Ольга Липницкая
Большая любовь майора Никитича

Глава 1

Марийка

“Сенькин петух орет?

Не. Ленькин.

Зараза, вечно расквохчется ни свет ни заря! Весь в хозяина!

Может, ему тоже что-нибудь подсыпать?

Снотворного, в смысле!

А что? Хозяину – бодрящего, петуху успокоительного…”

Ухмыляясь своей выдумке, поворачиваюсь на спину, потягиваюсь, открываю глаза.

Вот чувствуется, что осень.

За окном темень непроглядная, хотя уже пять…

Ладно. Пора начинать день. Поднимаюсь, накидываю на плечи свой красивый цветастый халатик.

Дел сегодня много.

В поле мне сходить и до города доехать… и…

Домик старенький, одноэтажный, но на кухне у меня над столешницей большое окно.

Выхожу из комнаты и замираю, любуясь, как над рекой зарево поднимается. Тени в комнате становятся серее, глаза уже хорошо различают привычные контуры…

Специально не включаю свет, чтобы любоваться розовыми всполохами на небе. Тянусь к крану, чтобы набрать стакан воды… Здоровое питание и все такое. Но моя рука погружается во что-то склизкое и… шевелящееся!

– А-а-а-а-а-а!!!

Ору на весь дом, пустой, к сожалению, дом!

Пячусь к стенке, туда где выключатель, шарю рукой, но тут со звоном вниз падают мои лопатки и поварешки!

Что за ерунда? Я же их даже не тронула? Или тронула?

Выключатель! Вот он!

Кухня озаряется вспышкой белого света, и лампочка тут же гаснет с характерным хлопком.

Но от того, что я успела увидеть, мне стало только хуже!

Вся кухня усеяна кишащей белой массой! Раковина, столешница, пол вокруг!

Хочу снова заорать, но тут мое внимание привлекает какой-то равномерный гул, сопровождающийся металлическим звоном…

Трясется! Все трясется! Посуда дрожит в шкафах, вилки и ложки, дребезжа, пытаются выбраться наружу, кастрюля, распахнув тумбу, вывалилась на бок! С плиты ко мне поехал чайник, из подставки вдруг взлетели ножи. В ужасе отпрыгиваю, ударяюсь о буфет и тут кто-то что-то накидывает мне на голову!

.

Никитич

“Майор Никитич очень любил рыбалку”.

Так бы я начал мемуары о себе. Люблю. Безумно. До дрожи в поджилках, влажных ладоней и замирающего сердца!

И даже не улов, а эту первозданную тишину, смешанную с девственной чистотой деревенской природы…

Носишься, бывало, по никогда не замолкающему городу! Весь в мыле, телефон раскален от звонков, зубы скрипят от напряжения, а ты…

Ты останавливаешься и думаешь, что все к черту! В выходные майора Никитича не будет! Уеду в деревню! Без связи!

И вот я стою с удочкой у самой кромки водной глади. Восходящее солнце подкрашивает алым редкую желтую листву кленов. Воздух прозрачен, легкая дымка стелется над рекой, нечастые всплески на воде дразнят и радуют.

Откуда-то издалека доносится мычание коровы, крики петуха, лай собаки. Нос щекочет запах прелой листвы, а сапоги уютно вязнут в прибрежной глине.

Тишина, спокойствие и умиротворение разливаются по груди, вызывая улыбку и довольный кошачий прищур.

И тут я слышу:

– А-а-а-а-а-а!!!

В этом крике ужас, отчаяние, паника!

И снова уже ближе:

– А-а-а-а-а-а-а!

И что-то мягкое и теплое врезается мне в спину!

“Ну вот и порыбачил!” – думаю я за пару мгновений до того, как мое лицо встречается с ледяной водной гладью!

.

Глава 2

Никитич

– Да ты охренела! Ты кто такая?! Ты! Ты!.. – трясу головой, словно увидел привидение.

Передо мной тетка в тонком халате и плетеной корзиной на голове!

Ловлю ее за руку, скидываю корзину…

– Ты? Марийка? Ты?

Замираю, забыв отряхнуться.

Склоняюсь, всматриваясь в сбившую меня с ног женщину.

Утираю воду с глаз!

Марийка!

Точно она!

Так, стоп… Давай постараемся смотреть в лицо, а не… Кхм… Точно Марийка!

Она вцепилась в меня побелевшими пальцами и дрожит, причем, кажется, не от холода!

– Й-й-й-й-а! Я! Только не Марийка…. – она смотрит на меня испуганно. – Мария я…

– Эт ты другим Мария, – расплываюсь в широкой улыбке, подхватывая под талию шикарную женщину, схватившую меня мертвой хваткой. – Мне ты всегда будешь Марийкой, – переставляю ее на сухой берег. – Или не узнала?

Я нагибаюсь к поваленному дереву, на которое бросил свой рюкзак, накидываю ей на плечи куртку.

– Ну? – стягиваю полы куртки так, чтобы было не видно грудь, наверное, шестого размера. – Представь меня без бороды и без седины! И на красном велике “Тисса”!

– Андрей! – округляет она свои и без того громадные глаза. – Андрюха? Соколовский! Ты?

– Я, – довольно выпячиваю грудь.

Но та, кого я привык звать Марийкой, вдруг меняется в лице, ее глаза сужаются, губы сжимаются в тонкую линию…

– Ах ты…. Значит, это ты?

Да что за черт? Что творится-то?

К счастью, тело, не думая, на автомате уворачивается от пощечины!

А в голове мелькает лишь одна мысль: “Вот так порыбачил!”

.

Марийка

– Поставь меня на место, я сказала! – вырываюсь, пытаясь пнуть этого громилу. – Поставь, где взял! – ухитряюсь шлепнуть его рукой по спине, но я в его куртке, которая мне сильно велика, поэтому удар получается так себе.

– Да ты обалдела что ли? – уворачивается он от очередного моего замаха и отскакивает в сторону. – Ты чего творишь! Двадцать лет не виделись, и на тебе!

– Двадцать лет не виделись? – рычу. – А вот то, что у меня там на кухне, это не ты? Любитель рыболов!

– И не любитель, между прочим! – обиженно сопит шикарный мужик, в котором я с трудом узнаю Андрея.

– Значит, точно ты! – шиплю ему в лицо. – Больше некому!

– Точно я что? – смотрит он на меня разъяренным, но пытливым взглядом.

В этом весь Андрюха!

Он умный! Всегда что-то придумывал! И всегда что-то коварное!

Я не знаю, как он устроил это шоу с посудой, но вот то белое, расползшееся по всему дому, это точно он! Больше некому!

Я ругаюсь, шиплю и плююсь, пытаюсь его пнуть! А он!

А он вдруг обхватывает меня в кольцо из крепких рук, прижимает к широкой груди…

– Угомонись и объясни, что на тебя нашло!

И мне вдруг совершенно не хочется больше брыкаться…

– Вон там, у меня на кухне, – смотрю на него жалобно. – Ты хочешь сказать, что это не ты?

.

***

– По-твоему, я спустя восемнадцать лет приехал в деревню, чтобы сделать вот это?

Мы стоим в моем доме, смотрим на кишащее белое месиво.

Это похоже на макароны! Как суповая трехминутка, только толстенькая. И… шевелится!

Эта масса кишит и медленно расползается по кухне!

И уже немного по коридору…

И…

О-о-о-ой…

Поворачиваюсь к Андрею, смотрю на его обалдевшее лицо. И, подавляя приступ тошноты, я вынуждена признать, что мысль идиотская!

– Слушай, ну… – сглатываю, отворачиваюсь. – Ну это ж ваши рыболовецкие штучки!

– Опарыши, – ухмыляется он, – оптовая партия! – вскидывает бровь. – Я наберу себе в ведерко?

– Да хоть всех! – ору, смахивая слезы.

– Не, всех мне много, – тянет он расстроенно, – их же даже не заморозить, – выглядывая в сенцы, – но убрать тебе помогу, а то, судя по твоему лицу, тебя сейчас сверху на них вывернет, тогда вообще кухню не отмоешь!

– Как романтично! – язвлю я.

– Ага! – довольно отзывается он из прихожей. – Цени! Эт че? Веник? – появляется он в кухне, сжимая охапку можжевеловых веток.

– Поставь! Это для работы! – выхватываю.

– Забавная у тебя работа, – хмыкает.

А я скрываюсь в кладовке и возвращаюсь с ведром, совком, щеткой…

– Андрей, – тяну жалобно, – помоги мне, правда, – хмурюсь, – я не могу!

– Давай! – хмыкает чуть высокомерно, забирая у меня из рук ведро. – Сказал же, помогу! Дай еще пакетик, я себе наберу! Хорошеньких тебе подкинули! Жирненьких!

– Андрей!

– Че?

– Ты можешь… – задыхаюсь. – Не вдаваться в подробности?

– Че-то ты, – хмыкает он, не оборачиваясь, – излишне нежная для деревенской жительницы! Или ты тут как и я? – оборачивается. – Наездами?

– Я? – хлопаю глазами. – Нет. Живу. Постоянно! Уже года три…

Как бабулю похоронила. Но об этом не хочу сейчас.

– А ты?

– А что я? – пожимает плечами этот великолепный образец самца рода человеческого. – Я живу в городе, – говорит, словно нехотя. – Сюда на рыбалку иногда приезжаю, – переводит на меня взгляд, тоскливо вздыхает, – от суеты отдохнуть.

И я почему-то чувствую себя виноватой… Утро ему испортила своим ором.

Опарыши опять-таки эти…

– Слушай, – запахиваю на груди шаль поплотнее, – давай я тебя хоть завтраком накормлю.

.

Никитич

Вожусь на кухне дома, в котором не был восемнадцать лет.

Восемнадцать лет!

Восемнадцать долбаных лет я не видел Марийку!

А последние лет восемь даже не вспоминал!

Ну если только так. Иногда. Ночами. Исключительно во сне.

И вот сейчас она стоит рядом, а мне даже опарыши фантазировать не мешают!

Какая стала!

Шика-арная!

Грудь, бедра! Все при ней! И талия при этом тонкая! Потрясающая! А какие глаза? Как сверкают!

Марийка!

Маша – Маша – Простокваша!

Что ж ты меня не дождалась-то?

Блин!

Аж под ложечкой засаднило.

Не дождалась. Я в армию ушел, а она – во все тяжкие!

Дружок мой, брат ее, мне тогда написал. Мол, о Марийке лучше забудь. Не выйдет с ней ничего путного…

Ну я и забыл… Остался служить, потом ушел в органы.

Сейчас я для большинства тех, кто меня знает, майор Никитич!

А для нее вот Андрюха! Никто так больше не зовет! Выходит, только она!

И драться со мной пытается!

Смешная!

Хотя! Пусть дерется… Будет повод ее утихомирить – перевожу взгляд на роскошное тело хозяйки дома – повоспитывать…

– Ну, хозяйка, – завязываю в узел последний пакет, – принимай работу.

Аж жалко выбрасывать такое богатство!

Кто ж разорился?

Я шесть ведер и три пакета собрал. Ну и себе коробочку. Если им воздуха дать, то в холодильнике до следующих выходных долежат.

– Ты, может, – киваю на пакеты, – кому из соседей отнесешь, кто птицу держит. Че, червяк и червяк…

– Ты с ума сошел?! – таращит на меня свои громадные черные глаза. – Ты представляешь, что обо мне в деревне потом говорить будут? Меня и так тут ведьмой считают!

– Мда… Не подумал, – тру подбородок. – Ну тогда я их в речку спущу… Рыба съест, – вздыхаю, думая, какой прикорм пропадет. – А ты от чего убегала-то? От них? – хмыкаю.

Идиотская ситуация, так бежать от личинок.

– Блин, Андрей, – начинает она, бурно размахивая руками, – представь себе. Я встаю! В темноте выхожу на кухню, тянусь к крану, а тут…

И меня разбирает ржач! Я живо представляю себе Марийку, засунувшую руку в раковину, полную опарышей!

Я видел однажды у нее такое лицо, когда бабка заставила ее гнилой лук перебирать.

– Андрей! – возмущенно кричит она.

– Ну прости, прости! – примирительно выставляю ладони. – Больно нежная ты стала.

– Да нет же, это еще не все! – она подходит к плите, с опаской трогает чайник, будто проверяет, прочно ли тот стоит. – Я от раковины отпрыгнула, к свету тянусь, и!..

Марийка оглядывается…

Я сразу заметил, что у нее какой-то бардак… Но мало ли как женщина ведет хозяйство.

Теперь понимаю, что нет. Это не она…

Половники на полу, железные миски, кастрюли…

Все валяется странными кучами ближе к внешней стене… Что на столе, но в основном по углам…

– Посуда вся взбесилась! – таращит на меня глаза Марийка. – Ты можешь себе представить? Ножи и вдруг в воздухе! И еще эта корзина! – взмахивает в сторону старой бабушкиной утвари, – Я подумала, мне мешок на голову накинули!

Марийка! С плетеной корзинкой на голове!

Ничего не могу с собой поделать!

Смех вырывается сам с собой!

– Ты че пила? – спрашиваю прямо.

– Да иди ты! – вопит и замахивается на меня полотенцем.

– Э! Хорош драться! – перехватываю кипенно-белый, расшитый красивым орнаментом отрез.

Да, у хозяйки, у которой на кухне полотенца с вышивкой, ложки по углам валяться ну будут…

Странное что-то…

– Ты чем вообще живешь-то? Боевая женщина? – сажусь за стол.

Обещала ж чаем напоить.

– Да так, – пожимает плечами, отворачивается.

Вроде как чайник ставит, но я вижу, что смутилась.

Ну и пусть.

Мало ли у нее там что, чего она рассказывать не хочет?

Муж и трое детей… Или, наоборот, детей нет, зато ж трое мужей…

Пусть молчит.

Не хочу этого ничего знать.

Сижу, наблюдаю за ее плавными движениями, за тем, как порхают ее полные руки над столом, доставая какие-то мешочки, баночки, как мерно покачивая бедрами, она шагает к буфету, достает чашки…

Да-а…

Хорошая вышла рыбалка! Отличный, надо сказать, улов!

– Что ты мне там намешиваешь? – интересуюсь, если честно, просто чтобы заполнить паузу.

– Бодрящий сбор на утро, – пожимает плечами. – Зверобой, да иван-чай…

– Чего? – чувствую, как брови ползут на лоб. – А что, какого-нибудь липтона не завезли?

Марийка резко оборачивается, смотрит на меня яростным взглядом!

– Дурак! – вдруг выдает обиженно.

И убирает чайник!

– Нет, у меня никакого липтона нет! Ко мне вся деревня за травами ходит! Большие деньги платит! А тебе… Я… Вот… А ты!..

– Так! Стоп! – отодвигаю от себя чашку. – Так ты та самая деревенская травница баб Маня что ли?

.

Глава 3

Марийка

Не! Вы посмотрите! Ржет до коликов в животе!

Ну?

Ну ты! Блин!

Я тебе что-нибудь в чай подсыплю!

Чтоб и правда колики!

Ах, черт!

Не подсыплю! Ты же мой чай пить отказываешься!

Ну, Андрюха, ну держись!

– А что тут такого?! – гордо вскидываю подбородок. – У меня и бабка и прабабка этим промышляли! Сколько я помню, всегда к нам соседки бегали: то мужик запил, то скотина не доится! Раньше бабули травы намешивали, а теперь вот я, – гордо выпячиваю свою грудь и…

Неожиданно для себя добиваюсь желаемого результата.

Никитич замолкает.

Не то, чтобы пораженный услышанным. Просто на бюст мой пялится, сволочь такая!

– Андрей! – запахиваю платок, думая, что надо срочно переодеться. – Я тебе безумно благодарна, и если у тебя вдруг что случится, я всегда готова…

– Если у меня кто запьет? – хмыкает Соколовский. – Или кто доиться не захочет? – и опять ржет.

– Так, все, хватит!

У меня нервы сдают после такого утра!

Сейчас сама себе буду чай наводить. Успокоительный.

– Ну хватит, так хватит, – кряхтя встает Андрей. – Поеду я… Для рыбалки все равно уже поздно.

– Поедешь? – хмурюсь.

– Поеду, – кривится, хотя вроде как хотел улыбнуться. – Я в городе живу. Бывай, баб Маня! – вскидывает руку. – Увидимся…

Андрей уходит, подхватив два здоровых мусорных мешка.

Просто уходит, словно и не случилось ничего!

Словно и не вырывал он мне сердце двадцать лет назад, словно и не предавал, словно и не исчезал из моей жизни, когда я так его ждала, словно и не разгребал опарышей на моей кухне!

Стою, удивленная и удрученная.

Андрей.

Андрюшка.

Андрейка!

Андрейка и Марийка. Бабушки нас так окликали. Он дружил с моим старшим братом. Я с ними водилась… Вроде как сначала хвостом, а потом… А потом неизвестно, кто хвостом был, я или Митька!

Мы с Андреем были парой. Все считали, что поженимся! Бабушка моя так говорила: “Вот посмотришь! Только он тебе мужем будет!”

Ошиблась, старая ведьма.

Никогда не ошибалась, а тут ошиблась.

Я медленно оседаю на стул, придвигаю к себе чайник с отваром, который готовила для Андрея, и горько-горько всхлипываю.

.

Никитич

Боже, ну что жизнь с людьми делает?

Была же нормальная девчонка! Училась на пятерки, волосы в косичку заплетала, а теперь!

Нате вам…

Ведьма баба Маня!

Какая ж она баба Маня, если она на два года младше меня?

Я в армию уходил, мне восемнадцать было, а ей шестнадцать.

Это и подкачало.

Девчонка свободы еще не нюхала при мне.

А тут…

Я где-то в гарнизонах, а она… Поступать уехала. Большой город, новая жизнь, вседозволенность…

Эх!

Дело-то давнее, только почему-то до сих пор в желудке что-то скручивается, и во рту горько!

Наверное, правда, надо позавтракать!

А то ж я только вот с термосом!

Раздраженно подхватываю свой рюкзак, иду к избе.

Бабкин дом достался мне недавно…

Я же не прямой наследник. Отец мой давно погиб. На службе. Мать второй раз замужем, далеко на Сахалине… А после смерти бабки дом на моем дяде был.

Он ему был не нужен, разваливался постепенно.

А у меня душа разрывалась, когда я в эти края случайно заруливал.

Вот только в прошлом году решился! Нашел дядьку и предложил дом выкупить.

Тот аж удивился, дескать, чего ж ты раньше не спросил.

В общем, дом мне достался почти даром. Точнее, то, что от него осталось. А я вот теперь мечтаю восстановить.

Проще всего заказать готовый из бруса, но я хочу, чтобы как у бабули было. Чтобы как в детстве… Широкая веранда с цветным остеклением, чтобы запах сирени под окном и летний душ, и Митька с Марийкой…

С Марийкой…

Черт!

Я уже думал, забыл ее.

Я же даже женился! Долго, конечно, бобылем ходил. Все службой отговаривался. Но к тридцатнику все-таки дал себя окольцевать.

Я тогда уже получил звание лучшего следователя центрального района и уволился из органов, чуть не подравшись с начальником.

Нужно было пойти на сделку с подозреваемым… А точнее с совестью. Я не смог, а начальник смог. Сел потом, правда, но это другая история.

В общем, к тридцати двум я уволился, женился, развелся и переехал. Хорошо, жена детей не просила. Никого несчастным не оставил. У бывшей-то сейчас все путем.

Да и у меня неплохо. Очень солидная работа начальника службы безопасности крупного холдинга, квартира в столице, вот бабулин дом и… И Марийка!

Черт!

От этой мысли и горько, и сладко одновременно!

Мужика-то в доме нет!

Даже намека на мужика нет.

Уж я своим профессиональным глазом и обувную полку, и кладовку просмотрел. Ни одного следа присутствия мужчины в доме!

Значит, – в животе что-то радостно ухнуло, – у меня снова есть Марийка!

.

Марийка

Стою посреди своей кухни и не знаю, куда деваться.

Планов на день было громадье, а я словно окаменела.

Вот что это сегодня было?

И не надо мне про чертовщину и нечистого!

Деревня может думать все, что хочет, я прекрасно знаю, что делаю! Ни к каким потусторонним силам это не имеет ни малейшего отношения.

Тогда откуда в моей кухне опарыши?

Как?

Подвал?

Канализация?

Кто-то зашел ночью?

Ежусь, обхватываю себя руками и понимаю, что мне… Ну не то, чтобы страшно. Мне, скорее, немного неуютно!

А почему ножи летали?

Подхожу к стене, несмело трогаю посуду и тут…

Глава 4

Марийка

– Баб Мань, баб Мань! – кричит со двора детский голос.

Ох, божечки!

Как же я вздрагивала по первости, когда эту “баб Маню” слышала!

Но в деревне оно как? Платок на голову повязал – уже бабка! А для этого постреленка шести лет отроду я тридцатишестилетняя так и вовсе ископаемое!

Ну и профессия, конечно, обязывает.

Кто пойдет свои беды рассказывать к Марийке – Пустельге? А вот к баб Мане посоветоваться, да пожалиться идут.

В общем, я смирилась и стала отзываться.

Распахиваю дверь, выглядываю на крыльцо:

– Чего тебе? – стараюсь казаться приветливой, хотя никого не хочется видеть. Совсем никого.

– Деда Витю ревматизм прихватил! Мази твоей просит! Той, волшебной!

Волшебной, значит?!

Морщусь.

Я как раз сегодня в город в аптеку собиралась!

Потому что жир с горчицей помогает примерно так же, как и водочный компресс… Ну то есть почти никак. А вот введенные в правильной пропорции лекарства вполне себе могут облегчить боль в суставах старика.

Уж пропорции я соблюсти смогу! Зря я что ли шесть лет на провизора училась?

Только вот запасы у меня подистощились.

Осень. Утомленные тяжелой работой деревенские спины начали ныть то на дождь, то на ветер. Все и ушло быстрее, чем я рассчитывала.

– Скажи дед Вите, что к вечеру принесу мазь, – отмахиваюсь от мальчишки. – Солнце мне закатное нужно, – добавляю, чтобы не начали нудно упрашивать.

Деревенские. Они могут. Когда спины болят, то любого достанут.

Выпроваживаю соседского внука, еще раз обхожу дом.

Старенький, казавшийся мне таким уютным, сейчас он пугает.

В каждом углу мне что-то шевелится и пытается взлететь…

Фу!

Да как же хорошо, что мне в город надо!

Развеюсь, отвлекусь. И себе что-нибудь для нервов куплю.

Запираю избу. Ключ по привычке кладу под притолоку и ухожу в сторону автобусной остановки.

Дома тут закрываются чисто символически. Скорее, для вида, чем для порядка. Деревня. Все свои. Поколениями соседствуют.

Автобус приходится ждать недолго.

Отстал от расписания на каких-то двадцать минут. Или поспешил. Тогда на сорок. Не важно, уехала я быстро!

Дорога, сначала грунтовка, потом асфальтированная, залихватски петляла вокруг полей и наделов, ясно давая понять, что было людям главнее сорок лет назад.

Еще пару витков и мы замираем на светофоре.

Там пост ДПС и город.

От скуки принимаюсь рассматривать стоящие рядом машины и их водителей и вдруг замечаю черный очень солидный внедорожник! Очень.

Я жила в городе. Я знаю, что на таких простые люди не ездят.

Здоровенная машина медленно подтягивается к стоп-линии, равняется с нами, показывая лицо водителя, и у меня сердце ухает куда-то под желудок!

Ох!

Андрей!

Андрейка!

А я тебя… А ты… А в речке…

Мне вдруг становится стыдно и очень горько.

В этот момент я ясно понимаю, что мы с ним не ровня.

Что Андрейка и Марийка остались в очень далеком детстве.

.

Андрей

Не дают мне эти опарыши покоя!

Их же в таком количестве просто так не купишь!

Крупный рыболовный магазин их заказывает контейнера три на неделю. А я с Марийкиной избы шесть ведер набрал! Шесть ведер! Это где вообще столько купить можно?

Окидываю взглядом магазинчики при въезде в город…

Хозтовары, цветы, “Розовое и белое”… А! Вот! Все для рыбалки!

– Здаров, мужики! – широко улыбаюсь скучающим продавцам. – Опарыши есть?

– Белые или цветные? – нехотя поднимается один из трех.

– Цветные? Это от заморских мух что ли?

Мужик шутку юмора мою пропускает мимо ушей и молча ставит на стол две банки миллилитров по сто.

– Белый – тридцать рублей, крашенный – пятьдесят.

– О! А сколько всего есть? – делаю лицо крайне заинтересованное и при этом не очень умное. – А то мы с мужиками хотим на лодках выйти в следующие выходные.

– На лодках это тебе лучше блесну взять, – тянет другой продавец.

А тот, что показывал мне опарышей, обрывает его убийственным взглядом.

– Всего в магазин заказываю по пять банок, но под заказ могу привезти сколько скажешь, – гордо хмыкает он. – Хоть ведро.

– А! Понятно! – улыбаюсь. – Ну я подумаю.

– Телефончик возьми, – протягивает мне самодельную визитку тот, что заговорил про блесну.

– Ага, – лучезарно улыбаюсь, салютую. – Ну, бывайте…

Дверь за мной закрывается с противным скрипом…

Ведро.

Мужик мне гордо пообещал ведро.

Причем явно для него это объем фантастический, нереальный.

А я сегодня утром в реку выкинул шесть…

Откуда ж их притащили?

Дело-то не легкое.

Явно на машине везли.

У кого в деревне есть машина?

А!

Черт!

Да разве ж меня об этом просили?

Какого черта я тут уже чуть ли не план расследования составляю?

Меня в реке искупали, потом по хребту отходили, да еще и наорали, что я в чаях ничего не понимаю…

Да гори оно все синим пламенем!

И ничего больше не сделаю!

И не поеду туда!

И не скажу ей ничего!

Сажусь в свой внедорожник, раздраженно хлопаю дверью, оглядываюсь…

Машина должна была быть своя. В чужой или в такси такое не увезешь.

Своя! Или, как вариант, служебная!

Довольно хмыкаю, завожусь и трогаюсь в путь.

Вот светофор и там на объездную. Домой. В Москву. В душную квартирку с окнами на шумную улицу…

А какой восход был на реке!

.

Марийка

В городе проторчала сколько могла.

И пообедала, и на набережную сходила.

Когда-то я любила тут гулять, а сейчас вот смотрю и думаю: и что за прелесть – берег реки в дерево забирать! Будто край бассейна, а не речка. Вроде как и не природой сделано.

Но удобно, конечно. И чисто.

С колясками гулять хорошо.

Последняя мысль особенно ранит, и я понимаю, что торчать тут уже нет смысла. Перестал мне нравиться город.

Иду до автостанции, сажусь на автобус в свою сторону.

Наш, деревенский, должен быть только через час, но можно сесть на проходной. Там с трассы дойти-то всего ничего – километра два.

Вот и потряслась в обратную дорогу.

Солнце как раз клонится к закату, и я с усмешкой думаю, что как внуку дед Витиному обещала, на заходящем солнце мазь мешать и буду.

Деревню я люблю.

За тишину, за простор, за то, что все заняты. Никому до тебя дела нет.

Наверное.

Кажется.

Только.

Мне померещилось, или Мирониха мне вслед как-то странно смотрит?

А Егоровна вот косится да шепчет что-то. Того и гляди, сейчас креститься начнет. Ой… И правда крестится!

А Лидка-продавщица глазами вперилась, подбоченилась, будто драться собралась!

– Мань, ты далече ездила?

Ни тебе привет, ни здравствуй.

Та самая Лидка допрос устроила.

– А что, я тебе докладывать должна? – отвечаю ей ее же тоном.

– Мань, ты нам в деревне тут не чуди! – идет в наступление Лидка.

– Что значит “вам”? – вскидываю подбородок. – Я тут живу так же, как и вы!

– Так и живи! А не мертвечину разводи?

– Что? – у меня аж сама собой челюсть упала.

– Что слышала! – и Лидка, гордо развернувшись, удалилась на крыльцо своего магазина.

Мертвечину?

Это она про…

Про…

Опарыши!

Ах ты ж, Андрейка!

Ах ты ж….

Так вот чего ты задержался!

Ты пошел с деревенскими языками почесать!

Я ж сказала!

Я ж просила!

Ну кто еще, если не он?

Никто ж не видел!

Никто не знал!

Только он мог!

Залетаю домой, подхватываю телефон, быстро нахожу нужный мне номер…

Ну, Соколовский, держись!

Ну я тебе покажу!

Глава 5

Марийка

– Але! Костя? Привет!

Звоню парнишке, с которым вместе работали в аптеке. Он у нас был что-то вроде айтишника, слесаря и носильщика в одном лице. Еще иногда за пироженками бегал. А мне, бывало, и цветы приносил. Такие трогательные букетики от бабушек.

Девчонки меня подначивали, что я такого ухажера теряю!

Он-то и правда смотрел на меня всегда щенячьими глазами. Даже когда я попробовала лечиться от бесплодия и расплылась на гормонах.

А я вот всегда к нему относилась как к брату.

Он и младше. Ему еще и тридцати нет. Но, казалось, что это его совсем не смущало. Поэтому я всегда старалась держать дистанцию.

После того как я развелась и уехала из города, это стало делать очень легко. Но сейчас он мне очень нужен! Я почти уверена, что Костя легко достанет нужные мне данные!

– Кость, не в службу, а в дружбу, пробей мне данные одного человечка, – воркую в трубку я. – Клянусь, ничего плохого не задумала, просто поблагодарить хочу за одолжение! Да! Да! Соколовский Андрей Никитич. Тысяч девятьсот *** года рождения. Да, я понимаю, что распространенное имя. На нем должен быть зарегистрирован дом. Тут у нас. В Верхних Долах. Ага! Жду.

Отбиваю звонок и, громко шмыгая, иду домой.

Что ж это получается?

Я тут в деревне себе три года имя зарабатывала. Помогала, чем могла, считай, даром. Была им и психологом, и урологом, и один раз даже повитухой, а теперь! Одного идиотского случая хватило, чтобы у меня за спиной шушукаться начали! Ох, как же я старалась откреститься от колдовства! Всех убеждала, что знахарка я, знахарка! От слова “знать”! Но нет. Деревня есть деревня. За глаза меня звали Ведьмой. А кое-кто и в глаза.

Я еще и до своей калитки дойти не успела, как телефон призывно завибрировал в руке.

Костя!

Быстро он.

– Да! Слушаю, – отзываюсь бодро. – Ни на ком нет дома? – как это так. – Не переоформил с дядьки еще, наверное. Не, инвалид второй группы, это не он! Мой здоровый… Водитель трамвая? Тоже не похож. Кто? Кавалер ордена за отвагу? Лучший следователь центрального округа? – внутри что-то сворачивается в веселую пружинку. – Этот совершенно точно мой! – произношу уверенно. – Ага, телефона мне хватит…

Отбиваю звонок и тут же, не убирая трубку, тыкаю в присланный номер.

Ну ты у меня сейчас получишь, товарищ герой!

Гудок, второй, третий…

– Соколовский слушает! – отзывается телефон бодрым и как будто незнакомым голосом.

– Андрей? – уточняю для верности.

– Марьяшка? – голос сразу становится родным, будто даже веселым. – Откуда мой номер узнала?

– А так же ж разве у нас есть тайны? – восклицаю, ничего не стесняясь. – У нас же все всё про всех знают! – продолжаю радостно. – Даже когда просят помолчать – все равно все всё знают!

– Это ты сейчас о чем? – напряженно уточняет Соколовский.

– Это я о том, что в деревне мне сейчас в спину плюют! Я же для них почти ведьма! А тут история с этой мерзостью! Ты о чем думал, когда языком трепал? Тебе хорошо! В дорогую тачку прыгнул и укатил! А мне тут жить! И больше негде! Ты вообще ничего не понимаешь что ли?

– Так! Стоп!

– Ты себе “Стоп” скажи! Перед тем, как языком трепать.

– Синицына, молчать! – рявкает Андрей так, что я вдруг становлюсь по стойке смирно. – А теперь медленно и разборчиво. Что случилось?

– Что случилось? – отмираю я. – Случилось то, что ты умудрился все-таки сболтнуть в деревне про червей этих!

– Опарышей, – поправляет он спокойно.

– Да плевать! – ору я. – Мне тут уже высказали, что от меня мертвечинкой несет…

– Маш, – тихо, но очень напряженно начинает Андрей, – я тебе гарантирую, что с утра никого из деревенских не видел, и меня тоже никто не видел! Поверь, я умею такие вещи замечать. Я был один на реке.

– Да! И кто же тогда? – возмущенно упираюсь свободной рукой в бок.

– Думай, Марийка, думай! – он сейчас звучит, как мой учитель по физике.

– О них знали только ты да я! – возмущенно взмахиваю рукой.

– Есть еще один человек… – загадочно тянет Соколовский.

– Кто? – совершенно не хочу играть в “Что? Где? Когда?” Сегодня.

– Тот, – Андрей делает странную паузу, – кто принес их в твой дом.

И я замираю…

Внутри вдруг холодеет, а горло перехватывает колючий комок… И сердце бьется так, что я его сама будто слышу…

– Они же не сами завелись на твоей кухне, – все тем же учительским тоном продолжает Соколовский. – Даже если бы ты была первостатейной замарашкой, а это совершенно не так, судя по твоим полотенцам, то такая гадость в твоем доме появилась бы совершенно в другом количестве… Марий, я вынес сегодня шесть ведер опарышей. Это, как если бы у тебя в подвале было бы потайное кладбище… – и вдруг его тон меняется. – У тебя там трупов, случайно, нет?

– Да иди ты! – ору в телефон на всю улицу.

А он ржет!

Не, вы посмотрите, весело ему.

– Ну, Маш, я буду с тобой честен, я заглядывал в твой подвал. Нет у тебя там трупов. Так что, – Соколовский шумно вздыхает, – остается только первый вариант – тебе их принесли. И тот, кто принес, решил, что деревня должна узнать о его подвиге, – заканчивает он раздосадованно.

– Андрей, – спрашиваю я тихо, – это точно не ты?

– Точно, – выдыхает он утомленно.

– Андрюш, – тяну я жалобно. – Мне страшно…

.

Никитич

Вообще, мне завтра на работу…

Прям вот совсем-совсем на работу.

К восьми утра.

При полном параде.

Ну то есть в костюме и с табельным оружием.

Именно это я говорю своему первому заму.

– Чтобы не опозорил меня, понял! – строю, в общем-то, очень толкового мужика. – Выглядеть с иголочки, замечать все вокруг, держать все под контролем! С шефом я сам договорюсь, но если ты меня подведешь – уволю с волчьим билетом! Тебя потом даже в детский сад охранником не возьмут!

Зам мой четко отвечает: “Так точно!” Уже раз семь повторил. Аж гордость берет, как я их шикарно выдрессировал…

Отлично!

Этот вопрос решен.

Теперь можно позвонить и Михайловскому.

– Георгий Александрович!

Бодро докладываю начальнику, что сопровождение завтрашнего мероприятия полоностью подготовлено. Уточняю, не против ли он, чтобы вел все завтра мой зам, попутно спрашиваю, нет ли у него вопросов к досье, которое я собрал на его контрагента…

В общем, убалтываю его так, что он и не понимает, что меня завтра не увидит…

А ведь не увидит…

Потому что стою я сейчас на светофоре ровно у того рыболовецкого магазина, где утром цветных опарышей рассматривал. Только еду я в обратном направлении. Пошло все к черту! Внутри все кишки в пружину свернулись. Марийка чуть не плачет. А она одна! Совершенно одна! И какая-то мразь еще ее прессовать вздумала! Уж я сделаю из него опарыша! Сволочь такая! Пусть и не надеется уйти целым… Сейчас, Марий… Тут осталось-то буквально десять километров…

.

Марийка

Я даже боюсь теперь входную дверь закрыть… Мне все что-то мерещится…

Сил нет.

Глупость какая-то…

Все свои покупки распаковала, по столу разложила… Ну сделаю деду Вите мазь… Может, до него еще кумушки с новостями не дошли. Лежит старик, прикованный к своему дивану…

Оно ж, конечно, к врачу бы. Но ты пойди деревенских заставь съездить. Мои мази им ближе. А я стараюсь, чтобы они были и по заветам бабушки, и по рецептам современной медицины…

Итак… Что у нас тут из аптеки… Еще надо горчицу и гусиного жира… Гусиного, обязательно. Он вонючий, жуть какой. Хуже только курдюк. А у нас же в народных рецептах как… Чем противнее, тем действеннее!

Так…

А жир у нас в сарае…

Да…

Я такую гадость в доме не держу.

Блин…

Ну ладно.

Накидываю на плечи платок…

Фонарик брать не буду, банка сразу справа на стеллаже стоит.

Спускаюсь с крыльца, кидаю обеспокоенный взгляд на калитку…

Никого. Ну и славно.

Надо будет все-таки пса завести.

Толкаю дверь в свой сарайчик, тянусь к верхней полке и…

Бах!

Ой…

Нет! Стоп! Как?

Мамочки!

Дверь захлопнулась! Как? Это невозможно! Там же упор! И крючок! И…

Толкаю.

Нет. Ни в какую!

Еще!

– Кто-нибудь! – колочу со всей дури. – Откройте! – ору, срывая горло. – Кто-нибудь! Помогите! Помогите! – медленно оседаю по стенке, прижав к себе злополучную банку. – Кто-нибудь, – всхлипываю. – Я боюсь темноты…

Глава 6

Марийка

– Кто-нибудь!

Я уже задыхаюсь, колочу по двери руками, аж содрала кожу на ладонях.

– Помогите!

В сарае есть пара отдушин. У меня туда разве что голова пролезет. И свет не подведен! Бабуле было не нужно, а мне пока дорого…

– На помощь! – мои крики все больше похожи на всхлипы, по щекам текут слезы.

Андрей говорил… Говорил… Что эта гадость у меня в кухне не случайно. И слухи обо мне распустили не случайно… А сейчас. Тут… Я…

– Помогите!!! – кричу из последних сил и…

Дверь распахивается!

– Марийка!

Андрей!

Я просто падаю к нему в объятья!

– Марья, Мария! – он гладит меня по волосам, по спине, прижимает к себе. – Ну что ты… Все хорошо, я тут, я с тобой!

– А-андрей! – сжимаю его рубашку, утыкаюсь носом в его грудь.

– Ну что ты, маленькая… Испугалась? Все хорошо! – воркует надо мной он и вдруг…

Подхватывает меня на руки!

– Ты что, с ума сошел? Поставь немедленно! – дергаюсь я.

– В дом тебя отнести хотел, – он замирает. – Ты дрожишь вся. А что? Что-то в сарае взять надо?

– Не надо! Я вешу… – и тут я запинаюсь. – Много!

– Вот дурочка, – куда-то в сторону усмехается он, чуть подкидывает меня, перехватывая, и идет к крыльцу.

Меня на руках не носили… А вот восемнадцать лет и не носили. Как раз Андрей последний раз и поднимал… Я тогда в речку упала… Ногу подвернула… А он нес меня домой почти километр. И… И даже не смотрел на все то, что было отлично видно под намокшим платьем.

– Я потом твою поясницу лечить не буду! – рычу, хотя вся уже покраснела от смущения.

– А что-нибудь другое полечишь? – игриво спрашивает меня он, занося в кухню. – Ну… – захлопывает дверь. – Чайник твой больше не бегает? – набирает в кране воды, ставит на огонь, оборачивается. – Рассказывай, что произошло?

– Да ничего, – хмурюсь.

Я только что билась в истерике, расцарапывая руки в кровь, но тут, в уютной светлой кухне, все мои переживания кажутся глупыми и надуманными.

– Просто мне в сарай надо было, а дверь закрылась, и… – развожу руками, обиженно шмыгая. – А я темноты боюсь…

– А у тебя фонаря нет? – вырывает меня из раздумий спокойный голос Андрея.

– Что? – не сразу понимаю.

– Фонарь есть?!

– А! Да! Есть! – подхватываю со стула свою шаль, кутаюсь, пытаясь спрятаться от всего на свете. – Но там банка с жиром с краю стоит, я и не взяла, когда пошла.

– Мне дай! – Андрей упирает руки в бока.

– Кого? – совершенно не понимаю, чего он от меня хочет.

– Фонарь! – Соколовский смотрит на меня, вскинув бровь. – Я на служебной машине. В ней нет нормальной снаряги. А я хочу дверь осмотреть, пока кто-нибудь сообразительный улики не подчистил.

– А… А! – поднимаюсь, и тут до меня доходит. – Улики?! – замираю, онемев.

– Марьяш, – Андрей подходит, берет меня за руки.

Его пальцы тут же ложатся на ободранную кожу моих ладошек. Хмурится, поворачивает их, ругается сквозь зубы…

– Так… Тут надо промыть и…

– Уж тут я сама разберусь, что надо, – выдергиваю руки из его теплых больших ладоней.

Никто никогда обо мне не заботился. Бабуля в детстве, но та больше учила. А потом… Потом только я за всеми!

– Фонарь в верхнем ящике! – киваю ему на кухонный комод.

Андрей нехотя отпускает меня, шагает к комоду…

– Да, – крутит он в руке маленький домашний фонарик, который можно заряжать от розетки. – Ну хоть не свечки… – вздыхает.

– Что свечки? – хмурюсь, не понимая. – Нужны свечки?

– Да с таким фонарем все что угодно, лишь бы свет был, – вздыхает сокрушенно и, не дождавшись от меня новой порции возмущений, выходит во двор.

.

Никитич

Так…

Грубо тесанная доска.

Ну да, этот сарай еще я помню. Мы с Митькой там за половицей стыренный самогон прятали. Крепкий, зараза, был… Мы как-то хапнули по полстакана! Как взрослые! И тут же, чуть не замертво, свалились. Ох и влетело тогда!

А вот крючок и затвор железные.

Попробовать снять отпечатки?.. Все ржавое, рыхлое. Да и… Я же сам трогал тут все только что… Марийку вызволял.

Земля вокруг сухая. Никаких следов…

Хмурясь, просвечиваю дверь.

О-па…

Ниточка…

Свеженькая! Беленькая!

Так, стоп…

Хлопаю себя по карманам…

Блин! Пакеты все грязные! Вот! Я положу ее между документами.

Распахиваю книжку с правами и ПТСом, аккуратно сжав ногтями, стягиваю туда странную нитку, которой тут не место…

Так. Что у нас тут еще?

Прикидываю, как ходит запор…

Тяжело. Смазать бы. Да петли у двери поправить.

А, кстати…

Толкаю дверь и вижу, что она перекошена как раз под тем углом, что если крючок вывернут наверх, то он может упасть точно в свое ушко.

Блин…

Очень маловероятно, но теоретически может.

Бывает же, что раз в год и палка стреляет!

Так и тут…

Выворачиваю крючок, толкаю плавно дверь…

Рядом. Очень близко…

Могло.

Марийка могла его откинуть не глядя, потом неаккуратно толкнуть дверь, потом…

Черт!

Почему-то мне совсем не нравится эта мысль, но, пожалуй, именно это мы Марье и расскажем!

А ниточку в лабораторию все-таки свожу!

Пойду, мою маленькую успокою. Расскажу ей, что никаких злодеев тут не было, а крючок я завтра поправлю.

Сейчас в темноте возиться глупо. Вот переночую… И завтра…

Поднимаюсь на крыльцо, отворяю дверь и замираю на пороге.

Марийка накрывает на стол, порхая по кухне.

А движения у нее такие красивые, плавные. Вся она такая роскошная, мягкая, округлая, домашняя, уютная и… соблазнительная! Чертовски соблазнительная!

Я вдруг совершенно четко вспоминаю то ощущение, с которым десять минут назад прижимал ее к своей груди, и планы на ночевку у меня слегка трансформируются…

.

Марийка

Достаю из холодильника сыр. Баб Катин. Домашний. Она мне бартером за настой желудочный приносит.

Хлеб я сама пеку. Вчерашний, правда. С таким утром, как сегодня, не до теста было. Но он все равно вкуснее магазинного.

Еще у меня есть очень вкусный паштет и…

Ох. Ему ж не нравится травяной чай!

И молоко у меня кончилось.

Кофе что ли предложить?

– Андрей?

Он стоит в дверях, глядя на меня каким-то совершенно сияющим взглядом.

– Я подумала… – обвожу рукой стол. – Но липтона мне так и не завезли, – язвлю, – кофе вот есть, – приподнимаю в руках банку.

Андрей молчит.

Смотрит на меня, пожирая глазами, и молчит.

– Ты чего? – спрашиваю его тихо.

А он просто делает широкий шаг вперед, обхватывает ладонями мое лицо и…

Глава 7

Марийка

Мамочки…

Это как так?

Это почему ноги подкашиваются?

Это…

Это со мной?

Андрей…

Андрюша…

Как же так?

Сама не понимая, что делаю, расслабляюсь, закидываю голову, закрываю глаза…

Боже, какой же он…

И щетина не мешает.

Наоборот. Приятно щекочет…

Губы чуть обветренные, но такие нежные…

Кладу ладони ему на грудь… Какие мышцы! Вау!

Скольжу выше, запускаю пальцы ему в волосы.

– Марья! – выдыхает шепотом. – Какая ты у меня… – и будто не найдя слов, снова впивается в мои губы.

Так основательно, сильно, нахально!

А мне сладко!

Его руки смыкаются у меня на спине, и я вдруг понимаю, что крепко… Очень крепко к нему прижата…

И вот эта штука, в которую я упираюсь… Это не фонарик!

– Андрей! – чуть отталкиваю его, смотрю ошарашенно.

– Марийка, – он тяжело дышит и совершенно точно не хочет останавливаться. – Ну ты же не собираешься оставаться этой ночью одна? – произносит он заговорщически.

– Ах ты! – шлепаю его по плечу. – Это, знаешь, как называется? Знаешь как?

– Как? – он чуть отстраняется, но рук не размыкает.

– Это называется “пользуешься служебным положением!”

– Я? Служебным? – Андрюха чуть отступает и начинает ржать.

Ну как Васькин конь, ей-богу!

– Ты! Служебным! – упираю руки в бока. – Ты ж там какой-то следователь.

– А, нет, Марьяш, – он садится за стол, подпирает щеку рукой и смотрит на меня, будто я картина какая знаменитая. – Я уже лет шесть, как в отставку ушел… Почти сразу после того, как развелся.

– А… – шмыгаю носом, отворачиваюсь. – Развелся… Что ж не сложилось?

– Да я ж вечно на службе! Где тут сложиться? – очень легко и почти весело отвечает он. – Она со мной три года промучилась и ушла к какому-то учителю. Живут мирной счастливой скучной жизнью!

– Три года? – из всего его монолога я услышала только это. – Это ты что ли уже второй раз женат был?

– Почему второй? – вскидывает брови он. – Первый и единственный!

– В смысле? – замираю. – А там… В армии… Мне Митька тогда сказал…

И я замолкаю, понимая, что у меня не было никаких доказательств. Никогда. Только слова старшего брата. А самому Андрейке я даже не позвонила. Гордая была. Сидела ревела месяца два подряд.

– Марийка, – глухим напряженным голосом спрашивает Андрей, – что тебе сказал Митька?

.

Никитич

Я следователем много лет отработал. Лучшим в своем районе был. Я знаю, когда люди врут, а когда нет.

Я физически чувствую, как у них потеют ладони и дрожат поджилки, я вижу, как у них бегает взгляд, и как они то и дело облизывают пересохшие губы… А еще голос. Всегда меняется голос.

Так вот.

У Марийки он сейчас не поменялся.

Ни на тон…

Ошарашенные распахнутые глаза, дрожащие губы, сжатые до побелевших костяшек кулачки…

Нервничает. Готова кричать и драться, но не врет.

– Митька сказал, что ты женился, – еле слышно лепечет она, – и не вернешься больше никогда в нашу дыру… Что ты себе столичную девку нашел, а я… – она рвано вздыхает. – А я могу быть свободна!

У меня все ухает куда-то вниз…

Это как же?

Это зачем?

Что за идиотизм?

Я? Женился?

– И ты поэтому пошла во все тяжкие? – спрашиваю, скривившись.

– Я? – она чуть не задыхается от гнева. – Куда пошла?!

– Не, тебе ж сказали, что можешь быть свободна… – я вдруг понимаю, что тут тоже мне сейчас встретятся сюрпризы.

– Да я ждала тебя, идиота, после того еще два года! – орет она, хлестанув стол полотенцем. – Школа да моя каморка! Больше ничего не видела! Вот, кстати, спасибо тебе, – кивает она резко. – Я ж только потому и поступила, что училась как оголтелая! Все перечитала и по химии, и по биологии! Лишь бы о тебе не думать!

Она, кажется, сейчас задохнется от негодования, а у меня холодеет все внутри.

– Повтори, Марь, – прошу ее тихо.

– Что тебе повторить? Что я ждала, пока ты из армии придешь, да еще два года после?

– Да, именно это, – выдавливаю из себя. – Потому что меня убедили, что ты в город укатила и принялась по клубам шляться. Что тебе родители за поступление заплатили, лишь бы ты с подмоченной репутацией в деревню не вернулась… Что…

Стискиваю зубы и понимаю, что все остальное произносить нет смысла…

Всю ту грязь, которую на меня вылил восемнадцать лет назад Митька, я помню дословно. Только, судя по Марьянкиному лицу, там нет ни грамм правды…

– Марь… – шепчу. – Прости меня, что поверил…

А она медленно оседает на ближний стул. И лицо у нее при этом такое бледное.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.