Евгений Николаевич Никитин
Советский граф – Алексей Толстой

От редакции

Дорогой читатель!

В Советском Союзе были два очень известных человека, имеющих графский титул, которым удалось избежать репрессий, ссылок и арестов. Они пользовались благосклонностью партийного руководства, умерли в своей постели и были похоронены со всеми почестями. Возможно, что, прочитав эти строки, кто-то скажет или подумает: «о каких графах и князьях может идти речь после прихода к власти большевиков в 1917 году?» А всё было очень просто. После репрессий 1920–1930-х годов надо было показать всему миру терпимость и сотрудничество большевиков с представителями дореволюционной интеллигенции.

Так давайте вернёмся к личностям. Один из них – герой настоящей книги, советский писатель, граф Алексей Николаевич Толстой. Другой «красный граф», генерал, дипломат и писатель – Алексей Алексеевич Игнатьев, автор книги «50 лет в строю». Они дружили домами, и генерал является одним из персонажей этого издания.

В их судьбах было немало сходных ситуаций: жизнь во Франции, возвращение в СССР и служение России.

Мне вспомнился анекдот-байка середины ХХ века: «К московскому дому, где жил А. Толстой, подходит мужчина и звонит в дверь. Его спрашивают: «Что вам нужно?»

– Прошу вас, откройте, мне очень нужно встретиться с писателем Алексеем Николаевичем Толстым!

– Их сиятельство граф Алексей Николаевич ушли на заседание Верховного Совета СССР!»

Маловероятно, что этот случай был в действительности, но А. Н. Толстой, невзирая на графский титул, активно занимался депутатскими обязанностями.

В детстве и юности я очень увлекался чтением романов и рассказов писателя, что способствовало появлению книги, которая сейчас перед вами.

Но сначала об авторе. Издательство ДЕКОМ уже не первый год сотрудничает с Евгением Николаевичем Никитиным – старшим научным сотрудником Института мировой литературы (ИМЛИ) им. А. М. Горького. В предыдущие годы были выпущены книги «Какие они разные… Корней, Николай и Лидия Чуковские» и «7 жизней Максима Горького». Обе книги были тепло встречены российскими читателями, и тираж их практически закончился. При подготовке этой книги мы не задавались целью навязать читателю своё мнение и оценку деятельности главного героя. Приведённые первоисточники, главными из которых являются фрагменты писем и дневниковых записей самого писателя, а также членов его семьи и литературного окружения, позволяют читателю создать собственное мнение о великом русском писателе А. Н. Толстом.

Чем поражает творческое наследие А. Толстого? На мой взгляд, в первую очередь, разнообразием жанров: толстые романы соседствуют с небольшими рассказами, драматургические серьезные пьесы мирно сосуществуют с произведениями для детей и «Золотым ключиком», а фантастические романы «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина» с публицистическими статьями 1941–1945 гг. Нельзя не удивляться прозорливости писателя, намного опередившего и космические перелёты, и создание лазерного оружия.

Мало у кого из писателей экранизировано столько художественных произведений, как у Алексея Толстого. В общей сложности к настоящему времени выпущено примерно 25 художественных фильмов, мультфильмов и сериалов.

Писатель был довольно влюбчивым человеком, и в книге женщинам А. Толстого уделяется достаточно внимания и иллюстративного материала.

Книга предназначена для широкого круга читателей и выпускается к 75-летию со дня кончины писателя. Авторский текст иногда перемежается редакторскими врезками, которые либо дополняют и уточняют авторский текст, либо доносят до читателя позицию издательства.

Мы надеемся, что, прочитав эту книгу, где главный герой – незаурядная личность, совершая разнообразные, и порой, противоречивые действия, никогда не забывал о своём графском происхождении, Вы по-новому посмотрите на отдельные вопросы русской истории и литературы. Мы также надеемся, что у Вас появится желание прочесть другие книги, автором которых является великий русский писатель – Алексей Николаевич Толстой.

Главный редактор

Яков Гройсман

От автора

Алексей Николаевич Толстой. Или, как его часто называют, третий Толстой. След, оставленный им в русской литературе, не заметить нельзя. Многие зачитывались, зачитываются и еще долго будут зачитываться «Детством Никиты», «Золотым ключиком», «Петром I», «Хождением по мукам» и другими его сочинениями.

Как рождались произведения писателя, как он шел по жизни в очень непростое для России время, узнает читатель со страниц данной книги.

Биография А. Н. Толстого, ушедшего из жизни 75 лет назад, не только необычна, но и до сих пор до конца не прояснена. Взять хотя бы графство Алексея Николаевича. Оно вроде бы доказано, но всё же вызывает вопросы. Сам юный Алёша свои первые письма подписывал фамилией человека, влюбленного в его мать, – Бостром, а потом уж слишком назойливо подчеркивал, что он – граф.

Но и в более для нас важном – в том, что касается литературного творчества, – в биографии нашего героя немало необычного. Мать Алёши, писательница, старалась поставить сына на литературные рельсы, стремилась научить его сочинять рассказы. Из этого у нее ничего не вышло. Алексей захотел стать горным инженером. Однако в Горный институт поступить не смог – не хватило знаний, полученных в Самарском реальном училище. Пришлось довольствоваться званием студента Технологического института.

В 1906 году умерла горячо любимая сыном мать будущего писателя. И тут Алексей вдруг вспоминает о литературе и в 1907 году в Петербурге в память о родительнице выпускает свою первую книжку – «Лирика». Стихотворения в ней напечатанные – бездарны. Это – обычно. У многих авторов первые (а то и все последующие) стихотворные сборники – не литература. Удивительно другое – через полтора года Алексей Николаевич стал писать стихи, получившие высокую оценку такого взыскательного критика, как Иннокентий Анненский.

Но А. Н. Толстой, которому уже за двадцать пять, всё еще не знает – кто он, каков его главный жизненный путь. Он уже не инженер. Но он только еще пробует себя в других видах деятельности – в живописи, в поэзии, в прозе.

Интерес к живописи у А. Н. Толстого возник после общения с выпускником Академии художеств Евгением Баумгартеном, архитектором и мастером акварели. Он обучал студентов Технологического института рисованию. Усилила интерес Алексея Николаевича к живописи его вторая жена – Софья Дымшиц (непростой личной жизни писателя – его четырем женам – в книге уделено должное внимание). Молодые люди вместе учились секретам живописного мастерства у Льва Бакста. Он вынес ученикам суровый, но справедливый приговор: «Дымшиц – живописец, Толстой – нет, ему лучше писать не картины, а стихи».

Но поэзия А. Н. Толстого не увлекла, хотя вторая (и последняя) его стихотворная книжка – «За синими реками» (М., 1911) оказалась вполне приличной.

В конце 1909 года в Петербурге вышла первая книга прозы А. Н. Толстого – «Сорочьи сказки». Один из критиков написал: «“Сорочьи сказки” в целом отличаются непосредственной яркостью красок, это произведение истинного художника». Столь высокая оценка, вероятно, и определила окончательный выбор Алексея Николаевича в пользу прозы.

А. Н. Толстой много пишет, но не забывает про отдых и развлечения. Заканчивается такое бездумное веселье тем, что он вынужден изменить место жительства – переехать из Петербурга в Москву.

Наступает трагический для России 1917 год. Стремясь лучше понять происходящее в стране, А. Н. Толстой обращается к истории. Западной (перерабатывает драму немецкого писателя первой половины ХIХ века Георга Бюхнера «Смерть Дантона») и Отечественной: работает над рассказами, связанными с эпохой преобразования России, – «Наваждение» и «День Петра».

В Москве начинаются трудности с продовольствием, и писатель за сытным куском едет на Украину. Этот путь оказался дорогой в эмиграцию. Подхваченные волной беженцев, Толстые из Одессы были перенесены на турецкий остров Халки. Откуда им удалось перебраться во Францию. Затем был переезд в Германию. В это время, помимо художественной прозы, А. Н. Толстой пишет публицистические статьи, в которых называет большевиков злодеями, врагами рода человеческого.

И всё же в 1923 году писатель возвращается в Россию. Это был очень рискованный шаг, требующий смелости. Мало кто из эмигрантов, вернувшихся в Советскую Россию, избежал репрессий. Страх за свою жизнь заставил А. Н. Толстого написать повесть «Хлеб», где главным героем выведен И. В. Сталин.

Начавшаяся в 1941 году Великая Отечественная война усилила в А. Н. Толстом чувство патриотизма. Он берет в руки перо публициста. Его статьи, публикуемые в «Правде», «Известиях», «Красной звезде» и других периодических изданиях, помогали советским воинам побеждать жестокого врага.

И опять писатель обращается к отечественной истории – для того чтобы лучше понять русский характер. Именно так – «Русский характер» – называет он один из своих рассказов, созданных в годы Великой Отечественной войны. Размышляя о Родине, А. Н. Толстой пишет завершающие главы «Петра I» и создает драматическую повесть в двух частях «Иван Грозный».

Писатель был обласкан властью. Но сегодня значение А. Н. Толстого для отечественной культуры определяется не количеством полученных им орденов и Сталинских премий, а высокой художественностью лучших его произведений. О них и об их авторе уже написано много, будет сказано еще больше. Личность большого русского писателя глубока и многогранна. До конца ее объяснить невозможно. Но мы надеемся, что данная книга поможет читателям несколько лучше понять личность и творчество большого русского писателя А. Н. Толстого.

Евгений Никитин

1911

Глава первая
(1882–1896)
Счастливое детство

Хронологическая канва

1873, 5 октября – венчание Александры Леонтьевны Тургеневой и графа Николая Александровича Толстого.

1882, 29 декабря – в городе Николаевске Александра Леонтьевна Толстая родила сына и назвала его Алексеем в честь любимого ею человека, Алексея Аполлоновича Бострома, к которому она незадолго до родов ушла от мужа.

1883, 19 января – суд над графом Н. А. Толстым в связи с его выстрелом в А. А. Бострома летом 1882 года. Суд оправдал графа.

Сентябрь – решение самарского епархиального начальства о расторжении брака Н. А. Толстого и А. Л. Толстой.

1883–1896 – А. Л. Толстая с сыном Алексеем живет в Сосновке (Самарская губерния), на хуторе А. А. Бострома.

Самара в конце XIX в.

Мать

Мать писателя, Александра Леонтьевна Тургенева, была девицей своенравной, умела настоять на своем. В 18 лет она встретила 24-летнего богатого самарского помещика графа Николая Александровича Толстого и непременно захотела выйти за него замуж несмотря на то, что ее избранник имел славу самодура. Из армии (он служил корнетом в лейб-гвардии гусарском полку) Н. А. Толстого исключили «за буйный характер», ему даже запретили проживать в обеих столицах.

Объясняя свое желание выйти за графа, Александра Леонтьевна летом 1873 года писала отцу, Леонтию Борисовичу Тургеневу:

«Радлова я давно уже не люблю. Я могла бы иметь к нему дружбу, если бы мама меня так не мучила из-за него. <…>

Я прежде думала о графе с жалостью, потом как о надежде выйти за него замуж и успокоиться, потом, видя его безграничную любовь, я сама его полюбила, да, папа, называйте меня как хотите, хоть подлой тварью, как мама называет, но поймите меня, ради Христа, недаром же у меня бывают минуты, когда я пью уксус и принимаю по пяти порошков морфию зараз. Я креплюсь, пока у меня есть еще какая-то надежда окончить всё это, не будь этой надежды, я бы зараз покончила с собой.

Вы, может быть, скажете, что замужем мне будет еще хуже. Я об этом думала, долго думала, прежде чем решиться, и вот что надумала. Граф меня любит, сильно, глубоко. Ради этой любви он бросил, видно, всё, ради этой любви он разрубил свою жизнь на две половины, на прошедшую и настоящую. Он отрекся от прошедшего, он живет мной и для меня, он сделался теперь порядочным человеком. Ему делают здесь пропасть неприятностей, и что же? Он терпит и сдерживает свою вспыльчивость ради меня. В нем есть недостатки, и много недостатков, но кто же без них. Даже Радлов, который следит за ним и подметит что-нибудь дурное, говорит, что он держит себя безукоризненно. Граф мне сказал однажды: “Вам я обязан всем, ради вас я сделался человеком”. И это не слова. <…>

Целую вас, дорогой папа, помолитесь обо мне и благословите меня на брак с графом. Я верю, что буду с ним счастлива, он так любит меня. Целую вас еще раз крепко. Боже, скоро ли кончится всё?

Ваша дочь Саша Тургенева.

16 июля 1873 года¹».

Девушка поверила словам своего избранника. Родители пытались открыть ей глаза на него – не смогли, в итоге уступили желанию дочери. 5 октября 1873 года в кафедральном соборе Самары состоялось венчание Александры Леонтьевны Тургеневой и Николая Александровича Толстого.

Уже в следующем году у супругов родился первый ребенок – дочь Елизавета. Потом будут еще дети (не все они доживут до зрелого возраста). Но положение отца, главы семейства не изменило ни характера, ни привычек Николая Александровича. Он продолжал вести буйный, разгульный образ жизни. Дошло даже до того, что граф однажды выстрелил в жену, беременную очередным ребенком. Но, наверное, самой главной причиной, приведшей к разрыву семейных отношений, стало то, что Н. А. Толстой не смог, а может быть, и не захотел понять, насколько важным для его супруги является занятие литературой.

Первую свою повесть «Воля», рассказывающую о положении прислуги в барском доме, Александра Леонтьевна написала в 16 лет. Ее печатный дебют – роман «Неугомонное сердце» (СПб., 1882) – не остался незамеченным критикой. Рецензент, не пожелавший назвать своего имени, писал о нем в № 8 «Отечественных записок» за 1882 год: «В нескольких словах содержание этого объемистого романа может быть передано так. Дана героиня – “неугомонное сердце”, “статная, стройная девушка, с поступью царицы, с головой богини”, богатая натура, такая, что ”если бы она была мужчиной, как знать, что из нее выработалось бы: может быть, гениальный общественный деятель, или серьезный ученый, или честолюбивый военно-начальник, что-нибудь в роде Суворова”… Дана этой героине прекрасная семейная обстановка: тихое, невозмутимое, всеми уважаемое семейное счастье, с мужем, души не чающим в героине. Тем не менее героиня эта томится скукой, находя, что ей недостает “женского счастья”, того самого, ключи от которого ”заброшены, потеряны у Бога самого”. И она принимается искать этого счастья. <…> Хотя гр. Толстая и заключает, что нечего искать, что искомого всё равно не найдешь, но всё ж она, сама того не предполагая, разрешает вопрос так: женское счастье в том, чтобы не искать его».

Через четыре года, в столице же, вышел ее сборник «Захолустье», в который вошли повесть «Изо дня в день» и очерк «День Павла Егоровича», рассказывающие о жизни провинциальной интеллигенции. В рецензии на эту книгу критик А. М. Скабичевский писал:

«Нельзя сказать, чтобы г-жа Бостром обладала особенно сильным творческим талантом. Она не творит, а непосредственно списывает с действительности, это писатель-фотограф в полном смысле этого слова, но, надо отдать ей справедливость, – списывает она до малейших деталей верно, вы видите в ее произведениях бездну наблюдательности, анализа, а главное – ума, а это иногда стоит таланта…

Маленький очерк “День Павла Егоровича” еще лучше потому уже, что он маленький: нет здесь ничего лишнего и ненужного, а между тем на нескольких страничках перед вами развертывается страшная картина целой жизни – именно картина опошления земского доктора. Тут не встретите вы ни одного отвлеченного суждения, ни одного шаблонного штриха: все детали, взятые прямо из жизни, и каждая деталь – золото. Одним словом, желательно, чтобы побольше выходило таких книжек, как книжечка г-жи Бостром».

Наибольшую славу Александре Леонтьевне принесли произведения, предназначенные юному читателю. Один из лучших русских книгоиздателей, И. Д. Сытин, в своих мемуарах «Страницы пережитого» сказал:

«Почти все отделы естествознания, географии и русской истории были представлены у нас довольно полно, так что была возможность составлять школьные научно-популярные библиотеки только из наших изданий.

Среди более или менее удачных произведений этого рода особенно выделялась книга Бостром “Как Юра знакомится с жизнью животных”».

Произведения Александры Леонтьевны, написанные для детей, продолжали выходить в свет и через много лет после того, как она ушла из жизни.

Александра Леонтьевна долго терпела, мягко говоря, некрасивое поведение графа. Но в 1882 году ее терпение кончилось, и она совершила отчаянный поступок. Будучи беременной, сбежала от мужа к человеку, который по-настоящему ее любил, который с пониманием относился к ее жизненным интересам, – к Алексею Аполлоновичу Бострому, мелкопоместному дворянину, председателю уездной земской управы в городе Николаевске. Такой поступок для женщины был очень трудным, ведь у мужа остались трое ее маленьких детей – дочь Елизавета восьми лет и два сына: четырехлетний Александр и двухлетний Мстислав. Окончательно на уход от мужа она решилась только со второй попытки. После первого побега графу удалось уговорить ее вернуться. 21 мая 1882 года в своем последнем письме к Н. А. Толстому Александра Леонтьевна написала:

«…Целую зиму боролась я, стараясь сжиться вдали от любимого человека с семьей, с вами. Это оказалось выше моих сил. Если бы я нашла какую-нибудь возможность создать себе жизнь отдельно от него, я бы уцепилась за эту возможность. Но ее не было. Всё умерло для меня в семье, в целом мире, дети умерли для меня. Я не стыжусь говорить это, потому что это правда, которая, однако, многим может показаться чудовищной… Я ушла второй раз из семьи, чтобы никогда, никогда больше в нее не возвращаться. Теперь пробовать уже нечего. Я твердо знаю единственно возможную для меня жизнь, и никто ничем не заставит меня пойти по иной дороге, чем та, которую я выбрала. Я на всё готова и ничего не боюсь. Даже вашей пули в его сердце я не боюсь. Я много, много думала об этой пуле и успокоилась лишь тогда, когда сознала в себе решимость покончить с собой в ту минуту, когда увижу его мертвое лицо. На это я способна. Жизнь вместе и смерть вместе. Что бы то ни было, но вместе. Гонения, бедность, людская клевета, презрение, всё, всё только вместе. Вы видите, что я ничего, никого не боюсь, потому что я не боюсь самого страшного – смерти».

В этот же день Александра Леонтьевна отправила письмо к свекрови: «Не ждите меня, я ушла навсегда и никогда более не вернусь. <…> Вы будете бранить и проклинать меня, опять умоляю вас не проклинать меня перед детьми. Это говорю не ради меня, а ради них. Для них это будет вред непоправимый. Скажите, что я уехала куда-нибудь, а потом со временем, что я умерла. Действительно, я умерла для них. Прощайте. Желаю вам счастья».

Беглянка, вместе с Алексеем Аполлоновичем, поселилась в Николаевске, провинциальном городке. Вот как его описал приехавший туда в конце 1870-х годов по своим служебным делам столичный юрист Н. С. Таганцев:

«…Утро было ярко солнечное, когда я въехал в Николаевск. Город имел в то время невзрачный полу-европейский, полу-азиатский вид. Раскинут он в широкой степи на очень большой площади, хотя в нем было всего тогда около семи тысяч жителей. Огромная базарная площадь, посреди города, куда приезжали продавцы даже на верблюдах; кругом несколько улиц с маленькими деревянными домиками, достаточно грязные, немощеные. На площади – посредине огромная лужа или болото, в тот раз, после дождя, глубокая, но, по-видимому, вообще просыхающая только в самые сухие месяцы. По крайней мере мне передавали местную легенду, что несколько лет тому назад городничий возвращался домой из клуба в собственном экипаже, но когда кучер приехал домой, то оказалось, что барина нет: по дороге выпал из дрожек в лужу и в ней захлебнулся».

В Николаевске Александра Леонтьевна 29 декабря 1882 года родила своего последнего ребенка – мальчика. Его крестили через две недели –12 января 1883 года – в Иоанно-Предтеченском соборе. Ребенка в честь любимого человека мать назвала Алексеем.

О том, какими были взаимоотношения матери и ее последнего сына, красноречиво говорит их переписка. Покидая семью по литературным и другим делам, Александра Леонтьевна всегда писала письма сыну, а он – ей.

10 января 1895 года Алексей писал матери:

«Милая мамулечка, хорошо ли ты доехала в Питер, чать, ты уже там. Мамуня, я сейчас написал “Бессмертное стихотворение” с одним рисунком, я ведь ужасный стихоплет. Вчера был в бане, прекрасно вымылся <…>

Мамунечка, ты не больно зазнавайся, скорей приезжай. Мамочка, я третьеводни сделал балалайку, но потом отдал ее Мишке². Мамуня, ты знаешь, папа купил жеребчишку у Алексея, твоего кума, маленького, пузатенького. У меня мышка пропала, я ее искал, искал, так и не нашел. Мама, я прочел твою сказочку (”Странная девушка“, опубликована в “Самарской газете” 16 декабря 1894 года. – Е. Н.), но не пойму, что означает самый последний сон, где поют мальчики, а в них бросают цветами. <…> Пиши, пожалуйста, мне. Твой з…… – обмаранчик Лелька Бостром».

14 января 1895 года:

«Здравствуй, милая мамочка, как поживаешь в Питере? Ты, мамуня, мотри, не скучай, а то…

Как странно: по нашему берегу снег не растаял, а по тому – голая земля. Я третьеводни сделал крепость “Измаил”, вчера папа меня в нее не пустил, а нынче я пришел и обрадовался, потому что она немного попортилась. Нынче ужасный ветер гудит и завывает и тоску нагоняет, нынче под вечер пошел не то снег, не то крупа, не то маленький град. Скорее всего, что последнее. Мамуня, ты, пожалуйста, не засиживайся в Питере. <…> Я, мамуня, у папы клянчу твою киевскую накидку, чтобы обить ею стены моей снежной крепости, а так как папа ее не дает мне, то привези мне из Питера 15 арш. шелку и 40 аршин атласу розового с темно-малино-буро-сине-красными полосками, прошу, пожалуйста. <…>

Я, мамуня, кой-чего столярничаю, сделал папочке ящичек для мелочи, потом Наталье мешалку, себе лодку, а что лесу погубил, уже в счет не ставится, а можно, пожалуй, и поставить, потому что погубил порядочное число.

Расцелую тебя, моя мамуличка, твой Лиленчик-плотничек. Плотничек-то плотничек, а все-таки не надо ошибок столько делать.

Мамуня, целуй тетю Машу. И скажи, чтобы она там не засиживалась, скорее в Киев да к нам.

Бостром».

В таком теплом, душевном тоне переписка продолжалась до последних дней Александры Леонтьевны.

Папутя

Алексей Аполлонович Бостром реально рисковал жизнью, уводя от графа Н. А. Толстого его законную жену. Буйный нрав графа был хорошо известен во всей Самарской губернии. Попытку убийства своего обидчика Николай Александрович предпринял 20 августа 1882 года. Случилось это недалеко от Самары, на станции Безенчук. В купе второго класса, где расположились Александра Леонтьевна и Алексей Аполлонович (он ненадолго вышел по своей надобности), вошел граф и предложил жене перейти к нему, в купе первого класса. Женщина отказалась. В это время в купе вошел А. А. Бостром. Н. А. Толстой тотчас достал револьвер и направил его в грудь Алексея Аполлоновича. Тот схватился за дуло револьвера, стараясь отвернуть его от себя. Завязалась драка (в ней приняла участие и Александра Леонтьевна), во время которой прозвучал выстрел. Пуля попала в ногу А. А. Бострому. Но драка продолжалась. Она закончилась лишь тогда, когда Алексею Аполлоновичу удалось вырвать револьвер у графа, который после этого удалился.

Случай получил широкую огласку. По нему было произведено следствие. По его результатам Казанская судебная палата сделала определение: за попытку убийства придать графа Н. А. Толстого суду Самарского окружного суда с участием присяжных заседателей.

Судебное разбирательство по этому делу состоялось 22 января 1883 года. Александра Леонтьевна, еще не поправившаяся в полной мере после родов, на суде не присутствовала. А. А. Бостром изложил то, как было дело, и заявил: «Ни графа, ни кого другого я обвинять не намерен». Н. А. Толстой объяснил, что А. А. Бостром нанес страшное оскорбление его семье, вступив в связь с его женой; однако убивать обидчика он не намеревался, затем сказал следующее: «Едучи в Петербург и проходя через вагон второго класса, я неожиданно увидел в одном из купе жену свою, присел возле нее и стал уговаривать ее перейти ко мне в первый класс. В это время, заметив по глазам жены, что в вагон вошел Бостром, я встал и круто повернулся к нему, чтобы выгнать его, и сказал, что это уже верх наглости с его стороны: входить, когда я тут; но Бостром тотчас же с криком: “выбросим его в окно” – бросился на меня и стал кусать левую руку. Защищаясь, я дал Бострому две пощечины и вынул из кармана револьвер, который всегда и везде носил с собою, с целью напугать Бострома и заставить его уйти, а никак не стрелять в него, не убить его, так как, если бы я хотел убить Бострома, то, конечно, имел полную возможность выбрать для этого и время, и место более удобные. Как и отчего произошел выстрел, я не помню, а равно и кто выстрелил из револьвера – я ли нечаянно, или Бостром: но последний еще в начале борьбы, когда он начал отнимать у меня револьвер, всячески старался направить дуло револьвера мне в грудь и говорил при этом принимавшей участие в борьбе жене моей, указывая на собачку: “вот где вся суть”. Придя затем в себя, я заметил, что у меня контужена рука и простреляно верхнее платье». Присяжные заседатели, недолго посовещавшись, вынесли подсудимому оправдательный вердикт. А. А. Бостром оспаривать его не стал.

О человеке, который был законным супругом его матери и причинил ей много страданий, автор «Хождения по мукам» в одной из автобиографий написал: «Отца Николая Александровича Толстого я видел один раз в жизни, когда он, тяжелый и, должно быть, нетрезвый, ехал в коляске в знойный день по булыжной мостовой в Самаре».

Другим было отношение к отчиму – Алексею Аполлоновичу Бострому. В письмах будущий писатель обращался к нему: «Дорогой папочка», а то еще более ласково: «Дорогой Папутя». Всю жизнь считал его своим отцом, человеком, который вместе с матерью его воспитал, поставил на ноги.

О теплых, душевных взаимоотношениях пасынка и отчима говорит их переписка.

20 ноября 1897 года Алексей писал из Сызрани, где в это время обучался в реальном училище:

«Дорогой Папутя.

Мамуня сейчас прочла твое письмо мне. Я думаю, что это правда, что мало можно найти хороших качеств в крестьянах, но это ведь недостаток развития. У них нет других интересов, как в праздник нарядиться и вечером побегать за девками. Например, возьми Колю Д<евятова>. О уже все-таки получил большее развитие, чем другие мальчики, но зато он и менее обращает внимание на одежду и не бегает за девками. Да эти же черты встречаются и у реалистов. Шленданье по Большой улице за барышнями есть почти то же, только у нас есть все-таки доля рыцарства, чего у крестьянских парней и в помине нету. Года три тому назад реалисты подставляли гимназисткам ножки, а крестьянские ребятишки действуют немного иначе: прямо толкают в снег: “эдак-де сподручнее”. Знаешь, папуня, по-моему, реалисты здесь ничегошеньки не читают, и не читали, и о литературных вечерах, по-моему, и думать нечего. <…>

Ты верно сказал, что меня будут сторониться, я ни с кем не дружен, может быть, подружусь с Пушкиными. Я думаю, что у меня такой характер дурной или у реалистов, не знай. Благодарю тебя, папуня, за письмецо. Целую тебя, дорогой папутя.

Твой Леля».

25 января 1898 года А. А. Бостром написал пасынку:

«Лелюся, дорогой.

Как рад я, что вы весело провели вечерок с мамой у Пушкиных, как ты мне пишешь. Я уверен, что это будет хорошее знакомство и для тебя и для мамы. А то мамуня, бедненькая, все одна оставалась, когда ты уходил веселиться.

А я, Лешуня, радуюсь, что у меня оказывается лошадь, на которой ты, вероятно, с наслаждением покатаешься летом верхом. Это Сызранский серый. Просто представить себе трудно, как он преображается под верхом. Глаза горят, пляшет, а пустишь рысью, просто рысак. <…>

Будет о лошадях. Надо сначала перейти в пятый класс, да перейти постараться без экзамена. Вот тогда каникулы будут веселые.

Старайся, дружочек. И для каникул старайся, и еще больше для жизни. Кроме знаний, у тебя не будет ничего для борьбы за существование. Помощи ниоткуда. Напротив все будут вредить нам с тобой за то, что мы не совсем заурядные люди. Учись, пока я за тебя тружусь, а если что со мной сделается, тебе и учиться-то будет не на что. Я не боюсь тебе это писать. Вспоминай об этом и прибавляй энергии для себя и для мамы.

До свиданья, дорогой мой Лелюша.

Целую крепко».

Много лет спустя, в конце 1942 года, в автобиографическом очерке «Мой путь» А. Н. Толстой так написал об отношениях матери и отчима:

«Моя мать, уходя, оставила троих маленьких детей – Александра, Мстислава и дочь Елизавету. Уходила она на тяжелую жизнь – приходилось порывать все связи не только в том дворянском обществе, которое ее окружало, но и семейные. Уход от мужа был преступлением, падением: она из порядочной женщины становилась в глазах общества – женщиной неприличного поведения. Так на это смотрели все, включая ее отца Леонтия Борисовича Тургенева и мать Екатерину Александровну.

Не только большое чувство к А. А. Бострому заставило ее решиться на такой трудный шаг в жизни, – моя мать была образованным для того времени человеком и писательницей… Самарское общество восьмидесятых годов – до того времени, когда в Самаре появились сосланные марксисты, – представляло одну из самых угнетающих картин человеческого свинства. Богатые купцы-мукомолы – скупщики дворянских имений, изнывающие от безделья и скуки разоряющиеся помещики-“степняки”, – общий фон, – мещане, так ярко и с такой ненавистью изображенные Горьким…

Люди спивались и свинели в этом страшном, пыльном, некрасивом городе, окруженном мещанскими слободами… Когда там появился мелкопоместный помещик – Алексей Аполлонович Бостром, молодой красавец, либерал, читатель книг, человек с “запросами”, – перед моей матерью встал вопрос жизни и смерти: разлагаться в свинском болоте или уйти к высокой, духовной и чистой жизни. И она ушла к новому мужу, к новой жизни – в Николаевск. Там моей мамой были написаны две повести “Захолустье”.

Алексей Аполлонович, либерал и “наследник шестидесятников” (это понятие “шестидесятники” у нас в доме всегда произносилось как священное, как самое высшее), не мог ужиться со степными помещиками в Николаевске, не был переизбран в управу и вернулся с моей мамой и мною (двухлетним ребенком) на свой хутор Сосновку. Там прошло мое детство».

Сосновка

В Сосновку вместе с матерью и отчимом Алексей переехал не в два года, как сказано в автобиографическом очерке, а когда ему еще не исполнилось и десяти месяцев – в октябре 1883 года, через месяц после того, как 12 сентября Самарская духовная консистория расторгла брак Н. А. Толстого и А. Л. Толстой.

Вот как свое пребывание на хуторе описал Алексей Николаевич в автобиографическом очерке «Мой путь»:

«Сад. Пруды, окруженные ветлами и заросшие камышом. Степная речонка Чагра. Товарищи – деревенские ребята. Верховые лошади. Ковыльные степи, где лишь курганы нарушали однообразную линию горизонта… Смены времен года, как огромные и всегда новые события. Все это и в особенности то, что я рос один, развивало мою мечтательность…

Детских книг я почти не читал, должно быть, у меня их и не было. Любимым писателем был Тургенев. Я начал его слушать в зимние вечера лет с семи. Потом – Лев Толстой, Некрасов, Пушкин. (К Достоевскому у нас относились с некоторым страхом, как “жесткому” писателю)».

Теплая, душевная обстановка, царившая в семье во время проживания в Сосновке, очень хорошо передана писателем в повести «Детство Никиты».

В Сосновку погостить приезжала младшая сестра Александры Леонтьевны Мария. Она оставила воспоминания об одном из своих приездов на хутор:

«Наконец, и Сосновка. Подъезжаю, вижу – Саша выглянула в окошко и бросилась ко мне на крыльцо.

Вводит меня в большой дом, где занимали только две комнаты. По зимам тополи кизяком: дров в степи трудно достать. Комнаты большие, но бедно обставлены. Сейчас же чаем поить с домашними булками.

Алёша прибежал со двора. “Он у мня постоянно на воздухе”, – сказала Саша. Алёша мне стал показывать игрушечную лошадь. Вижу, прорван у лошади живот и натискано сено. “Это что же?” – спрашиваю. “Знаешь, как ни кормлю, она не ест, сдохнет не евши. Я так уж выдумал ее кормить. Вот те лошади, папины, едят и пьют, а эта нет”. И стал ей в дыру лить воду. “Да ведь она игрушечная и вся у тебя размокнет”, – сказала Саша. Алёша с удивлением на нее посмотрел. “Разве, а, ведь, она пить хочет”.

Попив чаю, Саша повела показывать усадьбу. Все комнаты в доме, кроме двух, были пустые, заставленные разными хозяйственными вещами. Алексея Аполлоновича не было дома, уехал куда-то по делу. Усадебные постройки были хорошие, и скот хороший. Саша вела домашнее хозяйство и смотрела за скотным двором. В доме была только одна простая баба. Около дома были большие ветлы и садик, небольшой фруктовый, и пруд, где по вечерам задавали концерты лягушки.

Возвратились к вечеру в дом… Алёша до самого вечера опять исчез, пришел усталый, поужинал и лег спать…

На другой день приехал и Алексей Аполлонович, оживленный и веселый. Он мне больше понравился, чем в Самаре: был проще и социальных и религиозных вопросов не затрагивал, весь наполнен был хозяйственными интересами.

Погостив два дня, стала собираться домой».

В конце жизни сам А. Н. Толстой так вспоминал о жизни в Сосновке:

«До тринадцати лет, до поступления в реальное училище, я жил созерцательно-мечтательной жизнью. Конечно, это не мешало мне целыми днями пропадать на сенокосе, на жнивье, на молотьбе, на реке с деревенскими мальчишками, зимою ходить к знакомым крестьянам слушать сказки, побасенки, песни, играть в карты: в носки, в короли, в свои козыри, играть в бабки, на сугробах драться стенка на стенку, наряжаться на святках, скакать на необъезженных лошадях без узды и седла и т. д.

Глубокое впечатление, живущее во мне и по сей день, оставили три голодных года, с 1891 по 1893. Земля тогда лежала растрескавшаяся, зелень преждевременно увяла и облетала. Поля стояли желтыми, сожженными.

В деревнях крыши изб были оголены, солому с них скормили скотине, уцелевший истощенный скот подвязывали подпругами к перекладинам (к поветам)… В эти годы имение вотчима едва уцелело…»

В эти голодные годы произошла семейная трагедия – в начале 1892 года умерла бабушка будущего писателя Екатерина Александровна Тургенева. Узнав об этом, Алексей написал деду письмо, попросил его не плакать об ушедшей из жизни бабушке. 20 февраля 1892 года внуку от деда пришел ответ. Леонтий Борисович писал:

«Милый мой Алеханушка, благодарю тебя за твое письмо, – постараюсь, мой милый, маленький дружок, исполнить твой совет, много не плакать о бабушке; будем за нее молиться, чтобы ей на том свете, где она теперь, было бы лучше, чем было здесь, и думаю, мой голубчик, что ей доподлинно там лучше. Она свои обязанности всегда хорошо исполняла: когда была маленькая – училась хорошо, старших уважала, воспитателей ее слушалась, когда была большая и была хозяйкой дома, всегда хозяйство держала в порядке, о людях, служащих ей, заботилась, – не считала их за чужих; своих детей любила (спроси об этом маму), нищим помогала, за больными ухаживала, Богу молилась….<…> – Вот ты мне и скажешь: ну что же плакать тебе, дедушка? – Знаю, миленький, что не о чем, – а все же плачется; после и ты узнаешь и поймешь, о чем плачется, а теперь скажу тебе только: потому мне плачется, что жалко мне бабушку, – ведь и тебе жалко ее.

Целую тебя, мой милый мальчуганушка, и молюсь о тебе, чтобы Господь тебя не лишил Его благословения.

Твой дед Л. Тургенев».

Начало учебы

Мальчик подрастал. Родителям пришлось задуматься о его обучении. Первым решением было: направить в Самару, в частную школу А. Ю. Масловской. Но из-за материальных трудностей обучение в ней продлилось недолго – осенью 1891 года и с января по март 1893 года. Затем стали приглашать в Сосновку домашних учителей. К сожалению, они быстро сменяли друг друга, поскольку никто не хотел надолго оставаться в степной глухомани. Первой учительницей будущего писателя, летом 1893 года, стала Аделина Владимировна Тейс. На следующий год, в марте, ее место заняла М. И. Европеус. А осенью 1894 года А. А. Бостром привез в Сосновку семинариста Аркадия Ивановича Словохотова. Затем, в августе 1895 года, обучать будущего автора «Петра I» стал Николай Павлович Подбельский. В июне следующего года его сменил ученик 6-го класса Самарского реального училища Эдуард Рейсс.

А. Н. Толстому больше всех остальных запомнился А. И. Словохотов. В автобиографическом очерке «Мой путь» писатель рассказал: «До поступления в Сызранское реальное училище я учился дома: вотчим из Самары привез учителя, семинариста Аркадия Ивановича Словоохотова (правильно: Словохотова. – Е. Н.), рябого, рыжего, как огонь, отличного человека, с которым мы жили душа в душу, но науками занимались без перегрузки. Словоохотова сменил один из высланных марксистов. Он прожил у нас зиму, скучал, занимаясь со мной алгеброй, глядел с тоской, как вертится жестяной вентилятор в окне, на принципиальные споры с вотчимом не слишком поддавался и весной уехал…»

Своего любимого педагога А. Н. Толстой обессмертил в повести «Детство Никиты».

О том, как продвигается его учеба, мальчик сообщал матери, когда она покидала Сосновку по литературным и другим делам. 10 января 1895 года:

«Учение идет у меня всё так же. Из Арифметики мы еще всё на простых дробях… Нынче у меня много очень уроков». 14 января 1895 года: «Учим мы теперь по новому учебнику Индию. По арифметике, как превращать и раздроблять дроби. По закону Божию выучили до пророков, все-таки трудненько было учить, например, царствие Иудейское, зараз Израильское тоже».

28 июля 1896 года: «Немецкие слова начал я учить лучше, осталось только на 12 дней. Французский я повторяю, очень мало забыл… Je vous prie (вот какой я француз). Je bitte теперь, черт возьми, я всякого немца и француза – парижанина переговорю».

Но играм Алексей предпочитал отдавать больше времени, чем учебе. О своем времяпрепровождении он написал матери 5 августа 1896 года:

«Милая мамутичка. Я опишу вчерашнее воскресенье. В прошлом письме я написал, что только приехали Девятовы³.

Как только они приехали, то мы сели обедать; пообедав, я сел писать тебе письмо, а Эдуард⁴ стал занимать их. Написав письмо, я подскочил диким козлом (но не так, конечно, высоко и изящно) и побежал к гостям. Сперва дело у нас не клеилось. Сидели в комнате, мяукали, рассматривали картинки, говорили (скучная история). Потом вдруг мысль осенила меня, и я ее не замедлил сообщить моим товарищам (не правда ли, какай у меня высокий слог?). Мысль состояла в том, чтобы идти в сад и, разделившись на две партии, шибаться яблоками. Сказано – сделано. Набрали мы гнилушек и отправились на поле битвы. Противники наши кидали снаряды ловко, и потому мы не устояли и побежали, а они за нами вдогонку пустили по снаряду и бросились нас догонять. Страх получить шишку на затылке придал мне силы, и я припустился бежать потише лани, побыстрее гиппопотама и скрылся, наконец, в кусты. Выбежав из сада на лужок, я уселся… Но так как сидеть на жаре на открытом месте не очень приятно, то я отправился в кусты; там оказалась засада, и пули посыпались на меня градом.<…>Достигнув леска, я поблагодарил Бога за избавление от неминуемой смерти и уселся на диван…

Нынче весь день страшная буря, но ветер теплый, и оттого тепло.

Нынче я было утопил рубашку, да Филипп ее вытащил. 1000000000000 целую тебя, моя мамутичка,

твой Лелька».

Родители видели, как «усердно» приобретает знания их сын. В 1896 году они решили отложить на год его поступление в учебное заведение. Однако отсрочка не помогла. Вступительные экзамены в 4-й класс Самарского реального училища Алексей с треском провалил, получив двойки по всем предметам. Правда, через месяц, в августе 1897 года, ему удалось поступить в 4-й класс Сызранского реального училища. Здесь требования к учащимся были менее строгими, чем в губернском учебном заведении.

Во время учебы в Сызрани Алексей вместе с товарищами устраивал любительские спектакли. А однажды побывал на представлении профессиональных актеров – осенью 1897 года в город на гастроли приехала труппа под управлением К. П. Винникова-Мирославского со спектаклем «Несчасне кохання» («Несчастная любовь») по пьесе Л. Манько.

Глава вторая
(1897–1906)
Юность

Хронологическая канва

1897, май – А. Н. Толстой неудачно сдает вступительные экзамены в Самарское реальное училище.

1897–1898 – учеба А. Н. Толстого в Сызранском реальном училище.

1898, август – семья А. Н. Толстого переезжает в Самару.

1898–1901 – А. Н. Толстой учится в Самарском реальном училище, участвует в работе любительского театрального кружка, знакомится с Ю. В. Рожанской.

1899, лето – в доме № 55 на Николаевской улице, где жил А. Н. Толстой с матерью, произошел пожар. Толстые переехали на Почтовую улицу, в дом Ароновой.

Декабрь – А. А. Бостром продает Сосновку и покупает дом в Самаре на Саратовской улице, где поселяется семья будущего писателя.

1900, 9 февраля – в Ницце умирает отец А. Н. Толстого граф Н. А. Толстой.

1901 – А. Н. Толстой получает официальные документы о причислении к роду Толстых.

Август – А. Н. Толстой поступает в Технологический институт.

1902, 3 июня – венчание А. Н. Толстого и Ю. А. Рожанской в церкви села Тургенево Ставропольского уезда Самарской губернии.

1903, 19 января – в Петербурге родился сын А. Н. Толстого Юрий.

1904, весна – А. Н. Толстой работает практикантом на Балтийском судостроительном пушечно-литейном заводе.

1905, 9 января – Кровавое воскресенье, начало Первой русской революции.

Осень – в связи с революционными волнениями в Петербурге закрываются высшие учебные заведения.

1906, февраль – А. Н. Толстой уезжает в Дрезден, где учится на механическом отделении Саксонской высшей технической школы, знакомится с Л. И. Дымшицем и его сестрой Софьей.

Лето – А. Н. Толстой возвращается в Россию.

25 июля – в Самаре умирает А. Л. Толстая.

Осень – А. Н. Толстой приезжает в Петербург, возобновляет знакомство с С. И. Дымшиц.

Первый приезд в Cамару

Вот как описывал Самару Г. П. Демьянов в своем «Иллюстрированном путеводителе по Волге», выдержавшем в конце ХIХ века несколько изданий: «По внешности Самара довольно чистенький городок, хотя одно зло, заключающееся в классической пыли, немало отравляет существование. Затем грязная, занавоженная набережная остается в таком виде, в каком она была, вероятно, и при основании города. Но в общем Самара, как сравнительно юный город⁵, носит на себе отпечаток этой юности: в нем всё еще свежо, не затаскано. Окруженная степью, богатой растительностью, и Волгой, Самара, кроме красоты местности, пользуется прекрасным климатом. Нужно заметить, что желающему осмотреть Самару сделать это легко, так как центр города в 5 минутах езды от пристани. Особенно живописный вид представляет берег Волги выше Самары; этот берег весь усеян дачами, окруженными рощами и садами, близко к центру самого города на берегу Волги раскинулся Струковский сад, в котором помещаются летний театр и клуб. Главная торговая площадь города – Алексеевская, где сгруппированы губернаторский дом, здание окружного суда и т. д.».

В первый раз в Самару мать привезла будущего писателя осенью 1891 года для обучения в частной школе А. Ю. Масловской. Оказавшись в большом губернском городе, мальчик, привыкший к сельской жизни, вел себя скованно. Е. П. Пешкова вспоминала:

«Я тогда училась в Самарской гимназии. С компанией подруг мы любили убегать после уроков погулять в Струковский сад. Гулять без взрослых нам не разрешалось, и мы зорко глядели по сторонам, чтобы не попасться на глаза нашей классной даме.

В один из таких дней, пройдя по главной аллее сада, мы присели на лавочку, которая окружала могучее развесистое дерево. Хорошо было сидеть и наблюдать за гуляющими.

Е. П. Пешкова

Около нас села мать с прехорошеньким мальчиком, не похожим на других детей. Мальчик был одет в темный бархатный костюм, курточку с большим кружевным воротником и короткие штанишки. На ногах – носочки и туфли с бантами. Мальчик нам понравился, и мы окрестили его “маленький лорд Фаунтлерой”. Он производил впечатление вялого ребенка, с несколько сонным выражением лица, со светлыми локонами на голове. Мы пытались с ним заговорить, он дичился и жался к матери.

Его мать – пышная блондинка – показалась нам дамой строгой и важной. Она объяснила нам, что мальчик растет один и стесняется. Предложили ему поиграть в прятки. Он отнесся к делу серьезно и чуть не плакал, когда его находили. Доводилось встречать его и на Дворянской улице (теперь улица Куйбышева) – главной улице в Самаре. Он чинно шел со своей матерью, иногда она вела его за руку».

В декабре 1891 года Александра Леонтьевна вместе с сыном вынуждена была уехать из Самары к тяжело больной матери. Обучение в частной школе А. Ю. Масловской Алексей смог продолжить только в начале 1893 года. Но оно продолжалось недолго – с января по май.

Двор усадьбы на ул. Саратовской. Сейчас – ул. Фрунзе

В Самаре произошло первое приобщение А. Н. Толстого к театральному искусству. Случилось это в феврале 1894 года. Александра Леонтьевна вместе с сыном приехала в город для ведения переговоров с местной интеллигенцией о приобретении совместного права (каждый участник сделки должен был внести определенный пай) на издание «Самарской газеты», в которой она нередко печатала свои произведения. Переговоры не увенчались успехом, но зато она вместе с сыном побывала на спектакле «Убийство Коверлей»⁶.

Самарское реальное училище

Вновь в Самаре А. Н. Толстой оказался в августе 1898 года, после того как ему удалось из Сызрани перевестись в 5-й класс Самарского реального училища. Оно находилось в доме на углу Успенской и Казанской улиц. Евгений Юльевич Ган, учившийся с А. Н. Толстым в одном классе, вспоминал:

«Здание это в мое время еще не подвергалось достройке (вдоль Казанской улицы), фасад его был проще, не было теперешнего большого купола…

Помню, что, придя в первый раз после каникул в свой класс, я увидел высокого для своих лет, стройного мальчика, с красным лицом, в серой куртке с высоким воротником, с ременным широким поясом – наша будничная форма (в торжественных случаях полагался темно-зеленый мундир с желтыми кантами).

В классе было среди учеников, как обычно, большое разнообразие калибров: была совсем мелкота – очень моложавые мальчики, были и почти совсем уже сформировавшиеся крупные юноши. Это деление на мелких и крупных в младших классах имело существенное значение: большой – значит сильный, лицо значительное, на которого малыши смотрят снизу вверх. Уже позже, в самых старших классах (6-й и 7-й), выступает другой критерий значительности – ум, развитие и др. На границе – 5-й класс; еще держится обаяние силы, но к ее носителям уже относятся критически, начинают ценить и менее осязательные преимущества. Но все-таки “крупные” еще представляют аристократию класса и держатся обособленно от мелкоты. Тут еще присоединилось то обстоятельство, что была налицо разница вкусов – одни были менее детьми, чем другие.

Леша Толстой, поступив в 5-й класс, автоматически оказался в группе крупных – этим определялись его связи с товарищами в первый год пребывания в Самаре.

Кроме ”калибра“ подбор приятелей определялся в первый год еще степенью материальной состоятельности ученика и отсюда степенью “светскости” его. В нашем классе и в этом отношении было большое разнообразие: были дети из самых бедных мещанских семей, дети, которые ни к себе не водили товарищей, ни сами никуда не ходили; они мало бывали в общественных местах, вроде катка, ни на каких-нибудь вечерах, в театре. Были ученики, жившие в общежитии училища.

Наконец, были дети из состоятельных семей, интеллигентных и неинтеллигентных, – их связывало общее общество; они бывали друг у друга дома, встречались на катке, в театре и т. д. <…>

Так было и с Толстым; в первый год выбор друзей определялся малосодержательными факторами: он был “большой” в классе и его друзья – также, он был из состоятельной семьи – те или другие из товарищей – также. Кроме того, связывала некоторая уже зрелость вкусов: юноша перерос классную мелкоту, с еще не изжитыми интересами и нравами младших классов, с ее не изжитыми еще драками, слезами, крикливостью и т. п. У “больших” же вместо этого появилось более сложное, менее доступное маленьким, вместо беготни по соседним улицам и дворам и примитивного спорта (игры в чушки, лапту и т. д.) – катанье на общественном катке, танцы и уже заметный интерес к зданию против реального училища, где помещалась первая женская гимназия. Итак, ближайшее товарищеское окружение А. Толстого в первый год определялось двумя обстоятельствами: “большой” и состоятельный…

Толстой 5, 6 и 7-го классов вспоминается мне как жизнерадостный, дружелюбно настроенный ко всем товарищам юноша, еще тогда проявивший ту склонность и способность к юмору, которые в развитой уже форме сказались впоследствии в его произведениях. Юношеские проявления этой юмористической жилки носили, конечно, более или менее примитивный характер: Лешка Толстой любил “отмочить” какую-нибудь шутку, огорошить кого-нибудь (включая и учителей) неожиданной выходкой».

Какие преподаватели были у Алексея в Самарском реальном училище? Е. Ю. Ган вспоминал:

«Когда я поступил в Самарское реальное училище, директором его был А. П. Херувимов, очень добрый человек, который, кажется, не столько интересовался своей чиновничьей карьерой, сколько вечерним отдыхом в коммерческом клубе за картами среди приятелей – самарских “отцов города”. В конце концов он и бросил директорство, поступив при помощи своих приятелей на спокойное место члена правления Купеческого банка. Директором сделался бывший при Херувимове инспектором М. П. Хижняков – фигура весьма старомодная: высокий, худой, с длинной узкой бородой старик. В сущности, тоже добрый человек. Хижняков проявил себя по отношению к ученикам как неумолимо строгое начальство…

Инспектором после Хижнякова стал В. Н. Волков, учитель истории и географии…<…>

Это был еще молодой и довольно франтоватый человек, всегда являвшийся в чистеньком форменном вицмундире. Он имел претензии на роль учителя, пробуждающего в молодежи высшие интересы. Он старался держаться с учениками дружеского тона, часто улыбался, но все же это носило какой-то пресный характер. Такими же пресными казались ученикам и пробуждаемые им в нас “высшие” интересы – конечно, исключительно в смысле приобщения нас к высотам поэзии и художественной прозы.

Тут все сводилось больше к мечтательности Жуковского и сентиментальности Карамзина, хотя “Бедную Лизу” он читал нам с насмешливо-снисходительной улыбкой.

Суждения о Пушкине, Лермонтове, Гоголе ничем не отличались от того, что мы могли найти в учебниках по литературе (главным образом Незеленова), одобренных начальством. Гоголем, собственно, и кончалась наша литература.

Стараясь казаться учителем независимым, Виноградов все-таки заметно пугался, когда у нас выскакивали имена Писарева и Добролюбова; тут он старался замять разговор, избегая необходимости выступать в роли слуги реакционного начальства.

Таким образом, кроме отвлеченных рассуждений о высоком и прекрасном, мы ничего от Виноградова не получали. Писали мы по его заданиям сочинения на темы вроде: “Да, жалок тот, в ком совесть нечиста!” (из “Б. Годунова” Пушкина), “Счастье не вне, а в нас самих” и т. д.

Тут интересно отметить, что, несмотря на то что не мог же литературный талант Толстого не сказаться в этих самых ранних его произведениях, ни учитель, ни мы ничего не замечали. Учитель ставил Толстому четверки; помню, только один раз стал хвалить одно из сочинений Толстого, отметив в нем образность языка, и поставил ему пятерку».

Сначала мать и сын Толстые жили в меблированных комнатах на Предтеченской улице, в доме № 34, но через месяц переехали на квартиру в доме № 55 по Николаевской улице. Бывавшая здесь у них в гостях М. Л. Тургенева вспоминала:

«Помню, как поступал Алеша в реальное училище… Алексей Аполлонович и Саша решили снять в Самаре квартиру. Саша чтобы жила с Алексеем в Самаре, а Алексей Аполлонович чтобы только наезжал, не бросал хозяйство.

Как сейчас помню, небольшой домик с подъездом со двора и светлую детскую комнату Алеши: кровать, стол с книгами и тетрадями, верстак, столярные инструменты, пол покрыт стружками, опилками. Алеша часто пилил, строгал и дрова колол. Алеша толстенький и жизнерадостный. Саша довольная, что он уже поступил в училище, занятая письменной работой, и стряпней, и шитьем. Было очень уютно и душевно у них».

Комната Алеши

Летом 1899 года в доме № 55 на Николаевской улице произошел пожар. Толстые вынуждены были сменить квартиру. Они переехали на Почтовую улицу, в дом Ароновой. А в конце того же года А. А. Бостром продал Сосновку и вскоре купил дом на Саратовской улице, куда и перебралась семья. Е. Ю. Ган вспоминал:

«Потом семья Толстого жила на Саратовской (сейчас улица Фрунзе) во дворе каменного дома рядом с костелом; там имеется и теперь деревянный двухэтажный дом; Толстой жил во втором этаже его…

Когда мы были в 7-м классе, Бостром, чтобы больше войти в круг наших интересов, предложил нам прочесть цикл лекций по логике и довольно успешно начал их. Кончились лекции, впрочем, довольно скоро – после двух-трех – не знаю почему».

Усадьба на ул. Саратовской. В настоящее время – усадьба-музей А. Н. Толстого

Летом реалисты совершали прогулки на лодках. Их описал Евгений Ган:

«Помню широкую гладь разлившейся Самарки и нашу компанию в лодках, и в частности обычно улыбающегося от избытка жизнерадостности Алешу Толстого, на этот раз делавшего крайне серьезную мину, с честью поддерживавшего наше право быть кавалерами столь серьезных девиц. Тут, конечно, сильно приходилось налегать и на Писарева, и на Бокля, не забывая и Спенсера с Миллем (Маркс тогда был нам мало известен). Заезжали далеко на Татьянку, там высаживались, пили чай (выпивки не полагалось). Так, в разговорах, пении и прогулках по лесу, проходила ночь. К городу подъезжали уже на рассвете и расставались довольные друг другом».

Зимой досуг проводили иначе. Е. Ю. Ган вспоминал:

«Что касается зимних каникул… припоминаю путешествие на санях из города в Томашев Колок (больница для умалишенных). У директора этого учреждения была дочь в гимназии и сыновья-гимназисты. Решено было устроить для пациентов доктора любительский спектакль».

В молодежном театральном кружке произошло важное для будущего писателя знакомство – с дочерью главного врача земской больницы Юлией Васильевной Рожанской.

Опасный возраст

Алексей – подросток. Опасный возраст. Мать постоянно думает о том, каким человеком станет ее младший сын. Своими переживаниями Александра Леонтьевна делится с мужем, 27 апреля 1899 года пишет ему из Самары:

«Дорогой мой Лешуренок! Ты не поверишь, если я скажу, откуда мы с Лелей сейчас возвратились. Из Симбирска! Ей-Богу!..<…>

На пароходе у нас с Лелей был очень серьезный разговор о ценности жизни. Оказывается, он, подобно Пыровичу⁷, задумывается о том, что не стоит жить, и говорит, что не боится умереть и иногда думает о смерти, и только жаль нас. Он спрашивает: для чего жить, какая цель? Наслаждение – цель слишком низкая, а на что-нибудь крупное, на полезное дело он не чувствует себя способным. Вообще он кажется себе мелким, ничтожным, неумелым, несерьезным. Я много ему говорила, стараясь поднять в нем бодрость и показать, что все у него еще впереди. Я ему говорила, что человек может быть господином своей судьбы и сам себе выбрать дело по желанию и что теперь самое важное его дело – готовиться к жизни, т. е. учиться и вырабатывать себе характер. Не знаю, насколько я на него произвела впечатление, он такой скрытный и как-то стыдится показывать то, что чувствует. <…>

Крепко целую тебя, мое сокровище, Лешурёночек мой золотой, и жду с нетерпением».

Комната матери

Через четыре месяца, 7 сентября, А. Л. Толстая посылает мужу еще одно письмо, где речь идет о сыне:

«Леля очень мил, и у него появляется наклонность подумать. Завел себе книжечку и записывает во время уроков слова учителей и очень дельно, схватывает главную мысль. Взял у меня “Единство физических сил” Секки⁸ и начал читать. Не знаю, что из этого чтения выйдет. Говорит, что интересно. У нас с ним выходят разговоры по душе, и заботится он обо мне. Не знаю, что дальше будет, а только совсем другой, чем в деревне. Скверно она на него действует. Конечно, это оттого, что он жизненный мальчик, и обстановка очень на него влияет; в городе есть умственный интерес, а в деревне его нет».

Еще через полтора месяца, 22 октября, сообщила:

«Лелька у нас увлекающийся мужчина, изменил даже своим барышням, все пишет стихи. Мне надо наблюдать, чтобы это не вредило его занятиям. Думаешь, он учит тригонометрию, посмотришь – а он сидит и коротенькие строчки кропает. Некоторые у него очень недурно выходят. Приведу тебе для примера одно.

Он с палубы сброшен был в море волною
И тиной окутан и влагой морскою.
Когда он очнулся – в туманной дали
Боролися с ветром его корабли.
Кругом бушевало нещадное море,
И синие волны, грохоча и споря,
Бросалися в бездну и там замирали,
И пенной громадой по ветру взлетали.
И он разрезал их усталой рукою,
Отчаянно споря с пучиной морскою.
Но где же бороться с грохочущим валом
Слабеющим силам, больным и усталым.
И вот закрываются бледные очи,
И дланям холодным бороться нет мочи.
Грохочет, бушует нещадное море.
Что до людского, безумного горя.
Это не море, где волны грохочут,
Это толпа, где над горем хохочут!

Не правда ли, мило? У него, положительно, есть способности, а теперь является и любовь к писанию. Это очень полезно, т. к. занимает его с пользой, и у него вырабатывается слог. В этом он, положительно, делает большие успехи. Он пишет и стихами, и прозой. Товарищи его хвалят, а у него немножко кружится голова. Слава Богу, что про Трансвааль забыл, а то на днях он объявил, что хочет ехать туда сражаться с англичанами за независимость буров и что из Петербурга несколько гимназистов уехало с этой же целью. Забыла я ему сказать, что храбрых гимназистов уже изловили и возвратили обратно в недра их огорченных семейств. Впрочем, за писанием стихов он сам забыл о своем намерении».

Через полторы недели, 3 ноября, Александра Леонтьевна посылает мужу еще одно письмо, в котором опять речь идет о нравственном развитии сына:

«Лешурочка, на днях у нас был Коля Масловский⁹, опять у него зашел спор с Лелей об альтруизме и эгоизме, и опять вначале, не разобрав хорошенько, я начала оспаривать Лелю, но когда он яснее выразил свою мысль, то не могла с ним не согласиться. Поразительная вещь, он такие радикальные мысли высказывает, что сначала даже испугаешься. В этот раз он доказывал, что не альтруисты, а эгоисты двигали прогресс. Кажется, парадоксально, а вместе с тем, развивая свою мысль, он пришел к историческому материализму, т. е., что массы, двигавшие историю и прогресс, сами-то двигались не филантропическими идеями, а побуждениями эгоизма. Так он даже защищал капиталистов, показывая, что они много сделали для прогресса, накопляя капитал, и, не желая того, двигали науку и прогресс…

Я понимаю, что ему хотелось бы коротких, ясных статей, вроде статей в “Жизни”¹⁰ или твоих. Привези, пожалуйста, с собой “Жизнь”. Говорят, в последней книжке очень интересная статья “О материалистическом понимании истории”¹¹. Лелька ко дню моего рождения написал мне прелестные стихи, которые я тебе посылаю. Положительно у него талант. Заметь, как сильно выражена его мысль».

Кабинет Бострома

В 1900 году произошло событие, о котором нельзя не сказать, – 9 февраля в Ницце умер граф Николай Александрович Толстой. Хоронили его через две с половиной недели, 27 февраля, в Самаре. На похоронах присутствовала Александра Леонтьевна со своим младшим сыном.

Технологический институт

А. Н. Толстой успешно сдал выпускные экзамены и, получив 28 мая 1901 года свидетельство об окончании 7-го класса Самарского реального училища, тотчас отправился на отдых в Хвалынск, где у Рожанских, родителей его будущей жены, была дача. О благополучном прибытии на место известил мать.

В середине июня Алексей отправился в Петербург для получения высшего образования. Но сначала поселился не в столице, а недалеко от нее – в Териоках, где поступил в частную подготовительную школу С. И. Войтинского (профессора Петербургского электротехнического института). Вскоре молодой человек убедился в том, насколько малы его знания, полученные в Самарском реальном училище. Мечта о Горном институте стала для него мало реальной. В начале августа 1901 года Алексей написал отчиму:

«Дорогой папочка, большое спасибо тебе за письмо…

Скоро мы переезжаем в город. А пока кончаем курс математики, которую, к слову сказать, я знаю не особенно хорошо. Т. ч. поступить в Горный у меня очень и очень мало шансов. Это меня ужасно угнетает. Неужели все труды пропадут даром и придется ехать за границу. Но всё выяснится через 2 недели, т. к. экзамены начнутся с 16 числа.

Ну, прощай, дорогой папочка. Целую мамочку, целую вас обоих.

Ваш А. Т.».

Доходный дом Николая и Елены Брусницыных (Васильевский остров, 9 линия, д. 42), в котором летом 1901 года в квартире у сестры своей матери поселился А. Толстой

А. Н. Толстому очень хотелось поступить в вуз, и он подал документы сразу в несколько институтов – в Горный, в Технологический, в Лесной и в Институт гражданских инженеров. Однако вступительные экзамены держал только в два из них – Горный и Технологический.

Технологический институт

В итоге будущий писатель был принят на механическое отделение Петербургского технологического института.

25 августа молодой человек, уже студент, выехал в Самару. В столицу он вернулся 16 сентября вместе с Ю. В. Рожанской, принятой на медицинские курсы. На следующий день начались занятия.

Редакторская врезка

Юлия Васильевна Рожанская (Смоленкова, 1881–1943) – дочь самарского врача Василия Михайловича Рожанского.

С А. Н. Толстым познакомилась, скорее всего, осенью 1899 года при организации любительского драмкружка. С сентября 1901 года Юлия обучалась на медицинских курсах в Санкт-Петербурге. 3 июня 1902 года состоялось венчание Ю. В. Рожанской и А. Н. Толстого в церкви села Тургенево Ставропольского уезда Самарской губернии.

13 января 1903 года у супругов Толстых родился сын Юрий (скончался от менингита в 1908 г.).

Расстались супруги в 1907 году. Впоследствии Юлия стала женой петербургского купца Ивана Смоленкова, в 1919 году вместе с мужем и его сыном от первого брака Николаем переехала в Ригу. Умерла в свой 63 день рождения в Риге в 1943 году. Похоронена на Покровском кладбище.

В начале октября 1901 года Алексей сообщил родителям:

«Занятия у нас идут полностью, но не на все лекции хожу, так, напр., считаю излишним слушать богословие, иногда пропускаю нач<ертательную> геом<етрию>, т. к. начала ее проходили в реальном. Но уже зато стараюсь не пропускать математики. В самом деле, и предмет-то интересный, и читает Коялович уж больно хорошо. Целые дни просиживаю над чертежами, по вечерам иногда занимаюсь с Мишкой Куст<одиевым>, иногда совершаю путешествие (9 верст) к Ю. В. <…> В общем, занятия совсем обратные реал<ьному> училищу, занимаешься днем. Но скоро придется и покоптеть за книгами, в середине ноября начнутся репетиции, которые нужно по возможности сдать как можно лучше, а то ничего нет легче, как вылететь с первого курса».

Студентам механического отделения на первом курсе в то время читали лекции по богословию и следующим предметам: математика (аналитическая геометрия, высшая алгебра, дифференциальное исчисление и основные сведения из интегрального исчисления), начертательная геометрия, физика, неорганическая химия (металлоиды), теоретическая механика, низшая геодезия, архитектурные формы. Молодых людей также обучали техническому черчению и проводили с ними занятия по архитектурному черчению. Их вели гражданские инженеры А. А. Венсан и А. П. Максимов, а также выпускник Академии художеств (окончил ее в 1891 году со званием классного художника 2-й степени) Е. Е. Баумгартен. Во время учебы в Академии Евгений Евгеньевич получил малую и большую серебряные медали (1889) и малую золотую медаль.

Е. Е. Баумгартен также руководил занятиями рисованием (4 часа в неделю). Вероятно, во время этих занятий у А. Н. Толстого родилась мысль стать художником. Она владела сознанием молодого человека в течение нескольких лет.

Размышления о жизни

О том, с каким окружением он столкнулся в институте, Алексей написал матери 11 октября 1901 года:

«Странная жизнь. Много я читал и слыхал про студенчество, много таких идеальных вещей. На самом деле ведь этого ничего нет. Даже и в помине совсем нет (по кр. мере у нас того бесшабашного духа, той студенческой семьи), всё это, должно быть, давно минувшие грезы. Жизнь та же, только абсолютная свобода и никакого начальства, разве со сторожами иногда скандалить приходится. Я не порицаю нашу жизнь, она мне очень нравится, я только говорю, что нет ничего в ней идеально заманчивого. Мы, технологи, – хорошие ученые ремесленники, и только. Подшипник наш девиз. Путейцы – другое дело. Перчатки, мундиры, щетки для ногтей – их идеал.<…>».

Через неделю Александра Леонтьевна ответила сыну:

«Мне кажется, что твое разочарованное впечатление о студентах несколько сгладится впоследствии. Конечно, есть всякие, но мне кажется, что твой титул, твоя одежда и 100 р. в месяц мешают пока найти самую симпатичную часть студенчества, нуждающуюся, пробивающуюся в жизни своими силами».

Упоминание в письме о титуле – не случайно. А. Л. Толстая уже начала хлопоты о присвоении младшему сыну титула графа. Через два месяца ее усилия привели к успеху – 19 декабря 1901 года Самарское дворянское депутатское собрание вынесло определение о причислении А. Н. Толстого к роду его отца – графа Н. А. Толстого.

Алексей, отвечая на октябрьское письмо матери, написал в начале ноября 1901 года:

«Дорогие папа и мама, начну с того, что я нисколько не обиделся на твое, мама, письмо, напротив, я был очень тронут им, и оно заставило меня задуматься. Над чем? Для кого я живу.

Бывает два рода людей.

Одни живут для себя, другие – для других. Не трудно мне было понять, что я принадлежу к первой группе. В ней же могут быть бесчисленные подразделения. Одни признают только свое “я” и больше ничего. Другие, кроме этого “я”, любят и живут для другого одного человека, одного, т. к. им не хватает сил и любви на нескольких. Буду говорить откровенно. Сперва “этот другой” были вы (ты и папа), потом постепенно перешло на Юлю. Да, я могу сказать, что она стала для меня всем, она есть цель в жизни, для нее я работаю и живу. Это началось с моего отъезда в Териоки, где пришлось потратить столько сил для подготовки. Мне кажется, что это чувство немного подходит к чувству матери, которая, страдая, рождает ребенка, страдает, воспитывая его, и, понятно, безумно любит его.

Перед Юлией я весь как на ладони, с моими горестями и радостями, с ней я рука об руку иду навстречу будущему. Вот первый мотив замалчивания перед вами: у меня, иными словами, выходит весь запас искренности и откровенности, я к вам приезжаю, и у меня нет невыясненного, скрытого во мне, я уже раньше высказался.

Второй мотив – это стремление, болезненное стремление к свободе. Не скрою, что я не так понимаю ее, что я дохожу в ней до абсурда и глупости, что я (раньше) нарочно уклонялся от влияния, чтобы быть свободным.

Вот два, и только два мотива отчуждения меня от вас. Деньги. Они только служат, как побочный факт, они влияют, это правда, но не так, как вы думаете. Мне сдается, что и без них было бы то же…

Так я понимаю причину моего отчуждения. <…>

По-моему, отчужденность от кого-нибудь создается годами, у меня же она временная, не больше года. Конечно, если бы я желал ее, то она бы окрепла и осталась навсегда. Но дело в том, что мне не менее грустно, чем вам. Ведь у меня есть только трое людей, которых я люблю: вы и Юля. Зачем же класть пропасть между ними? Зачем отвертываться, когда протягивают руку? Мне сдается, что после свадьбы моей с Юлей (весною) отчужденность должна исчезнуть. Тогда не будет этих двух вышесказанных фактов, или, что вернее, они не будут так напряжены. Поэтому, дорогие мои, я сделаю всё, что только можно, а при желании ведь всего можно достигнуть. Моя идея свободы должна войти в рамки сама собой, крайности сгладятся к обоюдному удовольствию…

О том, что я под влиянием аристократической среды стал стыдиться вас, об этом мне не хочется и говорить, не хочется по-пустому марать бумагу, потому что мало найдется людей, так презирающих всю аристократию, как я.<…>

Вот, мои дорогие, я и высказался. Вы думаете, легко было написать первый пункт: его я сам себе не говорил, мне не хотелось никогда о нем думать, тем более говорить вам, т. к. я боялся, что вы будете сердиться на Юлю. Но теперь я этого не думаю. “Что ты, Лелечек, мы еще более полюбим ее за это”, – напишешь ты, мама. Да?

Ну, запас моих мыслей истощился, не очень-то их много у меня. Поэтому пока крепко целую вас.

Ваш А. Т.».

Первая женитьба

Венчание Алексея Николаевича Толстого и Юлии Васильевны Рожанской состоялось не весною (как написал Алексей родителям), а чуть позже – 3 июня 1902 года – в церкви села Тургенево Ставропольского уезда Самарской губернии, в родовом имении М. Б. Тургенева, дяди А. Л. Толстой.

Первое любовное чувство Алексея потрясло не только его, но и родителей, особенно Александру Леонтьевну. Она болезненно переживала отчуждение, появившееся у сына вследствие его влюбленности, но Алексею своего негативного отношения к его избраннице не показывала. Более откровенной была с сестрой Марией, 8 января 1901 года написала ей:

«Есть теперь у нас темное пятно – это отношения наши к Леле. Он подпал под неблагоприятное для нас влияние, которое отстраняет его от нас, а влияние очень сильное. В нем самом идет какая-то смутная работа мысли и чувства. Что из этого выйдет? Бог знает, но мы с трепетом следим за ним».

Александре Леонтьевне не нравилось то, что Юлия была на полтора года старше Алексея, и то, что у нее был очень узкий круг интересов. Но, помня историю своего замужества, мать не старалась помешать свадьбе сына. Да и откладывать бракосочетание было нельзя – невеста ждала ребенка. Он родился 19 января 1903 года. Мальчика назвали Юрием. Для родителей-студентов ребенок был обузой, и они вскоре отвезли его в Самару – на попечение отца и матери Юлии.

Юрий, сын А. Н. Толстого

6 мая 1903 года беспечный отец писал родителям из Петербурга:

«Милые мама и папа!

Это верно, что мы делаем свинство, и потому даже не оправдываюсь. Время у нас самое горячейшее, экзамены с одного щелчка, можно сказать, сдаем. Осталось у нас по 4 штуки, так что я кончу 23, а Юлия – 27; 28 мы выедем на Рыбинск и 2 июня утром будем в Самаре. Поздненько – это верно, но ничего не поделаешь, ибо очень растянулись сроки…

Вот ведь какой я свинья, после письма о Чехове я хотел написать в следующую субботу о Горьком. Но отложил, после. Воскресенье пошел на Чеховское утро. А после Утра хронически откладывал до сего 6 мая. А Чеховское утро было очень симпатичное утро: артисты Станиславского читали по акту из “Дяди Вани”, “Чайки” и “3 сестер”. И признаюсь, что даже в чтении “3 сестры” мне понравились больше, чем “Дядя Ваня” и, конечно, чем Александринская “Чайка”.

<…>

Знаешь, мама, ты, наверное, сердишься за мои письма: в них, мол, ничего, кроме общих фраз да описания пьес, не встретишь. Но дело в том, что жизнь идет так разнообразно и оригинально, что при такой редкой переписке ничего писать не хочется. Всё думаешь: вот скоро приеду, лучше расскажу. А писать чаще буду на будущий год, ей-Богу…

Ну-с, а пока передай наше родительское благословение дофину, и передай ему еще, чтобы он вел себя поприличнее, иначе, как сказал пророк Илья, “гнев родительский – гнев божий”…

А затем целуем вас, всяческих пожеланий.

Ваши дети».

Первое время Алексей так был увлечен Юлией, что почти не общался с окружающими. Позднее в одной из автобиографий А. Н. Толстой написал:

«Женился я очень рано, и это отдалило меня от товарищей (Петербургского технологического института) и на время притушило духовный рост». Ситуация стала меняться после того, как Алексею удалось снять жилье рядом со своим институтом. 19 октября 1901 года он сообщил родителям: «Я переменил квартиру, потому что в старой такой холод, что пар идет, когда дышишь… Квартиру нанял у актрисы Панаевского театра, напротив Технологического». А через девять дней написал матери: «На новой квартире мне более чем чудодейственно. Тепло, уютно, хозяйка добрая, прислуга ласковая. Перезнакомился, натурально, со всеми ее артистическими гостями».

Узнав о театральных знакомствах сына, Александра Леонтьевна 1 ноября 1901 года попросила его о помощи:

«Дорогой Лешуреночек…

Завтра хочу послать тебе одну драму. Орудуй, делай с ней, что вы там найдете более удобным. Папа было предложил мне самой поехать и хлопотать, да я говорю, что в жизнь свою ничего для себя не устроила, а ты дошлый, с людьми легко сходишься, и уж если чего захочешь, так тебя нелегко с тракта сдвинуть. Кстати ты уже познакомился с нужными людьми. Потом еще очень важно: уж конечно, ты для всех интереснее, чем твоя старая мать, и конечно, для тебя охотнее сделают…

Мой дорогой сынишка, крепко целую тебя».

Вскоре А. Л. Толстая послала в Петербург рукопись своей драмы «Козочкин хутор». Но до сцены эта пьеса не дошла. Возможно, у Алексея, занятого учебой, не нашлось времени, а может быть, и влияния для того, чтобы выполнить просьбу матери.

Студенческие волнения

Осенью 1901 года газеты писали о студенческих беспорядках в столице. 13 ноября Алексей, чтобы родители не волновались, сообщил им:

«Дорогие мама и папа, спешу вас успокоить: беспорядков никаких нет…

Хотя я репетиции кончу и рано, но выеду наверно, не раньше 14, 15, т. к. взял себе очень трудную и сложную работу – проектировать машину: строгательный станок. Этот чертеж зачтется мне за два, но, между тем, он займет очень много времени, т. к. придется снимать с натуры все детали. Вчера были мы с Юлией в Александринском театре. Шла сказка Шекспира “Сон в летнюю ночь”. Декорации и постановка были чудные, получалась полная иллюзия. Эльфы – маленькие, совсем маленькие девочки и мальчики были так костюмированы, что были похожи на цветы, на мух и т. д. Но что удивительно, так это то, что все эти клопы чудно танцуют. Теперь я так полюбил Александринский театр, что думаю почти никуда, кроме него, не ходить. Опера слишком утомляет, у меня ведь плохой слух, и я не понимаю музыки. Посылаю вам карточку Комиссаржевской, моей любимицы. Вот вы пришли бы в восторг от нее…

Юлия обложилась кругом черепами и зубрит напропалую, и даже ничем не вытащишь в театр. Нам обоим смерть как хочется в Самару, сил нет…

Пока прощайте, крепко целую вас.

А. Т.».

Недовольство в студенческой среде усилилось после того, как 22 ноября 1901 года министр народного просвещения П. С. Ванновский утвердил «Временные правила об организации студенческих учреждений».

Они предоставляли студентам право собраний только «под надзором полиции». Вернувшись с рождественских каникул, Алексей написал родителям в январе 1902 года:

«Дорогие папа и мама, доехали мы очень хорошо…

У нас на сегодня должна была быть сходка по поводу введения новой реформы. Сходка была до чрезвычайности горячая. И представьте себе – не было ни одной противной речи; все, точно сговорились, говорили на одну тему: не принимать реформу. Таков и был результат сходки. Формулу решили послать через директора министру…

Крепко целую вас.

А. Т.

Юлия Вам кланяется».

Политическая атмосфера в стране накалялась, революционное настроение захватывало всё большее число жителей Российской империи. И А. Н. Толстой, четыре месяца назад писавший родителям: «Пока я человек смирный и думаю только заниматься, ибо во всех беспорядках, как еще не коснувшихся меня, ни черта не понимаю», 3 марта 1902 года принял участие в демонстрации студентов и рабочих у Казанского собора. В этот же день сообщил родителям:

«Дорогие папа и мама, сперва распространюсь о текущих событиях, потом о делах, ибо первые гораздо сейчас более интересуют меня, чем денежные операции. Сегодня у нас на Невском была демонстрация. Что это было – Боже мой. Представь, несколько сот тысяч публики на панелях, по улице езда и несколько десятков нарядов пешей и конной полиции и конных жандармов. Были и солдаты, но их прятали по дворам. Демонстранты не собрались, как раньше, в одном месте, а разбились на кучки и смешались с толпой. И вот, от времени до времени, выкидывали красное знамя, кричали: “Да здравствует Революция, долой самодержавие”. На них накидывались верховые, а они рассыпались. В одном месте били шашками (плашмя). Всё время на Невском у Николаевского вокзала и до Исаакиевского собора двигалась толпа. Оживление было страшное. И так до вечера. Жертв было, кажется, очень мало. В университете занятия начались, но студенты-забастовщики лупят студентов не забастовщиков, и обратно. Путейский тоже открыт. Наш неопределенно. Вот в кратких чертах события этого времени… Я устроился у Сергея¹² на заводе на практику, начну с июля месяца. Это хотя и будет сравнительно грустно, но это необходимо. Я могу в одно лето познакомиться с его производством – оно не хитрое…

Теперь перейдем к делам. Когда я приеду? А это сам черт знает. Вчера мы с Юлей подсчитали, и оказывается, что не раньше середины мая. Приедем оба с Юлей на пароходе. Свадьбу лучше всего справлять в Тургеневе, но не забудьте, что числа 4 июня начинается пост и венчать уже не станут до августа. Т. ч. оглашение нужно начать с середины мая.

Крепко целую вас втроем.

Юля целует

А. Т.».

Васильевский остров, третья линия, 16. Здесь А. Толстой снимал комнату во время учебы в Технологическом институте

Чтобы не волновать родителей, Алексей в этом письме не сообщил о происшествии, случившемся с ним во время демонстрации. Позднее в автобиографии написал: «Как все, я участвовал в студенческих волнениях и забастовках, состоял в социал-демократической фракции и в столовой комиссии Технологического института. В 1903 (правильно: 1902. – Е. Н.) году у Казанского собора во время демонстрации едва не был убит брошенным булыжником, – меня спасла книга, засунутая на груди за шинель».

Учеба продолжается

А. Н. Толстой – студент Технологического института

Учеба в Технологическом институте не была остановлена. В середине марта 1902 года Алексей написал в Самару:

«Дорогие папа и мама, простите, что долго не писал. Но это время я так уставал, что, право, было не до писем.

В прошлый понедельник сдал сразу 2 репетиции – по начертательной геометрии и аналитической геометрии, сдал обе на 5, это значит, что по этим предметам я уже перешел на второй курс, т. к. даже если я сдал бы экзамен на единицу, то все-таки будет в среднем переходной бал. Теперь готовлюсь к статике твердого тела, читать 150 листов, я на это определил 3 дня, ну, конечно, устаю, как собака.

У нас пока успокоилось, но зато очень много вышибли народу из институтов…

Был в знаменитом театре Московской Художественной труппы. Ну, если бы вы видели это, то никогда ничего другого бы смотреть не пошли. Получается полнейшая иллюзия, тяжелая драма Гауптмана “Михаэль Крамер” прямо непереносна.

Артисты стараются не выдаваться, но все играют в одном общем высоком тоне. Декорация – жизнь, усмотрены мельчайшие подробности. Нет ни приподнятых монологов, ни сценических условностей (напр., не становиться спиной к публике или не говорить, когда на сцене шум). Вы видите живых людей в обыкновенной обстановке.

Юлия видела “Три сестры” Чехова и говорила, что их нельзя читать – скучны, но на сцене М. Х. Т. они прямо великолепны. Это конек Художественной труппы…

Был на кустарной промышленной выставке. О, это стоит посмотреть. Выставка богатая и интересная. Всё, что в России есть интересного по этой части, всё привезено сюда. Дамы петербургские настоящие идиотки, стоят и ахают около самой обыкновенной девчонки, щупают ее, нюхают, идиотки, точно не видали никогда крестьянской девчонки…

Крепко целую Вас.

Ваш А. Толстой».

Учеба в институте всё продолжалась. Осенью 1903 года Алексей написал в Самару:

«Новенького у нас ничего нет, а относительно нас скажу, что чем Юлия занимается больше, тем меньше я. Теперь я узнал, какое растлевающее влияние имеют наши репетиции в институте. <…> И в результате получаются отрывочные нагроможденные знания. Словом, если бы все пять курсов у нас были репетиции, то я столько бы знал по окончании, сколько при поступлении. Но, слава Богу, нынешним годом они и заканчиваются».

Помимо академического учебного процесса, студенты Технологического института должны были проходить производственную практику. А. Н. Толстой летом 1902 года работал на Сугинском стекольном заводе под Елабугой. Весной 1904 года – на Балтийском судостроительном пушечно-литейном заводе. Весной 1905 года – на Невьянском заводе, а затем принял участие в уральской экспедиции своего тестя Василия Михайловича Рожанского, предпринятой с целью разыскания месторождений золота. 8 июля 1905 года Алексей писал родителям из Кундравинской долины, расположенной недалеко от озера Еланчик:

«Милые папа и мама!

И до сих пор относительно золота ничего не известно; каждый день я в ожидании, вот-вот окажутся благоприятные результаты, но пока ничего. <…>

Вообще разведки и сама золотая промышленность – самая азартная игра, которую только можно выдумать.

Жизнь мы ведем полудикую, большую часть времени на воздухе, в ходьбе, в болоте, на охоте. Попы, у которых мы живем на заимке и которых Всеволод Михайлович лечит, доставляют нам в виде презента всё необходимое…

Я немного прихворнул, у меня был нарыв, потом лихорадка. Но в общем всё обходится благополучно, хотя каждый день прихожу мокрым из болота.

Здесь весь июнь стояли дожди и холода, но в июле погода сразу переменилась. Комаров немного, местность чудная. Охота какая угодно: на козлов, красную дичь, болотную и полевую.

По окончании работ, которые кончатся во всяком случае до августа, поеду прямо в Самару, потом в Казань.

Пока целую вас.

Ваш А. Т.».

Дрезден

Первая русская революция, начавшаяся в январе 1905 года – трагическим Кровавым воскресеньем, всё набирала силу. К осени Петербург был охвачен забастовками. Были приостановлены занятия в высших учебных заведениях. В феврале 1906 года А. Н. Толстой отправился продолжать учебу в Дрезден, где поступил на механическое отделение Саксонской высшей технической школы. В Германию будущий писатель выехал один, без жены. 25 февраля 1906 года Алексей написал родителям:

«Милые папа и мама!

Итак, я в Дрездене. Что за удивительная страна Германия. Всюду видишь роскошно обработанные поля, дороги, обсаженные деревьями, деревни, правда, небольшие, но с прекрасными каменными постройками, оранжереей, каналы, осушительные дренажи, сады, вычищенные и благоустроенные леса. (Теперь здесь весна и ходят без пальто, кроме сегодняшнего дня.) А города welcher Ordnung¹³. Всё красивые здания, везде асфальт и клинкер, трамваи, автомобили, хорошие красивые магазины.

Публика удивительно ровная. Вообще нигде не видно ни нашего убожества, ни нашего сочетания глупой роскоши с беспорядочностью и недомыслием…<…>».

Через полмесяца Алексей сообщил:

«Милые папа и мама!..

Был на Сикстинской Мадонне. Боже мой! Страшное впечатление, и чем больше всматриваешься, тем сильнее. Столько глубины чувства и мысли, что не верится, что это создание рук человеческих.

Был в Саксонской Швейцарии, откуда и послал вам открытку. Головокружительная красота. Вообще здесь жизнь хорошая, светлая, и благоприятные условия, чтобы сделать ее таковой, хотя на немцев это не действует – они знают свое пиво и больше ничего.

Зато иностранцы (которыми кишит Дрезден) чувствуют и живут за них.

Теперь дела. Т. к. здесь ходят слухи, что в России будет забастовка и т. к. мне хотелось бы, чтобы Юлия приехала сюда до мая месяца, то нельзя ли достать деньги хоть под % 1000 рублей и переслать их через Дрезденский банк (мне). 2260 марок хватило бы нам месяцев на 7 с избытком. А пока пришлите мне, Христа ради, 15 рублей в пакетике сейчас, нужно за сапожки и шапочку отдать.

Alexisostka, который вас крепко целует и извиняется за беспокойство».

Юлия к мужу не приехала. Алексей же вскоре встретил в Германии женщину, которая через некоторое время стала его второй женой.

Смерть матери

Покинуть Дрезден будущему писателю пришлось раньше, чем он предполагал.

Позднее, в автобиографическом рассказе «Непостижимое», А. Н. Толстой описал события лета 1906 года:

«Я жил тогда в Германии, в Дрездене, учился в технологическом институте. Жил обычной жизнью студента, как живут все. Перед самыми экзаменами я вдруг без всяких причин почувствовал безотчетное беспокойство, какую-то странную и сильную тревогу. В два дня я собрался и уехал в Россию, к матери…

Поездка по Волге была жуткой. В то лето начались аграрные беспорядки, и по ночам горизонт пылал заревом пожаров».

И по прибытии на место ощущение тревоги не пропадало, а только усиливалось. Самара встретила Алексея Николаевича в огне. 19 июля в городе начался страшный пожар. А затем – 21 июля – террористы убили самарского губернатора И. Л. Блока. А. Н. Толстой оказался свидетелем преступления. Он написал в «Непостижимом»: «Потрясенный всем пережитым и виденным, я пошел к знакомым, где остановилась моя матушка. Встречаю своего тестя – врача, и вот что он говорит мне: “Не пугайся. Случилась скверная вещь. Александра Леонтьевна (моя мать) без сознания – у нее менингит”. Утром моя матушка скончалась».

Тяжелейшая для А. Н. Толстого жизненная трагедия произошла 25 июля 1906 года. Он очень сильно переживал смерть матери, самого близкого ему человека. В автобиографии 1913 года написал о ней: «Я не знаю до сих пор женщины более возвышенной, чистой и прекрасной». Будущий писатель корил себя за то, что в последние годы доставил матери много страданий, связанных с его слишком ранней женитьбой.

Размышляя о произошедшем, А. Н. Толстой пришел к решению изменить себя, свою жизнь. Осенью 1907 года написал отчиму:

«Милый папочка!

Несмотря на долгое молчание, я всё время думал о тебе, и всегда сжималось сердце о твоем одиночестве.

Ты, конечно, спросишь, почему я не приехал или не писал. Если бы ты знал ту огромную перемену во всей моей жизни, которая произошла за весь этот год, совершенно перевернула мои мировоззрения, этику, отношение к людям и к жизни, то, может быть, дорогой папочка, ты немного смягчился. Я знаю, как тяжело было тебе и маме видеть, как труды их по созданию моей личности разлетелись, как пыль, после моей женитьбы. <…> Прошло пять лет, и вот год тому назад я зачеркнул эти пять лет и стал продолжать то, что вы создали, и на чем произошла остановка 5 лет тому назад. Словом, учитывая теперь прошлое, вижу, что ни одно слово ваше не прошло, не заложив во мне следа, не было толчка, который бы я не признал полезным. Всё, что я достиг, обязано твоему и маминому воспитанию.<…>».

В преждевременной смерти матери А. Н. Толстой винил не только себя, но и Рожанских. В сентябре 1908 года написал отчиму:

«Вот мне радостно, что с тобой могу говорить, не опоздал еще сказать тебе, всю жизнь работавшему во имя любви и долга, что теперь я понимаю то, что раньше скрыто было, оценить могу тебя, и грустно, что поздно сказать это мамочке, всегда тяжело, что умерла она, видя свое единственное сердце не раскрывшимся красоте, черствым.

Вот этого никогда не прощу ни себе, ни Рожанским, которые безусловно сделали столько вреда и мне, и тебе, и маме».

Смерть матери оживила воспоминания о том, как она старалась поставить сына на литературный путь. Позднее А. Н. Толстой написал:

Александра Леонтьевна Толстая – мать писателя

«В одну из зим – мне было лет десять – матушка посоветовала мне написать рассказ. Она очень хотела, чтобы я стал писателем. Много вечеров я корпел над приключениями мальчика Стёпки… Я ничего не помню из этого рассказа, кроме фразы, что снег под луной блестел, как бриллиантовый. Бриллиантов я никогда не видел, но мне это понравилось. Рассказ про Стёпку вышел, очевидно, неудачным, – матушка меня больше не принуждала к творчеству». В другой автобиографии, 1932 года, писатель так сказал о своих первых литературных опусах: «Литературные опыты мои были чрезвычайно жалкими и тусклыми – десятка два стихотворений настолько неоригинальных и серых, что мама, мечтавшая о моем литературном будущем, сказала мне как-то со вздохом (прочтя тетрадку стихов): “Всё это очень бесцветно, видимо, тебе действительно нужно идти по технической карьере”».

И всё же родители всячески поддерживали любые попытки литературного творчества, предпринимаемые сыном. А. А. Бостром 6 августа 1901 года писал Алексею:

«Хотелось бы мне, чтобы это письмо ты получил до экзаменов по русскому языку, чтобы ты ободрился.

Это обманчивое в тебе чувство, будто ты совсем разучился писать. Нам виднее. Твои письма нам, которые ты пишешь наспех, видимо не перечитывая, производят очень отрадное впечатление даже по их форме. Всё больше и больше чувствуется, что слова и фразы приходят в бессознательное повиновение мысли, не только повседневной, но и окрыленной обобщениями.

“…Страннее всего то, что вследствие усиленной работы отвыкаешь не только думать, но и вспоминать что-нибудь. Всё недавнее прошедшее отошло ужасно глубоко вдаль и представляется чем-то далеким-туманным. Это неприятно. Постоянное сосредоточивание мысли в известном направлении и странно узкий горизонт неприятно действуют. Не хватает того, что мы обыкновенно называем духовной жизнью…”

Этот тонкий анализ своего душевного состояния передан тобой такими простыми и правильными выражениями, что мы точно не письмо твое читаем, а непосредственно воспринимаем твои мысли. Это и есть идеал изложения. Самоуничтожение языка, как посредствующего звена между пишущим и читающим, есть путь прогресса истинного просторечия, достигаемого, конечно, только умной практикой в том же языке.

Вот почему, читая твои письма, нам сдается, что у тебя хорошая практика, что у Войтинского ты встретил верный метод, словом, что ты сильно прогрессируешь. Если же ты сам этого не замечаешь, то потому, что требования твои к самому себе опережают даже твои успехи».

3 марта 1902 года Алексей сообщил родителям: «…Кажется, буду участвовать в журнале “Юный читатель”, если Николай одобрит мои произведения… Я уже начал Детские воспоминания, кажется, что удачно».

Упомянутый в письме Николай – Николай Александрович Шишков – был членом редакции выходившего в Петербурге с 1899 по 1906 год еженедельного иллюстрированного журнала «Юный читатель», а также родственником и близким другом А. Л. Толстой. Он, видимо, не одобрил сочинения молодого автора, так как ни одно из произведений А. Н. Толстого в «Юном читателе» не появилось. Но юноша продолжал писать, еще не осознавая, что станет профессиональным литератором.

Глава третья
(1907–1912)
Вступление в литературу

ПИСАТЕЛЕМ СОЗДАНЫ ПРОИЗВЕДЕНИЯ:

статья «О нации и о литературе», сборник стихов «За синими реками», «Сорочьи сказки»

Хронологическая канва

1907, апрель – в Петербурге выходит первая книжка А. Н. Толстого «Лирика».

Лето – А. Н. Толстой с Ю. В. Рожанской едет в Италию, но вскоре один возвращается в Россию и вместе с С. И. Дымшиц поселяется в деревне Лутахенде на берегу Финского залива.

Осень – А. Н. Толстой и С. И. Дымшиц поступают в школу живописи Е. Н. Званцевой, где преподает Л. С. Бакст.

1908, январь – А. Н. Толстой с С. И. Дымшиц едет в Париж, где знакомится с поэтами Андреем Белым, В. Я. Брюсовым, М. А. Волошиным, Н. С. Гумилёвым, прозаиком А. М. Ремизовым, а также с художниками В. П. Белкиным, Е. С. Кругликовой, К. С. Петровым-Водкиным.

11 мая – в Самаре умирает сын А. Н. Толстого Юрий.

Ноябрь – А. Н. Толстой возвращается в Россию.

1909, весна – А. Н. Толстой посещает «башню» Вячеслава Иванова, участвует в организации «Академии поэтов», знакомится с И. Ф. Анненским и Ф. К. Сологубом.

Лето – А. Н. Толстой отдыхает в Коктебеле.

Осень – А. Н. Толстой участвует в журнале «Аполлон», знакомится с И. А. Буниным. Выходят «Сорочьи сказки».

22 ноября – дуэль между Н. С. Гумилёвым и М. А. Волошиным. А. Н. Толстой – секундант М. А. Волошина.

30 ноября – в Петербурге умирает И. Ф. Анненский.

1910, лето – А. Н. Толстой в дачном месте под Ревелем пишет роман «Две жизни».

Апрель – А. Н. Толстой с С. И. Дымшиц едет в Париж.

10 августа – в Париже рождается дочь писателя Марианна.

Октябрь – возвращение А. Н. Толстого в Петербург.

1912, лето – А. Н. Толстой отдыхает в Коктебеле.

Первая книжка

После смерти матери на Алексея нахлынуло желание сочинять стихи. Их молодой автор захотел выпустить в виде книжки. В октябре 1906 года написал отчиму:

«Я совершенно погрузился в занятия, скоро сдаю 5-й экзамен, т. е. тогда будет прочитано и сдано всего 3000 страниц и бесконечное количество всевозможных чертежей. Потом состою членом столовой комиссии в нашем институте и, кроме всего прочего, занимаюсь стихосложением и литературой. Я, знаешь, думаю выпустить сборник своих стихов. Накупил я сборников всевозможных поэтов целую кучу и вижу, что мои стихи лучше многих из них. Странная вещь: я не писал приблизительно с мая месяца ни одной строчки и теперь, когда начал вновь, то вижу, какой прогресс произошел во мне. Я не скажу, чтобы увеличилась легкость писания, нет, а обработка темы: стихи, написанные ½ года [назад], кажутся теперь мальчишескими.

Итак, благослови мой первый шаг. Все-таки страшновато. Конечно, приступлю к осуществлению не раньше января или февраля месяца.

В газетах помещать очень не хочется, нужно приноравливаться к условиям и требованиям ее, писать не дописывая, говорить не договаривая.

Только не знаю, понравятся ли тебе мои стихи; я выбрал для них среднюю форму между Некрасовым и Бальмонтом, говоря примерами, и думаю, что это самое подходящее.

Исходная точка: торжество социализма и критика буржуазного строя. Как видишь, я нового ничего не желаю (да и не смогу) открыть, но мне обидно за наших поэтов – Ницше утащил их всех “в холодную высь с предзакатным сияньем”, и они при всем старании не могут оттуда сползть, а если и пытаются, то летят кверх ногами, выписывая в воздухе очень некрасивые пируэты. К счастью, Ницше меня никуда не таскал, по той простой причине, что я ознакомился не с ним, а с г-ом Каутским, и поэтому я избрал себе такую платформу».

До этого времени Алексею удалось опубликовать всего лишь три стихотворения в «Волжском листке»: «Далекие» (6 декабря 1905 года), «Сон» (18 декабря 1905 года) и «Новый год» (1 января 1906 года), да еще одно стихотворение – «Спаситель» – в газете «Правда Божия» (2 апреля 1906 года).

Выполняя свое намерение, высказанное в письме к отчиму, молодой автор напечатал за свои деньги в петербургской типографии С. М. Муллера 500 экземпляров сборника, содержащего 46 стихотворений. Книжка увидела свет в апреле 1907 года. Она называлась «Лирика: Январь – март 1907 г.». О «торжестве социализма и критике буржуазного строя» в ней ничего не говорилось. Это была чистая лирика, по большей части любовная, созданная автором, как явствует из названия книжки, в последние несколько месяцев.

С. И. Дымшиц свидетельствует: «В выпуске этой книги Толстому помог его приятель, незначительный поэт Фандерфлит, который материально поддержал издание». Константин Петрович Фан-дер-Флит (так правильно пишется фамилия) не только выделил некоторую сумму денег на печатание «Лирики», но и нарисовал обложку для нее.

Благодарный автор, как только «Лирика» была напечатана, подарил один экземпляр К. П. Фан-дер-Флиту, написав на авантитуле:

«Черной ночью с тобою бежали;
Небо синее ленты на миг разрывали…
И с вершин, точно звери, бросались в обрывы
Разъяренного ветра порывы.
– Здесь. Гляди. Эта пропасть бездонная, черная,
В ней загадка упорная.
Посмотри, приглядись, колыхается.
Может быть, это Змей в темноте извивается.
Чуть сереют громады…
Может быть, это замков взвились колоннады —
И ползут, колышатся, новые, странные…
И как будто бы тени и как будто виденья обманные.
– О дождись, когда тучи огонь перережет небесный,
И вглядись в этот мрак неизвестный.
Эта бездна, богами забытая,
Этот хаос безумных видений – душа приоткрытая. —

В память об этом, Петрович, прими мою первую книгу. 19 апр. 1907 года.

А. Толстой».

Вступление в литературу у Алексея Николаевича Толстого оказалось таким же, как и у другого выдающегося русского писателя – Николая Васильевича Гоголя. Будущий автор «Мертвых душ» весной 1829 года выпустил отдельным изданием свою стихотворную «идиллию в картинах» «Ганц Кюхельгартен», но, не уверенный в литературных достоинствах данного произведения, подписал его псевдонимом В. Алов. «Идиллия» вызвала резкие и насмешливые отзывы критики. Автор, убедившись в поэтическом ничтожестве своего творения, стал скупать нераспроданные экземпляры «Ганца Кюхельгартена» и уничтожать их.

С первым стихотворным сборником А. Н. Толстого «Лирика» произошла похожая история. Критика книжку не заметила. Ее автор сам через некоторое время понял, что в «Лирике», как говорится, поэзия не ночевала, и стал скупать и уничтожать нераспроданные экземпляры. А позднее в автобиографии сказал: «Тогда же – весною 1907 года – я написал первую книжку “декадентских” стихов. Это была подражательная, наивная и плохая книжка».

Такое поведение Алексея Николаевича понятно. Поражает в нем другое. Молодой человек еще не определился, чем будет заниматься в жизни. Он только что окончил Технологический институт, выпускные экзамены сдал, но диплом защищать не стал, видимо, понимал, что карьера инженера не для него. Выбрать литературу? Но тянет заниматься и живописью. И в этот момент жизненной неопределенности, не написав еще ни одного настоящего стихотворения, стихотворения, в котором присутствовала бы поэзия, он не стесняется выступить с поучением, с заявлением о том, какой должна быть современная русская поэзия. В октябре 1907 года, во втором номере петербургского еженедельника «Луч», А. Н. Толстой публикует статью «О нации и о литературе», в которой говорится:

«Какая разбросанность! Как птицы после выстрела, разлетелись этические понятия, религии, культуры и формы. Явились чумазые человечки, с газетным языком, всё презрели, исписали мелом все заборы, издерзали всё, что можно.

И большим людям приходится выискивать новые темы всё равно о чем и ком, лишь бы не родниться с чумазыми. Но что это? Начало нового? Начать – значит утвердиться, значит проследить исход от небытия в грядущее. Творчество – продукт группировки эмоциональных воспоминаний. Чем седее прошлое, тем богаче искусство.

Русская литература прошлого столетия не была матерью настоящей. Она создалась на почве общемировых идей того времени и для нас так же далека и хороша, как западная.

Прошлого нет, в настоящем издерзались, что же, тупик?

Нация не может не создать своих песен, своих сказаний, своих героев. Ведь это утро ребенка.

Язык – душа нации, потерял свою метафоричность, сделался газетным, без цвета и запаха. Его нужно воссоздать таким, чтобы в каждом слове была поэма. Так будет, когда свяжутся представления современного человека и того, первобытного, который творил язык.

Воссоздаются образы, полные этического величия и нетронутой красоты горящего неба.

В логической связи развития духа прояснятся многие дали.

Эрос получит свое место во времени и пространстве; в нем выявится ядро, альфа и омега поэзии – взаимоотношение двух освобожденных индивидуумов».

Из данной статьи явствует, что великая русская литература ХIХ века для А. Н. Толстого не является «матерью», в своем будущем творчестве он не намерен опираться на сделанное А. С. Пушкиным, Н. В. Гоголем, Ф. М. Достоевским, И. С. Тургеневым, Л. Н. Толстым, любовь к чьим произведениям ему прививала мать. Это скандальное заявление, правда, оставшееся никем не замеченным, было сделано на несколько лет раньше шумной бравады футуристов. Они только в январе 1913 года обнародовали свой манифест «Пощечина общественному вкусу», котором говорилось:

«Только мы – лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве.

Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов.

Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода современности».

Однако, сделав столь скандальное заявление, А. Н. Толстой еще не знал, не решил, по какому жизненному пути он пойдет.

С. И. Дымшиц

На пятой странице «Лирики» напечатано авторское посвящение: «Тебе, моя жемчужина». Оно обращено к Софье Исааковне Дымшиц, женщине, с которой А. Н. Толстой познакомился в Германии в 1906 году. Она родилась в 1884 году в Петербурге в богатой еврейской семье. В 1903 году поступила на медицинское отделение Бернского университета, намеревалась стать дантисткой. Через два года увлеклась студентом того же университета будущим философом Исааком Розенфельдом и вышла за него замуж с соблюдением всех правил, установленных иудаизмом. Этот брак Софья Исааковна не смогла расторгнуть за всё время совместного проживания с Алексеем Николаевичем, которому в 1910 году удалось развестись с первой женой.

С. И. Дымшиц так вспоминала свое знакомство со студентом А. Н. Толстым:

«Мой брат Лев, исключенный “за участие в студенческих беспорядках” из Рижского политехнического института, после кратковременного ареста уехал в Германию, где поступил в Дрезденский технологический институт. Здесь он дружил со многими русскими студентами, среди которых особенно сблизился с А. Н. Толстым…

Я в это время жила и училась в Берне, где была студенткой университета. В этом же университете обучался и человек, считавшийся по документам моим мужем. Брак был странный, я сказала бы “придуманный”. Человека этого я не любила и не сумела его полюбить. Вскоре я тайно, без всякого предупреждения, покинула его и поехала в Дрезден, к брату. Здесь я поселилась в пригородном районе под названием “Вайсер Хирш” (“Белый олень”).

Брат часто навещал меня, приезжая со своими товарищами, среди которых был и Алексей Николаевич Толстой.

Алексея Николаевича его товарищи-студенты любили за веселый, открытый и прямой характер. Они посмеивались над его необыкновенным аппетитом, рассказывая о том, что в ресторане на вокзале (студенты обедали там потому, что это был самый дешевый ресторан в Дрездене) он беспощадно “терроризировал” официантов, приносивших ему к обеду большую корзинку с хлебом, лаконическим выкриком: “Вениг!” (“Мало!”)…

Через некоторое время Алексей Николаевич поразил и взволновал моего брата совершенно неожиданным для него заявлением: “Знаешь, Леон, – сказал он, – если мне когда-нибудь придется жениться вторично, то моей женой будет твоя сестра”. Брат забеспокоился. Он знал, что Алексей Николаевич женат и имеет ребенка, что покинутый мною муж из мести не даст мне развода. Поэтому, ”во избежание греха“, он потребовал, чтобы я уехала в Петербург, к родителям. Вскоре я так и поступила».

Редакторская врезка

Софья Исаковна Дымшиц родилась в 1884 году в Санкт-Петербурге в многодетной семье коммерсанта иудейского вероисповедания.

С 1903 года слушала курс в Бернском университете (сначала на медицинском, потом – на философском факультете). В 1905 году в Берне вышла замуж за студента философского факультета Исаака Розенфельда (родного брата Беллы Розенфельд, будущей жены Марка Шагала).

В 1906–1907 гг. Софья занималась в студии С. С. Егорнова в Петербурге. Познакомилась с графом Алексеем Николаевичем Толстым. Весной 1907 года Толстой сделал Софье предложение.

В 1907–1910 гг. она училась в художественной школе Е. Н. Званцевой в Петербурге, где преподавали Л. С. Бакст, М. В. Добужинский, К. С. Петров-Водкин, К. А. Сомов.

В 1908 году по совету Л. С. Бакста Дымшиц стажировалась в Париже: занималась в ателье Е. Н. Кругликовой, в Академии «La Palette» под руководством Жака-Эмиля Бланша, Шарля Герена и Анри Ле Фоконье.

По возвращении в Москву Софья начала самостоятельно работать и выставляться.

В 1911 г., во время пребывания супругов Толстых в Париже, у них родилась дочь Марианна (1911–1988).

В 1914 г. Софья Дымшиц и А. Н. Толстой расстались.

С 1912 г. С. Дымшиц принимала участие в авангардных выставках в Петербурге и Москве: «Мир искусства», «Бубновый валет», «Выставка живописи 1915 года» и др.

После Октябрьской революции в 1917–1919 гг. С. Дымшиц участвовала в работе Союза деятелей искусств Петрограда. В 1918 г. избрана секретарём отдела ИЗО Наркомпроса и вошла в состав Всероссийского выставочного отделения при Наркомпросе. Подготовила к публикации первый (и единственный) номер журнала «Интернационал искусства». В 1919 г. организовала художественную постановку празднования 2-й годовщины Октябрьской революции в Москве.

С 1919 г. Дымшиц стала секретарем и помощником одного из лидеров русского авангарда Владимира Татлина.

В 1921 году Софья вышла замуж за немецкого архитектора, коммуниста Германа Пессати. В 1922 году родила сына Александра.

Дымшиц разрабатывала эскизы рекламных плакатов для советских журналов. В 1923 году принимала участие в «Выставке художников Петрограда всех направлений».

В 1924 году работы Софьи Исаковны экспонировались на XIV Международной выставке искусства Венецианской биеннале.

В 1925–1935 гг. Дымшиц заведовала художественным отделом журнала «Работница и Крестьянка».

После смерти мужа Германа Пессати в 1939 году Софья Исааковна жила в коммунальной квартире, в полном одиночестве.

Сын Александр погиб в 1942 г. под Сталинградом.

Софья Дымшиц скончалась в 1963 году в Ленинграде.

Марианна Алексеевна, дочь С. И. Дымщиц и А. Н. Толстого, стала доктором химических наук, профессором Московского Института стали и сплавов, зав. кафедрой общей химии в Московском авиационно-технологическом институте им. К. Э. Циолковского (МАТИ).

Мужем Марианны Алексеевны был Евгений Александрович Шиловский (1889–1952), военный. С октября 1928 года занимал должность начальника штаба Московского военного округа, с февраля 1931 г. работал в Военно-воздушной академии РККА им. Н. Е. Жуковского. В разное время занимал должности старшего руководителя кафедры оперативного искусства, начальника оперативного факультета, начальника штаба академии. С декабря 1936 года Шиловский – старший преподаватель, а с мая 1940 года – начальник кафедры оперативного искусства Академии Генерального штаба РККА. Марианна Толстая и Евгений Шиловский познакомились в 1933 году во время отдыха в санатории под Москвой, поженились в 1936 году, а в 1937 году у них родилась дочь Марина.

Е. А. Шиловский был вторым мужем Елены Сергеевны Булгаковой (Нюренберг-Неёловой), послужил прототипом Вадима Рощина в романе А. Н. Толстого «Хождение по мукам» и прототипом мужа Маргариты в романе «Мастер и Маргарита» М. Булгакова.

Софья Исааковна уехала из Берна не только из-за того, что решила уйти от мужа, быть дантисткой она тоже больше не хотела, ее увлекла живопись. В Петербурге молодая женщина поступила в школу Сергея Семёновича Егорнова, окончившего в 1891 году Академию художеств со званием классного художника 1-й степени.

В столице, на улице, произошла случайная встреча двух молодых людей. «Алексей Николаевич, – вспоминала С. И. Дымшиц, – попросил разрешения посетить меня и мою семью. Вскоре он пришел к нам с женой, Юлией Васильевной Рожанской. Так начались частые семейные встречи. Но затем Алексей Николаевич стал приходить ко мне один, без жены, что вызвало недовольство моих родителей. От меня потребовали, чтобы я перестала принимать Алексея Николаевича. И мне пришлось покориться».

Но А. Н. Толстой знал, что Софья Исааковна учится у С. С. Егорнова, и сам стал учеником этой же школы (в это время живопись его увлекала не меньше, чем литература).

С. И. Дымшиц вспоминала:

«Скоро, однако, милейшему Егорнову стало ясно, что встреча наша была не случайной, и он принялся покровительствовать нашей любви. Он начал писать мой портрет (очень удачная и реалистическая работа, которая ныне находится у моей дочери – М. А. Толстой, в Москве), а Алексей Николаевич неизменно присутствовал при этом как ученик и “эксперт”. Получалось так, что мы проводили вместе целые дни в школе Егорнова. Алексей Николаевич совершенно забросил свои занятия в Технологическом институте, куда он просто перестал ходить. Между тем для окончания института ему оставался только дипломный проект. Его товарищи-студенты целой делегацией явились к нему, пытаясь образумить “заблудшего”. Но Алексей Николаевич твердо решил отдаться искусству и покинул Технологический институт как “окончивший без защиты диплома”.

Однажды весной 1907 года Алексей Николаевич явился в школу Егорнова, облаченный в сюртук, торжественный, застегнутый на все пуговицы. Оставшись со мной наедине, он сделал мне предложение стать его женой. В ответ я обрисовала ему всю нелепость нашего положения: я – неразведенная жена, он – неразведенный муж. Но Алексей Николаевич продолжал настаивать, заявил, что его решение куплено ценой глубоких переживаний, говорил, что его разрыв с семьей предрешен… Наконец, желая окончательно проверить чувства Алексея Николаевича к его семье и ко мне, я предложила, чтобы он с Юлией Васильевной совершил заграничную поездку».

А. Н. Толстой согласился с предложением С. И. Дымшиц. Летом 1907 года вместе с женой уехал в Италию, но пробыл там недолго. Вернулся один и вместе с Софьей Исааковной поселился в деревне Лутахенде на берегу Финского залива, где познакомился с К. И. Чуковским, тогда литературным критиком.

Корней Иванович вспоминал:

«Больше полувека назад в деревне Лутахенде, где я жил, – в Финляндии, недалеко от Куоккалы, – поселился осанистый и неторопливый молодой человек с мягкой рыжеватой бородкой, со спокойными и простодушными глазами, с большим – во всю щеку – деревенским румянцем, и наша соседка по даче, завидев его как-то на дороге, сказала, что он будто бы граф и что будто бы его фамилия Толстой…

Вскоре его привел ко мне небезызвестный в то время поэт Александр Степанович Рославлев, рыхлый мужчина огромного роста, но не слишком большого ума и таланта, третьестепенный эпигон символистов. Рославлев жил тут же, в Лутахенде, и странно было видеть, с какой наивной почтительностью относился к нему юный Толстой…

Впоследствии, когда наше знакомство упрочилось, мы увидели, что этот юный Толстой – человек необыкновенно покладистый, легкий, компанейский, веселый, но в те первые дни знакомства в его отношениях к нам была какая-то напряженность и связанность – именно потому, что мы были писателями. Очевидно, все писатели были для него тогда в ореолах, и нашу профессию считал он заманчивее всех остальных…

В ту пору он был очень моложав, и даже бородка (мягкая, клинышком) не придавала ему достаточной взрослости. У него были детские пухлые губы и такое бело-розовое, свежее, несокрушимо здоровое тело, что казалось, он задуман природой на тысячу лет. Мы часто купались в ближайшей речушке, и, глядя на него, было невозможно представить себе, что когда-нибудь ему предстоит умереть. Хотя он числился столичным студентом и уже успел побывать за границей, но в его походке, и в говоре, и даже в манере смеяться чувствовался житель Заволжья, – непочатая, степная, уездная сила.

Посредине комнаты в Кошкином доме стоял белый, сосновый, чисто вымытый стол, усыпанный пахучими хвойными ветками, а на столе в идеальном порядке лежали стопками одна на другой толстые, обшитые черной клеенкой тетради. Алексей Николаевич, видимо, хотел, чтобы я познакомился с ними. Я стал перелистывать их… То было полное собрание неизданных и до сих пор никому не известных юношеских произведений Алексея Толстого, писанных им чуть ли не с четырнадцатилетнего возраста! Этот новичок, начинающий автор, напечатавший одну-единственную незрелую книжку – “Лирика” (1907), имел, оказывается, у себя за плечами десять-одиннадцать лет упорного литературного труда. Своей книжки он настолько стыдился, что никогда не упоминал о ней в разговоре со мною».

С. И. Дымшиц тоже оставила воспоминания о том лете:

«На домик был водружен плакат, рисованный Алексеем Николаевичем, с надписью: “Белый сытый кот гуляет по зеленому лугу”.

Жили мы тихо и уединенно. Из людей искусства встречали только Корнея Ивановича Чуковского, который проживал неподалеку от нас, в местечке Куоккала.

Жили, полные любви и надежд, много работали. Я занималась живописью. Алексей Николаевич на время отошел от изобразительного искусства и погрузился в литературную работу… взялся за выработку своего литературного голоса. Работал он много и упорно, часами не выходил из комнаты. Сборники русской народной поэзии, собрания народных русских сказок изучались им основательно и любовно».

Школа С. С. Егорнова была хорошим подготовительным этапом для будущих учеников Академии художеств, куда намеревались поступать С. И. Дымшиц и А. Н. Толстой. Но летом 1907 года они изменили свои планы. Их увлекла новая живопись – членов объединения «Мир искусства».

Вернувшись осенью в Петербург, молодые люди пошли в другую школу – в школу рисования и живописи Елизаветы Николаевны Званцевой, расположенную на Таврической улице, в доме № 25. Здесь их преподавателем стал один из самых ярких представителей объединения «Мир искусства» Лев Самойлович Бакст. Он положительно оценил первые опыты С. И. Дымшиц, а посмотрев работы А. Н. Толстого, сказал: «Из вас, кроме ремесленника, ничего не получится. Художником вы не будете. Занимайтесь лучше литературой». Однако обоим молодым людям посоветовал посетить Париж, Софье Исааковне – для повышения живописного мастерства, Алексею Николаевичу – для того чтобы он подышал животворительным воздухом современного искусства. Париж тогда был Меккой для деятелей искусств во всех областях творчества.

Молодые люди последовали совету мастера.

Париж

В столицу Франции А. Н. Толстой и С. И. Дымшиц приехали 7 января 1908 года. Поселились в пансионе на рю Сен-Жак, 225.

Софья Исааковна вспоминала:

«В этом многонациональном пансионе Алексей Николаевич особенно охотно подчеркивал, что он из России, появлялся в шубе и в меховой шапке, обедал плотно, как он говорил, “по-волжски”.

За обедом в пансионе блюда обносили по нескольку раз, делая это только ради проформы, так как пансионеры обычно брали по одному разу. Алексей Николаевич никогда не довольствовался одной порцией, аппетит у него был знатный. Невзирая на шутки окружающих, он повторял каждое блюдо. “Это по-русски”, – говорил он, заказывая вторую порцию. А когда я под влиянием косых взглядов и хихиканья окружающих попыталась удержать его от нового заказа, он, улыбаясь, подозвал официанта, взял третью порцию того же блюда, заметив: “А вот это по-волжски”, и, посмеиваясь, сказал невозмутимому официанту: “Мерси”».

Через несколько дней после приезда А. Н. Толстой написал отчиму:

«Милый папочка!

Что за изумительный, фейерверковый город Париж. Вся жизнь на улицах, на улицу вынесены произведения лучших художников, на улицах любят и творят. Всё на улице. Дома их для жилья не приспособлены. И люди живые, веселые, общительные.

Только уж писать тут не очень-то удобно. Слишком много впечатлений. Но потом, думаю, наладится дело. Сборник я уже закончил, скоро отсылаю его в Питер.

Прозу пока я оставил, слишком рано для меня писать то, что требует спокойного созерцания и продумывания…

Здесь, конечно, не холодно – 1° тепла, но мерзнешь ночью, потому <что> камины ничего не греют, а только дразнят».

Сборник стихотворений, упомянутый в письме, вышел не в Петербурге, а в Москве, в издательстве «Гриф», в конце 1910 года (на титульном листе обозначен 1911 год). Книга получила название «За синими реками». Обложку к ней нарисовал художник Вениамин Павлович Белкин. С ним А. Н. Толстой познакомился и подружился на всю жизнь в Париже.

М. А. Волошин

Второй сборник стихотворений А. Н. Толстого, в отличие от первого, – настоящая поэзия. Таким он стал благодаря советам, полученным автором от Максимилиана Александровича Волошина, интересного художника и замечательного поэта. С. И. Дымшиц, вспоминая о совместной с А. Н. Толстым жизни в Париже в 1908 году, писала:

«Алексей Николаевич много, часто и подолгу беседовал с Максом Волошиным, широкие литературные и исторические знания которого он очень ценил. Он любил этого плотного, крепко сложенного человека, с чуть близорукими и ясными глазами, говорившего тихим и нежным голосом. Ему импонировала его исключительная, почти энциклопедическая образованность; из Волошина всегда можно было “извлечь” что-нибудь новое».

М. А. Волошин был настоящим мастером слова. Он мог, например, написать так:

Парижа я люблю осенний, строгий плен,
И пятна ржавые сбежавшей позолоты,
И небо серое, и веток переплеты —
Чернильно-синие, как нити темных вен.

Поток всё тех же лиц – одних, без перемен,
Дыханье тяжкое прерывистой работы,
И жизни будничной крикливые заботы,
И зелень черную, и дымный камень стен.

Мосты, где рельсами ряды домов разъяты,
И дым от поезда клоками белой ваты,
И из-за крыш и труб – сквозь дождь издалека
Большое Колесо и Башня-великанша,
И ветер рвет огни и гонит облака
С пустынных отмелей дождливого Ла-Манша.

Первые встречи А. Н. Толстого и М. А. Волошина были в Петербурге, но настоящее знакомство произошло в 1908 году в Париже, а вскоре возникла и дружба. Максимилиан Александрович написал А. М. Ремизову в середине сентября 1908 года:

«Артамошкой с Епифашкой у нас состоят А.Н. Толстой с женой. Очень милые и нисколько не обижаются, и даже сами друг друга так называют. Толстой теперь стал стихи гораздо лучше писать. Мы с ним очень подружились. Он в Петербурге прикидывался совсем иным – взрослым.

А относительно котов у нас очень хорошо: в мастерской стеклянная крыша, и на ней всё происходит. Коты матерые черные, в ошейниках с бубенчиками… Толстой иногда к ним на крышу лазит, чтобы их валерьяновыми корешками кормить».

А. М. Ремизов

Артамошка и Епифашка – персонажи сказки А. М. Ремизова «Котофей-Котофеич» (позднейшее название «Зайка») из вышедшей в 1907 году книги писателя «Посолонь».

На А. Н. Толстого в начале творческого пути оказал заметное влияние А. М. Ремизов. От него увлечение фольклором и, в частности, народными сказками. Интересный факт: в октябре 1907 года А.Н. Толстой во втором номере петербургского журнала «Луч» напечатал стихотворение, названное так же, как и незадолго до этого появившаяся в печати сказка А. М. Ремизова, – «Ховала», с посвящением старшему коллеге по перу.

Парижские знакомства

Большинство парижских знакомств А. Н. Толстого и С. И. Дымшиц произошло в доме художницы Елизаветы Сергеевны Кругликовой. У нее по четвергам собирался весь русский Париж – художники, писатели и политические деятели. Здесь случилась встреча с Н. С. Гумилёвым. Он 23 февраля 1908 года сообщил В. Я. Брюсову:

«Не так давно я познакомился с мистиком и народником Алексеем Н. Толстым (он посылал Вам свои стихи). Кажется, это типичный “петербургский” поэт, из тех, которыми столько занимается Андрей Белый. По собственному признанию, он пишет стихи всего один год, а уже считает себя maître’ом. С высоты своего величья он сообщил несколько своих взглядов и кучу стихов. Из трех наших встреч я вынес только чувство стыда перед Андреем Белым, которого я иногда упрекал (мысленно) в несдержанности его критик. Теперь я понял, что нет таких насмешек, которых нельзя было бы применить к рыцарям “Патентованной калоши”».

Говоря о «Патентованной калоше», Н. С. Гумилёв имеет в виду статью Андрея Белого «Штемпелеванная галоша» (Весы. 1907. № 5), направленную против петербургских модернистов.

Выше уже было сказано о высокомерии молодого А. Н. Толстого – о том, как он, не создав еще ни одного настоящего стихотворения, уже указывал российским поэтам на то, как им надлежит писать. И здесь при первых встречах с коллегой по перу он попытался выступить в роли «мэтра». Но всё же Алексей Николаевич был человеком неглупым и наблюдательным, быстро понимал, с кем можно говорить свысока, а с кем – нельзя. С Н. С. Гумилёвым так вести себя было нельзя. И тон общения вскоре изменился. 24 марта 1908 года Николай Степанович сообщил В. Я. Брюсову: «Скоро, наверное, в Москву приедет поэт гр. Толстой, о котором я Вам писал. За последнее время мы с ним сошлись, несмотря на разницу наших взглядов, и его последние стихи мне очень нравятся».

Другим важным для А. Н. Толстого знакомством, произошедшим в Париже, стала встреча с направлявшимся в Испанию В. Я. Брюсовым. Вскоре после нее, 26 февраля 1908 года, Алексей Николаевич написал литературному мэтру, руководителю московского журнала «Весы»:

«Валерий Яковлевич!

Был бы Вам очень обязан, получив ответ – могут ли пойти в “Весах” стихи мои, которые я прилагаю к письму.

Мой адрес: Paris, Rue St. Jacques, 225.

Известный Вам

Ал. Н. Толстой».

К письму были приложены два стихотворения – «В изумрудные, вечерние поля…» и «В маскараде». В «Весах» они не появились. В журнале, в январском номере за 1909 год, были напечатаны другие стихотворения А. Н. Толстого – «Самакак», «Семик» и «Косари».

В. Я. Брюсов очень высоко оценил второй стихотворный сборник А. Н. Толстого «За синими реками». Мэтр особо выделил его в своем обзоре «Новые сборники стихов» (среди рассмотренных были «Песни» С. А. Клычкова и «Вечерний альбом» М. И. Цветаевой), напечатанном во второй книге «Русской мысли» за 1911 год: «Мне осталось сказать лишь об одном поэте, тоже почти дебютанте (если не считать его ранних, чисто ученических попыток, прошедших совершенно незамеченными), но в то же время являющимся почти сложившимся мастером: говорю о гр. А. Н. Толстом. Не столько знание народного быта, всего того, что мы называем безобразным словом “фольклор”, но скорее какое-то бессознательное проникновение в стихию русского духа составляет своеобразие и очарование поэзии гр. Толстого. Умело пользуясь выражениями и оборотами народного языка, присказками и прибаутками, гр. Толстой выработал склад речи и стиха совершенно свой, удачно разрешающий задачу – дать не подделку народной песни, но ее пересоздание в условиях нашей “искусственной” поэзии. Все предыдущие попытки в этом роде, – Вяч. Иванова, К. Бальмонта, С. Городецкого, – совершенно побледнели после стихов гр. Толстого… Хотелось бы в сборнике “За синими реками” видеть не только удачный опыт, но и залог будущих достижений».

11 мая 1908 года в Самаре умер сын писателя Юрий. Алексей Николаевич узнал об этом трагическом событии с большим опозданием. Написал отчиму в июне:

«Милый папочка!

Сначала о делах, в предыдущем письме я очень просил выслать мне 200 рублей (Rue St. Jacques, 225, Paris), потому что сижу совсем без денег.

А потом объясню, почему я не обмолвился о смерти сына. Я был уверен, что они, т. е. Рожанские, известили тебя, и ты был на похоронах, иначе мне казалось невероятным; будучи уверен, что ты знаешь, я не писал – было еще очень тяжело, так внезапно и глупо, как и всякая смерть. Правда, мне живо вспомнилась другая смерть… Я не хотел расстраивать тебя, и потом, ты знаешь, что я скрытный в болезненных чувствах.

Так что ты прости, если я обидел тебя, не написав. Известие же я получил недели через 2 после похорон…

Твой Леля».

Денег не хватало, но литературная репутация А. Н. Толстого в парижском обществе становилась всё прочней. Он сообщил отчиму в августе – сентябре 1908 года:

«Милый папочка! Попал я в очень критическое положение. Тетя ответила мне, что у нее так сложились денежные дела, что в настоящее время самой не хватает на жизнь… Положение серьезное, но временное, а у меня еще серьезнее… Дело в том, что я после долгого раздумья, почти год, решил во что бы то ни стало кончить институт, все советуют, все говорят, что если не иметь побочного заработка, можно исписаться. И я решил кончить, но чтобы выполнить это до весны, нужно на что-нибудь жить и чем-нибудь заплатить товарищам, которые помогут сделать проекты (экзамены все сданы). Вот поэтому я и решаюсь просить тебя устроить мне этот год в денежном смысле…

Ближайший план таков: как можно скорее выехать из Парижа в Москву, там пробыть, пока ты не обеспечишь существование в Питере, и потом ехать в Питер.

Чтобы не терять время и деньги, вышли мне в Париж по телеграфу 200 рублей, по телеграфу потому, что у меня нет ни сантима…

За последние 2 недели устраивается ряд триумфов. Волошин, Бальмонт, Вал. Брюсов, Минский, Вилькина, Венгерова, Ольштейн сказали, что я оригинальный и крупный талант, я не хвалюсь тебе, потому что талант есть что-то вне нас, о чем можно говорить объективно. Мои вещи они устраивают в разные журналы.

И всё это натолкнуло меня на решение кончить Институт, чтобы сохранить, не загадить газетной работой такой тонкий инструмент, как поэтичность…

Если бы ты слышал мои вещи, ты мог бы гордиться, что вместе с мамой охранил от злых влияний и сохранил и вырастил цветок, которым я обладаю… Это чудесный дар, папочка, это нельзя объяснить, ибо стоит вне нас и нашего понимания. Только не думай, что я хвастаюсь. Это столь же принадлежит мне, как и другому, всё равно как драгоценное ожерелье…

Крепко целую тебя.

Твой сын».

Отъезд из Парижа

Быстро из Парижа уехать не удалось по объективной причине. В сентябре 1908 года А. Н. Толстой сообщил отчиму:

«Мы должны были давно быть в Петербурге, но пережидаем холеру и едем через 3 недели, к тому времени она уменьшится из-за холодов. Здесь пока случаев не было, карантин очень сильный, каждого приезжего осматривают в полицейском госпитале, и вообще очень боятся, а в Берлине уже были случаи; говорят, что карантин не помогает, т. к. бацилла держится 6 месяцев.

Осень стоит хрустальная и теплая, над городом по праздникам плавают воздушные шары, Париж живой, полный съехавшимся к сезону народом, яркий и развратный.

Здесь всё живет женщиной, говорят и кричат о красоте, о перьях, о разврате, о любви извращенной и мимолетной. Люди как цветы зацветают, чтобы любить, и хрупки и воздушны и ярки их сношения, грешные изысканные орхидеи французы и теплица, полная греховного их аромата, – Париж. Скоро покидаю его, и грустно, наверное, потянет еще пожить его жизнью».

Вскоре, получив деньги, Алексей Николаевич написал в Самару:

«Милый папочка! Деньги я получил, но я не ожидал, что ты пришлешь 100, потом 200, мне всего нужно было 200, но это к лучшему – останется в Питере, теперь я, наконец, научился жить скромно и, представь, почувствовал себя очень свободным и крезом, когда присылают такую кучу, как 500 фр., неприятно только, что тебе пришлось, наверно, много хлопотать. Через 5–6 дней мы уезжаем из Парижа, как-то не верится, точно давно, давно жил я здесь, так вся жизнь сродни и к ней приспособился, трудно будет переходить на российский режим с бессонными ночами, бессмысленными кутежами, от которых теперь по возможности думаю уклониться, но это страшно трудно в литературном мире, т. к. все там пьяницы.

Также думаю, как бы нам свидеться, от Москвы до Самары недалеко, а мне очень хотелось поговорить с тобой, теперь у нас диаметрально противоположные исходные точки зрения. Ты натуралист, я – всё сильнее укореняюсь в мистике, в тайне слова, как создателя не только символа, но истинного бытия предметов видимых и простым и астральным зрением, много хотелось рассказать тебе о современной литературе, главное, русской, об искусстве живописи французской, о скульптуре; всё это время мы жили в среде художников и поэтов, в той среде, которая в Петербурге только в зачатке в избранных кружках.

Много пришлось пережить и веселого, и грустного, и серьезного, перевидать всякие и фокусы жизни, и извращения, и красоты; теперь всё улеглось в памяти, встало каждое на соответственное место.<…>

И познал я философию, мудрое слово “желать”, всегда желать, когда достигаешь – желать большего, и другое слово – любить. И так ясно представились слова Христа в этом синтезе двух слов, не о будущем человечестве говорил он, не указал ли исход из небытия, хаоса рабства духовного двумя словами этими, не вооружил ли человечество мечом и солнцем, желанием и любовью…

Крепко целую тебя,

твой Леля».

Из Парижа А. Н. Толстой и С. И. Дымшиц уехали в самом начале ноября. Около 3 ноября 1908 года М. А. Волошин написал матери из Парижа:

«Вчера я проводил в Россию моих друзей Алекс<ея> Ник<олаевича> Толстого (поэта) и его жену. Я, кажется, писал тебе о них. Я с ними очень сошелся и подружился за это лето. Они уехали в Петербург. Мне бы очень хотелось поселиться где-нибудь с ними или недалеко от них…. Он очень в твоем вкусе: преисполнен молодости, всем увлекается, широкая русская натура, очень прост и талантлив».

Хлопоты о переиздании книг матери

В ноябре 1908 года вернувшись в Россию, А. Н. Толстой сообщил отчиму:

«Здесь, в Москве, думаю остаться несколько времени, чтобы работать в роскошном Румянцевском музее.

В понедельник пойду непременно к Сытину, думаю, что никаких задержек не будет, но все-таки ты возьми отречение (от прав на произведения матери. – Е. Н.) у братьев моих, чтобы мог я опираться на это в разговоре с Сытиным.

Мы с Соней в восторге от московских музеев, взгляд на вещи как будто претворился, увидели то, чего не замечали раньше. Видели знаменитую “Синюю птицу” Метерлинка¹⁴, но постановка не удовлетворила – мало сказочности и отсюда наивной философии, насыщена которой пьеса в чтении, слишком феерично, утомляет. Прочти, если не читал, в 6-м альманахе “Шиповника”…

Твой Леля».

Еще при жизни матери А. Н. Толстому приходилось выполнять роль посредника в ее переговорах с «Товариществом печатания, издательства и книжной торговли И. Д. Сытина и Ко». Сотрудник товарищества Н. В. Тулупов 5 декабря 1903 года извещал его:

«Милостивый государь Алексей Николаевич,

Будьте добры уведомить г-жу Бостром, что фирма Сытина с готовностью принимает к изданию рукопись ее “Два мирка” и просит сообщить условия автора.

Что касается сборника рассказов для взрослых, то он принят быть не может и одновременно с этим письмом высылается обратно на Ваше имя.

Т-во Сытина желало бы еще взять к изданию сборник “Подружка”. Очень прошу по этому вопросу также уведомить т-во».

В ноябре 1908 года А. Н. Толстой вновь вступил в переговоры с сытинским товариществом – сначала о переиздании произведений матери, а потом и об издании своей прозы. Сообщил М. А. Волошину:

«Нахожусь я в такой атмосфере, где не только сосредоточиться, одному остаться почти невозможно. А свободные минуты мои для сказок. Дело в том, что Сытин заказал мне, правда выговорил право отказаться, если не понравится, книгу детских сказок. И вышло как-то, что сказки назрели в голове и сердце моем и выливаются легко и свободно. И если бы знал ты, как весело придумывать всякие истории, как всё, что читал и чувствовал, принимает теперь форму, образ и цвет».

Переговоры о переиздании произведений Александры Леонтьевны закончились успешно. «Товарищество И. Д. Сытина» в 1910–1918 годах несколько раз перепечатывало ее книги «Два мира», «Подружка» и «Как Юра знакомится с жизнью животных». Но сказки А. Н. Толстого И. Д. Сытин выпускать отказался, видимо, из-за отрицательного отношения к ним редактора отдела детской литературы Н. В. Тулупова. Он был педагогом. А педагоги в это время считали, что сказки детям читать вредно.

Московские встречи

В самом конце ноября, перед отъездом в Петербург, А. Н. Толстой написал М. А. Волошину о своих московских впечатлениях:

«Милый Макс! Всё по порядку расскажу тебе. Первый визит мой был к Вульф. Очень любезно рассказали, что интересного в Москве, обещали ввести в Клуб свободной эстетики¹⁵. У m-me спокойные, большие глаза, и вся она немного усталая и интеллигентная.

А он (муж В. В. Вульф-Якунчиковой. – Е. Н.) любезный и погруженный. Потом был у Вернадских два раза. Там по-другому: m-me растрепанная, растерянная и до трогательности милая, а он настоящий передовой и не бородой седой внушающий уважение к науке профессор. В кабинете книги, персидские ковры и письменные столы, от которых не оторвешься, только сядь.

У Вернадских корь, больны дети.

Потом был я у Кругликовых. Об этом писал Елизавете Сергеевне…

Получил от Вульф письмо и в понедельник, захватив с собой тетрадь со стихами, пошел в “Эстетику”. Познакомился с Балтрушайтисом. У него подозрительно красный нос, мрачный облик и добрая улыбка.

После неудачного реферата попросил меня Брюсов читать.

При гробовом молчании, замирая от ужаса, освещенный двумя канделябрами, положив руки на красную с золотой бахромой скатерть, читал я “Чижика”, и “Козленка”, и “Гусляра”, и “Приворот”.

А против сидели каменные поэты и роскошные дамы (женщины). После чтения подходят ко мне Брюсов и Белый, взволнованные, и начинают жать руки.

В результате – приглашение в “Весы”.

Я, кажется, писал тебе, что работаю сейчас над сказками в прозе, работа успешно идет, написано 15 вещей, но условия невозможные – тетка больна, 1 000 человек ходят в 3 комнатах, курят, едят щи и разговаривают…

Пишу между двумя дверями и прихожей.

Сонечка в Питере, еду туда завтра, и с нетерпением будем ждать твоего приезда…

Алехан».

В. Э. Мейерхольд

Приехав в столицу, 7 декабря 1908 года Алексей Николаевич сообщил другу:

«Приняли меня очень хорошо, Алексей Михайлович (Ремизов. – Е. Н.) сразу взял меня в ученики и обругал и обхвалил, сказки приняты и будут печататься в “Тропинке”, в “Русской мысли” печатают что-то, но всё это какой-то – еще не знаю какой – разврат, одно чувствую, что есть во всем этом нехорошее, что не позволяет мне писать стихи.

Словно забылось светлое, словно солнце зашло, и зажглись фонари электрические, и заиграла музыка. В Петербурге хорошо поскандалить, но работать трудно.

Сейчас пишу сказки и пьесы. Вот ты приедешь, Макс, и снова будет тонкое и старое вокруг.

Мы устроились на квартире, ты увидишь, удобно ли будет тебе жить у нас.

Тебе предстоит много интересного: сейчас Петербург захотел искусства, пахнущего кабачком. Открываются кабаре. Одно из них, “Лукоморье”, где все декаденты устроили скандал, ушло из “Театрального” клуба и открывает свой театр, Мейерхольд зачинщик всего, конечно. Вот там-то и положится начало новой русской комедии, обновятся и распахнутся чахлые души. Я верю в это.

От теософских клубов до кабаре в десять лет – недурной путь русского искусства…

Твой Алехан.

Адрес мой: Глазовская улица 15, кв. 18».

Поставленное В. Э. Мейерхольдом представление группы «Лукоморье» состоялось 6 декабря 1908 года в помещении Театрального клуба. Спектакль включал в себя три одноактных пьесы: «Петрушка» П. П. Потёмкина (музыка В. Ф. Нувеля, оформление М. В. Добужинского), «Последний из Уэшеров» В. О. Трахтенберга (по Э. По, музыка В. Г. Каратыгина, декорации М. В. Добужинского, костюмы В. Я. Чемберса) и «Честь и месть» Ф. Л. Сологуба (оформление И. Я. Билибина). Через четыре дня, 10 декабря, писательница и критик Л. Я. Гуревич в столичной газете «Слово» напечатала статью «Петербургские Ьberbrettl¹⁶ и ночной кабаре», в которой назвала спектакль неудачным – за выбор пьес и стиль исполнения, но отметила прекрасные декорации И. Я. Билибина и М. В. Добужинского и интересное музыкальное оформление. 12 декабря В. Э. Мейерхольд написал автору статьи:

«Многоуважаемая Любовь Яковлевна,

сегодня вечером (поздним) группа, прежде именовавшаяся “Лукоморье”, пришлет в “Слово” письмо в редакцию о том, что долее продолжать свою деятельность в стенах Театрального клуба она не считает возможным.

Группа будет, однако, продолжать свои спектакли в своем собственном помещении, каковое уже найдено. Найдены и средства для поддержания этого дела.

Своевременно буду сообщать Вам всякие подробности о дальнейших шагах группы.

Группа образует “Общество интимного театра”. Ближайшая задача: создание художественного балагана.

Освобожденный от чада Игорного Дома, каким является Театральный клуб, Балаган наш может процветать только в атмосфере, не зараженной отрыжками (простите столь вульгарное выражение!) клубменов.

Вот увидите – группа создаст такой уголок, где найдет себе отдых петербургский культурный зритель. Жму руку.

Уважающий Вас Вс. Мейерхольд».

В. Э. Мейерхольд

Дружба А. Н. Толстого и В. Э. Мейерхольда основывалась на общем стремлении создать новый театр. В расчете на постановку режиссером-новатором писателем было создано несколько пьес. Напечатать автору удалось только одну пьесу – «Дочь колдуна и заколдованный королевич». При ее публикации (в № 6 за 1909 год «Журнала театра литературно-художественного общества») было дано примечание: «Одна из пьес театрального кабаре “Лукоморье”, приготовленная к постановке В. Э. Мейерхольдом». Ее представление, к сожалению, не состоялось. О сложившихся между писателем и режиссером отношениях красноречиво говорит следующий факт. После того как 9 декабря 1909 года в Московском художественном театре состоялась премьера спектакля по комедии И. С. Тургенева «Месяц в деревне» в оформлении М. В. Добужинского, В. Э. Мейерхольд и А. Н. Толстой, а также еще несколько единомышленников направили оформителю телеграмму: «Приветствуем первую в театре Станиславского постановку подлинного художника. Товарищи петербуржцы Головин, Мейерхольд, Лукомский, Шервашидзе, Толстой».

«Академия поэтов»

Алексей Николаевич решил – буду писателем, а не инженером. Пробует себя в различных областях литературного творчества: пишет стихи, пьесы, сказки. Так увлечен работой, что порой забывает об общении с близкими. Получив обиженное письмо от А. А. Бострома, ответил (в конце 1908 года):

«Милый папочка.

Я очень огорчился, получив твое письмо. Я не хочу подыскивать себе оправданий: после твоего письма я понял, что ты должен был на меня обидеться, но твое заключение, что ты для меня ничто – неправда.

Работа отнимает у меня столько сил и так заставляет сосредоточиваться в себе, что я часто делаю вещи обидные, не желая обидеть…

Ужасно трудно соединить и жизнь и работу (литературную), одно из другой всё время вышибает, и ходишь иногда как слепой…

А. Толстой».

А через четыре месяца, в апреле 1909 года, сообщил отчиму:

«Мои дела идут так блестяще, честное слово, что даже удивлен немножко. Принят я в “Весы”!??! Это очень и кое-что, вернее, диплом на поэта, потом в “Русской мысли” и сотрудничаю в “Журнале для всех” и новой газете “Луч света”. Сказки же – нарасхват; уж и зазнался же я, Боже мой, подступиться нельзя, когда совершаю утреннюю прогулку, даже извозчики не смеют ко мне приступиться.

В литературных и художественных кружках носятся со мной. Вообще ты можешь, будучи в обществе и глаз прищурив, сказать: а читали вы Толстого? Конечно, засмеются и ответят: кто же не читал “Войны и мира”? Тогда ты, возмущенный, скажешь: да нет, Алексея! – Ах, извините, ответят тебе, вы говорите о “Князе Серебряном”? Тогда, выведенный из себя, ты воскликнешь: ах вы, неучи! моего сына, Толстого, совсем младшего? И все будут посрамлены, ибо никто меня не читал.

О слава, слава, сколько трений на пути к тебе?..

Твой А. Т.».

Весной 1909 года по инициативе А. Н. Толстого, Н. С. Гумилёва и П. П. Потёмкина была организована «Академия поэтов». Ее члены собирались два раза в месяц на квартире Вячеслава Иванова, в знаменитой «башне». 27 апреля 1909 года поэт В. В. Гофман писал критику А. А. Шемшурину:

«Был однажды у Вяч. Иванова. Он, оказывается, читает здесь у себя на квартире молодым поэтам целый курс теории стихосложения, всё по формулам и исключительно с технической, с ремесленной стороны. Формулы свои пишет мелом на доске, и все за ним списывают в тетрадки. А какие-то дамы так же каждое слово его записывают в тетрадки, точно в институте. Среди слушателей были поэты с некоторым именем (Гумилёв, Потёмкин, гр. Толстой). Остальные какие-то неведомые юнцы. Держится Вяч. Иванов – куда более властно и надменно, чем Брюсов. Всё же учреждение именуется Академией поэтов».

Один из слушателей «Академии поэтов», В. А. Пяст, вспоминал:

«Незадолго до этого времени приехал из-за границы выпустивший там несколько сборников своих стихов, царскосел по рождению и первоначальному образованию, поэт Н. С. Гумилёв. Приехав, он сделал визиты тем из петербургских поэтов, которых считал более близкими себе по творческим устремлениям. В числе их был и П. П. Потёмкин, тогда уже собиравшийся издать сборник своих стихов и дебютировавший в отдельном издании стихотворным переводом “Танца Мертвых” Франка Ведекинда… В это же время на литературном горизонте впервые появился и Алексей Н. Толстой, старательно скупавший первую свою книгу стихов в книжных магазинах, где она почему-то была выставлена на видном месте витрин, и предававший ее всесожжению. Вот эти три молодых поэта осознали себя недостаточно владеющими своим ремеслом – и решили обратиться за наукою к старшим. Похвальный пример, достойный всяческого подражания! Они посетили следующих трех “мэтров”: Вячеслава Иванова, Максимилиана Волошина (еще далеко не признанного в ту пору!) и пожилого, но стоявшего вдалеке от широких литературных путей – И. Ф. Анненского… Всех трех поэтов “молодые” попросили прочесть по циклу лекций на тему о поэзии; лекции последних двух почему-то не состоялись; зато Вяч. Иванов оказался, как говорят теперь, “выполнившим на 100 % свое задание”.

Доходный дом И. И. Дернова (Таврическая улица, 35). Знаменитая «башня» Вячеслава Иванова

В квартире на “башне” было по вечерам в ту весну тихо и печально, – но царствовала кипучая работа. Появилась большая аспидная доска; мел в руках лектора; заслышались звуки “божественной эллинской речи”; раскрылись тайны анапестов, пеонов и эпитритов, “пародов” и “экзодов”. Всё это ожило и в музыке русских, как классических, так и современных стихов…

Из уст Вячеслава Иванова извергались светящимися потоками самоцветные мысли по вопросам поэтического мастерства. Каким откровением звучала для нас раскрытая им анапестическая природа “Грядущих гуннов” Валерия Брюсова!..

И раскрывались чудеса русских “паузников” – приводимые к классическим метрам».

Необходимо сказать об отношениях А. Н. Толстого и замечательного русского поэта И. Ф. Анненского. Для Иннокентия Федоровича 1909 год оказался последним. 30 ноября поэта не стало. Он прожил всего лишь 54 года. Мэтр внимательно следил за творчеством молодых авторов. Перед самым уходом из жизни в статье «О современном лиризме», напечатанной во втором, ноябрьском, номере «Аполлона» за 1909 год, И. Ф. Анненский написал:

«Граф Алексей Н. Толстой – молодой сказочник, стилизован до скобки волос и говорка. Сборника стихов еще нет. Но многие слышали его прелестную Хлою-хвою. Ищет, думает; искусство слова любит своей широкой душой. Но лирик он стыдливый и скупо выдает пьесы с византийской позолотой заставок».

И. Ф. Анненский

Упомянутое автором статьи стихотворение А. Н. Толстого «Хлоя» было напечатано в этом же номере «Аполлона». Приведем его.

Зеленые крылья весны
Пахнули травой и смолою…
Я вижу далекие сны —
Летящую в зелени Хлою,
Колдунью, как ивовый прут,
Цветущую сильно и тонко.
«Эй, Дафнис!» И в дремлющий пруд,
Купая, бросает козленка.
Спешу к ней, и плещет трава;
Но скрылась куда же ты, Хлоя?
Священных деревьев листва
Темнеет к полудню от зноя.
«Эй, Дафнис!» И смех издали…
Несутся деревья навстречу;
Туман от несохлой земли
Отвел мимолетную встречу.
«Эй, Дафнис!» Но дальний прибой
Шумит прибережной волною…
Где встречусь, о Хлоя, с тобой
Крылатой, зеленой весною?

Поразительно. С момента выхода «Лирики» прошло всего лишь 2 года, и А. Н. Толстой из стихоплета-неумехи превратился в настоящего поэта.

Толстой в Коктебеле

Весной 1909 года вышла «Вторая книга отражений» И. Ф. Анненского, содержащая размышления поэта об искусстве. Автор подарил ее А. Н. Толстому. Алексей Николаевич, спешивший на отдых – в Коктебель к М. А. Волошину, вовремя не поблагодарил за подарок. Только летом нашел время написать:

«Глубокоуважаемый Иннокентий Федорович,

испытываю чувство стыда, отвечая так поздно на Вашу книгу. Но постараюсь оправдаться.

Перед отъездом, не успев до половины разрезать, упаковал полученную от Вас книгу в чемодан и докончил ее в вагоне. На следующий день проснулся в страшном выжженном Крыму, где солнце, словно тарантул, полно яду и земля голая и морщинистая. Первый раз и Крым не сразу принял, да и теперь иногда всё протестует – вот тумана бы северного да леску…

И только недавно перечел второй раз, после “Преступления и наказания”, “Карамазовых” и “Идиота”, “Вторую книгу отражений” и увидел ясно и складки голой земли, и вот эти выжженные пропасти, и то, что, может быть, не хотел бы видеть.

Читая, я облекаю мечтой недосказанное, скользну по иному, то пойму так, как мне хочется, и вот я у себя дома в читаемом романе…

Ваша книга ведет меня по голой земле, сжигая все покровы, и мне страшно заглядывать сквозь пустые глазницы в горячечный мозг, видеть на всех этих разлагающихся Свидригайловых иную, вечную улыбку… Удивительная книга откровений… Но ее не так скоро примешь, как и осилишь.

Еще раз благодарю за нее и извиняюсь, что так <и> не сумел написать об ней.

Ваш гр. Алексей Н. Толстой».

Осенью А. Н. Толстой послал мэтру, видимо, последнее письмо:

«Глубокоуважаемый Иннокентий Федорович, я был очень обрадован Вашим вниманием и похвалой…

К мистикам причислять себя не могу, к реалистам не хочу, но есть бессознательное, что стоит на грани между ними, берет реальный образ и окрашивает его не мистическим, избави Бог, отношением, а тем, чему имени не знаю.

Есть что-то в силе слов, в обаянии созвучий, что восхищает и само рождает образ, за секунду перед тем не существовавший.

Я никогда не мог описать виденного, всегда казалось, что описание – плохая копия прекрасного.

Фантазия же рождает мне оригинал. <…>

Древность же окрашена в прекрасные цвета, и легко брать от нее то, что пришлось по душе, по плечу. И лирические переживания тоже облекаются в старые одежды, и, желая, не могу натянуть на них фрака – лопнет…».

Первая книга прозы

С января 1909 года Алексей Николаевич стал печатать свою прозу, вошедшую потом в книгу «Сорочьи сказки» (СПб.: Общественная польза, 1910), – в альманахе «Колосья», в газете «Луч света», в «Сатириконе», в «Новом журнале для всех», а бо́льшую часть – в журнале «Тропинка», который редактировала сестра философа Владимира Соловьёва Поликсена. Она имела дачу в Коктебеле рядом с домом М. А. Волошина. Поэт, видимо, и познакомил молодого автора со своей соседкой.

Первая прозаическая книга А. Н. Толстого – «Сорочьи сказки» – вышла осенью 1909 года (на титульном листе обозначен 1910 год). 18 ноября 1909 года автор подарил ее редактору журнала «Аполлон» с надписью: «Сергею Константиновичу Маковскому с глубоким уважением посвящает автор гр. А. Н. Толстой».

Большинство критиков встретило книгу весьма благожелательно. М. А. Волошин в своей рецензии, опубликованной в третьем, декабрьском, номере «Аполлона» за 1909 год, писал:

«С настоящей книгой хочется уединиться в молчании…

Подлинная поэзия, как и подлинная живопись, как и подлинная женская прелесть, не доступны словам и определениям, потому что они сами по себе уже являются окончательными определениями сложных систем чувств и состояний.

Поэтому о “Сорочьих сказках” Алексея Толстого не хочется – трудно говорить. И это самая большая похвала, которую можно сделать книге. Она так непосредственна, так подлинна, что ее не хочется пересказывать – ее хочется процитировать всю с начала и до конца. Это одна из тех книг, которые будут много читаться, но о них не будут говорить…

В сказках Алексея Толстого нет ни умной иронии Сологуба, ни сиротливой, украшенной самоцветными камнями, грусти Ремизова. Их отличительная черта – непосредственность, веселая бессознательность, полная иррациональность всех событий. Любая будет понятна ребенку и заворожит взрослого. И это потому, что они написаны не от ущерба человеческой души, а от избытка ее. Действуют в них и звери, и жужики, и вещи, и дети, и стихийные духи – и все на равных правах, и все проникнуты старой, глубокой, врожденной земляной культурой. В них пахнет полевым ветром и сырой землей, и звери говорят на своих языках; всё в них весело, нелепо и сильно; как в настоящей звериной игре, всё проникнуто здоровым звериным юмором…

Безусловная подлинность составляет главную прелесть ”Сорочьих сказок“».

Критик Е. А. Колтоновская в рецензии, напечатанной в № 1 «Вестника Европы» за 1911 год, оценила не только «Сорочьи сказки», но и первую книгу «Повестей и рассказов», вышедшую в 1910 году в издательстве «Шиповник». Она писала:

«В лице гр. А. Толстого наша беллетристика возвращается к реализму, к быту, от которого она совсем-было отрешилась. Физиономия автора резко выделяется среди других представителей “молодой” литературы. Ни в искусственности и вычурности, ни в туманности, чем иногда грешит молодая литература, этого писателя упрекнуть нельзя. Отличительная черта его творчества – большая конкретность; оно тесно связано с землей, проникнуто теплом непосредственных наблюдений и переживаний. Рисунок у гр. А. Толстого оригинален и тонок, краски сочны, рассказ сразу подкупает простотой и свежестью. Эти привлекательные черты проглядывали уже в первой из его книг – в живых и изящных ”Сорочьих сказках“, блещущих наблюдательностью и веселым юмором. Во второй книге они проявились еще полнее. С именем автора невольно связываются серьезные ожидания».

Дуэль

Одновременно с выходом в свет «Сорочьих сказок» произошло событие с участием А. Н. Толстого, о котором много потом говорили в литературной среде. 22 ноября 1909 года произошла дуэль между Н. С. Гумилёвым и М. А. Волошиным. А. Н. Толстой был секундантом М. А. Волошина. Секундантом Н. С. Гумилёва – М. А. Кузмин.

Е. И. Дмитриева

Причиной дуэли, как это часто случается, стала женщина. Ее настоящее имя – Елизавета Ивановна Дмитриева – не заставило бы поэтов взять в руки пистолеты. Всё дело было в псевдониме – Черубина де Габриак. Эту подпись придумал М. А. Волошин. Он же посоветовал молодой женщине послать стихи в «Аполлон». М. А. Волошин также распустил слух о том, что в России появилась новая поэтесса, затворница-красавица из знатного рода. С. К. Маковский не только напечатал стихи Черубины в своем журнале, но и заочно влюбился в нее.

Глаза редактору «Аполлона» раскрыл Н. С. Гумилёв, познакомившийся с Е. И. Дмитриевой в Париже в 1908 году. Он не только раскрыл псевдоним, но и сказал в адрес поэтессы несколько неприличных слов. Узнавший об этом М. А. Волошин прилюдно дал оскорбителю женщины звонкую пощечину.

Поединок состоялся на Черной речке. Другого места для дуэли два поэта выбрать не могли. И стрелялись они из соответствующего оружия, как вспоминал М. А. Волошин, «если не той самой парой пистолетов, которой стрелялся Пушкин, то во всяком случае современной ему». А. Н. Толстой позднее описал произошедшее на Черной речке:

«Выехав за город, мы оставили на дороге автомобили и пошли на голое поле, где были свалки, занесенные снегом. Противники стояли поодаль, мы совещались, меня выбрали распорядителем дуэли. Когда я стал отсчитывать шаги, Гумилёв, внимательно следивший за мной, просил мне передать, что я шагаю слишком широко. Я снова отмерил пятнадцать шагов, просил противников встать на места и начал заряжать пистолеты. Пыжей не оказалось, я разорвал платок и забил его вместо пыжей, Гумилёву я понес пистолет первому. Он стоял на кочке, длинным, черным силуэтом различимый в мгле рассвета. На нем был цилиндр и сюртук, шубу он сбросил на снег. Подбегая к нему, я провалился по пояс в яму с талой водой. Он спокойно выжидал, когда я выберусь, – взял пистолет, и тогда только я заметил, что он, не отрываясь, с ледяной ненавистью глядит на В., стоявшего расставив ноги, без шапки.

Передав второй пистолет В., я по правилам в последний раз предложил мириться. Но Гумилёв перебил меня, сказав глухо и недовольно: “Я приехал драться, а не мириться”. Тогда я просил приготовиться и начал громко считать: раз, два… (Кузмин, не в силах стоять, сел в снег и заслонился цинковым хирургическим ящиком, чтобы не видеть ужасов)… – три! – крикнул я. У Гумилёва блеснул красноватый свет и раздался выстрел. Прошло несколько секунд. Второго выстрела не последовало. Тогда Гумилёв крикнул с бешенством: “Я требую, чтобы этот господин стрелял”. В. проговорил в волнении: “У меня была осечка”. – “Пускай он стреляет во второй раз, – крикнул опять Гумилёв, – я требую этого…” В. поднял пистолет, и я слышал, как щелкнул курок, но выстрела не было. Я подбежал к нему, выдернул у него из дрожавшей руки пистолет и, целя в снег, выстрелил. Гашеткой мне ободрало палец. Гумилёв продолжал неподвижно стоять: “Я требую третьего выстрела”, – упрямо проговорил он. Мы начали совещаться и отказали. Гумилёв поднял шубу, перекинул ее через руку и пошел к автомобилям».

Н. С. Гумилев

Обезьянья история

В 1900-е годы молодые петербургские писатели, только вступающие в литературу, были небогаты, жили трудно, но старались держаться вместе и по возможности помогать друг другу. В начале 1914 года в ответе на анкету московского журнала «Заря», содержащую только один вопрос: “Как Вы начинали?”, А. Н. Толстой написал:

«Мне вспоминается одна смешная история, относящаяся к началу моей литературной деятельности. В Петербурге в то время славился кабачок “Капернаум”, где бывала богема и куда я сам частенько захаживал. Однажды там собралась компания голодных поэтов и литераторов. На этот раз ни у кого не было денег, гонорары у всех были давным-давно прожиты, рукописи использованы, и положение создавалось критическое. К тому же шел проливной дождь, и это еще более способствовало мрачному настроению. Когда я вошел в кабачок и товарищи узнали, что у меня в кармане лежит рассказ, то они с радостью ухватились за меня. Один маститый литератор предложил мне тотчас же снести рассказ в какой-нибудь журнал и получить деньги. Мысль эта была встречена с восторгом. И вот толпой – человек пять, шесть мы повалили на улицу. В первой же редакции нас постигла неудача. В другой – то же самое. Напрасно мои товарищи (сам я не принимал в этом активного участия) доказывали, что мой рассказ гениальнейшее произведение – никто из редакторов не соглашался немедленно выдать гонорар, а именно это и было нам нужно. Наконец, измученные и усталые, потеряв всякую надежду получить что-нибудь таким способом, мы зашли в какой-то сельскохозяйственный журнал. Там предложили нам за рассказ ни много ни мало… 5 рублей. Деньги эти мы, конечно, взяли и торжественно пропили их в тот же вечер. Я хорошо помню, как один из нашей компании – поэт – детина огромного роста, с рыжими волосами, выпил тогда на спор 24 бокала пива и, совершив этот подвиг, тут же свалился под стол… Вот вам характерная страничка из того времени, когда я начинал».

Все были молоды, много работали, но и для развлечений находили время. Часто устраивали маскарады.

21 января 1910 года наш герой написал В. Э. Мейерхольду:

«Милый Всеволод, завтра мне для этнографического бала нужен русский костюм. Позволь еще раз воспользоваться твоим.

Если да, то завтра утром я пришлю человека, и ты передай. (Сапоги красные, шитые жемчугом.)

Твой гр. А. Н. Толстой».

Через год на одном из очередных маскарадов произошел случай, приведший к резкому ухудшению отношений А. Н. Толстого с Ф. К. Сологубом. Именно это происшествие побудило Алексея Николаевича принять решение о переезде из Петербурга в Москву. О случившемся долго толковали в литературной среде. 25 апреля 1911 года З. Н. Гиппиус писала В. Я. Брюсову:

«Ал. Толстой сильно проштрафился в смысле какого-то оторванного самовольного хвоста, был даже по этому поводу судим третейским судом (в составе Вячеслава, Блока, Чулкова и др., подробности можно узнать от них, – не от меня, – ежели кто интересуется) и остался в немилости у Сологуба».

Что же произошло? 3 января на квартире у Ф. К. Сологуба состоялся маскарад. Один из его участников, Ф. Ф. Фидлер, переводчик с русского на немецкий язык, на следующий день записал в дневник:

«Был вчера на костюмированном вечере у Сологуба. Он был одет горцем, а Чеботаревская обрядилась в короткое черное платье фантастического вида. Присутствовали артисты “обоего пола” и художники. Мне совсем не понравилась актриса Хованская: грубые черты лица и вульгарные манеры; кусала апельсин, словно яблоко, и ковыряла пальцем в носу. Потемкин выдавал ее за свою невесту; одетый англичанином, он совершал смешные прыжки. Маскарадный костюм Ремизова состоял из одного пушистого хвоста. Граф А. Н. Толстой нарядился японцем, Тэффи – медузой со змеями в ярко-красных волосах; лицо – набеленное, под глазами – круги, подведенные черным. Верховский держал перед своим лицом маску ибиса; поэт Бородаевский изображал боярина. Аверченко пришел без костюма, Арабажин – тоже. Был исполнен танец апашей. Но истинного веселья – несмотря на разные резвые мелодии Оффенбаха и Штрауса, которые я играл, – так и не получилось. Возможно, потому, что выпивки было совсем немного (лишь в половине пятого гости сели за стол, отнюдь не ломившийся под тяжестью блюд). Ничего декадентского и ничего циничного (как было в прошлые годы)».

Другой участник маскарада, поэт Константин Эрберг, вспоминал:

«Всем этим заправляла А. Н. Чеботаревская… Друзья приходили, кто в чем хотел, и вели себя, как кто хотел. Помню артистку Яворскую (Барятинскую) в античном хитоне и расположившегося у ее ног Алексея Н. Толстого, облаченного в какое-то фантастическое одеяние из гардероба хозяйки; помню профессора Ященко в одежде древнего германца со шкурой через плечо; Ремизова, как-то ухитрившегося сквозь задний разрез пиджака помахивать обезьяньим хвостом; помню и самого Сологуба, без обычного pince-nez и сбрившего седую бороду и усы, чтобы не нарушать стиля древнеримского легионера, которого он изображал, и выглядеть помоложе». Чтобы читатели лучше представляли атмосферу, царившую на таких увеселительных мероприятиях, приведем запись из дневника поэта М. А. Кузмина, сделанную 4 февраля 1909 года: «Поехали к Толстым узнать о маскараде. Оказалось, малознакомые гости перепились и вели себя черт знает как. Исаковна дралась с Сологубом и Настей, Валечку¹⁷ кувыркали и обливали пятки вином, Бакст вынимал из-за корсета неизвестной маски китайских младенцев, которых тут же крестили и т. д.».

Когда участники маскарада протрезвели, увидели: у обезьяньей шкуры, одолженной А. Н. Чеботаревской у знакомых и переданной затем А. Н. Толстому, отрезан хвост. Подозрение в порче сначала пало на А. М. Ремизова. 6 января Анастасия Николаевна написала ему:

«Уважаемый Алексей Михайлович!

К великому моему огорчению, узнала сегодня о происхождении Вашего хвоста из моей шкуры (не моей, а чужой – ведь это главное!). Кроме того, не нахожу задних лап. Неужели и они отрезаны? И где искать их? Жду ответа. Шкуру отдала починить, – но как возвращать с заплатами?»

Писатель ответил через два дня:

«Многоуважаемая Анастасия Николаевна!

Я очень понимаю Ваш гнев и негодование. Пишу Вам подробно, как попал ко мне хвост. 2-го я пришел к гр. А. Н. Толстому. У Толстого застал гостей – ряженых. Какой-то офицер играл, а ряженые скакали. На ряженых были шкуры. Дожидаясь срока своего – чай пить, стал я ходить по комнате. На диванах разбросаны были шкуры. Среди шкур я увидел отдельно лежащий длинный хвост. Мне он очень понравился. Я его прицепил к себе без булавки за штрипку брюк и уж с хвостом гулял по комнате.

Пришел А. Н. Бенуа. Видит, все в шкурах, вытащил какой-то лоскуток и привязал к жилетке. Тут ряженые стали разыгрывать сцену, и всё было тихо и смирно – никто ничего не разрывал и не резал…

Уходя от Толстого, попросил я дать мне хвост нарядиться. Толстой обещал захватить его к Вам, если я прямо пойду к Вам. 3-го я зашел к Толстому, получил от него хвост, прицепил его без булавки и поехал к Вам.

У Вас, когда надо было домой, я снял хвост и отдал его Алексею Николаевичу.

Я взял хвост таким, каким мне его дали. Я его не подрезывал. С вещами я обращаюсь бережно. И нет у меня привычки (глупой, меня раздражающей) вертеть и ковырять вещи. Лапок я тоже не отрывал. И не видал. Очень всё это печально».

А. Н. Чеботаревская сочла нужным ответить через день:

«Уважаемый Алексей Михайлович!

Вы меня простите, пожалуйста, если Вы в резке шкуры не повинны, но я письмо получила от г-жи Толстой на следующий день, что “хвост отрезал Ремизов в ее отсутствии” – что меня и повергло и в изумление, и в печаль. Я 3 дня разыскивала такую шкуру и купила новую».

До инцидента, произошедшего на маскараде 3 января 1911 года, отношения у А. Н. Толстого с Ф. К. Сологубом были хорошие. Так, на своем поэтическом сборнике «За синими реками» (М., 1911), подаренном автору «Мелкого беса», Алексей Николаевич написал: «Милый Федор Кузьмич, не судите строго, ради Бога. А если осудите, меня на этом и на том свете погубите. Ваш Толстой. 15.ХII.1910». После маскарада всё изменилось. Сказались личные качества писателя, усугубленные влиянием А. Н. Чеботаревской. Поэт Н. А. Оцуп вспоминал:

«Резкий и прямой Сологуб обыкновенно говорил в лицо всё, что думал, и не таил про себя злобу. Но случалось ему, и по сравнительно ничтожному поводу, серьезно возненавидеть человека. Эту ненависть испытал на себе Алексей Толстой. Произошло это из-за обезьяньего хвоста.

Для какого-то маскарада в Петербурге Толстые добыли через Сологубов обезьянью шкуру, принадлежавшую какому-то врачу. На балу обезьяний хвост оторвался и был утерян. Сологуб, недополучив хвоста, написал Толстому письмо, в котором называл графиню Толстую госпожой Дымшиц, грозился судом и клялся в вечной ненависти. Свою угрозу Сологуб исполнил: он буквально выжил Толстого из Петербурга. Во всех журналах поэт заявил, что не станет работать вместе с Толстым. Если Сологуба приглашали куда-нибудь, он требовал, чтобы туда не был приглашен “этот господин”, то есть Толстой. Толстой, тогда еще начинавший, был не в силах бороться с влиятельным писателем и был принужден покинуть Петербург».

В. Ф. Ходасевич, автор замечательных стихов и интересной прозы, в мемуарном очерке «Сологуб» написал:

«О нем было принято говорить: злой. Мне никогда не казалось, однако, что Сологуб деятельно зол. Скорее – он только не любил прощать. После женитьбы на Анастасии Николаевне Чеботаревской, обладавшей, говорят, неуживчивым характером (я сам не имел случая на него жаловаться), Сологубу, кажется, приходилось нередко ссориться с людьми, чтобы, справедливо или нет, вступаться за Анастасию Николаевну. Впрочем, и сам он долго помнил обиды».

Третейский суд

Убежденный в вине А. Н. Толстого, Ф. К. Сологуб 6 февраля 1911 года написал поэту и переводчику Ю. Н. Верховскому (аналогичные письма были посланы и другим лицам):

«Дорогой Юрий Никандрович,

я с большим огорчением узнал, что Вы продолжаете поддерживать отношения с графом Алексеем Николаевичем Толстым. Образ действия графа Ал. Ник. Толстого таков, что для меня невозможно быть в обществе его друзей.

Преданный Вам Федор Тетерников».

В тот же день автор «Мелкого беса» получил ответ:

«Дорогой и глубокоуважаемый Федор Кузьмич,

мне было очень грустно читать Ваше письмо. Вы как бы спрашиваете меня, какие отношения предпочту я: с Вами – или с А. Н. Толстым? Неужели возможно ставить этот вопрос?.. Теперь же отношения между мною и Толстым невозможны».

Тогда же Ю. Н. Верховский отправил А. Н. Толстому письмо с извещением о прекращении отношений. Алексей Николаевич посчитал себя оскорбленным и решил обратиться в третейский суд, где главным арбитром хотел бы видеть В. И. Иванова, 8 февраля 1911 года написал ему:

«Глубокоуважаемый Вячеслав Иванович, сегодня был у Вас и мне сказали, что Вы в Москве, не знаю, когда возвратитесь, и потому пишу Вам, так как то, о чем хочу спросить, довольно срочно.

Дело в том, что Ю. Н. Верховский прислал мне оскорбительное письмо, и я вызываю его на третейский суд.

Никто, как Вы, можете быть судьей в этом очень запутанном деле, где замешано еще несколько человек; Вам я и хочу доверить мою честь.

Ваше согласие было бы для меня очень драгоценно».

В 1910–1912 гг. – Толстой снимал квартиру в доходном доме И. И. Круглова (Невский проспект, 147)

В. И. Иванов согласился быть суперарбитром. Посредниками на суде со стороны Ю. Н. Верховского были А. А. Блок и Е. В. Аничков, со стороны А. Н. Толстого – Г. И. Чулков и А. С. Ященко.

Суд, состоявшийся 15 февраля 1911 года, установив всю подоплеку рассматриваемого инцидента, принял взвешенное решение. С одной стороны, иск А. Н. Толстого к Ю. Н. Верховскому был удовлетворен. Но в то же время графа обязали письменно извиниться перед Ф. К. Сологубом. Исполняя судебное решение, Алексей Николаевич написал:

«Милостивый Государь,

Федор Кузьмич,

осуждая свой образ действия, приношу Вам вместе с заявлением моей готовности дать Вам дальнейшее удовлетворение, мои полные извинения, поскольку Вы справедливо можете признать себя оскорбленным в лице Анастасии Николаевны, и покорнейше прошу Вас передать таковые же извинения самой Анастасии Николаевне.

Примите уверения в моем совершенном почтении».

Данное письмо сопровождалось заключением судей:

«Слова “поскольку Вы справедливо можете признавать себя оскорбленным” значат, по мысли графа А. Н. Толстого, “так как Вы справедливо можете признавать себя оскорбленным”, – в чем свидетельствуем подписью в силу данных нам графом А. Н. Толстым полномочий

Вячеслав Иванов

А. С. Ященко

Георгий Чулков

Евгений Аничков

Александр Блок 15 февраля 1911».

Через несколько дней письмо с извинениями А. Н. Толстой отправил и А. М. Ремизову:

«Глубокоуважаемый Алексей Михайлович.

Я рад возможности, после выяснения третейским судом известного Вам инцидента, в разбирательстве которого я не преминул опровергнуть Ваше в нем участие, по моей ошибке приписанное Вам, и после Вашего письма Вячеславу Ивановичу, из которого вижу, что Вы не затрагивали чисто нравственных моих отношений к вещам в разговоре и между нами происшедшими, принести Вам искренние извинения за мои сгоряча сказанные слова, которые не соответствовали моему уважению к Вам. Я хочу надеяться, что заявления в этом письме и на суде загладят последствия неосторожного произнесения мной Вашего имени, связанного с этим инцидентом, о чем чистосердечно сожалею и извиняюсь».

Конечно, Ф. К. Сологуб и особенно А. Н. Чеботаревская, являвшаяся мотором случившегося скандала, в истории с отрезанным обезьяньим хвостом выглядят не очень красиво (из мухи сделали слона). Но для нас важнее внимательнее посмотреть на А. Н. Толстого. Он, безусловно, не предполагал, что его «шутка» (подумаешь, отрезал у чужой шкуры хвост) будет так серьезно воспринята, поскольку не привык задумываться о том, как его поступки отражаются на окружающих людях. Главным для него было – исполнить свою прихоть. Он был избалованным маменькиным сынком. Александра Леонтьевна говорила сыну правильные слова: нельзя забывать об окружающих и думать только о себе. Но с другой стороны, она исполняла все прихоти ребенка. В результате у него родилась теория о якобы прогрессивной роли эгоизма в истории человечества.

Снова Париж

Алексею Николаевичу в Петербурге стало очень неуютно, и он решил развеяться – поехать за границу, да и беременную жену надо было оградить от лишних волнений. С. И. Дымшиц вспоминала:

«В конце 1910 года я забеременела. Мы оба очень хотели, чтобы ребенок оказался дочерью.

Алексей Николаевич окружил меня большой заботой. Мы стали меньше выезжать в гости, много гуляли…

В мае 1911 года я с нашим знакомцем профессором А. С. Ященко и его женой Матильдой выехала в Париж. Алексей Николаевич не мог поехать со мной, так как был на время призван в армию, но уже через два месяца он освободился и приехал ко мне.

Устроились мы в Париже на квартире Елизаветы Сергеевны Кругликовой, которая на время уезжала в Петербург и охотно предоставила нам свое жилище. Через улицу жили гостившие в Париже русские художники-карикатуристы “Сатирикона” Николай Радлов и Реми (Ремизов). Алексей Николаевич обходился с ними очень “строго”: отлучаясь из дому, он заставлял их сидеть у окна их комнаты, из которого была видна мастерская Кругликовой, и прислушиваться ко мне, чтобы в случае внезапных родов я могла послать их за врачом.

Встречались мы в Париже и с поэтом Николаем Минским, одним из первых русских символистов, человеком, который начинал писать еще во времена Надсона…

Десятого августа у нас родилась дочь, которую окрестили в русской церкви в Париже, дав ей имя Марианна. Имя было взято из Тургенева, из романа “Новь”, который очень любил Алексей Николаевич.

Вскоре с маленьким ребенком на руках и в сопровождении той же четы Ященко мы двинулись в обратный путь, на родину».

В Петербург Толстые вернулись в октябре. Через несколько дней, 20-го числа, на квартире поэта С. М. Городецкого состоялось первое собрание литературного объединения «Цех поэтов» (из этих встреч несколько позднее возник акмеизм, его наиболее яркие представители: А. А. Ахматова, Н. С. Гумилёв, О. Э. Мандельштам). На собрании был А. А. Блок. Он в тот же день записал в дневник:

Отель-де-Виль, Париж

«Безалаберный и милый вечер. Кузьмины-Караваевы, Елизавета Юрьевна читает свои стихи и танцует. Толстые – Софья Исааковна похудела и хорошо подурнела, стала спокойнее, в лице хорошая человеческая острота. Тяжелый и крупный Толстой рассказывает, конечно, как кто кого побил в Париже…

Молодежь. Анна Ахматова. Разговор с Н. С. Гумилёвым и его хорошие стихи о том, как сердце стало китайской куклой…

Было весело и просто. С молодыми добреешь».

Позднее, в 1918 году, поэт Василий Гиппиус в статье «Цех поэтов» написал:

«Осенью 1911 года… на квартире Сергея Городецкого было первое собрание – сначала только приглашенных. Потом собирались они также и у Гумилёва – в его своеобразном домике в Царском Селе, изредка у М. Л. Лозинского. Собирались весь первый год очень часто – три раза в месяц. Гумилёв и Городецкий были “синдиками” и по очереди председательствовали. Новых членов цеха выбирали тайной баллотировкой, после того, как читались вслух их стихи… скоро отошли старшие поэты из числа приглашенных (Блок, Кузмин, Ал. Н. Толстой, Вл. Пяст и некоторые друг.)… Самыми прилежными, не пропускавшими почти ни одного собрания были – Анна Ахматова, Ел. Кузьмина-Караваева, Зенкевич, Нарбут, Мандельштам, Лозинский, Георгий Иванов, Моравская и я. И, конечно, синдики».

Собор Парижской Богоматери на о. Ситэ, Париж

Действительно, в «Цехе поэтов» А. Н. Толстой пробыл недолго. Таким же коротким оказалось его пребывание в открытом в Петербурге в конце 1911 года артистическом кафе «Бродячая собака». Везде в столице ощущалось «послевкусие» от отрезанного обезьяньего хвоста.

Глава четвертая
(1912–1919)
В Москву и далее

ПИСАТЕЛЕМ СОЗДАНЫ ПРОИЗВЕДЕНИЯ:

пьесы «Нечистая силы», «Касатка», «Любовь – книга золотая», рассказы «Наваждение», «День Петра», повесть «Лунная сырость» («Граф Калиостро»)

Хронологическая канва

1912, осень – А. Н. Толстой с С. И. Дымшиц переезжает в Москву.

1913, весна – А. Н. Толстой едет в Париж, знакомится с И. Г. Эренбургом.

Лето – поездка писателя по Волге.

Декабрь – А. Н. Толстой в Москве знакомится с Н. В. Крандиевской.

1914, лето – разрыв с С. И. Дымшиц, А. Н. Толстой увлекается М. В. Кандауровой.

19 июля – Германия объявляет войну России.

Декабрь – А. Н. Толстой и Н. В. Крандиевская начинают совместную жизнь.

1915, декабрь – на репетиции «Нечистой силы» А. Н. Толстой знакомится с актером Н. М. Радиным.

1916, 20 января – премьера спектакля по пьесе А. Н. Толстого «Нечистая сила» в Московском драматическом театре.

Февраль – март – поездка А. Н. Толстого в Англию и Францию в составе делегации русских журналистов.

12 декабря – премьера спектакля по пьесе А. Н. Толстого «Касатка» в Московском драматическом театре.

1917, 14 февраля – в Москве родился сын А. Н. Толстого Никита.

Конец февраля – в Петрограде происходят волнения, вызванные перебоями в поставках продовольствия. Создаются Совет рабочих и солдатских депутатов и Временный комитет Государственной думы, затем – Временное правительство. Произошла Февральская революция.

2 марта – Николай II отрекается от престола.

7 мая – венчание А. Н. Толстого и Н. В. Крандиевской.

25 октября – пало Временное правительство, произошла Великая Октябрьская социалистическая революция.

1918, 5 января – в Петрограде в Таврическом дворце началось первое (и последнее) заседание Учредительного собрания.

6 января – декрет ВЦИК о роспуске Учредительного собрания.

Зима – А. Н. Толстой обращается к исторической теме – пишет рассказы «Наваждение» и «День Петра», изучает работу Н. Я. Новомбергского «Слово и дело государевы».

Начало августа – А. Н. Толстой с семьей выезжает из Москвы на Украину.

9 октября – в театре Корша премьера спектакля «Смерть Дантона» по переработанной А. Н. Толстым пьесе Г. Бюхнера.

1919, начало года – А. Н. Толстой работает над пьесой «Любовь – книга золотая» и повестью «Лунная сырость» («Граф Калиостро»).

Переезд в первопрестольную

Лето 1912 года Толстые провели в Коктебеле, а осенью переехали в Москву. Первое время жили у художника, члена объединения «Мир искусства» Константина Васильевича Кандаурова. С. И. Дымшиц вспоминала:

«Мы остановились у Кандауровых и с их помощью подыскали себе квартиру в новопостроенном особняке на Новинском бульваре, доме 101, принадлежавшем князю С. А. Щербатову».

Алексей Николаевич к этому времени приобрел прочное литературное имя. Его первая книга прозы – «Сорочьи сказки» (СПб., 1910) – была восторженно встречена критикой. Вторая книга стихов – «За синими реками» (М., 1911) – весьма доброжелательно. Петербургское издательство «Шиповник» в 1911–1912 годах выпустило два тома его «Сочинений» (на обложках было напечатано «Повести и рассказы»), положительно оцененных критикой.

Весной 1910 года творчество А. Н. Толстого не оставило равнодушным М. Горького. В конце мая он написал беллетристу А. В. Амфитеатрову:

«Обратите Ваше внимание на графа Ал. Ник. Толстого. Это – юный человек, сын Толстого – губернского пред<водителя> дворянства в Самаре, родственник И. С. Тургенева. Хорошая кровь».

Через два месяца повторил:

«Обратите внимание Ваше на Алексея Н. Толстого, прочитайте его “Заволжье” и рассказы в “Аполлоне” – стоит!»

А еще через три месяца, около 24 октября, М. Горький послал А. В. Амфитеатрову только что вышедший первый том «Сочинений» А. Н. Толстого с просьбой: «Прочитав – возвратите». Александр Валентинович, получив книгу, быстро ее прочитал и уже 25 октября написал на Капри:

«Дорогой Алексей Максимович.

Алексеем Толстым я не то что изумлен, восхищен, а просто раздавлен. Это такая сила прет, что я даже не знаю, чего от него ожидать можно. Какой-то словесный Роден, чтобы не беспокоить – оставить про запас – тень Микель Анджело. Есть страницы, от которых пахнет не то что огромным талантом, а, даже страшно вымолвить, гением».

Примерно за год до переезда А. Н. Толстого в Москву, в ноябре 1911 года, в столице состоялось Учредительное собрание «Издательского товарищества писателей». В документах, связанных с регистрацией Устава Товарищества, его официальными учредителями названы В. Н. Лады-женский, В. В. Муйжель и А. Н. Толстой (высочайшее утверждение Устава «Издательского товарищества писателей» последовало только 23 июня 1912 года). Руководство деятельностью Товарищества осуществляло правление: Е. Н. Чириков (председатель), В. В. Муйжель, С. Н. Сергеев-Ценский и заведующий издательством Н. С. Клёстов (ему в работе активно помогал Н. Ф. Олигер).

До утверждения Устава Товарищество вынуждено было заключить с М. В. Аверьяновым, доверенным лицом одной фирмы на хлебной бирже в Петербурге, имевшим у себя на квартире (Фонтанка, д. 38, кв. 21) небольшой книжный склад, договор о финансировании Товарищества 1500 рублями. Покрытие данной ссуды предполагалось средствами, полученными от реализации книг, которые издательство обязано было сдавать на хранение М. В. Аверьянову.

Как большинство существовавших тогда объединений литераторов, Товарищество решило выпустить сборник, который должен был показать лицо нового писательского сообщества. «Сборник первый издательского товарищества писателей» увидел свет в феврале 1912 года. В нем был напечатан роман А. Н. Толстого «Хромой барин». 28 февраля 1912 года Алексей Николаевич написал Н. С. Клёстову:

«Дорогой Николай Семенович.

Альманах вышел и разослан, а карман мой пуст».

Через несколько дней написал повторно:

«Многоуважаемый Николай Семенович, я работал всю зиму над романом, Вы пришли ко мне с предложением купить, предложили маловыгодные для меня условия, и, чтобы помочь Товариществу, я Вам отдал роман, веря, что условия будут выполняться свято. Поэтому будьте столь добры прислать мне запоздавшие уже на неделю в высылке 250 рублей по адресу: Волынская губ. Ст. Колки, им<ение> Куликовичи, Марии Леонтьевне Тургеневой для меня…

У Аверьянова я был, он дал мне отчет, отчета же от Вас я не получал, и Вы для меня остаетесь тем же заведующим делами Товарищества…».

Вскоре деньги были получены. А 15 марта 1912 года А. Н. Толстой написал Н. С. Клёстову еще одно письмо:

«Многоуважаемый Николай Семенович,

после разговора с Вами о делах Издательского товарищества писателей я пришел к заключению, что Товарищество в том виде, каково оно было до сих пор, не имеет никакой юридической силы и никак не обеспечивает взятых на себя обязательств. Поэтому я настаиваю, как подписавший устав Товарищества, перенести контору и редакцию в Москву, выбрать платным редактором В. В. Вересаева, выбрать заведующим издательством Вас, оставить М. В. Аверьянова представителем издательства в Петербурге, и всем членам Товарищества объединиться с Московской Литературной группой, с которой Вы имели переговоры; и скрепить это объединение и все дела юридическим договором Товарищества на вере.

С почтением

Гр. Алексей Н. Толстой».

Случилось так, что упомянутая в письме «Московская Литературная группа» уже 22 марта 1912 года провела Учредительное собрание нового издательства, которое получило название «Книгоиздательство писателей в Москве». На этом собрании присутствовал Н. С. Клёстов. А. Н. Толстой стал активно сотрудничать с новым издательством, которое в 1913–1918 годах выпустило очередные (третий – десятый) тома «Сочинений» писателя.

Московские меценаты

С. И. Дымшиц вспоминала о совместной с А. Н. Толстым жизни в Москве:

«Если в Петербурге мы вращались почти исключительно среди людей искусства, в Москве наши знакомства пополнились рядом людей, никакого отношения к искусству не имевших, но пытавшихся на него влиять и красоваться в его лучах. Это были буржуазные меценаты, содержавшие салоны и картинные галереи, устраивавшие литературные вечера, финансировавшие буржуазные издательства и журналы и старавшиеся насадить на Москве белокаменной чуждые русскому искусству вкусы и традиции западноевропейского декаданса. Они приглашали нас на свои вечера в свои салоны, ибо Алесей Николаевич импонировал им и как стяжавший известность столичный писатель, и как титулованный литератор – граф. Меня они приглашали и как жену Толстого, и как художницу, картины которой к 1912 году стали появляться на выставках в Петербурге и Москве.

Алексей Николаевич принимал их приглашения потому, что вокруг них вращалось немало его коллег-литераторов. Таким образом мы побывали у таких меценатов, как Е. П. Носова, Г. Л. Гиршман, М. К. Морозова, князь С. А. Щербатов, С. И. Щукин. Думаю, что визиты к ним не прошли бесследно для Алексея Николаевича как для писателя, что многие наблюдения, почерпнутые в этой среде, затем в определенном виде отразились в таких его произведениях, как “Похождения Растегина”, “Сестры”».

Прежде чем повести разговор о «буржуазных меценатах», скажем несколько слов об одной не столь богатой московской знакомой четы Толстых – писательнице Рашели Мироновне Хин. Начиная с 1884 года она печатала свои произведения в журналах «Друг женщины», «Вестник Европы», «Русская мысль» и других. Выпустила два сборника рассказов: «Силуэты» (М., 1894) и «Под гору» (М., 1900). Две ее пьесы – «Поросль» и «Наследники» – в начале ХХ века шли на сцене Малого театра. В течение всей своей жизни Рашель Мироновна вела дневник. 8 января 1913 года она сделала интересную для нас запись:

«Вчера обедали Толстые и Волошин. Просидели у нас до 12 часов. Толстые мне понравились, особенно он. Большой, толстый, прекрасная голова, умное, совсем гладкое лицо, молодое, с каким-то детским, упрямо-лукавым выражением. Длинные волосы на косой пробор (могли бы быть покороче). Одет вообще с “нынешней” претенциозностью – серый короткий жилет, отложной воротник а l’enfant¹⁸ с длиннейшими острыми концами, смокинг с круглой фалдой, которая смешно топорщится на его необъятном arrière-train¹⁹. И все-таки милый, простой, не “гениальничает” – совсем bon enfant²⁰. Жена его – художница, еврейка, с тонким профилем, глаза миндалинами, смуглая, рот некрасивый, зубы скверные в открытых, красных деснах (она это, конечно, знает, потому что улыбается с большой осторожностью). Волосы у нее темно-каштановые, гладко, по моде, обматывают всю голову и кончики ушей, как парик. Одета тоже “стильно”. Ярко-красный неуклюжий балахон с золотым кружевным воротником. В ушах длинные, хрустальные серьги. Руки, обнаженные до локтя, – красивые и маленькие. Его зовут Алексей Николаевич, ее – Софья Исаковна. Они не венчаны (Волошин мне говорил, что у него есть законная жена – какая-то акушерка, а у нее муж – философ!). У нее очень печальный взгляд, и когда она молчит, то вокруг рта вырезывается горькая, старческая складка. Ей можно дать 35–37. Ему лет 28–30. Она держится всё время настороже, говорит “значительно”, обдуманно… почему-то запнулась и даже сконфузилась, когда ей по течению беседы пришлось сказать, что она родилась в “Витебске”… Может быть, ей неприятно, что она еврейка? Говорит она без акцента, хотя с какой-то примесью. Он совсем прост, свободен, смеется, острит, горячится, путается в теоретических фиоритурах Макса, желает с 5-ю молодыми драматургами учиться “как надо писать пьесы” и т. д. Я к ним поеду в четверг. Из всех “звезд” современного Парнаса – Толстой произвел на меня самое приятное впечатление».

Упомянутая С. И. Дымшиц Евфимия Павловна Носова была из семьи богатых купцов Рябушинских. Ее брат Николай на свои средства издавал в Москве роскошный символистский журнал «Золотое руно» (1906–1909). Особняк супругов Носовых (Введенская площадь, дом 1) в 1907–1908 годах построил архитектор И. В. Жолтовский. Для отделки интерьеров хозяева пригласили крупнейших художников того времени: В. А. Серов исполнил эскизы для росписи столовой (на сюжет «Диана и Актеон»), Е. Е. Лансере – эскизы плафона, эскизы для росписи других помещений сделал М. В. Добужинский. У себя в доме Носовы устроили салон. С. И. Дымшиц вспоминала: «Носова – женщина среднего роста, худая, костистая, светловолосая, с птичьим профилем – любила пококетничать тем, что предки ее выбились в купцы-миллионеры из крестьян. Салон ее был известен тем, что “мирискусники” Сомов, Добужинский и другие расписали в нем стены и потолки». А вот какой словесный портрет Евфимии Павловны составил К. А. Сомов (в письме к своей сестре А. А. Михайловой от 17 января 1910 года):

«Днем к нам на файфоклок приезжала и другая моя модель Носова, оказавшаяся очень и очень интересной для живописи. Блондинка, худощавая, с бледным лицом, гордым и очень нарядная, хорошего вкуса при этом».

Еще один современник, искусствовед В. М. Лобанов, вспоминал:

«Невдалеке, окруженная молодой, веселой, оживленной плеядой приятельниц… находилась энергичная собирательница искусства, хозяйка модного салона, привлекавшего виднейших живописцев и писателей, – Е. П. Рябушинская-Носова. Ее вид говорил, что она несказанно рада и бесконечно довольна, что находится в центре внимания, что на нее смотрят, что ее большинство публики знает». Помимо салона, Носовы в своем особняке устраивали домашние спектакли, зрителем которых был А. Н Толстой. Современникам особенно запомнилось представление, состоявшееся 23 февраля 1914 года, – спектакль по пьесе М. А. Кузмина «Венецианские безумцы»²¹.

Первая московская красавица 1910-х, как считали многие, – Гиршман (урожденная Леон) – была поклонницей всего изящного. Данное ей родителями имя – Евгения – показалось красавице недостаточно изысканным, и она придумала себе другое – Генриэтта. Жаждущая всеобщего внимания, она регулярно собирала у себя в доме гостей, среди которых были и Толстые. С. И. Дымшиц вспоминала:

«Салон Генриэтты Леопольдовны Гиршман был поизысканнее (салона Е. П. Носовой. – Е. Н.). Висели портреты, написанные с хозяйки и ее мужа Серовым. Здесь не щеголяли показным богатством, было меньше позолоты и бронзы. Но и тут было ясно: живопись, скульптура, графика – всё это демонстрировалось как предметы искусства, но всё это являлось эквивалентом хозяйских миллионов. В эти предметы были помещены деньги, они, эти предметы искусства, в любое время могли быть превращены в разменную монету».

Дом Гиршманов был известен не только своим салоном. В. М. Лобанов вспоминал:

«Жена В. О. Гиршмана, пленявшая и обвораживающая своим изяществом – Генриэтта Леопольдовна, славилась, особенно среди художников, не только покупками картин, сосредоточенными в огромной квартире около Красных ворот, но и ужинами.

Ужины Г. Л. Гиршман собирали за столом, особенно в дни вернисажей “Мира искусства”, виднейших живописцев обеих столиц и цвет московской художественной интеллигенции».

Эти ужины, конечно же, посещал А. Н. Толстой, любитель хорошо поесть.

Особняк вдовы фабриканта и коллекционера Михаила Абрамовича Морозова (1870–1903) Маргариты Кирилловны находился в самом центре Москвы, на Воздвиженке. Здесь, в гостиной, проходили заседания «Общества свободной эстетики», в работе которого еще до переезда в Москву участвовал А. Н. Толстой.

Коллекцию картин, собранную покойным мужем, Морозова подарила Третьяковской галерее.

В салоне Маргариты Кирилловны собирались несколько иные люди, чем у Носовой и Гиршман. С. И. Дымшиц отметила: «Гости были люди солидные, всё больше профессора».

Сергей Иванович Щукин – самый известный собиратель новейшей западноевропейской живописи. После его эмиграции коллекция в 1918 году была национализирована. На ее основе был создан 1-й Музей новой западной живописи. В 1923 году он был слит со 2-м Музеем новой западной живописи, возникшим в 1919 году на основе коллекции М. А. Морозова. Так возник Музей нового западного искусства, который был ликвидирован в 1948 году, а его фонды распределили между Музеем изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве и ленинградским Эрмитажем.

С. И. Щукин

Начало драматургической деятельности

Князь Сергей Александрович Щербатов был не только коллекционером живописи, но и художником. В принадлежащем ему доме Толстые поселились после переезда в Москву. Это обстоятельство способствовало частым встречам Алексея Николаевича с князем. Беседовали, конечно, об искусстве. Обсуждали написанное графом. В ходе этих бесед С. А. Щербатов посоветовал писателю изменить название комедии «Лентяй» на «Насильники». Это драматургическое произведение стало первым у А. Н. Толстого, попавшим на сцену.

В том, чтобы «Насильники» увидели свет рампы, автору помог художник К. В. Кандауров, заведовавший тогда осветительной частью в Малом театре. А. Н. Толстой вспоминал:

«В августе 1912 года я привез в Москву пьесу под названием “День Ряполовского”… Я отдал читать ее Владимиру Ивановичу Немировичу-Данченко в полной уверенности, что Художественному театру только этой пьесы и не хватает.

Владимир Иванович вызвал меня в театр, обласкал и начал говорить, что пьеса моя интересная, но ставить ее нельзя – трудно…

Я был в восторге от этой беседы, хотя и понимал, что первый опыт провалился. Но писание пьес – прилипчивая инфекция…

На другой день после беседы с Владимиром Ивановичем я вниз головой бухнулся в мутную пучину новой пьесы.

Это была комедия. Как она станет развертываться, чем должна кончиться, что будут говорить и делать мои персонажи, я не имел ни малейшего представления… Я написал уже семнадцать картин, а в конце еще и конь не валялся.

Помог мне мой друг, Константин Васильевич Кандауров, который с незапамятных времен заведовал в Малом театре солнцем и луной, грозой и бурей. Как дух стихий, он сидел под сценой и не раз приглашал меня в свою будочку, откуда я следил за спектаклем. Кроме того, он был живым архивом театра. Всех в театре – директора, актеров, режиссеров и рабочих на сцене – он считал превосходнейшими людьми и страшными чудаками. Когда он замечал в ком-нибудь чудачество, то начинал любить этого человека, от души потешался и оказывал ему тысячи услуг.

На этом основании мы с ним очень подружились. Ознакомившись с моей комедией, он, несомненно, счел ее за величайшее чудачество и пришел в восторг. Он посоветовал мне остановиться на девятнадцатой картине, уверив, что и то играть придется не меньше шести часов. Я послушался и закончил комедию девятнадцатой картиной, устроив в ней всеобщую потасовку, и всё привел к счастливому концу.

Александр Иванович Южин уже был извещен Кандауровым. Я пошел читать пьесу к нему на дом. Александр Иванович слушал сначала серьезно и несколько торжественно, потом начал ужасно смеяться. Он сказал, что комедия ему нравится и он будет ее ставить, хотя придется подсократить… Пьеса была принята. Я сократил ее до 14 картин».

Молодому автору хотелось поскорее увидеть свое произведение на сцене. Но премьера откладывалась из-за болезни актрисы Ольги Осиповны Садовской, которая должна была играть роль Марьи Уваровны Квашневой. Алексей Николаевич, полный нетерпения, 23 января 1913 года предложил директору театра А. И. Южину-Сумбатову выход из создавшегося положения:

«Глубокоуважаемый Александр Иванович, очевидно, Ольга Осиповна не сможет участвовать в моей пьесе. Ждать до осени я совершенно не могу; я бы предложил Вам назначить на роли Квашневой и Катерины Массалитинову и Рыжову и начать репетировать пьесу на этой неделе.

Жму Вашу руку и надеюсь, что в начале февраля мы увидим, наконец, злополучную пьесу.

Ваш гр. А. Н. Толстой».

Писателю казалось, что ему удалось договориться с руководством театра. Через несколько дней он сообщил отчиму:

«Милый папочка,

большое спасибо за присылку денег. Как твое здоровье?

Мы ждем тебя непременно в конце января (пьеса пойдет 4-го февраля). Сейчас я работаю над комедией для Художественного театра, вообще – драматическое искусство страшно захватило меня, и я (что самое главное) чувствую в нем больше сил, чем в писании романа…

Обнимаю тебя,

Твой А. Т.».

Однако премьера «Насильников» состоялась только осенью.

Пытался писатель завязать отношения и с Художественным театром. Знакомство (эпистолярное) с Вл. И. Немировичем-Данченко произошло летом 1912 года. Режиссер написал К. С. Станиславскому 4 августа 1912 года:

«Там (в Москве. – Е. Н.), около 25 августа, я сделаю репертуарное совещание…

К этому времени будет у меня и пьеса Толстого. Он заходил здесь, в Ялте, но меня не застал. Живет около Феодосии. Между нами завязалась переписка.

Может быть, его пьеса разрешит многое в смысле распределения ролей по труппе?

Уезжая из Киева, я купил его сочинения. Читал, знакомился с ним.

Правда, я не нашел одного, самого большого, его романа. Но должен сказать Вам на ухо, что рассказы его оставили меня совершенно холодным. Не заразительный темперамент.

Впрочем, посмотрим, какова его пьеса.

Читал я и Ремизова – ввиду петербургских рекомендаций Добужинского и Бенуа. И тоже не очень обрадовался.

До чего они, все эти петербуржцы, холодны – даже удивительно!..

Если в Ал. Толстом есть хоть “замысел” (хотя и всегда сочиненный, а не пережитой) и во всяком случае – красочность, то в Ремизове уж никакой драматургической жилки не чувствую. Разве только там, где он становится сентиментален».

После встречи с писателем в Москве 21 августа 1912 года Вл. И. Немирович-Данченко в тот же день сообщил жене:

«Познакомился с гр. Толстым, тем самым автором рассказов. Привез пьесу.

Пьеса такая же, как и рассказы. Красочная и не заразительная. Сам он производит впечатление любопытное. Молодой. Лет 30. Полный блондин. Типа европейского. Цилиндр, цветной смокинговый жилет, черная визитка. Работает много. Каждый день непременно несколько часов пишет. Говорит без интереса, скучно.

Пьесу, вероятно, не возьму. Но упустить его не хочется. Всё думается, что он может что-то написать выдающееся».

Разговор с режиссером не прошел для писателя безрезультатно. Ему была заказана пьеса. А. Н. Толстой для Художественного театра написал комедию «Дуэль». Прочитав ее, Вл. И. Немирович-Данченко сделал ряд замечаний, а познакомившись с доработанным вариантом, 27 февраля 1913 года написал автору:

«Произошло то, чего можно было ожидать. Помните, я говорил Вам? Переделывать пьесу радикально по чужим советам невозможно. Ничего из этого не выйдет. Пьеса – такой род литературы. Она выливается орешком. Ее главные линии так резки, что их нельзя “делать”, они зарождаются в душе автора сразу.

В Вашей второй редакции остались прекрасными все те сцены, какие и были прекрасными. Всё новое бледно, и выдумано, и как-то подслащено».

Критика так сильно подействовала на А. Н. Толстого, что он уничтожил рукопись «Дуэли».

Премьера «Насильников» в Малом театре состоялась 30 сентября 1913 года (спектакль выдержал 15 представлений; роль Квашневой исполнила О. О. Садовская. В. О. Массалитинова сыграла Катерину).

А. А. Блок

«Насильники» – комедия, осмеивающая ту среду, из которой вышел А. Н. Толстой, которая взрастила его. Главный герой произведения – 30-летний помещик Клавдий Петрович Коровин. Он предпочитает ничего не делать, лежит на диване. И вдруг к нему является его троюродная сестра Марья Ивановна Квашнева с 19-летней дочерью Сонечкой, которую она намерена во что бы то ни стало выдать замуж за Коровина. Одновременно с Квашневой приезжает 27-летняя Нина Александровна Степанова, в прошлом учительница, а теперь страховой агент. Коровин в нее влюбляется, но Нина не отвечает ему взаимностью. Для усиления давления на Коровина Квашнева вызывает его дядю Вадима Вадимыча Тараканова. Но его, как и хозяина имения, не оставляет равнодушным красота Степановой. Тараканов запирает Коровина, а сам с помощью подручников насильно увозит Нину в свою деревушку Колывань. Однако Коровину удается выбраться на свободу. Он догоняет Тараканова и освобождает Нину. Благодарная женщина влюбляется в Коровина. Искусственная, выдуманная история.

Прежде чем попасть на сцену, «Насильники» были опубликованы – в январе 1913 года, в № 1 журнала «Заветы».

В это время А. А. Блок, размышляя о роли художника, о предназначении искусства, записал в дневник 11 февраля 1913 года:

«День значительный. – Чем дальше, тем тверже я “утверждаюсь”, “как художник”. <…>

Почему так ненавидишь всё яростнее литературное большинство? Потому что званых много, избранных мало. Старое сравнение: царь – средостенная бюрократия – народ; взыскательный художник – критика, литературная среда, всякая “популяризация” и проч. – люди. В ЛИТЕРАТУРЕ это заметнее, чем где-либо, потому что литература не так свободна, как остальные искусства, она не чистое искусство, в ней больше “питательного” для челядиных брюх. Давятся, но жрут, питаются, тем живут. <…>

Всякий Арабажин²² (я не знаю этого господина, он – “только символ”) есть консисторский чиновник, которому нужно дать взятку, чтобы он не спрятал прошения под сукно.

Сиплое хихиканье Арабажиных. От него можно иногда сойти с ума. Правильнее – забить эту глотку бутербродом: когда это брюхо очнется от чавканья и смакованья, будет уже поздно: люди увидят ценность.

Миланская конюшня. “Тайная вечеря” Леонардо. Ее заслоняют всегда задницы английских туристок. Критика есть такая задница. <…>

Чтобы изобразить человека, надо полюбить его = узнать. Грибоедов любил Фамусова, уверен, что временами – больше, чем Чацкого. Гоголь любил Хлестакова и Чичикова, Чичикова – особенно. Пришли Белинские и сказали, что Грибоедов и Гоголь “осмеяли”… Отсюда – начало порчи русского сознания – языка, подлинной морали, религиозного сознания, понятия об искусстве, вплоть до мелочи – полного убийства вкуса.

Они нас похваливают и поругивают, но тем пьют нашу художественную кровь. Они жиреют, мы спиваемся».

Вскоре поэт в «Заветах» познакомился с пьесой А. Н. Толстого «Насильники» и 17 февраля записал в дневник:

«На этих днях мы с мамой (отдельно) прочли новую комедию Ал. Толстого – “Насильники”. Хороший замысел, хороший язык, традиции – всё испорчено хулиганством, незрелым отношением к жизни, отсутствием художественной меры. По-видимому, теперь его отравляет Чулков: надсмешка над своим, что могло бы быть серьезно, и невероятные положения: много в Толстом и крови, и жиру, и похоти, и дворянства, и таланта. Но, пока он будет думать, что жизнь и искусство состоят из “трюков” (как нашептывает Чулков, – это, впрочем, мое предположение только), – будет он бесплодной смоковницей. Всё можно, кроме одного, для художника; к сожалению, часто бывает так, что нарушение всего, само по себе позволительное, влечет за собой и нарушение одного – той заповеди, без исполнения которой жизнь и творчество распыляются».

Внучка писателя, Елена Дмитриевна Толстая, в своей интересной книге «“Деготь или мед”: Алексей Н. Толстой как неизвестный писатель (1917–1923)» (М., 2006), приведя дневниковую запись А. А. Блока о пьесе «Насильники», сделала вывод: «Несомненно, и размышляя о молодом Толстом, Блок имел в виду нарушение заповеди любви».

Вывод, думается, не совсем точный.

Во-первых, А. А. Блок осудил то, что осуждал еще А. С. Пушкин, – кусание груди матери, тебя взрастившей («насмешка над своим»); во-вторых, отсутствие высокой идеи, ради которой и создается произведение искусства («нарушение… той заповеди, без исполнения которой жизнь и творчество распыляются»).

Для А. А. Блока было неприемлемо безответственное отношение к написанному (и тем более к напечатанному) слову. Поэт понимал: безыдейность ведет к беспринципности. Важность наличия идеи в произведении искусства понимала и З. Н. Гиппиус. Пытаясь из террориста Б. В. Савинкова (руководителя Боевой организации эсеров) сделать хорошего беллетриста, поэтесса в начале 1912 года написала ему:

«А от Вас очень много требуется, и нами в особенности, ибо голый профессионализм, голая литература (Ал. Толстой молодой, например) – в конце концов тоже не настоящая литература».

По всей видимости, А. А. Блок не скрывал высказанного в дневнике мнения о творчестве А. Н. Толстого. Обидевшийся писатель в отместку в трилогии «Хождение по мукам» изобразил поэта в образе литератора Бессонова, фигуры весьма непривлекательной.

Разрыв с С. И. Дымшиц

После переезда в Москву начался разлад в отношениях А. Н. Толстого и С. И. Дымшиц. Софья Исааковна вспоминала:

«Несмотря на то что в нашем московском доме в семейных делах всё казалось совершенно идилличным, в начале 1914 года в наших отношениях с Алексеем Николаевичем начала образовываться трещина. Мои профессиональные интересы всё больше уводили меня в среду художников».

И отдаляли от А. Н. Толстого. Для Софьи Исааковны закончился период ученичества. Она начала выставлять свои работы. Ее друзьями и единомышленниками в искусстве были участники объединения «Голубая роза» Павел Кузнецов и Мартирос Сарьян, основатель «Бубнового валета» Аристарх Лентулов.

А. Н. Толстой и С. И. Дымшиц расстались. В августе 1914 года Алексей Николаевич написал отчиму:

«С Соней мы разошлись друзьями – ты знаешь, из нашей жизни не вышло ничего. Соня сейчас в Петербурге. Ей очень тяжело (хотя она была причиной разрыва), но так гораздо все-таки будет лучше и ей, и мне. Сейчас все интересы, вся жизнь замерла, томлюсь в Москве бесконечно, и очень страдаю, потому что ко всему я люблю очень странную и таинственную девушку, которая никогда не будет моей женой».

«Таинственная девушка» – балерина Большого театра Маргарита Павловна Кандаурова. Она была на 12 лет моложе нашего героя. 12 сентября 1914 года А. Н. Толстой написал из Киева дяде возлюбленной и своему другу К. В. Кандаурову:

«Милый Костя, у меня такое тяжелое настроение, что я прошу твоего совета. Мне кажется, что Маргарита совсем не любит меня, ей не нужна моя любовь. За всё время я не получил от нее ни строчки, не знаю, здорова ли она, почему она не может исполнить такой пустяшной просьбы, как прислать мне образок на шею Иверской Божьей Матери, я очень хотел бы его иметь. Мне было бы гораздо легче, если бы Маргарита написала мне, что не любит, попросила бы оставить ее. Не знаю, какой властью, но я прикован к ней, я связан, я не могу жить, весь мир кажется мне пустым, и самое тягостное – неизвестность, неопределенность. Пусть она напишет серьезно и просто, если не любит, скоро ли и как, я не знаю, но, быть может, смогу повернуть на иную колею жизни. Я же знаю – ничем на свете нельзя заставить себя полюбить, любовь покрывает нас как огонь небесный. К тому же мне кажется, что я стар и безобразен и слишком смутен для Маргариты. Но, Господи, как бы я мог ее любить; но вот это самое не нужно, обычно, никому, потому что любят не за что-нибудь, а так.

Узнай что-нибудь, милый Костя, и напиши мне или телеграфируй».

Алексей Николаевичу всё же вскоре удалось «повернуть на иную колею жизни». Помогла ему в этом Н. В. Крандиевская.

Н. В. Крандиевская

Наталия Васильевна Крандиевская родилась в Москве 21 января 1888 года. Отец ее, Василий Афанасьевич, был издателем-редактором журнала «Бюллетени литературы и жизни». Мать, Анастасия Романовна, – писательницей. Свои произведения, начиная с середины 1880-х годов, она печатала в журналах «Северный Кавказ», «Развлечение», «Русский курьер», «Русская мысль» и других; выпустила книги: «То было раннею весной» (М., 1900), «“Ничтожные” и другие рассказы» (М., 1905).

С начала 1890-х годов Крандиевские жили в доме их близкого друга, издателя С. А. Скирмунта (он вместе с В. А. Крандиевским в 1899 году основал издательство «Труд»). Здесь побывало множество писателей – Глеб Успенский, Всеволод Гаршин, Владимир Короленко, Константин Бальмонт, Фёдор Сологуб, Иван Бунин и другие. В этом доме, наезжая из Нижнего Новгорода в Москву, в начале девятисотых годов останавливался Максим Горький. В сентябре 1900 года он писал А. П. Чехову:

«Видел писательницу Крандиевскую – хороша. Скромная, о себе много не думает, видимо, хорошая мать, дети – славные, держится просто, Вас любит до безумия и хорошо понимает. Жаль ее – она глуховата немного, и, говоря с ней, приходится кричать. Должно быть, ей ужасно обидно быть глухой. Хорошая бабочка».

Редакторская врезка

Наталья Васильевна Крандиевская родилась в 1888 г. в Москве в литературной семье: отец – публицист, издатель и журналист, мать (Анастасия Романовна) – писательница.

В 1907–1914 гг. Наталья была замужем за преуспевающим адвокатом Федором Акимовичем Волькенштейном. В 1908 г. у супругов родился сын Федор (1908–1985), впоследствии учёный и доктор физико-математических наук.

1914 г. Наталья Крандиевская познакомилась с А. Н. Толстым, ушла с семилетним сыном от первого супруга и впоследствии вышла замуж за графа. В 1917 году у них родился сын Никита (1917–1994), стал физиком, профессором, общественным и политическим деятелем.

В 1918 году семья после решения об отъезде оказалась в Одессе. В 1919 году здесь же вышел сборник Натальи Крандиевской. Толстые покинули Одессу, вначале жили на о. Халки, потом перебрались в Париж и Берлин (1921 г.). По словам А. Н. Толстого, Наталья Васильевна послужила прообразом для главных героинь «Хождения по мукам»: Даши и Кати.

В 1922 г. в Берлине вышел сборник стихов Н. Крандиевской «От лукавого».

В 1923 г. в Берлине у Толстых родился второй сын Дмитрий (1923–2003), ставший впоследствии композитором.

В 1923 году Толстые вернулись в Россию.

В августе 1935 г. Наталья Васильевна ушла от А. Н. Толстого.

Скончалась Наталья Васильевна в 1963 г. в Ленинграде. Похоронена на Серафимовском кладбище.

Посмертно были изданы сборник стихов «Вечерний свет» (Л., 1972, предисловие В. Мануйлова), книга мемуарной прозы «Воспоминания» (Л., 1977), стихотворный томик «Дорога» (М, 1985, предисловие Валентина Катаева), «Лирика» («Библиотека “Огонек”», М, 1989, № 8), и первое бесцензурное избранное «Грозовый венок» (СПб, 1992), в котором опубликован и «роман в стихах» Крандиевской «Дорога в Моэлан» (с. 57–69), небольшая поэма, над которой она работала с 1921 по 1956 год.

В 7 лет Наталия Крандиевская начала писать стихи. В 13 лет ее стихотворения были опубликованы в журнале «Муравей». Через два года девушка решилась показать тетрадку со своими стихами И. А. Бунину. Он вспоминал позднее:

«Наташу Толстую я узнал еще в декабре 1903 года в Москве. Она пришла ко мне однажды в морозные сумерки, вся в инее, – иней опушил всю ее беличью шапочку, беличий воротник шубки, ресницы, уголки губ, – и я просто поражен был ее юной прелестью, ее девичьей красотой и восхищен талантливостью ее стихов, которые она принесла мне на просмотр».

В 1913 году в Москве, в издательстве К. Ф. Некрасова, вышла первая книга Наталии Крандиевской – «Стихотворения». Лучшее, на наш взгляд, стихотворение в сборнике – посвященное внучке известного идеолога народничества, философа и публициста П. Л. Лаврова писательнице, выступавшей в печати под псевдонимом О. Миртов²³:

Полынь, трава степной дороги,
Твой горький стебель горче слез.
Церковный запах нежно-строгий
Так далеко меня унес.

Дышу тобой, и вот пьяна я.
Стою у пыльного куста…
О, горечь русская степная,
И тишина, и широта!..

Знакомство

В том же, 1913-м, году произошло ее знакомство с А. Н. Толстым. Точнее, Алексей Николаевич познакомился с Наталией Васильевной. Она же узнала и полюбила его гораздо раньше.

В 19 лет Н. В. Крандиевская вышла замуж за присяжного поверенного Ф. А. Волькенштейна. В 1908 году у них родился сын, которого в честь отца назвали Фёдором.

Первая встреча с А. Н. Толстым произошла еще до замужества – в 1906 году. Наталия Васильевна вспоминала:

«…За ужином в ресторане “Вена” мне указали на очень полного студента, затянутого в щегольской мундир, – смотрите вот Алексей Толстой!

Студент шел под руку с дамой. На голове у дамы был золотой обруч. Они сели за соседний столик, были поглощены друг другом и никого не замечали. Да и я избегала смотреть в их сторону. Первое впечатление разочаровало меня. Студент показался типичным ”белоподкладочником“, молодое лицо его с бородкой – неинтересным».

Вторая встреча произошла в 1907 году, уже после замужества, когда Наталия Васильевна поступила в студию Е. Н. Званцевой. Здесь ей живопись преподавал Л. С. Бакст, а рисунок – М. В. Добужинский. В это время у Е. Н. Званцевой не только учились, но и снимали комнату С. И. Дымшиц и А. Н. Толстой. Н. В. Крандиевская вспоминала:

«Толстой снимал комнату у Званцевой и жил с Софьей Исааковной тут же при студии. По утрам он часто заходил в мастерскую, иногда совсем по-домашнему, в пижаме. Подолгу стоял за мольбертами, посасывая трубку, задумчиво и непринужденно разглядывая студисток, холсты и голую натуру…

В дальнейшем, в течение пяти лет моей жизни в Петербурге, не было ни одного мало-мальски заметного людского сборища, где бы я не встречала Толстого. Я видела его на всех модных премьерах, в концертах, на вечерах и вернисажах.

Мы не были знакомы, и орбиты наши не соприкасались: но почему-то человек этот не был мне безразличен».

В замужестве Наталия Васильевна не была счастлива, поэтому из Петербурга, где жил и работал Ф. А. Волькенштейн, надолго уезжала в Москву, к родителям. В первопрестольной, наконец-то, произошло ее знакомство с А. Н. Толстым. Случилось это в рождественские дни 1913 года, на ужине у поэта Юргиса Балтрушайтиса. Н. В. Крандиевская вспоминала:

«Я приехала рано, когда в гостиной, кроме хозяев, никого не было… Жена Юргиса, Мария Ивановна Оловянишникова, московская купчиха, дама по-светски любезная и по-светски рассеянная, занимала меня беседой, состоящей главным образом из восклицаний, торопливых вопросов, недослушанных ответов и снова восклицаний. Обе мы уже начали уставать от этого, когда в передней раздался наконец звонок, и хозяйка вышла встречать первого гостя. Я услышала голос, почти женского тембра:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Все даты в книге до 14 февраля 1918 года даны по юлианскому календарю, с этого дня – по григорианскому календарю.

Вернуться

2

Михаил Нефедов, по прозвищу Мишка Коряшонок, из семьи крестьян села Сосновка, друг детства А. Н. Толстого.

Вернуться

3

Девятовы Александр, Николай – дети Василия Родионовича Девятова, волостного писаря из села Колокольцовка Самарской губернии, друзья детских лет А. Н. Толстого.

Вернуться

4

Эдуард Рейсс – домашний учитель А. Н. Толстого.

Вернуться

5

Самара стала городом в 1688 году.

Вернуться

6

Спектакль был поставлен по драме французских литераторов Э. Барбюса и А. Кризафули, переработанной для русских зрителей Н. П. Киреевым.

Вернуться

7

Пырович Владислав – одноклассник А. Н. Толстого по реальному училищу.

Вернуться

8

Анджело Секки (1818–1878) – итальянский астроном, один из пионеров астроспектроскопии, иностранный член-корреспондент Петербургской АН (1877).

Вернуться

9

Сын А. Ю. Масловской, товарищ А. Н. Толстого.

Вернуться

10

«Жизнь» – политический, литературный и научный журнал, выходивший в Петербурге с 1897 по 1901 год.

Вернуться

11

Статья Г. В. Плеханова, подписанная псевдонимом Н. Каминский, была напечатана не в «Жизни», а в № 12 «Нового слова» (СПб.) за 1897 год.

Вернуться

12

Сергей Александрович Шишков, ему принадлежал Сюгинский стекольный завод под Елабугой. Здесь летом 1902 года проходил студенческую практику А. Н. Толстой.

Вернуться

13

Какой порядок (нем.).

Вернуться

14

Премьера «Синей птицы» по сказке бельгийского драматурга Мориса Метерлинка (в переводе В. Л. Бинштока и З.А. Венгеровой) состоялась в Московском художественном театре 30 сентября 1908 года. Поставили спектакль К. С. Станиславский, Л. А. Сулержицкий и И. М. Москвин. Оформил представление художник В. Е. Егоров.

Вернуться

15

Правильно: Общество свободной эстетики. Оно возникло в 1907 году по инициативе В. Я. Брюсова и И. И. Трояновского, прекратило свое существование в 1917 году.

Вернуться

16

Варьете, кабаре – нем.

Вернуться

17

Нувель Вальтер Федорович (1871–1949), чиновник особых поручений канцелярии Министерства императорского двора, композитор-дилетант.

Вернуться

18

Как у ребенка (фр.).

Вернуться

19

Заду (фр.).

Вернуться

20

Добрый малый (фр.).

Вернуться

21

Постановка П. Ф. Шарова, хореография М. М. Мордкина, музыка М. А. Кузмина, художник С. Ю. Судейкин.

Вернуться

22

Арабажин Константин Иванович (1866–1929) – критик, автор книг: «Л. Андреев. Итоги творчества» (СПб., 1910), «Этюды о русских писателях» (СПб., 1912), в которых видны зачатки вульгарно-социологического подхода к творчеству писателей.

Вернуться

23

Миртов О. (настоящее имя – Ольга Эммануиловна Негрескул, в первом браке – Котылёва, во втором – Розенфельд; 1874–1939), прозаик и драматург.

Вернуться