волнение, в котором чувствовался зарождавшийся страх. Не выдержав, дети стайкой устремились в сторону приближавшегося всадника.

У ХынСаа замерло сердце, когда она смогла разглядеть его раны; она не боялась ни вида ни запаха крови, не раз видевшая, как отец или брат резали скотину, но обильно пропитавшая волосы и одежду мужчины багровая жидкость, огромными пятнами покрывавшая шею коня и седло, отозвалась в мыслях девушки печальной догадкой. Она понимала, что жить гонцу осталось недолго.

Никто не бросился к нему с вопросами, не стал дергать стремя, когда он подъехал прямо к дому Нийсхо. Сдержанность, воспитываемая поколениями, не позволила никому опередить Тханану, которая, скрывая боль и грусть, спокойно спросила:

– С какой вестью ты прибыл?

Руки мужчины, державшие поводья, тряслись, скользкие от крови ладони чудом удерживали кожаные шнуры, склонившийся к луке седла стан всадника тяжело поднимался и опускался в такт рваному дыханию. Ни звуком ни жестом не выказал гонец боли и, подняв бледное, как снег, лицо, взглянул на Мать племени с тихим, но отчётливым:

– Уходите в горы… Войско перебито. Никого не осталось…

Горянки и дети резко посмотрели в сторону Тхананы – с испугом, который охватил всех разом. Мать племени окинула мужчину, без сил обмякшего на коне, печальным взглядом: он умер.

– Возьмите немного еды и тёплой одежды, – велела Тханана и посмотрела на дочь. – Выведи Дикого, поедешь на нём. Увезём усопшего в могильник и отправимся в верхнее селение. Гярахи не успеют нас догнать, если выйдем немедленно.

Никто не стал с ней спорить, все дружно поспешили в дома, чтобы так же скоро вернуться. Выведя из стойла коня, ХынСаа оглядела односельчан: молчаливо собравшись, они ждали слов Тхананы. Женщины удерживали испуганных детей, несли небольшие сумы с едой, некоторые были верхом, кто-то вёл жеребят. Изредка сверкали в лучах солнца кинжалы, которыми были вооружены все без исключения – и взрослые и дети. С помощью соседок Тханана устроила гонца в седле так, чтобы он не соскользнул на землю, пока её дочь наскоро смывала пятна крови с шеи коня и седла. Ловким прыжком Мать племени оседлала скакуна гонца, сев впереди него, и обвела взглядом племя.

– Выходим, – кивнула она, поневоле успокаивая своим тоном всех, кто внимал.

Оседлав Дикого вслед за матерью, ХынСаа наклонилась и подхватила на руки одного из мальчиков – Замига, – который подбежал с просьбой позволить ему сесть в седло вместе с ней. Устроив сына соседки впереди себя, девушка схватила поводья и ударила коня пятками в бока. Дикий резво поскакал вслед за женщинами.

День угасал, солнце клонилось к горным вершинам, кутаясь в серые облака. Пахло дождём, но редкие тучи удерживали влагу в себе. Медленно холодел ветер, носившийся по долине, как сорвавшийся с привязи телёнок. Темнели холмы, серебрились скалистые пики гор, пропускавшие снопы падавших между облаками солнечных лучей. Вечер дышал шалфеем, душицей и мокрыми камнями.

Ламарцы вышли из селения тихо и без суеты. Многие были задумчивы, слышались тяжёлые вздохи – единственное, что выдавало боль потерявших кормильцев женщин. На редкие вопросы детей отвечали покачиванием головы, и хорошо чувствовавшие настроение взрослых мальчики и девочки, пусть и не понимая причин, решали спросить позже. Ехавшая в самом хвосте ХынСаа гнала от себя печальные мысли и воспоминания, не желая думать о том, что никогда больше не увидит ни отца, ни БийсХа, ни Дотта. Она намеренно занимала себя размышлениями, сколько дней уйдёт на то, чтобы оживить будто бы застывшие во времени дома верхнего селения, защищенного как пиками окружавших их скалистых вершин, так и непроходимыми для чужаков тропами. Думала о том, как племя будет справляться с горем и нуждой первые дни и луны, как будут растить из сыновей воинов, когда вернутся обратно. Гадала, займут ли их земли чужаки и грядут ли новые битвы. Слишком занятая думами, она не заметила опасности, о которой возвестил удивлённый возглас одной из девочек:

– Там всадники! Всадники!

Со стороны ущелья между высокими пиками действительно приближались мужчины; расстояние не позволяло разглядеть их лиц и фигур. ХынСаа замерла, захваченная лихорадочными предположениями, затем, стегнув коня вожжами, объехала племя и подвела скакуна к матери.

– Уни! Это наши воины? – сорвалось с её губ.

К её ужасу, Тханана покачала головой.

– Чужаки, – горько произнесла она и развернула коня к женщинам и детям. – Это не мужчины нашего племени, – громко, так, чтобы её услышал каждый, начала Мать племени. – Это чужаки. Они знают о верхнем селении, так как едут с его стороны, поэтому укрыться там мы не сможем.

– Что же мы будем делать, о Мать племени? – спросила одна их женщин, подняв на руки своего ребёнка и прижав его к груди.

– Нийсхо сказал, что они не будут убивать. Им нужны рабы. Я думаю, нас захватят в плен, – тяжело поведала Тханана.

– Позор! – вырвалось у кого-то. – Это же позор, Мать племени, мы не можем попасть к ним в рабство.

Тханана склонила голову, на плечи её, казалось, давило что-то тяжёлое, пусть она и держалась в седле прямо. Долгие минуты её размышлений горянки с замиранием сердца ждали её решения. Солнце упало за горные пики, ещё выбрасывая вверх яркие холодные лучи, и Мать племени вымолвила:

– Жить с позором, чтобы сохранить племя, либо погибнуть с честью – каждый пусть решит сам. Я останусь с вами в рабстве и в свободе.

ХынСаа невольно обняла маленького Замига и привлекла к груди, когда он всхлипнул, прижав кулачок к губам. Скорая смерть после решения Тхананы словно сгустила воздух, многие матери вслед за ХынСаа крепче обняли своих детей. Одна из девушек выступила вперёд и, взглянув на приближавшихся чужаков, перевела взгляд на Мать племени.

– Отпустите меня, Тханана.

– С честью, – короткий ответ кивнувшей матери обжёг слух ХынСаа горечью.

Она обвела взглядом тех, кто вслед за девушкой повторил то же разрешение, и, слыша неизменное «С честью», вдруг поняла, что и вопрос и ответ были давней традицией ламарцев. О том, что последует за этим, она догадалась до того, как это произошло.

Взору воинов Эскара – тайного отряда, отправленного Курхо в горы до сражения, чтобы перехватить женщин и детей, – предстало немало удивившее их, совершенно неожиданное действо. Подъезжая к группе ламарцев, они не успели ни предугадать ни остановить ударов кинжалами, каждым из которых большая часть женщин покончила со своей жизнью.

– Что происходит? Что вы творите? – послышались грубые мужские возгласы, в которых смешались ярость и страх.

ХынСаа, которая закрыла глаза Замига ладонью до того, как отпущенные Тхананой девушки обнажили клинки, сглотнула: решение остаться в живых она приняла вслед за матерью. Злость захватчиков не испугала её, странное душевное равновесие удивляло, но девушка была спокойна и думала лишь о том, чтобы воины позволили ей удержать мальчика подле себя. Она обратила внимание на то, что погибшие были незамужними девушками и бездетными вдовами. Смирились только матери, не желавшие оставлять своих детей на растерзание врагам.

Развернув коня к чужакам, Тханана с достоинством встретила потемневший от яростного недоумения взгляд того, в ком безошибочно распознала командира отряда, и ровным голосом промолвила:

– Мы сдадимся без сопротивления. Не разлучайте матерей с детьми и позвольте нам идти несвязанными – в путах нет нужды, племени довольно моего слова.

– Ты Мать? – резко спросил воин, прищурившись.

Тханана только кивнула, тому, что они с захватчиками говорят на одном языке, она не удивилась. Мужчина размышлял недолго и отрывисто проговорил:

– Так и быть. Любой, кто попытается сбежать, будет убит, – предупредил он.

И, словно в ответ на его жестокую угрозу, Дикий сорвался с места.

ХынСаа успела лишь перехватить поводья одной рукой, другой прижав к себе мальчика, и наклонила стан к луке, с трудом удерживая равновесие.

– Дикий, Дикий, друг, остановись! – воскликнула девушка, похолодев от звука копыт преследующей их лошади.

Вцепившийся в неё Замиг не казался испуганным; ХынСаа поразило его бесстрашное:

– А может, мы и правда сможем сбежать?

– Замиг! Что же ты говоришь?.. – пробормотала девушка, безуспешно пытаясь остановить коня: несшийся галопом скакун оставлял ей лишь чудо удержаться в седле.

Камни с искрами вылетали из-под копыт коня, ветер нещадно бил в лицо. Не сдаваясь волне страха, ХынСаа думала об оставшейся позади матери и племени, которое могло пострадать из-за своеволия её скакуна.

– Ну, Дикий, хороший мой, остановись же! – взмолилась она.

Девушка заметила поравнявшегося с ними всадника и рывком перекинула вожжи в его протянутую руку. Мужчина уверенно натянул поводья, успокаивая Дикого негромкими словами, и вскоре конь перешёл на рысь. Державшаяся за шею скакуна ХынСаа выпрямилась, выравнивая дыхание, и, по привычке не поднимая взгляда, с благодарностью промолвила:

– Спасибо. Я сама не смогла бы его остановить.

Воин скрыл удивление, которым в нём отозвались её искренние слова, и вскинул бровь при виде Замига, выхватившего и наставившего на него свой кинжал.

– Замиг… – сорвалось с губ ХынСаа. – Что же ты, – ласково пожурила она, неловко погладив мальчика по плечу, – он ведь спас нам жизнь.

– Чтобы забрать в плен, – резко заметил мальчик.

Всадник протянул поводья ХынСаа.

– Ваши мальчики сразу рождаются воинами? – спросил он, в низком грубоватом голосе его звучали уверенность и уважение.

Девушка почувствовала огромную волну гордости за своё племя и за то, что принадлежит именно ему. Тепло улыбнувшись, ХынСаа кивнула и, оглядев Замига, грустно заметила воину:

– Только теперь тебе придётся принять бой Замига – наш закон запрещает возвращать кинжал в ножны, не пролив крови противника.

Мужчина окинул Замига внимательным взглядом. Мальчик не дрогнул, ровно держа клинок и глядя без тени страха.

– Храброе у вас племя, в Риаде о нём легенды слагают, – вспомнил воин, обращаясь к девушке. – Да в этот раз предали вас, и наших воинов по числу было много больше, – он перевёл взгляд с ХынСаа на мальчика, выкинул руку и, обхватив острый клинок у рукояти, резким движением скользнул ладонью по его лезвию вверх, обагрив своей кровью. – Ты не нарушил закон, Замиг, спрячь свой кинжал, – приказал он так, что мальчик не посмел ослушаться, и вновь обратился к ХынСаа: – Моё имя – Дийнал. Чья ты?

Девушка негромко откликнулась:

– Мой отец был вождём племени, моё имя – ХынСаа, – ей удалось сохранить самообладание, когда сознание пронзило напоминанием, что Нийсхо она больше не увидит.

– Душа реки, – по голосу казалось, что Дийнал улыбнулся. – Красивое у тебя имя, ХынСаа.

Он развернул коня и направился обратно к своему отряду и оставленным там пленникам; поняв безмолвный приказ, ХынСаа скрепя сердце поехала следом.

Полупрозрачная чёрная ткань на арочных окнах едва ли пропускала лунный свет, ночные сумерки в уютном кабинете слабо разгонял свет лампады. Бегали дрожащие тени по каменным стенам, изредка вспыхивали красные искры в кусочках слюды, узором тянувшихся по периметру окон. Полки тяжелого шкафа у стены были заполнены свитками пергамента и древними фолиантами в кожаных обложках, сизой струйкой благоуханного дыма поднимался от кадильницы в нише ладан, и чуть слышно шуршала мантия прорицателя Хэжара, читавшего в тиши комнаты и время от времени делавшего записи в пустом пергаменте.

Со скрипом открылась схваченная чёрным железом деревянная дверь, и в кабинет Хэжара вступил правитель Риада. Оглянувшись на сопровождавших его стражей, он коротким кивком велел им сторожить вход и закрыл за собой дверь. Поднявшийся из-за стола прорицатель указал ему на стул напротив и заметил:

– В последние луны ты всё осторожнее, Сонтал.

– Ожидание делает человека таким, друг Хэжар, ожидание, – проскрипел правитель и, шурша тяжёлыми изумрудными одеждами, прошёл вглубь комнаты. – Солнце за солнцем я покорно служу Саа Мелару, боясь вызвать его гнев даже нечаянным жестом, чтобы мой сын мог осуществить наш план.

– Сорвавшийся много солнц назад заговор, который подготовил твой отец, так и не подарил тебе расположения Владыки Цайлома, – покачал головой Хэжар, поправляя складки мантии. – Он всегда был недоверчив, а сейчас особенно. Курхо придётся многим пожертвовать, чтобы Саа Мелар ему поверил. Однако, думаю, что могу порадовать тебя, Сонтал, – со слабой улыбкой добавил он.

Сдвинув в сторону подол расшитой серебром накидки, правитель присел на стул и подался вперёд:

– Неужто, мой друг, неужто ты нашёл Свиток?

– Уверен, что нашёл, – неторопливо закивал прорицатель. – Вот только…

Он оглянулся на дверь и, выждав несколько мгновений, выудил из складок мантии маленький ключик. Наблюдавший за ним Сонтал не вмешивался ни словом ни жестом; поднявшись, Хэжар прошёл к шкафу и, порывшись в свитках, вытащил спрятанную за ними резную шкатулку. Вернувшись ко столу со своей находкой, он аккуратно убрал в сторону свитки, которые читал ранее, и поставил шкатулку на столешницу.

– Насколько ты можешь судить о том, что прав, Хэжар? – задумчиво спросил правитель Риада.

Прорицатель вставил ключ в замочную скважину и повернул.

– Время не лжёт, Сонтал, – весомо проговорил он. – Свиток написан тридцать три поколения назад, если судить по оставленной в нём записи, а я не вижу причины ей не верить, – он распахнул шкатулку и вытащил из неё свёрнутый в трубку пергамент.

Свиток, казалось, сохранился настоящим чудом; исписанный тонкими, изящными символами, потемневший от времени, почти бурый, с истершимися от сотен солнц записями, он выглядел невероятно хрупким, словно мог рассыпаться. Встав со стула, правитель сдвинул лампаду и вгляделся в вязь знаков в верхнем правом углу пергамента.

– Я вижу, ты прав, Хэжар, – согласился он. – Ты уже сделал копию этих записей?

– Конечно, Сонтал, – прорицатель осторожно свернул свиток обратно. – Хотел показать тебе, зная, что тебя будут мучить сомнения. Но тебе не нужно беспокоиться: именно это я искал девять десятков солнц.

– Свиток Седьмого потомка Эрсала, – проговорил Сонтал почти с благоговением, которое немало искажало грубое звучание его резкого голоса. – Я опасался, что это лишь тщетная легенда тех, кто, как и я, мечтает избавить Риад от служения злому духу, – чуть слышно добавил он, покосившись на двери.

Убрав шкатулку на место, Хэжар опустился на свой стул с проницательным:

– Во дворец вернулась надежда. Как только Эскар вернётся из похода, ты сможешь решить, как нам лучше поступить с открывшимися знаниями.

– Ты прочёл список? – спросил правитель.

– Лишь часть его, Сонтал, – откликнулся прорицатель. – Наши письмена и язык начертаний изменились за сотни солнц, и… чтение отнимает много времени, – пояснил он.

Сонтал провёл ладонью над пламенем лампады и задумчиво поинтересовался:

– Что ты узнал, Хэжар?

– Саа Мелар не просто так искал горный народ столько лет, – помолчав, поразил правителя Хэжар.

– Он… Он знает? – скрывая потрясение, промолвил Сонтал.

– Конечно, – невесело усмехнулся прорицатель. – Разве он может не знать больше нашего, коли жизнь его учит намного дольше?

Правитель изменился в лице, но эмоции сдержал и спокойно продолжил:

– Ты говорил, что часть знаний мы можем найти в землях Таргама. Так ли это?

– Ты помнишь предание о Бледноликой Сийг? – спросил вместо ответа Хэжар.

Сонтал кивнул: предание о девушке, выросшей в служении главному храму Риада и покинувшей город в обличии кокха незадолго до своей смерти, было известно каждому в племени Лакх. Бледноликую Сийг любили и называли особенно одарённой, а кокх, ставший её символом, считался птицей, приносящей удачу и процветание.

– Во времена Седьмого потомка, – неторопливо перебирая свитки на краю стола, начал Хэжар, – Сийг была главной жрицей храма Ихрадж. Её преданная служба вскоре позволила ей приблизиться к Саа Мелару. Так она узнала о его слабости и передала это знание Седьмому сыну Эрсала.

Отыскав нужный свиток, прорицатель развернул пергамент, куда аккуратно выписал всё, что успел расшифровать из записей Седьмого потомка, и скользнул взглядом по ровным строкам.

– Если Сийг рассказала обо всём Седьмому сыну, – размышляя, протянул Сонтал, – значит, когда ты расшифруешь записи полностью, мы узнаем, как нам избавиться от Саа Мелара.

– Не всё так просто, – грустно заметил Хэжар. – Злой дух Цайлома разоблачил Сийг и Седьмого потомка. Тогда правитель Риада вступил с ним в сражение, повелев жрице покинуть Ихрадж как можно скорее. В то солнце, насколько мне известно, в городе погибли все до одной бабочки, а Бледноликая ушла в горы, унеся с собой часть знаний. Другую же половину Седьмой потомок успел записать в Свиток, прежде чем Саа Мелар казнил его за предательство. Сийг же Демон Риада искал очень долго, но так и не смог найти.

– Ты думаешь, место, где Сийг спряталась от злого духа, – это Таргам?

– Уверен, – весомо проговорил прорицатель. – Все символы указывают на это. Помимо того, думаю, Саа Мелар не зря повелел Курхо и его Эскару найти горный народ и пленить его.

Правитель Риада с тяжёлым вздохом опустил голову, услышав эти слова. Долго в молчании плясал на стенах свет лампады, прежде чем Хэжар тихо заметил:

– Саа Мелара призвала человеческая воля, Сонтал. Только она способна его изгнать. Нам предстоит тяжёлый путь, но мы не можем повернуть назад.

– Ты прав, – согласился Сонтал, поднимаясь на ноги с намерением покинуть прорицателя. – Как же ты прав, друг Хэжар…

Попрощавшись с прорицателем, правитель грузно зашагал к двери, которую неслышно затворил за собой, выйдя из комнаты. Проводивший его взглядом Хэжар печально улыбнулся и снова пробежал глазами по своим записям. На душе его было не менее сумеречно, чем в кабинете.

Глава 5

Глубокую синеву ночного неба алмазной крошкой окропили звёзды, пряталась за лоскутами облаков печальная луна. Луга тихонько шуршали и скрипели окрест группы воинов и пленников, устроившихся на привал. Фигуры сидевших и ходивших вокруг костра людей отбрасывали длинные тени, смешивался с прохладой и терпким запахом травяного чая аромат жареной на огне дичи. Воины, сильно утомлённые как недавней битвой, так и длинным переходом через ущелье, устало жевали мясо и угощались ягодами собранного в дороге терна. Пленникам оставили захваченную ими еду, и сейчас сидевшие в сторонке на траве женщины, тихо переговариваясь, кормили сонных детей.

Паслись невдалеке кони, спали жеребята, доносился плеск родника, текшего меж камней совсем близко. Почувствовав жажду, ХынСаа обратилась к устроившейся на траве рядом с ней Фийха:

– Если попросим стражников, думаешь, нам позволят набрать немного воды в дорогу?

– Сейчас? – нахмурилась женщина.

– Пить хочется, – улыбнулась девушка.

Фийха вздохнула и закивала:

– Мне тоже. Думаю, и остальные хотят воды. Давай попросим.

Тханана, узнав об их намерениях, только кивнула и продолжила укачивать в руках одного из младенцев своей близкой подруги. Многие устраивались спать прямо на земле, подложив под голову суму, хотя от травы и камней тянуло холодом. С грустью оглядев пленников, ХынСаа бесстрашно направилась в сопровождении Фийхи прямо к главному из охранявших их воинов.

– Здесь родник неподалёку, – ответила она на вопрос стражника, не поднимая взгляда. – Мы хотели набрать воды.

– Воинам тоже наберите, – грубовато приказал мужчина и всучил девушке несколько мягких кожаных фляг.

Тому, что он последовал за ними, ХынСаа не удивилась; но присутствие воина отзывалось в ней напряжением и неприятным предчувствием всё то время, пока они с Фийхой наполняли мешочки водой.

– А ты хорошенькая, – сально заметил стражник, когда девушка в очередной раз поднялась с корточек, чтобы протянуть ему полную воды флягу.

Полный презрения взгляд, который ХынСаа метнула в воина, к её удивлению, его лишь позабавил.

– И смелая, – довольно заключил он. – Я поговорю с Курхо, может, он мне тебя продаст, – протянул стражник, словно рассуждая с самим собой.

Девушку пронзило болезненной мыслью, что всё племя отныне в рабстве, лишённое свободы и права даже на собственную жизнь. Прерывистым вздохом она уняла желание возразить мужчине и продолжила набирать влагу в мешочек. Сидевшая рядом Фийха закрутила крышку на ещё одном и отложила его к тем, которые они набирали для пленников.

– Поторопимся, ХынСаа, – тихо попросила она, пряча беспокойство.

– Я уже закончила, – откликнулась ХынСаа, поднимаясь, и вскрикнула от неожиданности, обернувшись и поняв, что воин стоит прямо перед ней. – Возьмите, – поспешно всучила ему девушка последнюю флягу. – Мы пойдём… – отступая, проронила она и едва не упала, поскользнувшись на мокрых камнях.

– Что ж ты такая пугливая? – мягкие, низкие нотки в голосе стражника напугали девушку ещё сильнее.

– Пойдём, Фийха, – хватая подругу за руку, попросила ХынСаа.

Воин отбросил фляги и решительно шагнул в их сторону; оглянувшись на Фийху, девушка успела подумать только о том, что при побеге их всё равно скоро обнаружат. Дорогу же к костру им преградил стражник, протянувший руку к ХынСаа с явным намерением схватить.

– Не тронь её! – прорезало ночь полное ярости.

Никогда прежде ХынСаа не слышала в голосе матери такой злости, такой воли, такого желания защитить; Тханана никогда и не повышала голоса, сейчас же в её крике смешалось столько угрозы и вызова, что воин, оборачиваясь, выхватил меч почти инстинктивно. Шок на его лице в тот миг, когда он понял, что ему угрожает женщина, сменился неподдельной злостью и негодованием на себя оттого, что принял вызов, пусть и невольно. ХынСаа не знала, что стало причиной последовавшего за этим быстрого, точного, беспощадного удара: – желание вернуть унижение или порыв того, кто привык проливать кровь, – но, выросшая в семье воинов и среди воинов, она бросилась к матери до того, как стражник поднял меч…

– Нет! Уни! Уни… – поперхнулась девушка, подхватывая начавшее оседать тело матери.

Глубокая борозда, протянувшаяся от левого плеча до правого бока, вмиг пропитала хлынувшей кровью платье и шаль Тхананы. Побледневшее лицо Матери племени исказила боль, по телу её пробежала крупная судорога, и, вцепившись в плечи дочери, женщина медленно осела вместе с ней на траву.

ХынСаа не заметила ни подбежавшей Фийхи, ни других воинов, не услышала криков удерживаемых ими пленников. Не раз лечившая вместе с матерью односельчан, она часто встречала смерть, разглядела и сейчас в любимых глазах её неумолимую тень.

– Уни, – прошептала она, глотая воздух, чтобы удержать в себе слёзы, и беспомощно, в тщетном порыве зажала ладонями страшную рану. – Моя уни, моя любимая уни… Как же… Почему сейчас?..

Откуда-то появилась протянутая женскими руками ещё одна шаль, которую девушка с силой прижала к ране. Хрипло дышавшая Тханана затихла, казалось, лишившись чувств, но тотчас подалась к дочери, сжав её плечи.

– ХынСаа, – прохрипела мать. – ХынСаа, слушай меня внимательно… Ты Мать племени отныне, – тяжело выговаривая слова, выдохнула она. – Защити детей, они должны вернуться в Таргам… слышишь? Защити…

– Обещаю, уни, – закивала ХынСаа, судорожно всхлипнув. – Обещаю…

Тханана закрыла глаза, сжимая плечи дочери до боли, до онемения; ХынСаа в отчаянии оглядела её шептавшие молитвы губы – мать словно боялась не успеть и вымаливала у смерти ещё несколько мгновений.

– ХынСаа…

Выдох был тих, как колебание стебелька. Девушка наклонилась ещё ниже, вслушиваясь до звона в ушах.

– Первая Мать племени… оставила завет. Мне передала моя уни… – чуть слышно промолвила Тханана. – Когда вернёшься в Риад… разгляди отчаяние там, где все увидят гнев… Помоги тому, кто будет сражаться с помощью… Найди того, кого спрячет его обещание… найди, ХынСаа. Непременно найди…

ХынСаа прерывисто выдохнула, когда тело матери, отяжелев, обмякло в её руках. Грудь пронзило ослепительной болью, и девушка упала на Тханану, зарываясь в её мягкие волосы лицом и чудом сдерживая горящие под веками слёзы. В ушах странно звенело, пробегала по коже дрожь, а тупивший сознание шок пропускал в него лишь одну мысль: «Напрасно я пошла за водой, напрасно…».

Не сразу она ощутила на своём плече руку Фийхи, с трудом расслышала её слова:

– ХынСаа! ХынСаа, подними голову.

Девушка усилием воли успокоила бушевавшие в сердце горечь и отчаяние и медленно села, осторожно выпустив мать из объятий. Лицо сидевшего перед ней Дийнала светилось сдержанным участием и печалью, он вгляделся в глаза ХынСаа и обратился к ней внушавшим доверие, спокойным тоном:

– Попрощайся с матерью, ХынСаа. Я отвезу её тело в могильник.

Сглотнув ком в горле, ХынСаа провела дрожащими пальцами по устам и беспомощно оглядела мать. Традиции требовали похоронить её в одном из могильников, которые изредка встречались на склонах вблизи селений, ныне пустовавших. Погрузившись в пучину боли, девушка и забыла об этом.

– Спасибо, Дийнал, – сорвалось с её губ глухое.

Она понимала, что сама не сможет сделать того для Тхананы, и помощь воина была неожиданным подарком. Девушка мягко провела ладонью по щеке матери и, склонившись, поцеловала в закрытые глаза. Большего она себе не позволила и, поразмыслив, сняла с шеи Тхананы серебряную подвеску. Не так, не так она думала получить от матери медальон, который передавался новой Матери в день её принятия племенем. Повесив кулон на грудь и спрятав её под ворот, ХынСаа помогла воину поднять тёплое ещё тело Тхананы на руки. Конь Дийнала после короткого приказа опустился на землю, и мужчина сел в седло, держа покойную в объятиях. Схватив одной рукой поводья, он кивнул на полный боли и сожалений взгляд ХынСаа; конь поднялся на ноги и поскакал прочь, унося с собой последнего родного человека девушки и спокойствие, которое ей дарила мысль, что мать рядом.

Воспитанная горами и их строгими законами сдержанность не дала ХынСаа времени на долгое прощание; отвернувшись от вида лугов, едва в ночи растворился силуэт всадника, девушка окинула взором Фийху и стоявших вокруг воинов, молча подобрала с травы полные воды фляги и направилась обратно к пленникам. Она не заметила уважения и восхищения, которое в некоторых воинах вызвали её вмиг повзрослевший взгляд и прямая спина.

– ХынСаа, – тихо окликнула её Фийха, когда они устроились на траве подле остальных женщин.

Никто из взрослых не спал, бодрствовали, несмотря на усталость, и несколько мальчиков, которых от юности отделяло лишь два или три солнца. Девушка понимала, что они ждут её слов, но говорить сейчас ей было особенно сложно. Тем не менее, совладав и с этой слабостью, она негромко поведала:

– Уни завещала мне… помогать племени так, как это делала она. Я обещала ей, обещаю и вам, что не забуду ничего из того, чему она успела меня научить, и буду помогать племени всем, что в моих силах и разумении. Принимаете ли вы меня как Мать племени? – задала она традиционный вопрос.

Никто уже не вспомнил бы, кто первым произнёс эти слова, но предания гласили о Первой Матери, пришедшей с другой стороны гор. О той, что бескорыстно помогала каждому ламарцу. О той, которую племя впервые назвало Матерью.

– Принимаем, – раздалось со всех сторон.

ХынСаа слабо улыбнулась, различив в нестройном хоре ответов и звонкие голоса мальчиков. Фийха взяла её за руку и сжала в молчаливой поддержке; девушка подарила ей полный признательности взгляд и посмотрела в сторону близкой подруги Тхананы, Кахин, весомо промолвившей:

– Битва унесла жизни твоих отца, брата и будущего мужа, несправедливость воина лишила тебя матери, ХынСаа.

ХынСаа сглотнула, понимая, что услышит, ещё до того, как женщина неумолимо добавила:

– Не нарушай закон крови, ХынСаа. Ты теперь Мать племени, твоя честь – наша честь.

В воцарившемся после этих слов молчании все терпеливо ждали ответа девушки, не желая торопить её с принятием столь сложного решения. ХынСаа, потянувшись, поправила свою накидку на крепко спавшем Замиге, провела ладонью по его светлой головке и, подняв на горянок строгий, сиявший решимостью взгляд, тихо и сдержанно произнесла:

– Я знаю, Кахин. Кровь моей семьи не останется пролитой безнаказанно, даю слово себе и племени.

Пленники ответили молчаливыми кивками; ХынСаа хорошо знала, что каждый будет хранить молчание и ничем не выдаст ни её намерений, ни её действий. Как ей поступить, девушка поняла ещё до того, как Кахин напомнила о законе крови – единственном, из-за чего число ламарцев оставалось столь низким, ведь пролитую кровь не прощали поколениями.

Следующее утро встретило девушку холодом и спазмами в груди. ХынСаа понимала, что потеря ещё долго будет терзать её напоминаниями. Но, отвлекшись на нужды и просьбы женщин и детей своего племени, она ненадолго забыла о боли.

Дорога была такой же длинной, как и накануне. Отряд во главе с Курхо – так воины называли мужчину, возглавлявшего их группу, – шёл медленно; среди всадников встречались пешие, как пленники, стражи. Ламарцы шли в середине, кинжалы у них отняли, несмотря на слово, данное Тхананой. Никто из них не жаловался на неудобства или усталость, даже дети; изредка перебрасывались короткими репликами только воины Эскара.

Поздним вечером Курхо решил вновь остановиться на привал; воины проворно поставили для него и его приближённых соратников большую палатку и развели костры. Пойманную охотниками ещё днём серну быстро разделали двое мужчин, и ХынСаа вместе с несколькими женщинами вызвалась принести воды для котелков, в которых было решено сварить мясо.

– Не нужно их сопровождать, не сбегут, – запретил Дийнал, завидя направившихся вслед за пленницами мужчин.

Девушка сдержала порыв подарить воину благодарный взгляд: как никогда ранее, сейчас ей были не нужны зоркие глаза стражников. К полноводной Шолж, в которую свои воды несла быстрая Хий, горянки спустились легко и грациозно, без труда сохраняя равновесие на осыпавшихся камнях и замечая все коварные кочки. Оставив женщин набирать в котелки воду, девушка оглянулась и, поняв, что за ними никто не следит, поспешно приблизилась к высоким зелёным стеблям нависавшего над рекой растения, почти не заметного в колючих зарослях облепихи и боярышника.

Его яркие лиловые и голубовато-сиреневые цветки, поникшими головками глядевшие в воду, она приметила ещё ранее, когда Курхо только велел отряду остановиться. Тханана много рассказывала дочери о травах, росших в этих горах, учила лечить с их помощью, предостерегала от яда иных. ХынСаа хорошо знала, как опасно это красивое растение, таившее мучительную смерть в каждой своей части. Вновь оглянувшись, она присела на корточки и, выудив из складок платья спрятанный в них подкинжальный нож, принялась выкапывать клубни корней. Справилась она со своей задачей быстро, и, спрятав ядовитые корни под мышку, плотнее закуталась в материнскую шаль.

Осторожность её была излишней: воины не подозревали ни о чём. Произошедшее накануне отделило их от пленников стеной отчуждённости, и стражники, понимавшие, что и без того матери не покинут своих детей и не увлекут их в опасное путешествие побега от неизбежной погони, особенного рвения в охране не проявляли.

– Позови меня после того, как вы отправите угощение Курхо и его соратникам, – попросила ХынСаа у Фийхи, прежде чем зашагать к группе женщин, кормивших детей оставшимися запасами.

Фийха, которой вместе с несколькими горянками было велено приготовить ужин для воинов, в ответ на слова подруги только кивнула. К близким друзьям Курхо, неизменно трапезничавших с ним, относился и Дийнал, и женщина понимала желание девушки оградить от опасности того, кто похоронил её мать.

К тому времени, как её позвала Фийха, ХынСаа успела измельчить корень и завернуть в ткань получившиеся кусочки. На девушку, которая подбежала, чтобы помочь другим женщинам разлить по чашкам сваренные с травами куски мяса, в потемках никто из Эскара не обратил внимания: сидевшие вокруг костров на поваленных деревьях мужчины были заняты беседой. Горянки знали о намерениях ХынСаа и не выдали её ни жестом ни взглядом; вываливая измельчённый корень в бульон небольшими горстями, девушка постепенно всыпала отравы во все котелки, незаметно переходя от одного к другому. Спрятав ткань в карман, она сполоснула руки водой из фляги и тотчас взялась помогать Фийхе разливать бульон по чашкам, удивляясь спокойствию в душе, которое позволило ей исполнить данное обещание, не привлекая к себе внимания воинов, которые подходили к котелкам один за другим и возвращались к кострам со своей частью угощения.

– Так ты ещё и на руку скорая, красавица. Всё одно, поговорю с Курхо…

ХынСаа пронзило волной ненависти, едва она услышала голос мужчины, убившего её мать. Усилием воли вернув утраченное спокойствие, девушка без слов приняла у Фийхи очередную чашку и протянула её воину, не поднимая взгляда.

– И не посмотришь на меня, горянка? – насмешливо спросил стражник. – Гордая ты или боишься?

ХынСаа вскинула голову, в глазах её сверкнула ярость. Боль от потери ещё не начала отпускать стеснённую ею грудь, и желание вернуть муку сорвалось с губ девушки традиционным:

– Да будет сладким твой ужин.

Мужчина улыбнулся: дерзость ему понравилась, так же, как и полный достоинства тон пленницы. Не сказав более ни слова, он направился к костру; и всё то время, пока ХынСаа помогала женщинам с оставшейся частью угощения, она не сводила с него глаз, с мрачным удовлетворением убеждаясь в том, что он съел всё без остатка.

Вернувшись к остальным пленникам, горянки принялись готовиться ко сну; утомлённые дорогой дети крепко спали на накидках и опустевших сумах. Волнение среди воинов привлекло их внимание довольно скоро; резко обернувшись, ХынСаа вгляделась в метавшиеся вокруг костров фигуры мужчин. Воины падали на колени, многие кашляли, задыхаясь и краснея, хватали ртом воздух. Девушка знала, что паралич, вызванный ядом, не даёт им дышать, видела желчь на их губах. Раскаяния или сочувствия не было среди её чувств. Она внезапно подумала, что, возвращая кровь своих родных, отомстила за всё племя.

Прошло немало времени, прежде чем в лагерь вернулось спокойствие; короткие, властные приказы Курхо и помощь, которую оказали своих соратникам не успевшие вкусить яда воины, спасли жизни некоторых из них. Погибших было много, и, окинув их недвижные тела полным ярости взглядом, Курхо посмотрел в сторону пленников и громко, пугая злобой в голосе, спросил:

– Кто?

Вспомнив лица женщин, готовивших ужин, воины грубо схватили их и бросили оземь к ногам командира; ХынСаа, не выдержав, хотела было присоединиться к ним, но Кахин схватила её за руку. Девушка опустила голову: о том, что за её месть ответят другие, она не подумала, но понимала, что горянки не скажут правды и примут весь удар на себя.

Курхо оглядел стоявших перед ним на коленях пленниц, державшихся с достоинством даже в таком положении. Он вспомнил слова отца о том, что честь для ламарцев – первый закон. О том, что они не оставляют неотомщённой кровь своих близких. Наследник с сожалением вздохнул: он должен был предвидеть то, что произошло.

Следующих его слов пленницы совсем не ожидали:

– Где дочь женщины, убитой моим воином вчера ночью?

Пленницы переглянулись, пряча страх за девушку, месть которой они хотели скрыть, Кахин снова схватила ХынСаа за руку, но та покачала головой с тихим:

– Отпусти меня, Кахин. Недостойно прятаться, когда твоё убежище обнаружено.

Вид хрупкой фигуры пленницы, без страха представшей перед Курхо после его вопроса, отозвался в нём смесью иронии и удивления. «Маленькое перышко способно перевесить чашу весов, один воин может решить исход битвы», – вспыхнули в памяти слова Хэжара. Вспомнился и его неизменный завет: «Не поступай в приступе гнева. Позволь мыслям вернуть ясность и лишь тогда принимай решение». Оглядев мёртвые тела своих воинов, наследник вновь посмотрел на девушку. Она стояла, выпрямившись, подняв голову и опустив взор, исполненная достоинства, бесстрашная и спокойная. Лично отбиравший воинов в свой отряд, Курхо поневоле подумал, что эта слабая девушка смогла бы принять смерть так, как её принимали лучшие из Эскара. И отпали всякие сомнения в том, кто именно отравил еду: пойти на такой смелый шаг могла только она.

– Прорицатель предсказал мне, – ровно проговорил наследник, – что случайная смерть пленника обернётся для меня потерей моих воинов, и я не смог этому помешать.

Горечь в его словах пронзила ХынСаа странным сочувствием. Она понимала его печаль, пусть и приняла свою долг лишь вчера. Вскинув на миг взгляд, она вновь отвела его в сторону. Лицо Курхо было таким же мужественным, как и у Дийнала, но отталкивало отпечатком жестокости.

– За твою смерть я не заплачу их жизнями, ведь предсказание уже сбылось, – продолжил наследник. Фийха за спиной ХынСаа испуганно вздохнула, но девушка не ощущала страха. Только тревогу о племени. – Ответь правдиво: ты отравила еду?

ХынСаа вскинула бровь. Мелькнула в мыслях догадка, что Курхо зачем-то нужно, чтобы её признание было услышано остальными воинами. Она понимала: он знает, кто подсыпал яд в котелки.

Прятаться в молчании и лгать не было ни желания ни причины, вскинув голову, девушка подарила воину ясный взгляд и промолвила:

– Я.

Некоторые воины зашипели от злости в ответ, Дийнал прищурился, скрывая досаду. Ламарцы ничем не выдали своих переживаний, и Курхо, горько усмехнувшись, сделал шаг к ХынСаа. Девушка не отступила, не отвела взора. Ярость туманила сознание наследника, он помнил о том, что принятые в гневе решения оборачиваются тяжелыми последствиями, но его обманула уверенность, что предсказание Хэжара сбылось. Потому он проронил, умело пряча эмоции:

– Всё твоё племя будет продано в рабство и станет подчиняться жителям Риада, но ты… Ты достанешься в дар Саа Мелару. Станешь жертвой, что я преподнесу ему ко дню своего возвращения в Риад. И сполна отплатишь за кровь моих воинов.

– Курхо! – вырвалось у Дийнала.

Наследник подарил ему гневный взгляд, и воин промолчал, решив не вмешиваться. Отрешённость, которой отреагировала ХынСаа, напугала его и вызвала разочарование у Курхо, ждавшего хоть искры страха в этих чистых, совершенно невинных глазах. Слабое удовлетворение он почувствовал, лишь когда пленница опустила голову, хмурясь, словно от боли, и резко развернулся, намереваясь вернуться в палатку. Но его остановило твёрдое:

– Я – ХынСаа из племени Ламар.

– Я запомню, – ядовито отозвался наследник, оборачиваясь, и сузил глаза. Взгляд у девушки был пронзительным, но странно пустым.

– Я – ХынСаа из племени Ламар, – повторила она. Курхо нахмурился, и пленница вновь промолвила: – Я – ХынСаа из племени Ламар… Я проклинаю ваше племя. Ваш город будет разрушен, ваши дома покроет жидкий огонь, ваша слава обратится забвением. Тот день, когда Цайлом извергнет свою ношу, когда земля опустеет, когда небо станет слабым и рухнет вниз, когда брат побежит от брата… тот день будет последним для Риада.

Воины и пленники застыли, слушая охрипший, огрубевший голос девушки, стихли звуки, казалось, даже ночь затаила дыхание. ХынСаа покачнулась, едва с её уст сорвалось последнее слово, и без чувств упала на руки подхвативших её женщин. Курхо переглянулся с Дийналом. Они оба поняли, что услышанное только что было пророчеством.

Глава 6

В сердце горы Цайлом всегда было прохладно и влажно, и только особенно солнечные дни согревали воздух внутри храма Ихрадж. Неровные каменные стены просторной пещеры, украшенные исполинскими гравюрами, были сухими и светлыми, идеальным кругом опоясывали ритуальный зал мощные колонны, высеченные из серебристого песчаника. На некоторых валунах вдоль стен золотом распространяли вокруг тёплое сияние медные светильники, вливался в сырую свежесть воздуха лёгкий аромат аниса. Тёплая голубоватая вода в неглубоком озерце посреди пещеры была прозрачной, позволяя разглядеть камни на плоском дне, и хрустальная влага миниатюрными водопадами сбегала к подножию горы, журча в тишине её многочисленных внутренних переходов. Глубокая расщелина в своде пещеры пропускала лучи света, что потоком падали на озеро, отделяя его от темноты, в которую кутался древний алтарь. Островками касалась краёв расщелины сочная зелень, в изножье жертвенника, освещая высокую арочную нишу, ровно горело пламя. К монолитному возвышению за алтарём двумя полукругами вели высеченные в камне ступени, заключая жертвенник в своеобразный плен, виднелись на верхней площадке каменное седалище, укрытое белоснежной шкурой, и темневшая позади него арка проёма.

Вахия, главная жрица Ихраджа, наблюдала за остальными девушками, поднявшись на несколько ступеней; ступить выше ей не позволял страх перед древним демоном, который занимал ложе во время проводимых в храме ритуалов. Изредка в мелодичное пение жриц вливался нежный свист кокхов, летавших над расщелиной. Уже много поколений любимые птицы жителей Риада не появлялись под сводами храма, словно что-то не позволяло им влететь внутрь пещеры. Вахия ненадолго залюбовалась изящным полётом длиннохвостого кокха, парившего в лучах света, затем вновь вернулась к наблюдению за своими помощницами, которые готовились ко дню осеннего равноденствия.

Каждую осень в этот день в городе ярмарками и народными гуляниями расцветал праздник, люди на улицах хвастались собранным за солнце урожаем, смеялись, танцевали и играли. В Ихрадже в это время проводились древние ритуалы жертвоприношения и приветствия Цайлома, засыпавшего до прихода весны. Служившие в храме девушки в белых платьях сейчас исполняли танец, который стены ритуального зала видели почти девять сотен лет; проверяли медные светильники в постаменте колонн юноши, часть которых, расположившись возле нетронутого нагромождения камней, била в барабаны в такт плавным движениям жриц.

Со стороны прохода, видневшегося за седалищем на возвышении, донесся утробный рык, и Вахия поспешно спустилась вниз, к краю озера. Одна из её помощниц кружилась в его воде, скользя по дну босыми ступнями и поднимая брызги быстрыми шагами. Движения девушки сопровождали её монотонный грудной напев и тихий плеск тревожимой ею влаги, она смотрела невидящими глазами и временами без сил падала в воду, чтобы подскочить через несколько мгновений и продолжить танец. Главная жрица знала, что помощница сейчас в трансе; необычное воздействие воды озера на танцовщиц до сих пор не нашло у служителей Ихраджа объяснения, и по большей части в силу невежества эту магию призывали, что увидеть грядущее.

– Правитель просил узнать, когда вернётся его сын? – услышала Вахия дружелюбный вопрос.

– Глава Союза беспокоится, успеет ли наследник к сроку, прорицатель Хэжар, – с мягкой улыбкой на устах обернулась главная жрица.

Хэжар тихонько рассмеялся:

– Курхо войдёт в Риад накануне праздника, это дитя скажет вам то же, Лучезарная Вахия.

Вахия тактично промолчала и, поклонившись старцу, приблизилась к танцовщице, распластавшейся на камнях у самого края озера. Вода лениво омывала её руки и грудь, скользила между белыми складками её платья, ласково перебирала длинные чёрные волосы. Опустившись на корточки возле кромки озера и избегая касаться влаги руками, главная жрица осторожно дотронулась до закрытых век своей помощницы. Ресницы девушки затрепетали, она распахнула глаза с прерывистым вздохом и рывком села, шумно дыша и невидяще глядя перед собой.

– Поющая с кокхами… В Ихрадж войдёт поющая с кокхами, – явно не понимая, что говорит, промолвила жрица надтреснутым голосом. – Та, что сбросит кокон, ступит в Ихрадж рука об руку со смертью, – покачиваясь, прошептала она. – Она вернёт в Риад благодать… и время потечёт обратно, – выдохнула девушка и упала на руки успевшей подхватить её Вахии.

Стоявшие рядом юноши, дождавшись знака главной жрицы, унесли девушку в её комнату и оставили там заботам преданных служанок. Поднявшись на ноги, Вахия долго безмолвствовала, глядя на прозрачную, как слёзы, воду и вспоминая только что произнесённое пророчество. Хэжар стоял рядом, сложив сцепленные в замок ладони под грудью, и не вмешивался в её раздумья. Наконец жрица взглянула на него и предложила:

– Давайте пройдёмся по храму, прорицатель Хэжар.

Они обогнули главную пещеру и вступили в один из многочисленных переходов в недрах горы, соединявших между собой покои тех, кто жил в Цайломе и служил в его святынях. Клубившийся в узких коридорах мрак рассеивался тёплым пламенем факелов, свет которых выхватывал многочисленных рисунки и символы, оставленные на камне стен служителями храма. Длинный переход вывел Вахию и прорицателя на террасу, имевшую вид овальной чаши и сплошь увитую плетистыми растениями. Хэжар отошёл к краю, молчаливо созерцая открывшиеся взору пики величественных гор, и взглянул на главную жрицу после её проницательного:

– Наследник приведёт в числе пленников девушку, которая вернёт в Риад благодать?

– Её появление в городе предзнаменовала Рубиновое Око, появившаяся на небосклоне в ночь рождения Курхо, – с расстановкой промолвил прорицатель. – Я наблюдаю её уже тридцать три солнца и три луны.

– Думаете, прорицатель Хэжар, что Владыке Цайлома известно о ней?

– Спросите его, – добродушно усмехнулся Хэжар. – Вы единственная в храме, кому дозволено с ним видеться.

Главная жрица улыбнулась в ответ на шутку и заметила:

– Что ж, это так, прорицатель, испокон веков только первая из жриц получала право личной встречи с Саа Меларом. Оттого все вокруг так стремятся приблизиться ко мне, надеясь получить тем власть, которой и у меня нет, – грустно добавила она: настойчивое внимание тех, кто приходил в храм, сильно докучало ей.

Поглядев на Вахию несколько мгновений, Хэжар вернулся к созерцанию гор, залитых золотом и багрянцем заката. Мысли его вернулись к образу воспетой в преданиях Бледноликой Сийг. Именно она была единственной главной жрицей, получившей недолгую власть над Риадом, именно благосклонность Саа Мелара, одарившего её подарками и вниманием, послужила причиной того, что простые люди до сих пор верили в особенность положения первой служительницы Ихраджа.

– Пожалуй, вы правы, – помолчав, согласилась Вахия, – мне стоит побеседовать с Саа Меларом… Мы не говорили ещё даже о празднике, – призналась она.

В голосе Хэжара слышалось удивление:

– А по какой причине, о Вахия?

– Владыка мрачен последние две луны, я… стараюсь не нарушать его одиночества, – запнувшись, проговорила главная жрица.

Прорицатель окинул взором родники, бившие в подножии этой стороны Цайлома, и мысленно отметил, что за долгие солнца службы Вахия так и не перестала бояться демона, с которым не раз встречалась лично.

– Что привело вас в Ихрадж, прорицатель Хэжар? – осторожно спросила Вахия, шагнув ближе и отвлекая старца от раздумий.

Хэжар обернулся и тепло улыбнулся ей:

– Хотел взглянуть, как жрицы готовятся к празднику, Лучезарная Вахия. Их танец – поистине захватывающее зрелище…

Вахия ответила улыбкой и, поклонившись, покинула террасу. Знакомый переход привёл её к той части Ихраджа, куда, кроме двух служанок, могла войти только она, – личным покоям Демона Риада. В просторных комнатах Саа Мелара она не нашла и направилась к разбитому снаружи двору, где он часто коротал время.

Кропотливая и искусная работа каменотёсов превратила небольшое плато в этой части Цайлома в дивной красоты сад, окруженный высокими стенами. Со стороны склона несколькими ступенями поднимались террасы, на которых росли карликовые сосны и можжевельники, зелёными пушистыми коврами падали со стен во внутренний дворик лианы вьющихся растений. Выложенная каменными плитами площадка прерывалась островками зелени, прятались в тени деревьев скамейки, и возвышался в углу сада купол беседки. В факелах на стенах, в круглых чашах высоких изящных фонарей не угасая плясало пламя. Струя бившего из горы родника падала в чашу маленького пруда, и арочный проход вёл на балкон, с которого открывался вид на горные ущелья и альпийские луга. Там Вахия и нашла Саа Мелара, который стоял, опираясь обеими руками о перила, и задумчиво глядел вниз, на сбегавшую по склону реку, серебрившуюся в сиянии полумесяца.

– Повелитель, – тихо позвала Вахия, останавливаясь в проёме и зная, что обнаружила своё присутствие ещё тогда, когда спускалась в сад: у Владыки Цайлома был тонкий слух.

– Говорите, – сухо откликнулся Саа Мелар, не оборачиваясь.

– Жрицы готовятся к празднику равноденствия, – поведала главная жрица, сложив руки и прижав их к груди. – Ритуальный зал готов к обрядам…

– Какое предсказание на этот раз дали воды Цайлома? – оборвал её демон.

Вахия замерла, совладала с дыханием. Осведомленность Саа Мелара неизменно заставала врасплох, но главная жрица хорошо знала, как тесно он связан с горой и Ихраджем.

– С появлением одной из пленённых Эскаром девушек в Риаде начнутся благодатные дни, – потеплевшим голосом промолвила жрица, её радовало, что она принесла хорошую весть.

– Благодатные, – повторил Саа Мелар и обернулся с саркастичным: – И вправду, ведь сейчас Риад так обездолен.

– Повелитель! – сорвалось с губ опешившей Вахии, которая тотчас потупилась с искренним: – Простите, я забылась.

Демон не ответил и направился обратно в сад. Жрицу всегда удивляло его умение бесшумно и грациозно передвигаться в роскошных тяжёлых одеждах. И сейчас, в расписанной золотом чёрной накидке с длинными веерами рукавов, тянувшейся за ним шлейфом, и ниспадавшем до пола гранатовом халате, схваченном на талии поясом, он не шёл, а словно скользил вперёд – с плавной неторопливостью древнего существа, которому некуда и незачем торопиться. Проследовав за Саа Меларом к пруду, Вахия безмолвно приняла хрустальный кубок, который он, склонившись, наполнил водой из родника, и с привычной печалью окинула взглядом его бледное, как лунный лик, невыразимо прекрасное лицо, и мягкие волны доходивших до плеч иссиня-чёрных волос. Жрица могла бы назвать его самым красивым мужчиной из всех, что ей довелось встретить, но Владыка Цайлома не был человеком, о чём неизменно напоминали и его презрительное отношение к окружающим, и насмешливый голос, и горевшие в минуты жажды и гнева рубиновым пламенем выразительные глаза, которые, казалось, были подведены чёрной краской.

– Что-нибудь ещё? – отрывисто спросил демон, отвлекая Вахию от раздумий.

– Правитель просил допустить к страже Ихраджа своего младшего сына, – склонив голову, передала жрица просьбу Главы Союза.

– Допускайте, – равнодушно разрешил Саа Мелар, подставляя ладонь под струю воды, которая, разбившись о его кисть, устремилась вниз тонким шлейфом.

– У вас есть пожелания? – завершая беседу, поинтересовалась Вахия и медленно отпила из кубка.

– Пусть меня не беспокоят до праздника, – бросил демон и отряхнул руку от воды. – Можете идти, Лучезарная.

Главная жрица поставила почти нетронутый кубок на каменный бортик, окружавший пруд, почтительно поклонилась и покинула сад, оставив Саа Мелара наедине с его мыслями. Её догадка была верна: демон был не в духе. О причинах гадать Вахия не взялась – Владыка Цайлома был самым таинственным и непредсказуемым существом на её памяти.

Курхо широким шагом вошёл внутрь своей палатки, резко отдёрнув ткань, прикрывавшую вход. Проследовав за ним, Дийнал остановился и, положив руку на рукоять меча, заметил:

– Ты стал меня избегать, Курхо.

Наследник скользнул взглядом по разложенной на тахте карте Риада и окружавших его гор.

– Вовсе нет, – возразил он.

– Я хотел попросить об одолжении, – доложил Дийнал.

– Не проси меня снова об этой девушке! – развернулся Курхо и окинул давнего друга гневным взглядом. – Я никогда не отменял своих решений, а сейчас, когда пролилась кровь стольких воинов Эскара, внезапное освобождение пленницы вызовет слишком много вопросов. Я поговорю с отцом, – вздохнул он. – Мы можем обойтись и без её знаний…

Дийнал не стал спорить, хоть и не был согласен. Пророчество, произнесённое ХынСаа, подтверждало его догадку, что именно её повелел найти правитель Риада. Прекрасно знакомый с характером наследника, он понимал, что тот не отступится от своего решения, поэтому выбрал пойти другим путём, чтобы исполнить доверенную ему миссию.

– Я не собираюсь более взвывать к тебе с просьбой передумать, Курхо, – сдержанно проговорил Дийнал. – Я прошу отпустить меня на несколько дней.

Наследник выглядел озадаченным долю мгновения, затем задумчиво заметил, развязывая узел красного плаща, который носил в походах:

– Мы придём в Риад уже завтра. Разве ты не должен был встретиться с отцом сразу по прибытии в город?

– Я передам послание с гонцом. С твоего разрешения, – Дийнал склонил голову.

– Куда собираешься поехать? – поинтересовался Курхо и отбросил плащ на своё ложе.

– Вернусь в земли ламарцев, – лаконично ответил воин. – Поищу знаки в их святынях.

Поразмыслив, наследник закивал:

– Думаю, ты сможешь найти что-нибудь. Поезжай. Я сам объясню отцу причину.

– Спасибо, Курхо, – поблагодарил Дийнал и покинул наследника.

Оседлав коня, он без промедления покинул лагерь, остановившийся на последний привал перед приездом в Риад. В мыслях вновь всплыл разговор с ХынСаа, которая поневоле вызывала у него уважение как своим бесстрашием, так и заботой о каждом пленнике. К удивлению воина, она не считала его врагом и не относилась с настороженностью. И пусть она никогда не поднимала взгляда и неизменно говорила тихим голосом, за сдержанностью, воспитанной строгим воспитанием, Дийнал различал и робкую радость от каждой их встречи, и искреннее расположение, и почтение, с которым к нему относились многие воины.

– Что говорят ваши предания о Первой Матери? – спросил Дийнал накануне, позвав девушку после того, как заснули пленники.

Поправив тонкое покрывало на одном из мальчиков, ХынСаа откликнулась:

– Она пришла к нам с этой стороны гор много солнц назад. Племя тогда погибало от болезни, но она смогла вылечить многих и спасла кланы от смерти. Её почитали, а вскоре назвали Матерью. Затем так называли каждую дочь её дочери.

– Получается, она мать твоей матери? – уточнил Дийнал.

Девушка только кивнула, ласково подоткнув одеяло на крепко спавшей девочке. С тех пор, как Курхо принял страшное решение, из глаз её не уходила отрешённость. Воин не мог винить её за апатию и поневоле восхищался тем, как она держится.

– У вас есть святыни? Места, к которым племя совершает паломничества? – спросил Дийнал.

ХынСаа подняла голову и задержала взгляд на его лице на долгое мгновение. Затем печально промолвила, потупившись:

– Я не могу тебе сказать. Прошу прощения.

– ХынСаа, – помолчав, позвал воин. – Я могу помочь. Если не тебе, то племени. Я не забуду и верну долг. Даю слово, – добавил он.

На открытом лице девушке читалась каждая мысль, каждое сомнение. Она верила ему, он мог сказать это с уверенностью. Наверняка думала о том, сколь важно ему знать правду, и задавалась вопросом, насколько ценны её знания. Несколько минут протекли в безмолвии, прежде чем ХынСаа, старательно взвесив своё решение, проронила со вздохом:

– Если пройти от селения наверх, туда, где восходит солнце, сотню сотен шагов, можно увидеть тропинку, ведущую в лес. Она приведёт к озеру Айм и алтарю Матери-земли. В том месте мы обычно молились о дожде и благодати, – глухо добавила девушка.

– Вы почитаете землю? – в голосе Дийнала послышалась улыбка. ХынСаа кивнула, и он заметил: – А наше племя почитает солнце… в то время, как служит демону, который его боится, – иронично усмехнулся он.

ХынСаа вскинула голову и тотчас опустила взгляд. Она поняла, о ком говорит воин. С удивившей её проницательностью выловила из его слов и намёк. Догадалась, что он ищет, и, пряча волнение, доверительно поведала:

– На старой чинаре, на коре, есть символы, которые в племени никто не умеет читать. Их нанесла Первая Мать, так гласят предания. Ты умеешь читать символы?

– Умею, – уверил её Дийнал; полученные сведения немало его обрадовали. – Спасибо, храбрая девушка, я не забуду о твоей помощи.

Воин сдержался и не сказал ей о том, что собирается поговорить с самим правителем Риада. Он подозревал, что Глава Союза, долгие солнца готовивший заговор, наверняка прислушается к его словам и, возможно, освободит пленницу от страшной участи стать жертвой Саа Мелара. Но дарить ХынСаа ложную надежду Дийнал не хотел. Поэтому лишь попрощался с той, которой ему суждено было вернуть долг спустя много лет.

Глава 7

Всадники Эскара и пешие воины, повозка с поклажей и группа пленников настоящим караваном продвигались в сторону Риада, до которого осталось пересечь котловину, раскинувшуюся перед воротами в город. В синих сумерках глубокой ночи пылающим янтарём горели факелы в руках воинов, беспокойное безмолвие окрестностей разгоняли цокот копыт и скрип колёс.

ХынСаа окинула заинтересованным взглядом стены города, к которому они приближались. Пылавший золотым светом факелов Риад тянулся к небу исполинскими стенами, пугавшими неприступностью и величием. Огромные башни, соединённые мостом, охраняли входные ворота, ковром фонарей поднимались дома по склону Цайлома, вершины которого касались звёздного неба. Слышались плеск протекавшего рядом Анхара, шум бурной ночной жизни, выкрики стражей, смешались в прохладном воздухе запахи испечённых лепёшек, варённого в котлах мяса, свежескошенного сена и конского пота. Со стороны полей доносились пряные ароматы диких трав. С удивлением ХынСаа различила и мятную свежесть хвои, которую прежде ощущала в можжевеловых зарослях в отдалении от селения ламарцев, куда не раз ходила с матерью.

– Это Риад? – полушепотом спросил у неё Замиг, вцепившись в её руку и поневоле наклонив в свою сторону.

Девушка погладила его по голове:

– Да, Замиг. Огромный, не правда ли?

– Он как гора, – вырвалось у мальчика, храбрившегося и пытавшегося не выказать испуга.

– Горы всегда защищали наше племя, – вспомнила ХынСаа предания, которые ламарцы знали с ранних лет. – Может, и Цайлом нас защитит, Замиг.

– Защитит, – кивнул Замиг, казалось, мало в это веря, но цепляясь за надежду. – Мы же дети гор.

ХынСаа тепло улыбнулась:

– Ты прав, Замиг. Мы дети гор.

Она чувствовала смятение пленников; ламарцы не знали, что их ждёт в Риаде. Вид города не внушал им надежды и пугал неизвестностью и звуками совершенно другой, отличной от привычной им жизни. Сердце ХынСаа сжималось от волнения за всё племя; снова и снова она вспоминала обещание, которое дала умирающей матери, и гадала, сможет ли его сдержать. Время её грозило закончится уже завтра, и мысль, что не успеет ничем помочь соплеменникам, приводила в отчаяние. Девушке стоило усилий не поддаться эмоциям, но страха за себя она не ощущала. Будто жизнь перестала принадлежать ей в тот миг, как она положила её на алтарь служения племени, и теперь ценной стала не жертва, а награда за неё.

– Что с нами теперь будет, ХынСаа? – с тревогой спросила Фийха, схватив девушку за руку и настороженно наблюдая за тем, как медленно и тяжело открываются городские ворота.

– Возле крепостной стены есть башня, где держат пленных, – спокойно поведала ХынСаа, машинально привлекая к себе Замига. – Завтра, во время праздника, Курхо и его Эскар проедут на конях через весь город к горе, хвастаясь перед жителями своими трофеями. Они нас и приведут к храму. А Союз лакхских кланов решит, что будет дальше.

Фийха поразилась:

– Откуда ты это всё знаешь, ХынСаа?

– Дийнал рассказал, – простодушно ответила девушка. – Думаю, я могу ещё поговорить с стражниками…

– Не стоит, ХынСаа, – перебила её Фийха. – Ты красивая, воины и коснуться могут.

Улыбка девушка была полна горечи:

– Они побоятся касаться той, что предназначена Саа Мелару.

Фийха вздрогнула и только крепче сжала её руку, следуя вместе с остальными к открывшимся воротам. Кони вступили в город, цокая копытами по булыжнику, что выстилал площадь, открывшуюся взору прибывших, каменные двухэтажные дома рядами тянулись справа и слева, шумели кроны росших тут и там раскидистых чинар и грабинников. Свет факелов мало что позволял разглядеть; пленников спешно втолкнули внутрь каменной башни, пристроенной к дому, в котором жила стража Риада, и заперли в просторной комнате, слабо освещенной лунным светом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.