Кора Давидовна Церетели
Фрунзик Мкртчян: Я так думаю…

Создатели книги выражают благодарность всем авторам воспоминаний.

Особая благодарность Альберту и Рузанне Мкртчян, Зорию Балаяну, Рубену (Курбану) Гаспаряну, Левону Григоряну, Эдгару Асатряну, Нерсесу Оганесяну, Завену Саркисяну, Регине Сафарян, Хачику Шарояну, Айку Ордяну, Армянскому общественному радио и лично Лилит Мурадян за бескорыстную помощь, оказанную при подготовке книги.

Предисловие

Крупный, в пол-лица нос, изломанные в печали брови и темные, невероятной глубины глаза, на дне которых затаилась грусть, – армянский Чаплин. Истинно народный артист. Наш зритель называет его по-родственному, ласково и фамильярно – Фрунзик.

Как и его знаменитый соотечественник Леонид Енгибаров, он был комиком «с осенью в сердце». В комическом, если заглянуть поглубже, таится драма нестыковки персонажа с жизненными реалиями, его отторжение. Нота светлой грусти по несовершенству мира и тоски по его гармонии ненавязчиво, но вполне отчетливо звучит во всех комедийных ролях Фрунзика Мкртчяна.

Он в буквальном смысле взрывал залы смехом, покоряя зрителя не гэгами, не эксцентрикой, не трюками, а точностью своих беспроигрышных интонаций, безошибочно найденных эмоций, пластикой движений, чуждой театральной позы игрой, безмолвным языком бездонных глаз.

Комическое шло у него из души. А там был бесценный набор – грусть, юмор, задумчивость, тоска, любовь, надежда, ранимость, сострадание… У Фрунзика смешно, ибо человечно. «Слаб человек и трогателен, ибо незащищен» и, по большому счету, беспомощен перед лицом стихии, судьбы, рока. В этом смысле наш любимый актер оставался верным учеником своего кумира – человека в котелке и с тросточкой. Того, кто был для него «как Бах в музыке».

Фрунзик играл, как дышал, – легко, просто, непринужденно. Создавалась иллюзия, что всё у него происходило спонтанно, как-то само по себе… Будто вхождение в любой сценический или экранный образ ему не стоило никаких особенных усилий.

На самом деле народный любимец был взыскательным и требовательным к себе, постоянно рефлексирующим трудоголиком. Он подолгу раздумывал над каждой новой работой. Роль у него рождалась в муках, через преодоление. Фрунзик спорил – со сценарием, с текстом, с режиссером. Беспощадно и долго спорил с самим собой. Юношеский романтизм и непосредственность совмещались в нем с жесткой самооценкой и высоким уровнем самоиронии. Он постоянно посмеивался над собой.

Во Фрунзике жило непроизвольное, глубинное желание вслух размышлять над непостижимостью и причудами своей непростой профессии, делиться со зрителями сокровенным процессом рождения роли. Он рассказывал им короткие сюжеты – подлинные и вымышленные, в которых хотел изложить всё то личностное, значительное и важное для него, подсмотренное у жизни, чего не успевал выразить в своей артистической работе. Часть этих рассказов и диалогов со зрителем спустя десятилетие попала на Армянское общественное радио и дошла до нас в аудиозаписи прямой речи Фрунзика, другая – в пересказах его друзей и коллег. Впервые опубликованные в этой книге, они открывают для широкого читателя неизвестные стороны человеческой и творческой уникальности актера.

Масштаб личности Фрунзика, его неординарность раскрываются и в рассказах его коллег по театру и кино – известных режиссеров и актеров: Гии Данелии, Ролана Быкова, Эльдара Рязанова, Аллы Суриковой, Леонида Гайдая, Вахтанга Кикабидзе, Соса Саркисяна, Генриха Маляна, армянских деятелей культуры, друзей юности.

Фантазер, выдумщик, обаятельный и интересный рассказчик, Фрунзик также хорошо рисовал. Читателю этой книги дается возможность впервые оценить остроту его восприятия, его наблюдательность – в портретах, дружеских шаржах на друзей, на собственную персону, в шутливых зарисовках и автографах… И это новые, неожиданные и важные штрихи к его образу.

За пределами родной Армении Фрунзика больше знают как комедийного актера, создавшего роли-шедевры в фильмах «Мимино» «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика», «Суета сует», «Адам и Хева». На самом деле огромное дарование Мкртчяна проявлялось гораздо шире, многообразнее.

Фрунзик владел искусством переключать регистры настроений с комедийных до трагических, высекать искру из этих противоположно заряженных полюсов. Классика армянского кино и театра 1970–1980 годов во многом построена на этой особенности его дарования. В кино она нашла отражение и в получившем международное признание фильме «Треугольник», драме «Мы и наши горы», монофильме «Солдат и слон», и в созданных совместно с братом, режиссером Альбертом Мкртчяном, исповедальных картинах «Песнь прошедших дней» и «Танго нашего детства».

Трагичная ли была жизнь у Фрунзика? А у какого большого художника жизнь не трагична?! Воможно, это расплата за талант, которым их награждает Господь. Фрунзика он одарил сполна и сполна же с него потребовал. В книге рассказана подлинная, непридуманная история личной жизни актера, его обреченности на одиночество.

Наследие, оставленное этим замечательным актером и человеком, является частью того немногого, но бесценного, что осталось от общей культуры некогда огромной многонациональной страны.

Роли Фрунзика, эпизоды его жизни, его трагическая судьба сегодня обсуждаются в интернет-форумах на всем постсоветском пространстве. Мы предоставили слово пользователям самого современного средства связи – Всемирной паутины. И разве удивительно, что при подобной востребованности современным поколением имя Фрунзика со временем обрастает историями, мифами и анекдотами! Такова участь легенды – постоянно стимулировать воображение, побуждать народ к творчеству. Фрунзик завоевывал залы обаянием непосредственности и простоты. Именно эти его качества и позволяют сочинять о нем «невыдуманные» истории. Потому невозможно было отказать себе и читателю в передаче некоторых из них. Ведь они сочинены любящими его зрителями и тоже имеют право на жизнь.

Кора Церетели, Яков Гройсман

Хроника 1930–1953

4 июля 1930

Родился в Ленинакане (Гюмри), Армения. Отец – Мушег Мкртчян (1910–1961), мать – Санам Мкртчян (1911–1970), сестры – Клара Мкртчян (1934–2003), Рузанна Мкртчян (1943), брат – Альберт Мкртчян (1937).

1941–1943

Занятия в театральном кружке при клубе Ленинаканского текстильного комбината, участие в самодеятельных спектаклях.

1943–1947

Помощник киномеханика в клубе Ленинаканского текстильного комбината, рабочий сцены. Участие в спектаклях театрального коллектива Никола Багдасаряна при клубе.

1947–1949

Играет эпизодические роли в спектаклях Ленинаканского театра имени Мравяна.

1950–1951

Становится одним из ведущих актеров труппы. Исполняет ответственные роли в пьесах Горького, Гоголя, Ширванзаде, Шекспира, Гольдони, Корнейчука. Накопление профессионального мастерства.

Декабрь 1952

Переезд в Ереван.

1953

Продолжает выступления в Ленинаканском театре имени Мравяна, приезжая на спектакли из Еревана. Исполняет главные роли в пьесах: «Из искры», «Ревизор», «Бронепоезд 14–69».

Часть I
Начало

Босоногое детство

Я почему-то часто представляю себе, как в детстве катаюсь на велосипеде. Наверное, потому что в детские годы моей затаенной и, увы, так и неосуществленной мечтой был велосипед. В войну матери моей Санам еле удавалось прокормить нас, четверых. Тут было не до игрушек и не до велосипедов.

Фрунзик Мкртчян

В Армении 30-х годов была такая мода – называть детей громкими именами в честь известных людей и героев популярных произведений. Маленьких Шекспиров, Гамлетов, Лаэртов, Эсмеральд и Сократов к тому времени по горбатым улицам Ленинакана бегало уже великое множество. Видимо, поэтому родители, поразмыслив, решили назвать своего первенца модно, но оригинально – Фрунзе.

Удивительно, но факт – бывшая в те годы на слуху фамилия революционного командарма стала именем великого артиста.

Вряд ли табельщик Мушег и посудомойка заводской столовой Санам – рабочие Ленинаканского текстильного комбината – имели представление о биографии популярного в те годы героя Гражданской войны. Иначе зачем им было нарекать любимого первенца именем человека, который умер на операционном столе в довольно молодом возрасте. Ведь на Кавказе люди верят в магический смысл имен, в их способность сохранять и передавать судьбу. Вероятнее всего, оно просто показалась им неизбитым и благозвучным.

Позже, когда артист уже стал знаменитым, он почувствовал неловкость за свое такое непривычное имя. И тогда армяне решили дать своей национальной гордости новое имя – Мгер.

Альберт Мкртчян¹:

Однажды Ереванский театр имени Сундукяна поехал в Бейрут на гастроли. Армянская диаспора настолько полюбила Фрунзика, что стала называть его Мгер, что по-армянски означает «светлый», «солнечный». Это имя встречается в армянском эпосе².

Что тут говорить, имя Мгер, «солнечный», как нельзя более соответствовало характеру Фрунзика, его сущности. Но случилось так, что новое имя не прижилось, не перешагнуло границ маленькой горной республики. А легенда уже родилась, обрела крылья и разлетелась далеко за ее пределы. И называлась эта легенда весело и ласково – Фрунзик.

Так фамильярно, по имени, зритель называет актеров не только признанных, любимых, но и особенно ему родственных, «своих»… Фрунзик, как Тото, как Фернандель, как Чарли-Шарло. Такое народное признание дороже самых высоких официальных званий и оценок! (Фрунзик – народный артист СССР, Армении и Грузии, заслуженный артист Дагестана, лауреат множества премий.)

Получилось так, что у Фрунзика было два имени и два паспорта. Если верить в мистические приметы, можно предположить, что раздвоенность эта сыграла с актером злую шутку. Она стала роком, безжалостно разорвавшим его жизнь на две половины. С одной стороны, бесценный дар – любимая профессия и всенародная слава актера, приносящего улыбку и радость в каждый дом, с другой – трагедия человека глубоко несчастного, одинокого, невезучего в личной жизни…

Такое впечатление, что кто-то свыше способствовал его стремительному восхождению к всенародной славе. И этот же кто-то сурово наказывал Фрунзика Мкртчяна за его известность.

Детство Фрунзика можно без всякой натяжки назвать босоногим: одна пара ботинок на двух братьев покупалась раз в четыре года. Младший Альберт донашивал их после Фрунзика, надевая стоптанную, сношенную до стелек обувь на толстые байковые портянки и туго затягивая горловины шнурками, чтобы ботинки не падали с ног (Альберт на 7 лет младше брата).

Сестры и мать носили самодельные армянские чувяки³. И это в Ленинакане, где зимой морозы лютые – под 40 градусов!

Нуждающиеся семьи на Кавказе живы милостью родственников и соседей. Патриархальная эта традиция непререкаема и по сегодняшний день. А в те далекие 30–40-е, когда дворы и улицы жили одной большой семьей, ни у кого в горло не полез бы кусок, если у соседа голодали дети.

Большая семья, четверо детей (старший Фрунзик, младший Альберт и две девочки – Клара и Рузанна), выживала, перебиваясь с хлеба на воду. То мать принесет из заводской столовой пачку серых макарон, то сосед-пекарь подкинет пару черствых чуреков⁴ и кусок сыра… Но дети никогда не наедались досыта.

Родственников у семьи не было. Санам и Мушег выросли в приюте. Родители Фрунзика были жертвами турецкого геноцида. Пятилетними детьми, полуживыми, умирающими с голода, их подобрали на дороге в Ленинакан в трагический 1915 год. Каким чудом удалось им добраться до Ширакского плоскогорья из далекой Турецкой Армении? Кто привел их на историческую родину?

Детская память не успела запечатлеть ни лиц родителей, ни их имен, ни названия места, откуда они были родом. Вроде Санам родилась в Ване, а Мушег – в Шуше. Так их записали в приюте.

Детский инстинкт самосохранения блокировал невнятные, но зловещие призраки прошлого. Только по ночам маленьких беженцев долго еще будили приступы неосознанного, беспредметного страха.

Так уж получилось, что судьбы Санам и Мушега зеркально повторяли друг друга. Впрочем, узнали они об этой своей общей доле значительно позже. Возможно, именно сиротская судьба свела и сдружила их во время работы на Ленинаканском текстильном комбинате. В 1929 году Мушег и Санам поженились.

Ты соль Армении – Гюмри!

Я уже давно живу в Ереване, но в Ленинакан мне хочется вернуться всегда, особенно в дни больших удач или провалов. Мне кажется, что даже рассветы и закаты здесь неповторимые. И нигде я так пронзительно не ощущаю красоту бытия, как в городе детства.

Фрунзик Мкртчян

Молодые поселились на окраине Ленинакана (район этот уже не город, но и не поселок, а так, что-то среднее) в коммунальной квартире – три комнаты на три семьи. Двери всех комнат выходили на балкон, завешенный свежевыстиранным бельем и пестрыми коврами. Посередине маленькой комнаты, в которой жила семья из шести человек, осенью и зимой гудел примус. На нем готовили еду и вываривали в большом котле белье. Во дворе располагались хлипкие, крытые битой черепицей и толем деревянные пристройки. И тут же кран с водой, под которым постоянно полоскалось белье.

Жизнь густозаселенных трехэтажных ведомственных домов текстильного комбината была щедро выплеснута на улицу: хозяйки перекликались с балкона на балкон и с улицы на улицу зычными, натренированными голосами, делясь семейными и дворовыми новостями.

Во дворе мальчишки гоняли тряпичный мяч (резиновый по тем временам был недостижимой роскошью) и играли в кости на фантики – замусоленные конфетные обертки.

В начале 30-х годов серый, ничем не примечательный рабочий район назывался Полигонным. Еще во времена царской империи тут, совсем рядом с жилыми домами, стояли войска – до турецкой границы отсюда рукой подать. А позже в тех же добротно, на совесть построенных казармах поселились советские артиллеристы и танкисты. До поселка то и дело доносился гул взрывов и рев тяжелой техники. На полигоне проводились военные учения. Улицы района, мощенные колючим булыжником, вели к зданию заводского клуба, куда по вечерам стекалась молодежь. Горланили, обсуждая дворовые стычки и разборки, тайком от взрослых докуривали бычки…

Ленинакан, а в до – и постсоветское время – Гюмри (мы так и будем его называть) – второй по величине город в Армении.

Гюмри – это армянская Одесса. Здесь везде непривычная для армян – серьезных, основательных людей – аура раскованности, легкости и веселья, доброжелательной взаимной заинтересованности. На горбатых улицах царит спокойствие и добродушие неспешных пожилых людей. Можно встретить серых осликов с поклажей и множество бездомных, но незлобивых собак.

Ленинакан. Церковь Аменапркич (1859–1866)

Дворы Ленинакана

Давно потерявшее смысл для жителей современных городов, не требующее ответа приветствие «Здравствуй! Как живешь? Как дела?» тут (пусть даже на ходу, на улице) воспринимается в буквальном смысле как приглашение к обстоятельному и заинтересованному разговору обо всех подробностях жизни.

Непременное и неподдельное сочувствие при этом выражается соответствующими громкими восклицаниями: охами, вздохами, активной жестикуляцией и радостными вскриками.

Не выслушать собеседника, который собрался обстоятельно рассказать о своем житье-бытье, заторопиться, прервать его на полуслове считается тут верхом неприличия.

Жители Гюмри

В Гюмри очень ценят ко времени и к месту сказанное острое слово, соревнуются в красноречии, иронично и насмешливо рассуждают о политике, раскованно, хлестко шутят и не обижаются на шутки.

В «Песне о Гюмри» на слова знаменитого армянского поэта Ованеса Шираза, ставшей гимном города, так прямо и сказано: «Ты соль Армении, Гюмри, красноречив и остроумен…» Кто-нибудь слышал, чтобы в песне о любом другом городе воспевалось остроумие его жителей?

И на самом деле, острых на язык, артистичных и говорливых гюмрийцев, разбросанных нынче по всему свету, легко распознать не только по характерному говору, но и по яркой, живой речи, пересыпанной народными шутками-прибаутками, по особой открытости, неистребимому жизнелюбию, умению находить выход из любой ситуации и не унывать. Фрунзик – яркое тому подтверждение.

Однако именно здесь, в Гюмри, Фрунзик впервые узнал жизнь в самом худшем ее проявлении. Война, голод, холод… Беспросветная бедность. Родители вкалывали на фабрике с утра до вечера. Забота о семье в основном ложилась на плечи матери, позже ей стали помогать старшие дети.

Отец был пьющим. Напивался иногда до беспамятства, и Фрунзик нередко помогал матери тащить его по улице до дома под неодобрительные и соболезнующие возгласы и вздохи соседей. (Пройдут десятилетия, и, увы, отцовские гены проснутся в сыне, взыграют и станут бедой его жизни и его могучего таланта… Станут его злым роком.) А в самое тяжелое для семьи время отец исчезнет из ее жизни до самого конца войны.

Текстильный комбинат, на котором работали Санам и Мушег, выпускал бязь. Чтобы как-то прокормить свои бедствующие семьи, рабочие воровали бесценную по тем временам ткань и продавали ее на рынке. Обматывали поясницу под сорочкой и ноги под брюками кусками бязи и проносили через проходную. В тот день попался только один такой «несун» – Мушег Мкртчян. За кражу пяти метров ткани ему дали десять лет лагерей.

Мушег отбывал срок под Нижним Тагилом до окончания войны. Валил лес.

Мушег Мкртчян

Фрунзик Мкртчян:

Четырнадцатилетним подростком поехал я однажды навестить родителя. Повез ему теплые вещи, продукты. Четыре дня ехал в теплушке. Три раза пересаживался с одного товарного поезда на другой. Война… Попав в незнакомый город, страшно растерялся. И было с чего: ночевать негде. Что делать, куда идти, где искать лагерь – не знаю. С расстройства зашел в какую-то пивнушку. Разговорился за кружечкой с местными работягами. Те помогли устроиться на ночлег и добраться до лагеря. Слава Богу, война еще через год кончилась и отца вскоре выпустили по амнистии.

Несмотря на тяжелое, полное лишений детство, Фрунзик не озлобился, а вырос ласковым и добрым. Во многом это заслуга Гюмри. Фрунзик вырос плоть от плоти Гюмри, напитался его «домашней» культурой и на молекулярном уровне унаследовал добродушие, жизнестойкость и природное чувство юмора его жителей. И, конечно же, актер стал таким благодаря своей матери Санам.

Санам Мкртчян

Санам

Когда брат был уже очень популярен, он приезжал домой, вставал под душ и звал маму. Она приходила и мыла его. Они вместе пели… Вот такая была музыка матери и сына.

Альберт Мкртчян

Обычно родители больше холят и лелеют младшеньких. Санам же без памяти любила своего первенца. Словно пуповина связала их на всю жизнь. Это было то чувство родства человеческих душ, которое вернее родства биологического, кровного.

Женщина неграмотная, но умная, вникающая в суть вещей, Санам материнским чутьем угадывала – ее Фрунзик другой. Не такой, как все. Ее тревожила особая ранимость и незащищенность сына, его острый, эмоциональный отклик на, казалось бы, ничем не примечательные, обыденные жизненные ситуации (Санам не знала и не ведала, что на самом деле это лишь проявления тонкой духовной организации художника). Мать четырех детей, Санам постоянно была поглощена заботой и мыслями о старшем сыне – неумехе, худом, нескладном и совершенно беспомощном в быту. Младший Альберт – тот умел за себя постоять. За словом в карман не лез, если надо, мог пустить в ход кулаки, не раз заступаясь и за старшего брата, и за мать. Он спасал Санам от отцовских пьяных дебошей, и тот стал со временем побаиваться младшего сына. Фрунзик – совсем другое дело, мягкий, ранимый…

Остроумная, живая, быстрая как на задорную шутку, так и на сочувствие, на боль, Санам жила в постоянном, неутомимом порыве соорудить защиту Фрунзику: убаюкать его тревоги, вселить в него уверенность, поднять самооценку. И всю жизнь она разговаривала с сыном ласковыми уменьшительными словечками, как с маленьким ребенком.

Клуб текстильного комбината

Работая по дому, Санам постоянно что-то напевала, и эта ее привычка передалась сыну. Они часто пели вместе. Фрунзик очень любил петь. «Он просыпался с песней и засыпал с песней», – вспоминает Альберт Мкртчян.

Только Санам была посвящена в его сокровенную тайну – Фрунзик с детства писал стихи.

Мать знала много народных сказок, поговорок, прибауток, кучу домашних рецептов, была приветлива и общительна и, несмотря на постоянную нужду и тяжелый труд, никогда не сдавалась… Дом Мкртчянов был всегда открыт для всех нуждающихся в добром слове и совете. Фрунзику передалось материнское чувство юмора, ее острословие. Так же, как мать, он умел подмечать смешное и забавное в обыденной жизни. Как и она, актер жить не мог без шуток и розыгрышей.

Спектакли на балконе

Моя юность проходила в то время, когда вокруг было так мало ласки и любви. То, чего мне недоставало в жизни, я получал на сцене.

Фрунзик Мкртчян

С самых малых лет Фрунзик проявил способность к рисованию. Он рисовал всё, что попадалось ему на глаза: кошек, собачек, осликов с ковровыми хурджинами⁵ на спине, стариков, в задумчивости сидящих на лавочке у пыльной дороги, заводские трубы…

Рисовал Фрунзик не по возрасту ловко, схватывая характерные детали. Когда стал взрослым, а потом уже и известным актером, начал рисовать шаржи и карикатуры, снайперски попадая в характер (кстати, самыми хлесткими, самыми острыми и беспощадными были карикатуры на собственную персону).

Отец был страшно горд, показывал всем рисунки сына: «Вот, поглядите, в моей семье растет художник!» Престижная профессия сына виделась ему своеобразным отыгрышем за собственную беспросветную жизнь неграмотного чернорабочего. Однако победили гены матери – артистичной, яркой, всю жизнь тайно мечтавшей о театре.

Фрунзик подружился с механиком заводского клуба. Мальчик забирался в его тесную будку и сидел там часами, скорчившись, до онемения ног, забывая о времени… Мог просидеть несколько сеансов подряд, замирая от восторга. Впоследствии признавался, что нередко прогуливал школу ради кино. «Кинозал был моим убежищем», – вспоминал он. На экране в нетопленом зале заводского клуба он впервые увидел маленького человечка в котелке и с тросточкой, который стал его кумиром, его путеводной звездой.

Тут впервые на интуитивном уровне мальчик ощутил то могущество смеха и слез, которое способно стать противоядием от ненависти и страха.

Фрунзик Мкртчян:

Чаплин для меня, как Бах в музыке, – учитель человечества. Подобно тому как жизнь кишит сюрпризами, так и Чаплин не перестает меня удивлять. Московское телевидение сняло обо мне документальный фильм. Начинался он кадрами, где маленький мальчик смотрит в кинотеатре фильм с Чаплином и загорается желанием однажды так же, как и он, сыграть в кино. Это было не случайно. Я стал комиком, потому что мечтал об этом с детства. Я очень уважаю всех первопроходцев киногротеска. Они были теми, кем стал Гагарин в космонавтике. Только я лично никого не могу поставить в один ряд с Чаплином.

Альберт Мкртчян:

Брат с десяти лет на площадке второго этажа, где мы жили, показывал театральные представления. Прямо перед дверями нашей квартиры брат собирал всех детей двора. С двух сторон вешал занавес из старых простыней. Сам создавал свой текст – о последних событиях во дворе и на улице, пародировал соседей, торговцев и постоянно импровизировал. Увлеченно играл свой моноспектакль… И получалось это у него это очень здорово. Мы, дети, были в восторге.

Позже, когда он стал участвовать в спектаклях драматического кружка в расположенном напротив Доме культуры, на игру Фрунзика собирался смотреть весь поселок. А отец, бывало, возмущался: «Что это за профессия такая – актер? И как только не стыдно – кривляться на сцене, как дрессированная обезьяна!»

Фрунзик Мкртчян:

Моя жизнь могла сложиться совсем по-другому, если бы горсовет не выстроил прямо напротив моего дома клуб текстильщиков. Мы то и дело бегали туда. Там мы увидели совсем другой мир, который не имел никакого отношения к нашему быту. И получилось так, что с детских лет я стал соприкасаться с миром воображаемым. Мог бы, наверное, стать сапожником или рабочим на текстильном комбинате, как и мои родители. Моя юность проходила в то время, когда вокруг было так мало ласки и любви. То, чего мне недоставало в жизни, я получал на сцене.

Вскоре стало достаточно сложно скрывать от отца увлечение театром. В Гюмри Фрунзик становился популярным не только как юный актер самодеятельного театра. Паренек с непропорционально крупным носом на худом лице и обаятельной улыбкой, фонтанировавший невероятными идеями, завоевал известность своими хитроумными проделками. С ним постоянно были связаны забавные истории и шутки, веселившие всю округу. Он и в жизни постоянно играл в театр.

Существует множество легенд о том, как Фрунзик в первый раз появился на клубной сцене.

Рассказывают, будто ему поручили роль слуги в драме «Намус». Посреди серьезной, трагической сцены Фрунзик должен был внести поднос с бутафорским пловом. Роль без слов – классическое «кушать подано!» Фрунзик вышел и даже не успел поставить поднос на стол, как публика вдруг захохотала.

По другой легенде, его персонаж, гонец, должен был произнести одну фразу: «Вам письмо от князя!» Услышав смех после реплики, Фрунзик посмотрел в зал – смех не утихал. «Знаете что, сами передавайте князю это письмо – мне некогда, у меня дела!» – произнес дебютант и скрылся за кулисами, где покатывались со смеху уже и актеры. Такие истории рассказывают его многочисленные фанаты. Но за достоверность легенд поручиться невозможно.

Имя любимого актера спустя много лет после его смерти по-прежнему интересует многочисленных зрителей разных поколений. Фрунзик постоянно обсуждается в Интернете: его фильмы, его роли, его трагическая судьба, эпизоды его жизни – подлинные и вымышленные… И чему тут удивляться, что имя актера со временем обрастает историями подлинными и вымышленными, анекдотами и курьезами. Такова участь Легенды. Она постоянно стимулирует воображение, побуждает народное творчество.

Однако обратимся к достоверным свидетельствам его сценического дебюта.

Чахал Паруйр⁶:

Это было в 1941 году. Мы очень просили Никола Багдасаряна – руководителя театра – разрешить Фрунзику участвовать в занятиях театрального кружка (ему тогда было 11 лет). Долго уговаривали… Наконец он согласился. Шла война, все его актеры ушли на фронт, и потому Фрунзик очень скоро получил роль. Ставили «Кач Назар» (популярную сказку о хвастливом неумехе – армянском Иванушке-дурачке). Фрунзик – в главной роли. А в клубе, естественно, весь наш Полигонный район – старики, женщины, дети…

Фрунзик, тогда уже известный среди нас, ребят, фантазер и выдумщиик, придумал такую эффектную мизансцену. Он верхом на осле выезжает на сцену. Потом пойдет проливной дождь и неуклюжий Назар упадет с осла. Наш друг Акоп должен был создать этот дождь – поливать из лейки. Крестьянин, который продавал на нашей улице мацони⁷, согласился на полчаса одолжить своего осла. И вот Акопа с большим трудом подняли наверх на руках и посадили под потолок. Фрунзик на осле выехал на середину сцены. Акоп стал поливать его с потолка из лейки. Но когда Назар-Фрунзик упал с осла, тот испугался и заорал что было мо́чи. Тут уж Акоп с перепугу и от неожиданности выпустил из рук лейку и упал с потолка на сцену. Осел совсем обезумел – продолжал орать и упираться. С большим трудом совместными усилиями актеров и зрителей осла удалось увести со сцены. А публику, падавшую со стульев со смеху, долго еще не могли успокоить.

Подрос младший брат Фрунзика Альберт (в будущем известный армянский кинорежиссер) и вслед за Фрунзиком потянулся в театр.

Мать всячески потакала сыновьям, гордилась их успехами и не пропускала ни одного спектакля – была самым строгим и самым эмоциональным зрителем. Она сидела с дочерьми в первом ряду и, затаив дыхание, наблюдала за всем, что происходило на сцене, за реакцией зрителя в зале, строго следила за порядком. Когда лузгавшая семечки в последних рядах молодежь чересчур веселилась или отпускала громкие реплики, Санам спускала дочерей с колен, вставала с места и решительно шла разбираться. Нередко она за ухо выводила бузотера из зала. Впрочем, обычно достаточно было одного ее грозного окрика, как расшалившиеся подростки замолкали или же пулей выкатывались на улицу. Случалось, что матери приходилось вмешиваться и в происходящее на сцене.

Фрунзик Мкртчян:

Есть такой рассказ у армянского классика Ованеса Туманяна – «Гикор»… Очень популярный… Дети и подростки играли его во всех ереванских дворах и на балконах. Мы поставили спектакль на сцене нашего районного клуба.

Гикор – армянский Ванька Жуков, деревенский мальчик лет восьми-девяти. Его играл мой младший брат Альберт. Мне досталась роль злого купца Артема, к которому отец привел мальчика на черную работу. По роли купец должен был поколотить Гикора. А мы с братом в тот день успели дома хорошенько поругаться, поэтому, как вы понимаете, я эту сцену играл с особым рвением.

От души колочу Альберта, и вдруг слышу громкий голос матери с первых рядов: «Не смей бить ребенка! Изверг! Он же тебе брат!» Тут такой был хохот в зале! Спектакль долго не могли продолжить.

Фрунзик с благодарностью вспоминает годы участия в любительских клубных спектаклях: «Здесь уже была настоящая сцена. Здесь впервые из зала на меня смотрели сотни глаз».

Фрунзик Мкртчян
Эй ты, Котовский!

Мое странное и непривычное для армянского уха имя не раз ставило меня в неловкое положение. Был, например, такой случай.

В клуб текстильного комбината меня сначала приняли рабочим сцены. Был я тогда робким, закомплексованным парнишкой лет 13–14 и восторженно относился к любой порученной мне работе. Все-таки Театр, хоть и не совсем настоящий! И вот округу облетела радостная весть – на нашей клубной сцене согласился выступить сам Грачия Нерсесян. Я, конечно же, принимал самое активное участие в оформлении сцены. Не знаю, по какой причине – вероятно потому, что я был тощий, долговязый и какой-то нескладный и больше других суетился, – великий актер обратил на меня внимание, подозвал к себе и спросил: «Парень, как тебя зовут?»

– Фрунзе, – ответил я.

Нерсесян переспросил меня: «Как-как?» А потом удивленно пожал плечами.

На репетиции, когда Нерсесян давал указания, я первым бросался их выполнять. В этот день мне выпала неожиданная радость – поручили сыграть небольшой эпизод без слов. Я был безумно горд, что выступлю партнером самого Нерсесяна.

Начали репетировать сцену, и вдруг Нерсесян зовет меня через весь зал:

– Эй ты, Котовский, поди-ка сюда!

Раздался дружный смех.

Я так и не понял – он перепутал мое имя или решил так надо мной пошутить. Но праздничное настроение было испорчено.

Где твоя родинка, Шушан?

Великий Папазян однажды сказал: «Загляни в замочную скважину в любую армянскую семью – увидишь неповторимый театр. Мы, актеры, всего лишь его жрецы, служители». Правда, я до сих пор не знаю, что это за сила такая, что это за магия, которая со сцены передается зрителям, вызывая то смех, то слезы.

Фрунзик Мкртчян

О находчивости и изворотливости юного актера и его умении мгновенно находить остроумный выход из любого положения и импровизировать текст есть множество рассказов, легенд и мифов. Вспоминают, например, такой эпизод. На той же любительской сцене играли спектакль по роману классика армянской литературы Ширванзаде «Намус» (в переводе означает «Совесть»). Эта неувядающая национальная драма – любимое и признанное народом произведение.

Печальная повесть о благородной женской душе, загубленной наговорами и ревностью, была создана на основе реалий и всё еще живых и хорошо знакомых зрителю суровых обычаев патриархальной армянской семьи, а потому близких и волнующих. Спектакль вызывал неизменный эмоциональный отклик зрителей.

Еще в 1926 году роман Ширванзаде стал сценарной основой первого армянского игрового фильма, снятого основоположником армянского кино Амо Бекназаровым. В последующие 30–50-е годы спектакль многократно ставился на сцене академического драматического театра армянской столицы. А в рабочих пригородах и селах его играли на балконах и во дворах лицедеи-любители.

Эмоциональные гюмрийцы приходили в заводской клуб, заблаговременно запасаясь платками, чтобы от души нарыдаться над горькой участью героини.

Ленинакан. Церковь Аствацацин. Основана в XIX веке

Забавно, что в пьесе Ширванзаде роль платка Дездемоны играла родинка на груди героини, о которой знал (или, вернее, должен был знать) только ее законный супруг и повелитель – Рустам.

Рассчитывавший на взаимность Шушан друг ее детства – коварный Сейран предал девушку, рассказав Рустаму об этой интимной подробности. Разгневанный Рустам убивает свою жену. Делает это на свой кавказский лад – закалывает кинжалом.

Фрунзик в роли Рустама, тощий и большеносый юнец с наклеенными усами и бородой неестественного цвета, вероятно, представлял собой весьма забавное зрелище. Однако это никому и в голову не приходило. Простой народ – благодарный зритель. Затаив дыхание, зал с нетерпением ждал заключительного акта спектакля – его последнего аккорда.

Вот наконец и трагический финал! Рустам в ярости бросает Шушан на колени и хватается за рукоятку кинжала. Неверная жена должна умереть!

Но… тут осечка! Да еще какая! Бутафорский деревянный кинжал отсырел и никак не хочет вылезать из металлических ножен ни в какую!

Фрунзик делает одно натужное усилие, другое… И всё безуспешно. На него испуганно глядит растерянная героиня. Незапланированная пауза затягивается…

Друг Акоп за кулисами уже в третий раз выбивает тремоло на сиденье опрокинутого стула, нагнетая трагическую напряженность ситуации. Друзья хватаются за голову. Провал! И тут на ум Фрунзику приходит Шекспир. Он низко склоняется к Шушан и хриплым голосом задает ей сакраментальный вопрос:

– Где твоя родинка, несчастная! Покажи родинку, Шушан!

Ошарашенная актриса соображает не сразу, а потом трясущимися руками начинает расстегивать кофту. Фрунзик приседает, как будто пытаясь разглядеть родинку. Это позиция удобней, и наконец ему удается выдернуть кинжал из ножен. Зритель доволен – толпа почитателей на улице долго не расходится. Спектакль на этот раз как-то особенно тронул за душу. А в театре все ну просто умирают со смеху.

Кончилась война, и отца по амнистии выпустили из колонии. Он пришел в ужас, узнав, что его сын не только учится актерскому мастерству, но и принят в профессиональный театр. Но сделать уже ничего не смог – Фрунзик стал городской знаменитостью.

Альберт Мкртчян:

Однажды отец пришел к Фрунзику на спектакль. Увидев его в зале, Фрунзик так испугался, что чуть не провалил выступление. Ждал страшных последствий.

Домой отец вернулся в тот вечер очень поздно, когда все уже легли спать. В темноте он долго смотрел на Фрунзика, потом снял ботинки и лег у него в ногах – как преданная собака… Утром он сказал Фрунзику: «Молодец! Ты очень хорошо играл». С тех пор он стал гордиться успехами сына.

С 17 лет Фрунзик стал работать на профессиональной сцене Ленинаканского театра имени Мравяна, продолжая одновременно учиться в драматической студии при театре. Правда, в тот первый год его чуть не выгнали из театра за очередную авантюру.

Театр бедствовал. Мизерную зарплату актеры получали от случая к случаю. Сборы со спектаклей были смехотворны. Только кончилась война, и годы всё еще были голодные. Да и кто бы стал платить за билеты в театр в славном городе Гюмри, где каждый кому-то сват и брат, а на сцене играют родственники или соседи!

Да что там актеры! Рабочие сцены приводили с собой ораву близких и просто знакомых людей – познакомить с актерами и показать, что с местными знаменитостями они запросто общаются, а то и выпить с ними стакан вина и получить автограф. Фрунзик решил спасти отчаянное положение театра и вот что придумал.

В спектакле «Семья преступника» итальянского драматурга Паоло Джакометти должен был играть скромный актер труппы Саак Папазян – однофамилец знаменитого артиста. По совету Фрунзика на афишах, возвещавших о премьере, крупными буквами написали, что в главной роли в спектакле выступит Папазян (при этом имя актера указано не было). Ваграм Папазян – легенда Армении и ее гордость. Прославленный Отелло, Макбет, Гамлет, игравший на многих европейских сценах. Спросите у продавца зелени на ереванском базаре, который и в театре-то ни разу не был, кто такой Шекспир или Шиллер. Он бодро и с готовностью ответит: «Знаю! Это мальчишка с соседней улицы». И, надо сказать, попадет в точку. А вот Ваграм Папазян – это совсем другое дело! Тут вы услышите подробную его биографию с перечнем всех наград и всех стран, в которых прогремело имя великого армянина. Можно понять восторженно-пристрастное отношение народа к своим кумирам, чьи имена выводят его за пределы его маленькой страны.

Так вот, в Гюмри прошел слух – к ним приезжает сам Ваграм Папазян! Как тут быть?

Соседей и родственников у великого актера в Гюмри не было. И тут билеты (простые квадратные куски коричневой бумаги с печатью театра) стали буквально рвать из рук. Кассу пришлось закрыть за день до премьеры.

У входа в театр толпился народ. Многие зрители с билетами на руках так и не смогли попасть на спектакль.

Только когда на сцене появился Саак Папазян и произнес первую реплику, до зрителей дошло, что их надули, и они так возмутились, что выбежали на сцену разбираться с самозванцем. Бедного Саака актеры едва сумели вырвать из рук разъяренной толпы и вывести через черный ход.

После этой истории Саак Папазян долгое время не показывался на сцене. И Фрунзика еле отстояли…

Просто к тому времени замены ему в театре уже не было. Однако шутки шутками, а вскоре стало очевидно – на сцене провинциального театра набирает силу большой, самобытный талант. Зритель стал ходить в театр «на Фрунзика». Покупая билеты, спрашивали: «А Фрунзик будет играть в этом спектакле?»

Фрунзик Мкртчян:

Как-то одна милая и очень доброжелательная актриса, увидев меня, со вздохом заметила:

– Этот парень когда-нибудь смотрел на себя зеркало? Присутствовавший при этом Вагарш Вагаршян⁸ отпарировал: «Будущее покажет. Не он будет смотреть в зеркало, а вы будете доставать билеты, чтобы на него посмотреть».

Выяснилось, что балагур и заводила с непривычным именем и, как бы сегодня сказали, «неформатной» внешностью, профессионально ответствен, в то время как многие актеры любительского театра привыкли работать «тяп-ляп – и роль готова». Все, что делает этот молодой актер, он делает выкладываясь до конца, стараясь вникнуть в самую суть роли. Отдает душу зрительному залу, и зал отвечает ему взаимностью.

«Неформатная» внешность ему не мешает. Скорее наоборот. У него массивный, большой нос, как бы продолжение лба, но зато мягкая и добрая улыбка, открытость и неподдельная искренность ребенка, завораживающий, с хрипотцой голос, способный с полушепота, с тончайших лирических нюансов свободно переключаться на обертоны мощного баритона.

В театре ему поначалу поручают лишь коротенькие эпизоды. Но для Фрунзика на сцене с самого начала не существует проходных, несущественных работ. Он выразителен и искрометен, ярок и запоминаем даже в самой крошечной роли. Умеет находить точную, выразительную краску – в жесте, в позе, в выражении глаз – и сразу становится заметным, выделяясь даже из массовки. Его появление на сцене неизменно вызывает оживление в зале.

Сначала Фрунзик осваивал микроскопические роли: немецкий солдат в «Молодой гвардии», солдат в «Гамлете», один из гостей в «Из-за чести». А всего лишь через каких-то пару лет он уже Труффальдино («Слуга двух господ» Гольдони), Хлестаков («Ревизор» Гоголя) и главный герой Сагател («Из-за чести» Ширванзаде). Не правда ли, впечатляет?!

Яркое комедийное дарование Фрунзика, острая, гротесковая выразительность его пластики (всё на поверхности и очевидно) обеспечивают ему признание зрителя и интерес профессионалов-режиссеров.

Перекресток улиц возле кинотеатра «Октябрь» в Ленинакане всегда был местом, где назначались свидания и встречи

Фрунзик Мкртчян
Жизнь – это театр

С раннего детства я жил театром. Устраивал спектакли на лестничной клетке своей коммунальной квартиры в Гюмри. Потом устроился рабочим в фабричном клубе. На сцену попал случайно. Не хватало людей в массовке.

Действие спектакля «Намус» происходит в Дагестане. Когда я увидел на сцене людей с обнаженными кинжалами, со страху влез под стол. Это был позор…

Однако моя непосредственная реакция показалась зрителю забавной, и я ушел со сцены под общий смех и аплодисменты. Так я стал членом труппы. В клубе ставили что попадется под руку.

Быстро и без особого напряга. «Намус», «Ануш», «Шахнаме», «Ревизор», «Пепо». А в 1947 году меня пригласили в Ленинаканский государственный театр. В первом спектакле я был одним из рабов, которые на своих плечах выносили шатер с Шамирам (Семирамидой). Это была, скажу я вам, непосильная ноша. Исполнительница главной роли Толмасян была довольно упитанной, а я страдал от постоянного недоедания.

Первую свою реплику, всего несколько слов, я произнес от имени какого-то безымянного фрица в спектакле «Молодая гвардия». Меня похвалили. И я был очень горд. Потом я с удовольствием и легкостью брался за любую роль. Иногда играл несколько ролей в одном спектакле. И только когда стал обучаться в театральной студии, понял, что ничего не умею и что поощрительные слова были авансом на будущее, не более.

Впервые я почувствовал, что значит входить в образ, когда сыграл Хлестакова.

И тогда я стал проявлять особый интерес к ролям, в которых комическое совмещалось с драматическим. А это уже была сложная творческая задача, которая требовала подготовки и мастерства. К этому нужно было идти длинной дорогой. И я пошел по ней…

Хроника 1953–1973

1953

Принят в Ереванский академический театра имени Сундукяна.

1954

Принят на второй курс Ереванского театрально-художественного института. Учеба в институте и участие в студенческих спектаклях. Живет в общежитии института.

1955

Съемки в короткометражных фильмах.

1957

Женится на молодой актрисе Донаре Пилосян.

Становится одним из ведущих актеров Ереванского академического театра имени Сундукяна.

Переезд матери, сестер и брата в Ереван.

Всей семьей поселяются в новой квартире на улице Комитаса в Ереване.

1959

Рождение дочери Нунэ.

Активно снимается на киностудиях Еревана, Москвы и Одессы. Первый полнометражный кинофильм с его участием – «Парни музкоманды» (Арсен-Кулак, «Арменфильм»).

Снимается в кинофильмах: «Айболит-66» (Грустный пират, «Мосфильм») «Кавказская пленница» (Джабраил, «Мосфильм»).

1961

Смерть отца.

1971

Получает звание народного артиста Армянской ССР.

1972

Рождение сына Ваагна.

Получает звание заслуженного артиста Дагестанской ССР (за роль Бекира в фильме «Адам и Хева»).

1973

Окончание съемок в фильме «Мужчины» («Арменфильм»).

Часть II
Вверх по склону

Фото Г. Тер-Ованесова

Зачем артисту политэкономия?

Фрунзик стал нашим талисманом. Все спектакли с его участием имели шумный и заслуженный успех. Все поняли – это самородок, уже сложившийся актер.

Вилен Захарян

Молодого артиста Фрунзе Мкртчяна принимают на работу в Ереванский академический театра имени Сундукяна. Вскоре он становится студентом второго курса Ереванского театрально-художественного института. Позади голодное детство, первые успехи на профессиональной сцене. А пока – очень скромная жизнь в общежитии и частые поездки в Ленинаканский театр, где идут спектакли, в которых его пока некем заменить.

Вилен Захарян⁹:

На второй курс актерского факультета, которым руководил прекрасный актер и педагог Вагарш Вагаршян, пришел ужасно невзрачный и худой парень из Ленинакана.

Надо сказать, наш курс не очень-то блистал талантами. И занятия наши напоминали игру нерадивой футбольной команды, которой не хватало форварда для удачной и красивой игры.

Помню, как Фрунзик в первый раз пришел на урок сценического движения – такой потешный, тощий и в длинных черных трусах. По залу прокатился смешок. Но уже через минуту мы, как зачарованные, любовались его необыкновенной, врожденной пластикой…

С приходом Фрунзика всё как-то сразу преобразилось. Теперь на наши спектакли сбегалось всё студенчество института. Мы стали ездить с гастролями по всей Армении. Везде был успех, в основном благодаря этому парню из Ленинакана.

Тогда ему было только 23 года, но выглядел он старше, наверное, из-за двух очень глубоких морщин у рта. Я думаю, именно они придавали его лицу некую «старческую» мудрость. Был он худ, довольно бледен, невероятно подвижен и удивительно пластичен. Глаза его, такие выразительные, искристые, но грустные, излучали доброту и казались мокрыми, влажными.

Но самым замечательным в его лице был нос. Великий нос, могучий, неповторимый. Он знал силу своего носа, силу его воздействия на зрителя. Потому, когда много лет спустя кто-то предложил ему пластическую операцию, он удивленно произнес: «Зачем? Вся прелесть моего лица в нем».

Фрунзик стал нашим талисманом. Все спектакли с его участием имели шумный и заслуженный успех. Все поняли – это самородок, уже сложившийся актер. Может, поэтому по всем предметам, кроме актерского мастерства, он учился плохо, то есть присутствовал, конечно, на занятиях, но… острил, хохмил, рассказывал анекдоты и делал нас соучастниками своих маленьких спектаклей.

Фрунзик никак не мог понять, зачем актеру знать марксизм-ленинизм или, к примеру, политэкономию. Кстати, именно из-за этих предметов он получил диплом не по окончании института, а только через несколько лет, будучи уже народным артистом.

Фрунзик Мкртчян
О пользе чтения

В школе я учился во время войны. Сорок человек в классе. Вечером дома мы и уроков-то не успевали толком приготовить – сидели в темноте. Рано ложились спать. Было не до чтения. Зато я стал много читать в институте. Хоть и поздно стал читать, но буквально запоем.

В Ереванском театрально-художественном институте было много всякого интересного люда – художники, скульпторы, режиссеры… Собирались, делились впечатлениями о книгах, фильмах, спектаклях. Спорили иногда до утра. Я постепенно так стал к ним подбираться. Сидел сперва тихо и только слушал. Стеснялся своей необразованности. Потом стал их догонять. Начал самостоятельно изучать философию. Читал по ночам. Сократ, софисты, Гегель, Ницше – всё это произвело на меня огромное впечатление. Я делал для себя удивительные открытия и почувствовал, как границы моего маленького национального мира постепенно начинают расширяться.

К двадцати годам уже знал наизусть очень многое из Шекспира. Не говоря, конечно, о стихах наших поэтов – Ованес Туманян, Аветик Исаакян… Всё это еще тогда поселилось во мне навсегда. Очень многое я нашел для себя полезного у Уильяма Сарояна. Его человечность, его гуманизм, его философия жизни… Мне всё это очень близко.

Я считаю, нашу душу разрушили линотипы. Все печатают, печатают, печатают. Быстро… Пулеметной очередью… И без разбора. Не жалеют бумаги… Вот в древние времена были манускрипты. Кто бы стал столько писать от руки и на пергаменте? Слишком дорого и долго.

Зато сейчас прилавки магазинов ломятся от книг. Откроешь книгу – всё слова, слова, слова… А для сердца, для души – ничего… Пусто. Редко когда бывают большие праздники чтения. Литературы хорошей очень мало – Грант Матевосян, Уильям Сароян, Айтматов… Вот это писатели!

В последние годы меня всё больше тянет к мемуарной литературе. И тут мне интересны не столько факты жизни отдельных известных людей, сколько то, как они излагаются… В какой образной системе.

Меня, например, разочаровала автобиографическая книга моего любимого Чаплина. Он очень точно дает хронику своей жизни. Подробно, последовательно излагает факты, события. А мне гораздо любопытнее было бы узнать о его личном отношении к этим фактам. Как преломляются они в сознании художника. Ведь в этом ключ к тайне его творчества. Удивительно, но почему-то иногда короткий рассказ необразованного деревенского старика может дать мне больше, чем подробное жизнеописание в книге.

В свое время ошеломляющее впечатление произвел на меня Маркес. Я всё удивляюсь – как это он умудрился охватить в своих произведениях все легенды ХХ века? К тому же и все шекспировские страсти, все сюжеты мировой драматургии! Знакомство с произведениями такого широкого диапазона, с таким охватом эпохи дает богатую пищу воображению художника.

Отторжение Фрунзиком советских политологических дисциплин не мешало постоянному росту сценического мастерства. Его роли в Ленинаканском драматическом и студенческом театрах не могли быть незамеченными театральной общественностью. В драматическом театре имени Сундукяна в то время творили прославленные мастера армянской сцены – Ваграм Папазян, Сос Саркисян, Грачия Нерсесян.

Меркуцио

«Ромео и Джульетта»

У. Шекспир.

Театр им. Сундукяна

Через год актер и сам стал полноправным членом труппы. Была, конечно, в этом и определенная доля его величества Случая, но и дарование Фрунзика было очевидным.

За несколько лет ему удается встать вровень со своими выдающимися коллегами.

Руководил театром выдающийся режиссер Вартан Аджемян, которого Фрунзик называл своим учителем.

Хорен Абрамян¹⁰:

Когда Фрунзик появился в нашем ереванском театре, я спросил его: «Ты что заканчивал?» – он, не моргнув глазом, ответил: «Музыкальный техникум по классу виолончели».

Когда я у наших оркестрантов попросил инструмент и попросил Фрунзика что-нибудь сыграть, он, отчаянно жестикулируя, закричал: «Зачем я буду играть, у меня есть бумага, что я учился…» Тогда мы вместе долго смеялись, и я стал звать Фрунзика Виолончелистом.

Мы постоянно друг друга разыгрывали. Во время съемок старались уйти подальше друг от друга, иначе серьезно работать не удавалось. Даже на похоронах мы заранее договаривались, кто где будет стоять… Удержаться от подколок ни один из нас не мог. С творческих капустников, которые в театре нередко затягивались до утра, мы выходили на улицу и вытворяли такое!

Помню, хорошо выпившие, выкатились однажды в 5 утра на центральную площадь, где стоял огромный памятник Ленину и трибуна, и устроили свой парад… Там всегда находился дежурный милиционер, но Фрунзика это не смущало, отказать ему было невозможно. Он залез на трибуну и начал распределять всем роли. Один из нас был генеральным секретарем, другой – министром иностранных дел, третий – членом Политбюро. Фрунзик чаще всего изображал народ. На наши лозунги с трибуны он «из толпы» выкрикивал всякие ругательства… Когда милиционер хватал его за шкирку, он возмущенно восклицал на всю площадь: «Это кричал не я, а кто-то из демонстрантов!» Мог Фрунзик с криками и воплями остановить и поздний трамвай. Забравшись на крышу, он изображал Ленина на броневике.

Как только Фрунзик появился у нас в театре, он сам начал рассказывать всем анекдоты про свой нос. И через неделю все перестали замечать, какой такой нос у Мкртчяна… Он очень серьезно заявлял, что вовсе не считает, что у него большой нос, а наоборот, нередко удивляется, почему, видите ли, носы у других такие маленькие. Между прочим, расписывался Фрунзик весьма своеобразно: ставя автограф, он буквально одной линией прописывал-вырисовывал свой профиль с массивным носом… У Фрунзика нос даже не был большим, просто он у него начинался не оттуда – с самой середины лба.

Он был актером до мозга костей… Мы, коллеги, стояли за кулисами, смотрели и ждали, что нового он сегодня сделает в роли. Мы знали: он обязательно станет импровизировать и это будет гениальная импровизация. Поразительно, какая у него была находчивость. Он мог рассмешить целый зал. Я помню его спектакли, которые начинались гомерическим хохотом в зрительном зале, и этот хохот не смолкал всё представление. Вообще Фрунзик был удивительным человеком – день начинал с песни и, казалось, был счастлив.

Фрунзик Мкртчян:

В театре имени Сундукяна осуществляли постановку пьесы Г. Фигейредо «Лиса и виноград», в которой роль Эзопа блестяще исполнял Вагарш Вагаршян. По его рекомендации меня, студента театрального института, взяли дублером на эту роль. Не знаю, что это – счастливый случай, везение… Если это так, значит, мне везло с самого начала моей актерской карьеры. Меня приняли в театр даже без диплома об окончании вуза.

По рассказам брата, после первого же спектакля его учитель Вагарш Вагаршян подошел к Фрунзику, поцеловал и уступил ему роль Эзопа.

Арсен-Кулак. Генрих Малян

В 1956 году Фрунзик впервые снялся в кино. По правде говоря, вряд ли можно считать дебютом тот микроскопический эпизод в фильме Александра Роу «Тайна горного озера».

Фрунзик Мкртчян:

Мой первый опыт в кино принес мне большое разочарование.

Я так мечтал о кино, что готов был сниматься в массовке, лишь бы только увидеть себя на экране. Но к киностудии «Арменфильм» меня и близко никто не подпускал. Говорили – некиногеничен. Внешностью не вышел. Знаменитый советский сказочник, кинорежиссер Александр Роу снимал в Армении фильм «Тайна горного озера». Вместе с ребятами, институтскими товарищами, я пришел посмотреть, как проходят съемки, и попал в массовку. Снимали сцену, в которой комсомольцы помогали геологам-разведчикам разгребать каменные завалы. И вдруг ассистент режиссера, обращаясь к нам, к массовке, спрашивает: «А ну-ка, кто подымет этот камень? Смотрю – на дороге лежит огромный булыжник, надо поддеть его ломом и сбросить вниз в овраг… И камера на него нацелена… Я сразу вызвался: дайте я! И первым схватился за лом. Ну, думаю, теперь я непременно попаду в кадр.

Булыжник – здоровенный, а я, дитя войны, был далеко не Голиаф. Мне никак не удавалось его сковырнуть с места. Пришлось попотеть. Наконец под прицелом киноаппарата я поддел камень ломом и скинул его в пропасть. Камера продолжала работать. И я остался стоять, выпрямившись во весь рост, с ломом на плече. Получался эффектный кадр на фоне синего неба… Конечно, я всюду растрезвонил, что меня сняли в кино. Посмотреть на меня в кинотеатр пришли мои друзья и родственники. Вот прошла добрая половина фильма, а знакомого мне эпизода всё нет и нет. Друзья то и дело тянут меня за рукав: где же, мол, и когда наконец. Уже ближе к финалу появляется знакомый пейзаж – каменный завал на дороге… Вот, говорю… Сейчас! Смотрите! Вот он – я! И действительно, в кадре появляется моя нога… Левая… И всё… Оказалось, оператор снимал мою ногу и камень на дороге. С тех пор в народе родилась такая шутка: Фрунзик вошел в кино левой ногой, но она оказалась для него счастливой.

Он уже был одним из ведущих актеров театра имени Сундукяна, но армянский кинематограф как бы не замечал его. В 50-е годы, в эпоху совкового глянца, внешность Фрунзика считалась для кино не особенно подходящей, однако количество поклонников и ценителей его таланта множилось. Его начинают снимать в короткометражном кино, в непритязательных заказных фильмах. Первый такой фильм «01–99» был снят по заказу ГАИ и рассказывал о незадачливом шофере, который выпил раз, выпил два и потом попал в ДТП. Банальный агитационный фильм о том, что нельзя пить за рулем. Однако Фрунзик сумел сыграть эту маленькую роль так, что имя его героя Гарсевана стало в Армении нарицательным. Им стали называть всех водителей-выпивох. Короткометражка открыла для армянского кино неповторимый комедийный талант Мкртчяна.

Пьяный Гарсеван

Кадр из кинофильма «01–99»

Кино, как путеводная звезда, которая еще в детстве зажглась в тесной будке клубного киномеханика, уверенно и властно поведет его за собой и станет второй его ипостасью.

Полноценный кинодебют уже известного молодого актера армянской сцены Фрунзика Мкртчяна состоялся в 1960 году в фильме Генриха Маляна и Генриха Маркаряна «Парни музкоманды».

Здесь он сыграл роль уличного музыканта тромбониста Арсена по прозвищу Кулак.

На кинематографическом Олимпе фильм был встречен достаточно прохладно. Хотя по всем своим параметрам вроде бы вполне соответствовал популярной в те годы тематике историко-революционного фильма.

Кадр из фильма «Парни музкоманды»

Редакторы в Госкино сдержанно похвалили молодых авторов за «правильный» выбор темы и за то, что «динамика бурных революционных событий оттеняется в фильме картинами бедственного положения населения, терроризированного дашнаками¹¹» (действие происходило в Армении в начале 20-х годов, во время кратковременной власти дашнаков). А о героях и актерах – ни слова. Что-то было в них не то… Что-то чудилось непривычное, а потому и подозрительное.

Кинематографическому начальству пришлись по вкусу только фарсовые эпизоды, в которых дашнаки встречают своих покровителей из стран Антанты.

Тут откровенное комикование – суетливая беготня и восторженный экстаз дашнакских руководителей, крупные планы искаженных подобострастной улыбкой лиц, экзальтированные дамы, в восторженном приветствии свисающие с балконов и т. д. и т. п.

Теперь можно смело утверждать, что вовсе не эти изобретательно выполненные фарсовые сцены и карикатурные персонажи из «их» мира и никак не идеологическая подоплека обеспечили фильму долгую жизнь. Всё это безвозвратно ушло со временем.

А фильм и сегодня не сходит с экранов кинотеатров в Армении. Прошло много лет, прежде чем были наконец по достоинству оценены те бесспорные удачи фильма, так смутившие ранее кинематографических чиновников. В одной из таких запоздалых рецензий читаем: «…персонажи картины освобождены от известной ходульности, выспренности, свойственной героям историко-революционных фильмов предыдущих лет». Молодому кинорежиссеру Генриху Маляну удалось снять настоящее народное кино, прославившее военных музыкантов.

В режиссерском дебюте Маляна играют молодые актеры, не успевшие обрасти штампами. После долгих лет застоя в армянском кино появился наконец подлинно народный фильм. И герои его – молодые ребята, свои, что называется, в доску. Зритель сразу же оценил их и принял – они ведь такие же, как мы, заводные, дурашливые, веселые, малахольные и недотепистые. А фильм этот – непритязательное, забавное повествование о похождениях веселой уличной шпаны. Такие Дон Кихоты гюмрийских улиц с мушкетерскими замашками и девизом «Один за всех, и все за одного».

«Парни музкоманды» – веселый фильм с шутками, гэгами, розыгрышами и запоминающейся музыкой. Кино об уличных музыкантах, одетых в выброшенные на свалку отрепья старых армейских гимнастерок. И, как полагается в такой дружной стае, у каждого свое меткое прозвище соответственно характеру: Весельчак, Плакса, Профессор, Дьяк, Молчун, Цыпленок… И, конечно, вожак с непререкаемым авторитетом – Арсен-Кулак.

Вот, например, такое удивительное свидетельство огромного народного признания фильма и его долгой жизни на экране. Спустя 50 лет после выхода фильма военным музыкантам в современной Армении вместе с воинскими званиями присуждают… имена персонажей «Парней музкоманды». По свидетельству главного военного дирижера и начальника военно-оркестровой службы Вооруженных сил страны подполковника Армена Погосяна, «музыканты – народ с юмором, а значит, без своего Чуто (Цыпленок), Дмбуза (Кулак) Арсена или Цолака Дарбиняна им никак не обойтись». На военных парадах солдаты маршируют под музыку из любимого фильма. Ее постоянно насвистывают мальчишки на улицах Еревана и Гюмри.

Кадр из фильма «Парни музкоманды»

В фильме в полной мере проявилась ненаигранная, непридуманная, истинная народность дарования Фрунзика. И еще одно важное замечание. После появления на экране Фрунзику захотелось попробовать поиграть в «чаплиниану», по-чаплински поработать с деталями, предметами, с партнерами… И это ему удается. Он, может быть, единственный раз за свою кинематографическую карьеру играет роль лидера, которому беспрекословно, по одному свистку, по движению бровей подчиняется его команда. Однако очень скоро выясняется, что лидер тут другой – большевик Дарбинян. А Кулак, он и есть кулак – сильный, бестолковый и добродушный увалень. Рубаха-парень. Такое двойное дно характера.

Фильмом «Парни музкоманды» впервые в полый голос заявил о себе молодой, талантливый режиссер нового поколения Генрих Малян. Забегая вперед, скажем, что последующие фильмы Маляна – «Треугольник», «Айрик», «Мы и наши горы», «Наапет» – стали крупнейшими явлениями современной армянской культуры.

Армянский кинематограф обязан Генриху Маляну значительным расширением своего горизонта и приобщением к творчеству выдающихся современных прозаиков Гранта Матевосяна, Рачии Кочара, Агаси Айвазяна. Молодая режиссура стала предъявлять новые, строгие требования к литературному первоисточнику, к сценарию. В диалогах появились полутона, подтекст, что помогало актерам психологически нюансировать роли.

Генрих Малян не только привел в кино актеров, уже заявивших о себе на армянской сцене. Он открыл и совершенно новые актерские имена, среди которых первое место занял Фрунзик Мкртчян. И, как уже говорилось выше, с Фрунзиком Генрих Малян снял свои лучшие фильмы.

Вторая попытка

В нем всё время была эта жажда иметь уют и дом, очаг и семью, свить свое гнездо.

Сос Саркисян

Фрунзик обладал особенным, редким сочетанием волнующей искренности и «ни на кого непохожести», которое делает некрасивых в традиционном понимании людей неотразимыми. Тут еще и природное остроумие, и мощный эмоциональный заряд, вызывавший ответную волну, и какой-то особый мужской шарм… Поклонницы ходили за ним табунами. Ловили каждое слово. Объяснялись в любви. Писали восторженные письма.

Вскоре после приезда в Ереван Фрунзик женился на девушке по имени Кнарик. Этот первый брак оказался неудачным и очень быстро распался, не выдержав испытаний суровым бытом. Фрунзик жил в общежитии, и доходы его были весьма и весьма скромными. После этого у актера, конечно, были романы. Но свой успех у прекрасного пола он никогда не афишировал. Не участвовал в популярных в актерской среде «охотничьих рассказах», считая это занятие недостойным мужчины. Всегда помнил – подобные откровения в традиционной армянской среде могут бросить тень на репутацию женщины, повлиять на ее дальнейшую судьбу. Не вводил в курс своей личной жизни даже брата, с которым был очень близок.

– Удивительно, но к такому, казалось бы, некрасивому мужчине женщины просто липли, – вспоминает Георгий Тер-Ованесов¹². – Причем независимо от их возраста. Но, как настоящий джентльмен, все свои любовные похождения он держал в тайне. Хотя романов на его век выпало немало.

На серьезные чувства Фрунзика подтолкнула свойственная его натуре непоколебимая, постоянно мучившая страсть к покровительству. В общении с человеком незащищенным, беспомощным у него возникало моментальное чувство сострадания, инстинктивное желание подставить плечо. Со свойственными многим крупным талантам простодушием и доверчивостью он часто видел в человеке обычном что-то необычное, особенно для него привлекательное, чего никак не могли разглядеть другие. Чаще бывало – попадал в самую точку. Но случались и горькие промахи, за которые приходилось расплачиваться. И тогда он безропотно нес свой крест.

С Донарой, невысокой, миниатюрной кареглазой девушкой, Фрунзик встретился в вестибюле Ереванского театрального института. Она стояла у двери приемной комиссии, растерянно оглядывалась по сторонам и нервно теребила растрепанную, распадавшуюся на страницы книгу. Книга упала на пол. Проходивший мимо Фрунзик остановился и поднял ее. Девушка испуганно взглянула на него лучистыми глазами. Фрунзик заметил выражение обреченности на ее лице. Она была похожа на загнанного зверька, готового моментально сорваться с места и убежать. Словно она наперед знала – вступительный экзамен непременно завалит. Было в этом испуганном трепете что-то трогательное и привлекательное, что заставило Фрунзика задать самый традиционный в этих краях вопрос: «Девушка! А ты откуда?» Оказалось, Донара из Ленинакана. Конечно, она сразу узнала Фрунзика. Он тогда уже был популярен в ее родном городе. Землячка – это святое… Да еще такая хорошенькая! Немедленно родилось желание помочь. Педагоги театрального института были друзьями и партнерами по сцене.

И Фрунзик помог. Как оказалось – не зря. Донара очень скоро проявила себя как одаренная актриса – яркая, темпераментная, эмоциональная… Правда, еще в студенческие годы коллеги заметили некоторую чрезмерность, болезненность этой слишком открытой эмоциональности. Но Фрунзика это не смущало – он ведь и сам был во всем чрезмерен.

– Донара могла, казалось бы, ни с того ни с сего расплакаться, обидеться без всякой видимой причины, убежать и долго потом не разговаривать. Очень была импульсивная, – вспоминает друг Фрунзика кинорежиссер Нерсес Оганесян. – Фрунзик стал встречаться с Донарой, и они очень скоро решили пожениться. Мы, его друзья, тогда пытались отговорить его, но он не слушал.

Сос Саркисян:

Я его отговаривал, отговаривал и отговаривал… Ничего не поделаешь, это свершилось, я ее принял. Она была талантливым человеком, очень красивым. В нем всё время была эта жажда иметь уют и дом, очаг и семью, обустроить всё. Он ходил, покупал всё для дома. Мог купить ковер, подушку, стулья, он обставлял квартиру, он старался свить свое гнездо.

Вскоре Фрунзик и Донара поженились. В 1957 году семья Фрунзика обменивает ленинаканскую квартиру и переезжает в Ереван. Мушег к тому времени оставил семью. Фрунзик с женой поселились вместе с переехавшими родственниками в квартире на улице Комитаса.

В 1959 году у молодой пары родилась дочь Нунэ, и семья стала жить отдельно, переехав в двухкомнатную квартиру в центре Еревана на улице Абовяна.

В те годы творчество популярного актера, занятого в кино и в театре, хоть и не приносило доходов, допускавших роскошь и излишества, но вполне обеспечивало достойное существование. С нуждой было покончено.

Слуга Бармалея¹³

Фрунзик никогда не терял связи со своими друзьями детства и артистами Ленинаканского театра. Ленинакан, 1956

Фрунзик Мкртчян и Азат Шеренц (стоит крайний справа) с друзьями. 1960

Ф. Мкртчян, Г. Тер-Ованесов, Донара, оператор С. Исраэлян

Фрунзик и Донара с дочерью Нунэ

Ролан Быков:

О Фрунзике интересно думать, с ним интересно дружить. К нему интересно ходить в гости. С ним даже интересно быть просто знакомым. Он слишком грустный и слишком веселый человек. Я необъективен к нему. Я не могу быть к нему объективным. И не хочу. Ибо слишком люблю этого артиста. Этого человека. Фрунзик – это открытая душа и загадка одновременно. У него, как у великого актера, множество лиц. Он многолик. И я люблю их все. Он чудесен как актер и в человеческом плане настоящее чудо.

Утлый кораблик с красным крестом на белом парусе везет в Африку доктора Айболита и его верных друзей. Доктор торопится помочь бедным больным обезьянам. Но в дороге корабль вдруг атакует разбойничья троица – Бармалей и его подручные. Всё как полагается по средневековой пиратской традиции – шум-гам, залихватское гиканье и крики, лихой свист, и пистолетные выстрелы… Кинжалы, ножи, костюмы – всё как в той самой сказке дедушки Чуковского, горячо любимой, зачитанной до дыр. Но фильм о приключениях доброго доктора адресован режиссером-новатором Роланом Быковым детворе 1966 года, а потому основательно переработан и осовременен. И дело не только в том, что, например, Бармалей (Ролан Быков), передвигается по морю, оседлав стальную акулу на подводных крыльях, а два его помощника, Грустный пират – Фрунзик Мкртчян и Веселый пират – Алексей Смирнов, уцепившись за акулий хвост, следуют за ним, лихо балансируя на водных лыжах. В фильме впервые в нашем кино был использован вариоэкран, на котором формат кадра трансформируется, меняется по ходу фильма. Герои действуют то как бы внутри «картинки», то выбираются за ее пределы.

Два пирата: Грустный – Ф. Мкртчян, Веселый – А. Смирнов

Быков не просто завертел многоцветную карусель веселого зрелища, в котором смешались кино, театр, балаган, цирк, эстрада, но еще и сумел зашифровать в нем намеки на реальные социальные явления, перебросил потаенные, но вполне различимые мосты в современность.

Вспомните хотя бы песню «Нормальные герои всегда идут в обход…» В исполнении Бармалея-Быкова и его пиратов она удивительно напоминала модель социального поведения «гомо советикус». А песня Айболита-Ефремова «Это даже хорошо, что пока нам плохо» мгновенно облетела всю страну и стала кухонным шлягером интеллигенции конца шестидесятых годов. Так что выражение «сказка ложь, да в ней намек» – это о фильме Ролана Быкова «Айболит-66».

Ролан Быков:

Я очень горжусь в душе тем, что как бы открыл его для большого кино.

Я тогда искал исполнителей на основные роли в картине «Айболит-66».

Проблема состояла в том, чтобы найти двух масочных актеров: грустного слугу и веселого слугу. Когда я увидел этот профиль, эти огромные глаза, то сказал: «Без грима, без грима!» Мы познакомились, я пригласил его в картину. Он был взволнован. Интеллигентно сказал: «Ну, это надо как-то отметить».

Он стоит около номера: «Мы вас ждем, ждем… Где вы?» Я отвечаю: «Кто ждет? Я пришел в ресторан – вас не было». На что он удивляется: «Какой ресторан? На Севан! Там нас ждет пара моих приятелей – вы не против?» «Конечно», – говорю.

Но когда мы сели в переднюю машину, за нами поехал еще десяток «Волг». Со свистом приехали на Севан.

Я не знал, что он такой любимец зрителя. И когда он вошел, сказал: «Где оркестр?» Ему ответили: «Знаешь, чехословацкая делегация…»

«Что же, я хуже?» – возмутился Фрунзик и вошел в ресторан. И оркестр спустился!

Экзотический пиратский быт-колорит, перипетии потешного преследования, фееричное появление на экране трех коварных, но безалаберных и бестолковых разбойников уморительно смешны. Смех этот неизменно сотрясает зал при каждом появлении Грустного пирата, слуги Бармалея – Фрунзика Мкртчяна.

В быковском карнавале шутов и белых клоунов маска Фрунзика, пожалуй, самая сложная, самая неподражаемая. Герой Мкртчяна удивительно глуп и простодушен и в той же степени старателен и педантичен, а потому особенно нелепыми и смешными оказываются все его поступки. Он вроде как на стороне Зла – подручный Бармалея. Но печальный брюнет с огромным уныло повисшим носом и какой-то нечеловеческой, собачьей тоской во взгляде вызывает в зрителе необъяснимые сочувствие и симпатию.

Мкртчян ищет и находит мотивы, объясняющие поступки его героя. Иначе он вообще играть не может. Аргументация – прежде всего. Даже когда гротеск, когда откровенная игра, когда зал постоянно взрывается хохотом. И даже надев маску клоуна, он никогда не допустит, чтобы смех в зале был только ради смеха.

Может, Господь всё же отпустил на долю его героя хоть какую-то толику доброты и интеллекта? Может быть, попади он в приличную компанию, под начало доктора Айболита, он тоже был бы ласковым и добрым? Но судьба свела его с мелочным, властолюбивым, раздражительным и злым диктатором, а он, безвольный тугодум, привык подчиняться силе просто потому, что не успевает вовремя разобраться в ситуации и самостоятельно оценить ее. Он подчиняется Бармалею, но Зло ему претит. Такой получился у Мкртчяна Грустный пират.

Вот герой Фрунзика заметил: за прибрежным утесом прячется доктор Айболит, которого банда разбойников считала давно погибшим.

Он долго медлит с вопросом. Потом наконец недоуменно спрашивает:

– Это доктор?

– Доктор! Доктор! – злобно взвизгивает Бармалей.

– Но он же утонул! Как же так? – еще более недоумевая, растерянно произносит Грустный пират.

Хозяин грубо обрывает его:

– Выплыл, бандит! Давай, давай, бомбу!

– Но он же утонул, – тупо и упорно канючит пират.

– Давай бомбу, тебе говорят! – Бармалею хочется поскорее расправиться с Айболитом.

– А он там? – всё еще недоумевает Грустный пират с затаенной надеждой: может, ему все-таки померещилось? Грустному пирату очень уж не хочется участвовать в кровавой расправе.

Он поднимает с земли неразорвавшуюся бомбу и с радостной улыбкой протягивает ее обмершему от страха Бармалею – Ролану Быкову. Этой одной-единственной за весь фильм улыбкой Фрунзик словно приоткрывает свою маску, под которой таится доброе, человеческое.

Тем временем у Бармалея возникает новый план: не нападать на Айболита сейчас, когда он тут, рядом, за камнем, а идти в обход. Нормальные герои всегда так поступают. Грустный пират в отличие от строптивого Веселого не возражает Бармалею. Просто, как всегда, не успевает сообразить. В обход так в обход! А в глубине души надеется, что всё как-нибудь да обойдется без кровопролития. А потому еще раз робко, почти шепотом спрашивает Бармалея о докторе: «А он там?» Ну а в ответ получает пинок под зад и летит вверх тормашками.

Потом события развиваются своим чередом. Отряд, возглавляемый Бармалеем, горланя хором песню о «нормальных героях» и приплясывая, предпринимает обходный маневр. Грустный пират вместе со всеми очень покорно, проявляя завидные терпение и выдержку, одолевает болото вброд, чуть было не тонет в трясине и под конец, спасая Бармалея, делает ему искусственное дыхание.

Апофеоз фильма – бешеная, темпераментная пляска пиратов, достигнувших наконец-то берега Африки. Тут увалень и простак Грустный пират – Фрунзик старательно, необыкновенно пластично и забавно исполняет этот танец. Вместе со всеми он самозабвенно выкрикивает слова торжества: «Есть бандиты в Африке! Есть пираты в Африке!» Но почему-то на лице слуги Бармалея даже в эти минуты победной пляски, в минуты торжества над противником ни тени ликования и радости. Глаза Фрунзика-пирата наполнены тоской и печалью.

Мы всё-таки увидели и услышали, как Грустный пират хохочет. Но что это был за хохот! Рушится мост под ногами у нашего неудачливого героя. Грустный пират уже летел в пропасть и всё хохотал, хохотал… и не мог остановиться.

Так в финале, напоминая об условном характере действия, Ролан Быков возвращал «Айболиту-66» его подлинное измерение, измерение карнавальной игры.

Режиссер восторгался уникальным талантом Фрунзика и обдумывал дальнейшую перспективу работы с ним. Не хотел расставаться. Несмотря на то что «Айболит-66» был принят власть предержащими в штыки, Быков стал работать над второй серией, в которой роли Грустного пирата отводилось значительно больше места.

Во второй серии «Айболита» Бармалей пытается совершать добрые дела со словами: «Щас у меня враз все станут счастливыми, а кто не станет, того в бараний рог согну, сотру в порошок и брошу акулам!» При таком почти дословном цитировании большевистского лозунга «Железной рукой загоним человечество к счастью!» неудивительно, что идея была прикрыта еще на стадии сценария.

«Баранов – в стойло, холодильник – в дом» и путь к славе

Георгий Тер-Ованесов:

Дело было в середине 60-х годов.

Иду я как-то по коридору «Мосфильма» (приехал по заданию журнала «Советский экран»), навстречу мне – Фрунзик. То, что в Армении появился самобытный актер, к моменту нашей встречи я уже знал, как и то, что Леонид Гайдай подбирает актеров для «Кавказской пленницы». «Минуточку, дорогой, вы-то мне и нужны», – говорю. Тот опешил от удивления. Я тогда сделал первые фотопробы и «посватал» Мкртчяна на известную всем роль «лица кавказской национальности». Помните, как виртуозно Джабраил продавал собственную племянницу в жены товарищу Саахову?

Джабраил: Слушай, как тебе не стыдно? Обижаешь сиротку, у нее же, кроме дяди и тети, никого нету… Двадцать пять!

Саахов: Это ж неправда. Это ж неправда! Я высоко ценю твою уважаемую племянницу! Но всему есть предел, даа-а… Восемнадцать!

Джабраил: Послушай, ты же все-таки не козу получаешь, а жену. И какую! Студентка, комсомолка, спортсменка и наконец просто красавица! И за всё это я прошу 25 баранов! Даже смешно об этом торговаться!

Саахов: А-а-аполитично рассуждаешь, да… Аполитично рассуждаешь! Не понимаешь политическую ситуацию! Ты же видишь жизнь только из окна моего персонального автомобиля… Клянусь, честное слово! 25 баранов в то время, когда район еще не полностью рассчитался по шерсти!

Джабраил: А ты не путай свою личную шерсть с государственной!

Саахов: А я, между прочим, товарищ Джабраил, поставлен сюда, чтобы блюсти государственные интересы. Садитесь… пока.

Саахов: В общем так… 20 баранов, Холодильник «Розенлев»…

Джабраил: Финский?

Саахов: Финский… Хороший… И почетная грамота.

Джабраил: И бесплатная путевка?..

Саахов: …В Сибирь…

Джабраил: Ну, хорошо! (Бьют по рукам.) Значит, так: жених согласен, родственники тоже, а вот невеста…

Саахов: Ах, плохо… плохо мы воспитываем молодежь, нет серьезного отношения к браку.

Джабраил: А кто вообще спрашивает невесту? Мешок на голову и… фьюить!

«Кавказская пленница»

Эта сцена торга (а ее назубок выучил, просто разобрал на фразы советский зритель) получилась благодаря высшему актерскому пилотажу партнеров – «свободному полету» в стихии импровизации, умению интуитивно угадывать каждый последующий ход и создавать эмоциональное поле для ответной реакции… Вот он, дар актерского мастерства!

Фрунзик Мкртчян и Владимир Этуш, герои которых так отчаянно соревнуются в плутовстве, составили на редкость слаженную актерскую пару. Они играют на одной волне и на одном уровне актерского мастерства и при этом умудряются не скатываться на комикование, на подыгрывание зрителю, несмотря на уморительно смешной текст. А зал в это время взрывается гомерическим хохотом.

Фрунзик с легкостью воссоздал в этой своей главной сцене неповторимую атмосферу восточного рынка. С таким самозабвенным взрывным темпераментом, с такими ехидными подколками и подначками и с изысканным лукавством торгуются на рынке жители славного города Гюмри. Это искусство в крови у каждого гюмрийца. Купить не поспорив, не схватившись в острословии? Да такого там просто не может быть! Бьют по рукам только после отчаянного темпераментного спора – великолепно по-актерски сыгранной сцены.

Нина Гребешкова¹⁴:

Леонид Иович говорил: «Если у человека нет чувства юмора, если он не обладает самоиронией, если он к себе относится чересчур серьезно, надувает щеки – значит он просто дурак». К людям, не восприимчивым к шутке, не способным подмечать комическое в разных жизненных ситуациях, он как-то сразу терял интерес. Он ведь был комедиографом по призванию и воспринимал жизнь через призму своего дарования.

В «Кавказской пленнице» в роли «кунаков» (Трус, Балбес и Бывалый) Гайдай снимал уже хорошо сработавшуюся с ним троицу опытных комедийных актеров Вицина, Никулина и Моргунова («Пес Барбос и необыкновенный кросс», «Самогонщики», «Операция Ы и другие приключения Шурика»). На роль Джабраила Фрунзика настоятельно рекомендовали попробовать Гия Данелия и Ролан Быков, у которых он в том же 1966 году сыграл небольшие, но очень яркие эпизодические роли. Уже после первых дней пробных съемок Леня принял и оценил Фрунзика!

Тогда он мне сказал: «Это мой актер. Фрунзик – это просто подарок судьбы. Именно то, что мне нужно. Ему ничего не надо показывать, ничего не надо разжевывать, не надо изобретать детали. Он сам фонтанирует идеями. А какой пластичный, с какой самоотдачей работает! Как органично входит в образ… Живет своим персонажем, как дышит. Работать с таким актером – счастье. Ему нельзя мешать показами, указаниями. Объясни задачу, а потом стой и смотри, какие варианты он сам предлагает. И отбирай лучшие». Помните, когда обрадованный успешно проведенной операцией Джабраил докладывает Саахову о похищении невесты? Я наблюдала, как снимался этот эпизод. Он ведь крошечный… В сценарии была только одна реплика Джабраила. Он по телефону сообщает Саахову: «Всё в порядке, можно приезжать!» И кладет трубку. (В смысле – можешь забирать свою невесту.) Затем Джабраил подымает бокал вина, радостно хохочет и выпивает за свою победу. Такая, можно сказать, короткая информация по телефону. Вот, мол, невеста уже в доме жениха («а бараны в стойле, холодильник в доме»). Уже в процессе съемки Фрунзик придумал, а Леня одобрил решение этой короткой сцены. В фильме она выглядит так: Фрунзик произносит свою реплику, кладет телефонную трубку, подымает бокал, оглядывается (с кем бы тут чокнуться?) и удивленно замечает себя в большом зеркале. Он пытается на радостях пожать руку собственному отображению и натыкается на стекло… Снова подымает бокал, звонко чокается сам с собой в зеркале и торжествующе хохочет. Вот, мол, всех провел и остался в прибыли. И всё это – молниеносно. Эпизод укладывается в несколько секунд! Умение работать с окружающими предметами, комедийно обыгрывать их – великий актерский дар. Леня не любил экранного многословия, жестко ограничивал актеров в тексте. Считал, что в кинокомедии лишние слова только мешают зрительскому восприятию, как бы тормозят комедийный эффект. Всегда просил сценаристов поджать диалоги. Его режиссерская манера – острый ритм, быстрый темп, резкий монтаж – исключает всякое многословие. Реплики у него как репризы в цирке. Резкие и точные…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Младший брат Фрунзика, кинорежиссер.

Вернуться

2

Мгер – одно из основных имен армянского эпоса «Сасна црер». Так звали отца (Мгер Старший) и сына (Мгер Младший) главного героя – Давида Сасунского.

Вернуться

3

Мягкие кожаные туфли без каблуков.

Вернуться

4

Хлеб особой выпечки в форме плоской лепешки.

Вернуться

5

Переметная сумка.

Вернуться

6

Друг детства.

Вернуться

7

На Кавказе – простокваша.

Вернуться

8

Армянский актер, режиссер, драматург.

Вернуться

9

Кинорежиссер, однокурсник Фрунзика.

Вернуться

10

Армянский актер и режиссер.

Вернуться

11

Дашнаки – представители армянской политической партии Дашнакцутюн («Армянское революционное содружество»).

Вернуться

12

Фотохудожник, друг Фрунзика.

Вернуться

13

Использованы отдельные цитаты из статьи М. Тимченко «Мгер Мкртчян». «Актеры советского кино». М., «Искусство», 1974.

Вернуться

14

Актриса, супруга Леонида Гайдая.

Вернуться