Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями
Сказка
Сельма Лагерлёф

Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов

Переводчик Алексей Борисович Козлов

© Сельма Лагерлёф, 2024

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2024

© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2024

ISBN 978-5-0062-4641-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мальчик-Эльф
Воскресенье, двадцатое марта

Жил-был мальчик. Ему было – скажем так – что-то около четырнадцати лет, не больше. Длинный, тощий с торчащими в разные стороны руками и ногами, белобрысый, с всклокоченной шевелюрой. Он ни на что не годился, ничего не умел, ничего не хотел и никого не слушался, вот какой был этот этот мальчик. Его главным страстью было поесть и поспать, а после этого больше всего ему нравилось проказничать и хулиганить на улице вместе с другими мальчишками.

Было воскресное утро, и родители мальчика собирались пойти в церковь. Мальчик сидел на краю стола, в белой безрукавке, и думал, как ему повезло, что отец и мать уезжают, а он станется дома, и на пару часов побережье очистится от занудных предков. Все уши ему проели своими нотациями.

«Хорошо! Теперь я смогу тихо достать папино ружьё и пострелять в охотку, чтобы никто не мешал!» – повторял он про себя, – Вот уж повеселюсь на славу!»

Но случилось так, что отец на лету поймал мысль мальчика, потому что, как только отец задрал ногу, готовый ступить за порог дома, он вдруг резко остановился и повернулся к мальчику.

– Поскольку ты не идёшь в церковь вместе с нами, – сказал он резко, – самое меньшее, что ты должен сделать, это самостоятельно проштудировать дома весь молитвослов! Слышишь, Нильс? Весь! Ты мне обещаешь это сделать?

– Да! – заискивающе закивал головой мальчик, – Конечно, обещаю! («Ха! Отчего бы и нет? Элементарно! Легко! С пол-пинка! Мне ничего не стоит это сделать!»)

И он, конечно, подумал, что никогда и ни за какие коврижки не будет читать эту чудовищную ахинею, по крайней мере, больше, чем захочется.

Тут мальчик смекнул, что никогда ещё не видел свою мать такой хлопотливой и настырной. Через секунду она оказалась у полки возле камина, сняла толстенный «Комментарий» Лютера и с важным видом грохнула его на стол перед окном, открыв на воскресной службе. Потом она добавила к этому кошмару «Новый Завет» и установила его, как мортиру на бастионе, рядом с «Комментариями». Тут только Нильс осознал, какая страшная опасность ему грозит. Вот ведь беда какая, беда, так беда! Потом она придвинула к этим книжкам большое кресло, которое было годом ранее куплено на приходском аукционе и которое, как правило, никому, кроме отца, в обычные дни занимать не разрешалось.

Мальчик сидел, думая, не слишком ли уж сильно его мать увлеклась хлопотами ни о чём? В самом деле, и далась ей эта дурацкая книжка и этот разворот, и откуда взялось это её желание как следует поиздеваться над ним, маленьким мальчиком, он ведь даже в самом страшном сне не мог представить что сможет осилить больше страницы этой писанины или около того. Как бы он хотел сейчас скрыть свои мысли! Но и теперь, уже во второй раз, всё произошло почти так, как если бы он был стеклянным, а его отец и мать способны были видеть его насквозь. Нильс видел, что мать острым взглядоом просвечивает его насквозь. Мать подошла к мальчику и строго сказала:

– Всё-таки, Нильс, не забудь, что ты должен внимательно прочитать всё это! Ибо, когда мы вернёмся, я самым тщательным образом проверю твои познания, Нильс, в Святом Писании, и если ты пропустишь хоть одну страницу, хоть одну букву, хоть одну запятую, тогда пеняй на себя!.. Ты меня знаешь!

– ……………… аже паче с ним………………………заповеди……………грешники…………, боже, помоги,……………и… поколику……………суть… есть… суть есть…..………..…..………., свят, свят, свят……………………………ибо…, да храни тебя………… господь……

– Служба занимает четырнадцать с половиной страниц! – наконец финишировала мать, как будто хотела безмерно увеличить меру вселенского страдания сына, – Сейчас же садись и начинай чтение! Хватит елозить по столу локтями! Я только и делаю, что штопаю! До нашего возвращения ты должен успеть прочитать всё до единой буквы! И не смотри по сторонам! Ты должен до дыр зачитать эту святую «Библию»! Понял?

С этими напутственными словами родители удалились. И когда мальчик, понурившись, застыл в дверном проёме, провожая их тоскливым взглядом, он подумал, что угодил в самый настоящий ад на земле. -Ну, вот, несчастный я страдалец, попал в капкан, как кур во щи, они идут себе теперь и поздравляют друг дружку, чёрт знает с чем, думая, что сделали что-то ужасно хорошее, идут и в ус себе не дуют, а я теперь буду вынужден сидеть и корпеть над этой дурацкой книжонкой,

– Сколько тут этой писанины? Господи! С ума сойти можно! Что за чертовщина? Они могут поздравить себя – заставили меня, дурня, богу молиться!

Но конечно, его отец и мать, и не думали поздравлять себя ни с чем подобным; напротив, они были очень огорчены. Как-никак, они были всего лишь бедными фермерами, и их маленькое поместье вместе с плантациями гороха было ненамного больше крошечного садового огородика. Когда они впервые переехали в этот чёртов город, эта земля не могла прокормить даже одну свинью и пару цыплят, не говоря уж обо всём остальном, но они были так страшно трудолюбивы и рачительны, что пчёлы могли бы просить у них совета – и теперь у них в хозяйстве были и коровы, и гуси, и даже большой, усатый кот. Всё сложилось для них очень удачно… Хорошо сложилось. И в то прекрасное утро они вошли бы в церковь абсолютно довольными и счастливыми, если бы им не нужно было думать о своём сыне. Отец жаловался, какой он нудный и ленивый. Он ни к чему не стремится, растёт, как чертополох на грядке, ни на что не способен и ни чему не стремится, учиться в школе не любит и только хулиганит на улице. Он такой никчемный, что его едва ли можно будет заставить даже пасти пару гусей. Мать не отрицала, что всё, что он говорил, было абсолютнейшей правдой, но больше всего она переживала из-за того, что он был диким и невоспитанным, и он рос очень жестоким по отношению к животным и недоброжелательно относился и к людям.

– Боже! Смягчи его злое, чёрствое сердце и даруй ему ангельский нрав! – невесть кого умоляла мать, – иначе он станет истинным несчастьем как для себя, так и для нас!

В тот самый момент, когда мать воздевала глаза к небу, мальчик стоял у калитки и размышлял, стоит ли ему читать эти нудные псалмы или нет. Это стояние продолжалось довольно долго, потому что мысли у него в голове текли то же крайне медленно, если это вообще можно было назвать мяслями. Наконец, он пришёл к выводу, что на этот раз лучше всего будет не выступать и послушаться родителей. Он уселся в мягкое отцовское кресло и принялся читать. Он и так, и эдак пытался соредоточиться, но глаза только скользили по расплывающимся буквам, которые волшебным образом не хотели складываться в слова. Но когда он с полчаса протараторил вполголоса какую-то ахинею, это бормотание, казалось, подействовало на него успокаивающе – и под такт своего нудного бормотания он начал клевать носом.

На улице стояла самая распрекрасная погода, какую только можно было пожелать! Было только двадцатое марта, но мальчик жил в городке Западный Веммингхог, на юге Скане, где весна к этому времени была уже в самом разгаре. Она ещё не вполне покрасила чёрные стволы деревьев и луга зелёной краской, но уже представала свежей и распускающейся красоткой. Во всех рвах стояла вода, а жеребячья лапка на краю канавы уже зацветала мелкими цветочками. Все сорняки, росшие среди камней, блестели коричневыми и чёрными пятнышками. Буковые леса вдалеке, ещё вчера скрытые завесой холодного тумана, казалось, разрастались с каждой секундой и становились всё гуще и гуще. Небо уходило ввысь, оно представало чистым и ослепительно голубым увеличительным стеклом. Дверь дома приоткрылась, и в комнату донеслась первая трель весёлого лугового жаворонка. Куры и гуси озабоченно бегали по двору, а коровы, вдохнувшие в своих стойлах свежий воздух весны, время от времени одобрительно мычали и радостно мотали головами.

Мальчик читал, клевал носом и всячески боролся с накатывавшей на него сонливостью. «Нет-нет! Мне никак нельзя заснуть, – подумал он, – Так я и до утра не управлюсь с этим делом! Мне нужно…»

Но, как бы то ни было, как он ни пыжился бодрствовать, наконец его окончательно сморил сон.

Он не знал, долго ли он спал, но его разбудил лёгкий шум прямо за спиной.

Нильс оглянулся.

На подоконнике, лицом к мальчику, стояло маленькое зеркало, и в нём отражался почти весь дом. Да, когда мальчик поднял голову, он случайно взглянул в зеркало, и вдруг увидел, что крышка сундука, принадлежавшего его матери, открыта.

Брови Нильса полезли на лоб.

У его матери был большой, тяжёлый, окованный железом дубовый сундук, который она никому, кроме себя, не разрешала открывать. Он был такой огромный, что даже залезть на него было иной раз трудновато. В этом сундуке она держала вещи, которыми дорожила, потому что унаследовала их от своей матери, и они поэтому были особенно дороги ей. Здесь лежала пара старинных крестьянских платьев из красной домотканой ткани, с коротким лифом и рубашкой, расшитой причудливой тесьмой, и серебряная нагрудная булавка, украшенная жемчугом. Там были крахмальные головные уборы из белого льна, тяжёлые серебряные браслеты со сканью и камнями, и цепочки, и кольца, и броши. В наши дни люди не любят щеголять в таких нарядах, и несколько раз его мать подумывала о том, чтобы как-нибудь избавиться от старых вещей, но почему-то у неё так и не хватило духу сделать это.

Теперь мальчик отчетливо увидел – в зеркале, – что крышка сундука открыта. Он не мог понять, как это могло случиться, потому что его мать прямо на его глазах закрыла сундук перед тем, как уйти. Более того, она, как всегда тщательно заперла его… Она никогда бы не оставила свой драгоценный сундук открытым, тем более тогда, когда её сын оставался дома один. Такого просто не могло быть! От него можно было ожидать всего, чего угодно! Не так уж она была глупа!

Он сразу встревожился, нет, скорее – испугался. Да и как тут не бояться? Как тут не испугаться? А вдруг в дом пробрался вор? Он не смел пошевелиться, а только сидел неподвижно и вперивался взглядом в зеркало, боясь оглянуться.

Пока он сидел там и ждал явления вора, он начал задаваться вопросом, что это за тёмная тень, упавшая на край сундука. Он смотрел и смотрел – и не мог поверить своим глазам. И то, что сначала казалось призрачным, невозможным, становилось для него все более и более явственным. Ба, он увидел, что это было чем-то совершенно реальным. Это было не что иное, как эльф! Самый настоящий эльф! Он сидел там – верхом на краю сундука и болтал ногами!

Конечно, мальчику приходилось слышать разные истории об эльфах, но ему и в голову не приходило, что они на самом деле существуют и такие крошечные. Он был не больше ладони – по крайней мере тот, который сидел на краю сундука. А раз был один эльф, то рядом, возможно, могли тусить и другие. У него было старое, морщинистое, безбородое, противное лицо, и он был одет в старый чёрный сюртук, бриджи до колен и широкополую чернополую шляпу. Он был очень подтянут и франтоват, с белыми шнурками на шее и запястьях, в туфлях с медными, начищенными до блеска пряжками и розовыми бантиками на подвязках. Он уже достал из сундука какую-то вышитую вещь и сел, разглядывая эту старомодную поделку с таким благоговейным видом, как будто нашёл Святую Чашу. В общем, он так увлёкся, что не заметил, как этот странный мальчик проснулся.

А мальчик был несказанно удивлён, что вот так, посреди белого дня увидел настоящего эльфа, но, с другой стороны, сказать, что он уж так сильно был напуган, нельзя. Невозможно было бояться того, кто был рождён таким малюсеньким. И поскольку эльф был так поглощен своим восхищением тем, что увидел в сундуке и своими мыслями, так восхищён, что ничего воокруг себя не видел и не слышал, мальчик подумал, что было бы очень забавно пошкодничать и как-нибудь подшутить над малюткой, например, запихнуть его в сундук и закрыть за ним крышку или что-нибудь в этом роде. В чём, в чём, а в этом Нильс был горазд!

Но мальчик, надо признаться, был не настолько храбр, чтобы осмелиться даже прикоснуться к эльфу руками, в конце концов, тот мог быть ядовит и способен укусить где не надо. Вместо этого он оглядел комнату в поисках чего-нибудь, чем можно было бы толкнуть или ткнуть непрошеного гостя. Его взгляд блуждал от дивана к столику с кадкой, от фикуса и обратно – от столика с фикусом к камину. Тут на глаза ему попались чайник, потом кофейник, который стоял на полке возле камина, ведро с водой у двери, ложки, ножи, вилки, блюдца и тарелки, которые чуть поблескивали через полуоткрытую дверцу платяного шкафа. Он посмотрел на отцовское ружьё, которое висело на стене рядом с большим портретом датской королевской семьи, а потом на герани и фуксии, которые беззаботно жили в горшках на окне. И наконец, он заметил старый сачок для бабочек, который свисал с оконной рамы. Едва он увидел этот жёлтый сачок для бабочек, как его рука сама потянулась к нему, в мгновение ока он схватил его, подпрыгнул и размахнулся сачком вдоль края сундука. Вау! Он сам был поражён тем, как ему повезло. Какая удача! Он едва ли понимал, как ему это удалось, но он действительно поймал этого эльфа в ловушку. Бедный малыш лежал головой вниз на дне длинного сачка и, кажется, уже не мог освободиться.

В первый момент мальчик не имел ни малейшего представления, что ему теперь делать со своей добычей. В голову мальчишки не пришло ничего, кроме как всё время мотать сачком взад и вперед; чтобы помешать эльфу придти в себя, осмотреться и вскарабкаться наверх по марлевому мешку. Он наверняка был ловок, как домовая мышь!

Тут Эльф начал что-то пищать и наконец взмолился:

– О! Как жалко! Я, кажется, потерял свободу!

По его словам, (а на память мальчик не мог пожаловаться), он приносил всем удачу, даже тем, кому она была совсем ни к чему – все эти долгие годы было только так – и поэтому заслуживал лучшего отношения. Теперь, если бы мальчик проявил милосердие и отпустил его, он дал бы ему старую гнутую монету, серебряную ложку и в качестве бонуса – золотой пенни, такой же большой, как корпус серебряных часов его отца.

Мальчик не счёл, что это дельное предложение; но так случилось, что после того, как он заполучил эльфа в свою власть, он туут же стал бояться его. Он чувствовал, что заключил соглашение с чем-то странным, ненормальным и сверхъестественным; с чем-то, что не принадлежало его миру, и он был бы только рад поскорее избавиться от этой ужасной, ненужной и, скорее всего, опасной докуки.

Вот только по этому он сразу согласился на сделку и, удерживая силок неподвижно, чтобы эльф мог выползти из него, даже помогал ему в этом. Но когда эльф почти выбрался из ловушки, мальчику пришло в голову, что ему следовало бы поторговаться за что-нибудь поценнее, попросить у того, напромер, хорошее поместье или кучу всяких хороших, полезных вещей. В конце концов, он был очень расчётливый и прагматичный подросток, и уже научился считать денежки. В придачу к этому он чувствовал, что, по крайней мере, должен был поставить это условие: эльф должен вложить эту длинную дурацкую проповедь в его голову.

«Каким же я был дураком, что отпустил его!» – подумал он и начал яростно трясти силок, чтобы эльф снова упал внутрь.

Но в тот момент, когда мальчику удалось сделать это, он получил такой сильный удар по уху, что ему показалось, что его голова разлетится на куски. Его отбросило – сначала к одной стене, потом к другой. Он опустился на пол и довольно долго лежал там – совершенно без чувств.

Когда он очухался, в коттедже никого уже не было, он был один-одинёшенек. Крышка сундука оказалась опущена, и сачок для бабочек висел на своём обычном месте у окна, как будто его никто никогда не трогал. Если бы он до сих пор не чувствовал, как горела правая щека от того хука, который ему залепили, (а щека горела от подбородка до до самого уха) у него возникло бы искушение поверить, что всё это было каким-то смешным, дурацким сном.

«Во всяком случае, если я расскажу им, отец и мать наверняка будут настаивать на том, что это было не что иное, как бред или враньё, какими я уже достал их выше крыши, – печально подумал он, – Они, вероятно, не сделают никаких скидок на то, что я не выучил старую проповедь из-за этого эльфа. Вот ведь заморочь какая – эти проповеди! Кто выообще мог выдумать такое? Для меня лучше всего снова взяться за это идиотское чтение!

Тут он поспешил к столу, и заметил кое-что очень примечательное. Не могло такого быть, чтобы коттедж вдруг ни с того, ни с сего вырос в размерах! Но почему ему пришлось сделать гораздо больше шагов, чем обычно, чтобы добраться до стола! Что же это такое? И что случилось со стулом? Он выглядел не больше, чем некоторое время назад… но… теперь ему пришлось сначала ступить на ступеньку, и только затем вскарабкаться наверх, чтобы добраться до сиденья. То же самое было и со столом. Он теперь не мог взглянуть на него сверху, не забравшись на подлокотник кресла! Вау!

– Что это, во имя всего святого, такое? – вскрикнул мальчик – и весь дом стал такой же?

«Комментарий» лежал на столе с раскрытыми листами и, судя по всему, ничего в нём не изменилось, но, как ни крути, в нём тоже теперь появилось что-то странное, потому что он не мог прочитать ни единого слова из этой книжки, фактически не встав прямо на саму книгу. Она была огромна! Как он раньше этого не заметил?

Он с трудом по буквам прочитал пару строк, а затем случайно поднял глаза.

«Вот ведь беда какая!»

С этими словами его взгляд упал на зеркало; и тогда он громко воскликнул:

– Смотри-ка! Там… там… ха… ещё один! Ух ты! Боюсь, с двумя мне не управиться!

Он издал этот крик, потому что в зеркале вдруг ясно увидел маленькое-прехорошенькое создание, одетое в куртку с капюшоном и старые кожаные бриджи.

– Да ведь этот одет точь-в-точь, как я! – в изумлении воскликнул мальчик и всплеснул руками. Он увидел, что существо в зеркале сделало то же самое. Затем он начал дёргать себя за волосы, щипать за локти и раскачиваться. И тотчас же тот, другой делал то же самое вслед за ним, тот, кого он увидел в зеркале. Он тоже дёргал себя за волосы, щипал себя и раскачивался, как ненормальный.

Тогда мальчик сорвался с местак и несколько раз обежал вокруг зеркала, чтобы проверить, не спрятался ли за ним маленький смешной человечек, но он никого там не обнаружил, и тогда он в самом деле испугался и задрожал от ужаса. Ибо теперь он понял, что эльф околдовал его, и что существо, чьё отражение он видел в зеркале, – это он сам.

Дикие Гуси

Увы! Честно говоря, мальчик просто не мог заставить себя поверить, что он превратился в эльфа.

«Этого просто не может быть! Это просто дурацкий сон! Это просто странная фантазия, и ничто иное! – подумал он, – Если я подожду несколько мгновений, я наверняка снова обращусь в человека!

Он встал перед зеркалом и закрыл глаза. Он снова открыл их через пару минут, и ожидал обнаружить, что всё прошло, мир вернулся на своё место, но этого не произошло. Он как был – так и остался – таким же малюсеньким гномом. Изменился только его рост, больше ничего! В остальном он был таким же, как и раньше. Жидкие волосы соломенного цвета, веснушки на носу, заплаты на кожаных бриджах и красные штопки на чулках – всё было похоже на него самого, за одним исключением – всё уменьшилось в размерах.

Нет, никакой пользы ему теперь в том, чтобы стоять на месте и ждать у моря погоды, он был уверен только в этом. Он должен попробовать что-то ещё. Какой-то выход из ситуации должен же быть! И тут он подумал, что самое мудрое, что он мог бы сделать, это попытаться найти эльфа и помириться с ним.

И пока он искал эльфа, он плакал, молился и про себя, и про себя обещал ему всё, о чём только мог подумать. Никогда больше он не нарушит бы своего слова, данного кому-либо; никогда больше он не будет непослушным, и никогда, никогда больше он не будет зевать во весь рот и не заснёт над проповедью. Если бы он только мог снова стать нормальным человеком, он был бы теперь таким хорошим, услужливым и послушным мальчиком, что залюбуешься. Но сколько бы он ни обещал – это ему ни капельки не помогало. Может быть потому, что в душе он не собирался выполнять ни одного своего обещания!

Внезапно он вспомнил,, как мать говорила ему, что весь крошечный народец эльфов всегда устраивает свои гнёзда в коровниках, и он сразу же решил пойти туда и посмотреть, нет ли там эльфа. К счастью, дверь коттеджа была приоткрыта, иначе он никогда не смог бы дотянуться до засова и открыть её. Но теперь он вздохнул с облегчением и проскользнул внутрь без всякого труда.

Выйдя в коридор, он огляделся в поисках своих деревянных башмаков. По дому он, разумеется, ходил в одних носках. Они наверняка теперь стали огромными, не меньше горки для саней! Он задавался вопросом, как ему справиться с этими большими, неуклюжими деревянными башмаками, они наверняка теперь стали выше его головы, но как раз в этот момент он увидел пару крошечных туфель на пороге. Ну, и шутки были у этого странного эльфа! Когда он заметил, что эльф был настолько заботлив, что заколдовал и деревянные башмаки, он встревожился ещё больше. Очевидно, эльф имел цель сделать его маленьким очень надолго! Этого ещё не хватало!

На деревянную дощатую дорожку перед коттеджем запрыгнул серый воробей.

Едва он увидел мальчика, как зачирикал на своём древнем воробьином языке:

«Тити! Тити-Мити!

Посмотри на Нильса-гусака! Чвик! Чвик! Посмотри на эту Дюйчмовочку! Посмотри на этого Нильса Хольгерссона! Фу! Он теперь стал, как Дюймовочка! Какая гадость!»

Мгновенно и гуси, и цыплята повернули головы и уставились на мальчика, а затем хором издали испуганное кудахтанье.

– Кок-эль-и-кук-с! – прокукарекал петух, – Он достаточно хор-рош, не хуж-же, чем был! Хотя, каж-жется, и не лучше! Кук-эль-и-кук-с, на прошлой неделе он вырвал у меня г-грррребень!

– Курла, ка, ка, када, ка, так ему и надо ка! – закудахтали куры, и при этом они продолжали непрерывно вздыбливать хохолки. Гуси собрались большой кучей, склонили головы друг к другу и закрякали:

– Кряду! Кряду! Кто мог это сделать? Кто мог это сделать?

Но самым странным из всего этого оказалось то, что мальчик понимал всё-всё, о чём они говорили. Он был так поражен этим, что стоял как вкопанный на пороге и только прислушивался.

– Должно быть, это потому, что я превратился в эльфа! – грустно сказал он, -Наверно, именно поэтому я стал понимать птичий язык!

Нет! Это было просто невыносимо!

Куры не переставали повторять, что так ему и надо! Он бросил в них камень и крикнул:

– Заткнитесь, замолчите все вы, чёртова стая!

Но почему-то раньше ему раньше не приходило в голову, что он больше не тот мальчик, которого стоит бояться курам. Весь птичий двор ринулся к нему и скопился, квохча, вокруг него, окружив его тесным кольцом. Затем все разом куры заверещали:

– Ка, ка, када, поделом тебе, безобразник! Поделом!! Ка, ка, када, так тебе и надо! Хулиган! Замухрыжка!

Мальчик попытался убежать, но цыплята преследовали его и кричали до тех пор, пока он не подумал, что так он скоро оглохнет и потеряет голову. Более чем вероятно, что он так ни за какие коврижки не смог бы убежать от них, если бы в этот момент невесть откуда не появился Домашний Кот. Как только цыплята увидели кошку, они притихли и притворились, что не думают ни о чем другом, кроме как просто поскрести коготками в земле в поисках червей. Как будто им больше ничего было не нужно, кроме того, как копаться в земле.

Мальчик тут же подбежал к коту.

– Ах ты, моя милая киска! – сказал он, – Ты, должно быть, знаешь здесь все углы и укромные местечки? Ты ведь будешь хорошей маленькой кошечкой и скажешь мне, где я могу найти эльфа?

Кот ответил не сразу. Он уселся, свернул хвост изящным кольцом вокруг лап – и уставился на мальчика. Это был большой чёрный котяра с одним белым пятном на груди. Его мех был таким гладким и мягким, что блестел на Солнце. Когти его были втянуты внутрь, а глаза были тускло-серыми, с небольшой узкой тёмной полоской посредине. Кот выглядел совершенно добродушно и безобидно.

– Я прекрасно знаю, где живет эльф, – сказал он мягким, бархатистым голосом, – но это не значит, что я намерен рассказать тебе об этом!

– Дорогая киска, ты должна рассказать мне, где живет эльф! Это очень важно! – чуть не зарыдал мальчик, – Разве ты не видишь, как он околдовал меня?

Кот приоткрыл глаза, так что его зелёное зло начало светиться наружу. Он развернулся и удовлетворенно замурлыкал, прежде чем ответить.

– Может быть, мне помочь тебе, потому что ты так часто драл меня за хвост? – нежно пролепетал он наконец.

Тут мальчик забыл обо всём и пришёл в такую ярость, которая вроде бы совсем не подобала такому маленькому созданию. Да, он совершенно забыл, каким маленьким и беспомощным он сейчас был.

– Ой! – закричал он, – Я могу и теперь дёрнуть тебя за хвост, чёртова кукла, сейчас, погоди! – крикнул он и побежал к коту.

В следующее мгновение кот так изменилась, что мальчик с трудом мог поверить, что это то же самое животное, которое каждый день убегало от него, когда он дёргал его за хвост. Каждый отдельный волосок на его теле встал дыбом. Спина его изогнулапсь колесом, лапы удлинились, когти царапали землю, хвост стал толстым и коротким, уши прижались к голове и были направлены назад. изо рта била пена, а глаза так были так широко открыты и так блестели, что казались пастью печки, из которой летят всполохи адского пламени.

Кот, надо сказать напугал мальчика, но он, всё равно, он сделал шаг вперед. И тогда кот сделал всего лишь один прыжок и приземлился прямо на мальчика, сбил его с ног и встал над ним, широко расставив лапы. А потом мальчик вдруг осознал, что передние лапы кота – на его груди, а челюсти раскрыты, как пещера с клыками, прямо над его горлом.

Мальчик почувствовал, как острые когти вонзились сквозь его жилет и рубашку в его тело; и как острые жёлтые клыки защекотали его горло. Он звал на помощь так громко, как только мог, но на помощь ему никто не пришёл. Он, конечно тут, подумал, что настал его последний час. Думал, что всё кончено! Затем он почувствовал, что кот втянул когти и ослабил хватку на его горле…

– Ну, вот! – сказал Кот, – Довольно, не так ли?! Теперь всё, пока хватит! На сей раз я отпущу тебя, крючок, только ради моей госпожи! Я надеюсь, чтобы ты понял, у кого из нас двоих сейчас сила! Не у тебя, Мяурицио! Не у тебя!

С этими словами кот убрался восвояси, выглядя таким же вальяжным и благочестивым, как и тогда, когда впервые появился на сцене в сарае. Мальчик был так удручен, что не сказал ни слова в ответ, а только поспешил в коровник, чтобы продолжить поиски злополучного эльфа.

Судя по всему, там было не более трёх коров. Но когда мальчик вошёл, раздался такой рёв и начался такой переполох, что можно было легко поверить, что коров там было не три, а по меньшей мере тридцать три штуки.

– Му, му, му! – ревела роскошная Мэйроуз, – Хорошо, что в этом мире осталась такая полезная штуковина, как справедливость!

– Му, му, му! – гремела четвероногая троица в унисон. Мальчишка, надо сказать, не мог ничего расслышать из того, что они говорили, потому что каждая корова старалась переорать остальных.

Мальчик хотел улучшить момент, чтобы спросить об эльфе, но не смог сделать так, чтобы его услышали, потому что коровы ревели вовсю. Они вели себя так же, как тогда, когда он запускал к ним в стойло свирепую собаку. Они брыкались задними лапами, мотали шеями, вытягивали головы и мерили расстояние до него своими острыми, длинными рогами.

– Иди сюда, ты, злодей! – гремела Мэйроуз, – И ты получишь от меня такой пинок, какой никогда не забудешь!

– А ну, иди сюда! – вторила ей ревущая Золотая Лилия, – Хочешь станцевать у меня на рогах? Тебе понравится, малыш! Я уверена!

– Иди сюда, и ты попробуешь, каково это было, когда ты швырял в меня своими деревянными башмаками, помнишь, что ты делал прошлым летом! – заорала ушлая Старлетка.

– Иди сюда, и ты получишь плату за ту осу, которую ты выпустила мне в ухо! – снова прорычала Золотая Лилия. Ну и память у неё оказалась!

Из них Мэйроуз была самой старой и мудрой коровой, и прои этом она была самой безумной из всех.

– Иди сюда! – хрипела она, – Чтобы я могла отплатить тебе за всё твоё зло!, Сколько раз ты вырывал ведро с молоком у своей матери? Сколько раз ты выдумывал все свои ловушки и силки, сколько расставлял для нее подножки, когда она приходила с ведрами с молоком – и за все слёзы, когда она выплакала здесь, когда плакала над тобой!

Мальчик хотел было буркнуть им в ответ, как он жалеет о том, что был недобр к ним, и что никогда, никогда – с этого момента – он не будет делать им ничего, кроме хорошего, если они только скажут ему, где эльф. Но коровы его не слушали. Коровы такие большие, что они могут позволить себе никого не слушать. Они подняли такой шум, что он начал опасаться, как бы им не удалось вырвать запоры и вырваться на свободу. Лучшим, что ему стоило сделать, – это тихо уйти из коровника и закрыть ворота.

Когда он вышел, то был совершенно обескуражен. Он лишь смог понять, что в округе никто не пожелает помочь ему найти эльфа. И, скорее, если бы эльф был найден, это бы не принесло ему ничего хорошего.

Он вскарабкался на широкую изгородь, огораживавшую ферму и сплошь заросшую шиповниками и лишайником. Там он сел, чтобы подумать, что с ним будет, если он никогда больше не будет человеком. Когда отец и мать придут домой из церкви, их ждёт сюрприз. Да, сюрприз! Но какой сюрприз! Это быстро разлетится по всей стране, и люди сползутся сюда из Восточного Веммингхога, и из Торпа, и из Скерупа, чтобы посмотреть на такого урода, как он! Весь Веммингхог заявится бы поглазеть на него! Возможно, отец и мать, смекнут, какая удача им выпала и возьмут его с собой показывать на рынке в Кивике.

Нет, это всё слишком ужасно, чтобы помыслить об этом! Он предпочёл бы, чтобы ни одно человеческое существо никогда больше его не увидело. Он даже не успел уйти в монастырь и навсегда запереться в келье.

Его несчастье было просто ужасно! Никто во всем мире не был так несчастен, как он. Он больше не был человеком – он стал уродом без надежды на спасение!

Мало – помалу он стал понимать, что это значит – больше никогда не быть человеком! Теперь он был отделён от всего на свете! Он больше не мог играть с другими мальчишками, не мог вести хозяйство, ходить в церковь, будь она неладна, как ходят его родители; и, конечно, ни одна девушка даже не подумала бы выйти за такого замуж!

Он сидел и тупо смотрел на свой дом. Это был маленький бревенчатый домик, который торчал на косогоре так, словно его придавило к земле каблуком Провидения, дом под высокой покатой крышей. Надворные постройки тоже были маленькими и приземистыми, а криво нарезанные куски земли такими узкими, что лошадь едва могла развернуться на них. Но каким бы маленьким и бедным ни было их имение, сейчас и оно оказалось слишком роскошным для него местом. Теперь н не мог и мечтать о лучшем месте, чем дыра под полом конюшни…

А вокруг царила удивительно классная погода! Всё распускалось, пахло, щебетало, небо светлело и по нему пробегала нежная розовая рябь, и оно, казалось, бормотало – так было повсюду вкруг него. Чем он заслужил, чтобы быть раздавленным судьбой такой невыносимо тяжёлой печалью! Он никогда больше ничему не сможет радоваться! Никогда и ничему!

Никогда ещё небо не было таким голубым, как сегодня! Во всяком случае, такого голубого неба он не видел! Перелетные птицы летели по небу, возвращаясь из дальних странствий. Они летели из чужих земель и уже переправились через Восточное море через Смигахук, а теперь направлялись на Север. Они были самых разных видов, но он был знаком только с дикими гусями, которые летели косяками двумя длинными рядами, сходившимися под углом.

Мимо уже пролетело несколько стай диких гусей. Они летели очень высоко, и всё же он мог слышать, как они кричали:

– К холмам! Болота – вдали! Теперь мы отправляемся в горы!

Когда дикие гуси увидели ручных гусей, которые разгуливали по ферме, они приспустились пониже к земле и позвали:

– Эй, вы, толстяки и толстухи! Идите сюда! Летим скорее с нами! Мы отправляемся на Север, в горы!

Ручные гуси не смогли устоять перед искушением поднять головы и прислушаться, но они отвечали диким гусям очень разумно: «Нам довольно хорошо там, где мы находимся. Нам хорошо и здесь! Нам хорошо там, где мы сейчас находимся! Что ни говорите, нас и здесь хорошо кормят! А вам флаг в руки, летите, куда хотите! Вольному – воля!

Это был, как мы уже говорили, необычайно чудесный, солнечный день, с воздухом, в котором, должно быть, летать было настоящим наслаждением, такой он был легкий и бодрящий. И с каждой новой пролетавшей мимо стаей диких гусей ручные гуси становились всё более и более борзыми и наглыми. Пару раз они взмахнули крыльями, как будто им не терпелось скорее взлететь. Но тогда старая матушка-гусыня всегда говорила им:

– Э-гей! Не будьте глупцами! Этим идиотам ещё придется страдать от голода и холода!

Жил-был молодой гусак, которого дикие гуси воспламенили страстью к приключениям.

– Если появится хоть ещё одна стая, которая летит таким путём, я последую за ними! – прокрякал он.

Затем появилась новая стая, которая закричала так же, как и остальные, и молодой гусак ответил:

– Подожди минутку! Подождите минутку! Я иду! Я с вами!

Он расправил крылья и поднялся в воздух; но он был так не приспособлен к полётам, что снова упал на землю.

Во всяком случае, дикие гуси, должно быть, услышали его зов, потому что они развернулись и медленно полетели обратно, чтобы посмотреть, не догоняет ли он их.

– Погодите, погодите! – закричал он и ещё раз попытался взлететь.

Всё это злой мальчишка слышал, лежа на изгороди.

– Было бы очень жаль, – подумал он, – если бы большой гусак сбежал. Для отца и матери было бы большой потерей, если бы он исчез к тому времени, когда они вернутся домой из церкви!

Когда он подумал об этом, то у него как ни странно совершенно вылетело из головы, что сейчас он совсем маленький и беспомощный. Он одним прыжком спрыгнул прямо в гусиную стаю и обвил шею гусака руками.

– О, нет! На этот раз вы не улетите без меня, сэр! – крикнул он.

Но как раз в это время гусак обдумывал, как ему следует приступить к делу, чтобы наконец оторваться от земли. Он уже не мог останавиться, чтобы стряхнуть дерзкого мальчишку со своей шеи, поэтому пришлось подниматься в воздух вместе с ним.

Они понеслись в высоту так быстро, что у мальчика перехватило дух. Прежде чем он успел подумать, что ему следует ослабить хватку на шее гусака, он оказался так высоко, что был бы убит мгновенно, если бы свалился и упал на землю.

Единственное, что он мог сделать, чтобы устроиться немного поудобнее, – это попытаться забраться гусаку на спину. И там он немедленно очутился, но не без значительных усилий. И даже это было нелёгким делом – надежно удержаться на скользкой спине, между двумя раскачивающимися крыльями. Ему пришлось глубоко зарыться обеими руками в перья и пух, и что было сил держаться за них, чтобы не свалиться на землю.

Большая Клетчатая Ткань

У мальчика так закружилась голова, что прошла уйма времени, прежде чем он пришёл в себя. Ветры выли, потоки бились и закручивались вкруг него, а шелест перьев и покачивание крыльев звучали как орган среди бури. Тринадцать гусей летели вкруг него, хлопая крыльями и гудя. Они танцевали у него перед глазами и жужжали в ушах. Он не знал, высоко они летели или низко, и в каком направлении был их полёт.

Через некоторое время к Нильсу вернулась толика здравого смысла, чтобы понять, что он должен выяснить, куда его незут гуси. Но это было не так-то просто, потому что он не знал, как ему вообще набраться смелости, чтобы посмотреть вниз. Он был уверен, что упадёт в обморок, если попытается это сделать.

Дикие гуси обычно летят не очень высоко, наверно они и сейчас летели довольно низко, потому что их новый попутчик всё равно не смог бы дышать слишком разреженным воздухом. Ради него они теперь летели даже немного медленнее, чем обычно.

Наконец мальчик просто заставил себя бросить один взгляд вниз, на землю. Он онемел. Ему показалось, что под ним расстелен огромный ковёр, состоящий из невероятного количества крупных и мелких клеточек.

«Где, черт возьми, я сейчас нахожусь?» – подумал он.

Он не видел ничего, кроме просеки за прсекой. Некоторые просеки были широкими и шли поперёк, а некоторые – длинными и узкими и шли вдоль – и повсюду тут были углы и закоулки. Здесь не было ничего скруглённого, и не было не было ничего скривлённого.

«Что это за большая клетчатая ткань там, внизу?» – спросил мальчик сам себя, не ожидая, что кто-нибудь ему ответит.

Но тотчас же дикие гуси, летавшие вокруг него, закричали:

«Это поля и луга. Поля и луга.»

Затем он понял, что большая клетчатая юбка, по которой он путешествовал, была плоской долиной южной Швеции; и он начал понимать, почему она была такой клетчатой и разноцветной. Ярко-зелёные клеточки он разобрал первыми; это были ржаные поля, засеянные осенью и сохранившие зелень под пологом зимних снегов. Желтовато-серые полосы были стерневыми полями – остатками урожая овса, который убрали там прошлым летом. Коричневатые были старыми клеверными лугами, а черные – заброшенными пастбищами или вспаханными залёжными пастбищами. Коричневые в клеточку с жёлтыми краями квадраты были, несомненно, буковыми лесами; потому что в них вы найдете большие деревья, которые растут в самом сердце леса – голые зимой; в то время как маленькие буковые деревца, которые растут вдоль границ, сохраняют свои сухие, пожелтевшие листья вплоть до весны. Были также тёмные клеточки с серыми серединками: это были большие застроенные поместья, окружённые маленькими домиками с чернеющими соломенными крышами и разделёнными каменными загородками участками земли. А еще посередине были зелёные клеточки с коричневой каймой: это были фруктовые сады, где травяные ковры уже начинали зеленеть, хотя деревья и кустарники вокруг них все еще стояли с голой коричневой корой.

Мальчик не смог удержаться от смеха, когда увидел, как здорово подогнано всё это было, как великолепно все это выглядело.

Но когда дикие гуси услышали его смех, они закричали – как бы с упреком: «Плодор-родная и хор-рошая з-земля. Плодор-родная и хор-рошая з-земля.»

А мальчик вдруг посерьёзнел.

«Подумать только, ты можешь смеяться; ты, столкнувшийся с самым ужасным несчастьем, которое только может случиться с человеком!» – подумал он.

И на мгновение он стал ужасно серьезным. Но прошло совсем немного времени, прежде чем он снова рассмеялся.

Теперь, когда он немного привык к полёту и скорости, он мог думать о чём-то другом, кроме своего страха, кроме того, как ему удержаться на спине гусака, он начал замечать, насколько воздух полон птиц, летящих на север. И раздавались крики и переклички от клина к клину.

– Так вы решили лететь сегодня? – завизжал вдруг кто-то.

– Да! – отвечали гуси.

– Когда по-твоему придёт весна?

– Ни единого листика на деревьях и ледяная вода в озёрах! – последовал ответ.

Когда гуси пролетали над местом, где видели какую-нибудь ручную, полуголую птицу, они кричали: «Как наз-зывается это место? Как наз-зывается это мес-сто?» Тогда петухи клонили головы набок и кукарекали:

– В этом году его звали Лилл-Гард – так же, как и в прошлом году!

Большинство домов, скорее всего, были названо в честь их владельцев – таков был обычай в Сконе. Но вместо того, чтобы сказать, что это «Пер Матссонс» или «Ола Боссонс», петухи выбирали такие имена, которые, по их мнению, были более подходящими и наиболее благозвучными в петушиных устах. Их почемуто тянуло назвать своё место как можно более красиво. Те, кто жили на маленьких фермах и принадлежали бедным дачникам, кричали: «Это место называется Грейнскарч». И те, кто принадлежал к беднейшим обитателям соломенных хижин, кричали: «Название этого места – «Мало-съедобное», «Мало-Съедобное», «Мало-Съедобное».

Большие, ухоженные фермы получили от петухов громкие названия, такие как «Счастливый Луг», «Яичный Рай», и «Деньгивилль».

Но петухи в крупных землевладельческих поместьях были слишком высокомерны, чтобы снисходить до чего-либо подобного таким неуместным шуткам. Один из них кукарекал и выкрикивал с таким смаком и помпой, что казалось, будто он хотел, чтобы его услышали жители самого Солнца:

«Это пом-местье герра Дыбека! В этом год-ду то же самое, что и в прошлом! В этом году то же, что и в прошлом год-ду».

Чуть дальше расхаживал гордо фланировал ещё один петух, который кукарекал: «Это Сванх-Холм, навер-рняка весь мир-р знает ег-го!»

Мальчик заметил, что гуси летели не прямо вперёд, а всё время петляли туда-сюда по всей Южной Стране, как будто были рады снова оказаться в Сконе и хотели засвидетельствовать свое почтение каждому отдельному местному валуну

Они прибыли в какой-то город, где стояло несколько больших, неуклюжих, совсем неказистых на вид зданий с большими, высокими трубами, а вокруг них было множество домов поменьше.

– Это сахар-рный завод в Йорд-берге! – кричали петухи. Мальчик вздрогнул, сидя на спине гуся. Он должен был бы узнать это место, потому что оно находилось не так уж далеко от его дома. Но он его почему-то не узнал.

Здесь он год назад работал сторожем; но, конечно, ничто не было в точности таким, как он его запомнил, такого не бывает, когда смотришь на это вот так – сверху вниз!

И подумай! Только подумай! Девочка-гусыня Оса и маленький Матс, которые были его товарищами в прошлом году! Действительно, мальчик был бы рад узнать, были ли они всё ещё где-нибудь поблизости. Представьте, что бы они сказали, если бы заподозрили, что он пролетает над их головами!

Вскоре Йордберга скрылась из виду, и они отправились в сторону Сведалы и озера Скабер и обратно через монастырь Герринге к Хакебергу. За один этот день мальчик увидел в Сконе больше, чем когда – либо прежде – за всю свою прощлую жизнь.

Всякий раз, когда диким гусям случалось наткнуться на каких-нибудь ручных гусей, они веселились вовсю! Они очень медленно летали над ними и кричали вниз: «Мы направляемся к холмам! Вы летите с нами? Вы не хотите лететь с нами?»

Но ручные гуси отвечали им:

«В нашей стране всё ещё зима. Вы улетаете слишком рано. Летите обратно! Летите обратно!»

Дикие гуси спустились ниже, чтобы их было немного лучше слышно, и позвали: «Идите сюда! Идите сюда! Мы научим вас летать и плавать».

Тогда ручные гуси разозлились и не ответили им ни единым кликом.

Дикие гуси опустились ещё ниже – пока почти не коснулись земли, – затем с быстротой молнии поднялись, как будто были ужасно напуганы.

«О, о, о!» – восклицали они, – Эти твари никогда не были гусями. Они прикидывались! Они были всего лишь овцами, они были всего лишь овцами».

Те, что лежали на земле, были вне себя от ярости и визжали:

«Да будьте вы все прокляты, все расстреляны, все вы! Вся ваша гоп-компания!»

Когда мальчик услышал все эти передразнивания, он рассмеялся. Потом он вспомнил, как плохо у него всё сложилось, и заплакал. Но в следующую секунду он снова рассмеялся.

Никогда прежде он не мчался, никогда прежде он ни гарцевал на спине птицы так быстро, как сейчас, а скакать быстро и безрассудно – о, как это ему всегда нравилось! И, конечно, он никогда и мечтать не мог, чтобы летать в воздухе, где так свежо и такой бодрящий холодок вокруг, как там, наверху; или что от земли поднимается такой тонкий аромат смолы и нагретой за день почвы. Нет, он никогда не мог даже мечтать и вообразить, на что это может быть похоже – парить так высоко над землёй. Это было всё равно что улететь от печалей, неприятностей и досад любого рода, о которых только и помышляют люди.

Акка из Кебнекайсе
вечер

Большой ручной гусак, который никого не послушался и последовал за ними в полёт, был очень горд тем, что ему наконец-то разрешили путешествовать туда-сюда по Южной Стране вместе с братьями – дикими гусями и по пути отпускать шуточки глупым домашним птицам. Но, несмотря на своё остроумие, к вечеру он начал уставать. Он старался дышать глубже и быстрее взмахивать крыльями, но даже при этом отставал от остальных на несколько гусиных лапок.

Когда дикие гуси, которые летели последними, заметили, что ручной не может за ними угнаться, они начали звать гуся, который был в центре угла и возглавлял процессию:

– Акка из Кебнекайсе! Акка из Кебнекайсе!

– Чего ты хочешь от меня? – спросил главарь.

– Белый отстаёт, плетётся сзади! Белый остаётся сзади!

– Скажи ему, что легче лететь быстро, чем медленно! – крикнул лидер и помчался дальше, размахивая крыльями, как и прежде.

Гусак, конечно, попытался последовать совету и увеличить скорость, но к тому времени он так обессилел, что в конце концов опустился на поникшие ивы, окаймлявшие поля и луга.

– Акка, Акка, Акка из Кебнекайсе! – кричали те, кто летели последними и видели, как ему тяжело.

– Чего вам нужно? – спросил лидер, и в его голосе обнаружились ужасно сердитые нотки.

– Белый опускается на землю! Белый опускается на землю!

– Скажи ему ещё раз, повтори ему, что легче летать высоко, чем низко! – крикнул лидер, и ни на йоту не сбавив скорость, он помчалась дальше, как и прежде.

Гусак снова попытался внять коренному и последовать этому совету, но когда он захотел приподняться, то так запыхался, что у него чуть не лопнула грудь.

– Акка, Акка! – снова закричали те, кто летел последними.

– Вы не дадите мне спокойно лететь? – спросила лидер, и его голос звучал ещё более безумно сурово, чем раньше.

– Белый готов рухнуть!

– Скажи ему, что тот, у кого нет сил лететь со стаей, пусть возвращается домой! – крикнул вожак. Он, конечно, и не думал снижать скорость – но мчался дальше, как и прежде.

– Ой! Вот, оказывается, откуда дует ветер! – подумал гусак. Он сразу понял, что дикие гуси совершенно не собирались брать его с собой в Лапландию. Они всего лишь выманили его из дома ради спортивного интереса, посмотреть сколько пролетить этот толстяк.

Он был совершенно раздосадован этим. Подумать только, оказалось, сейчас его силы должны подвести его, и он не сможет показать этим бродягам, что даже ручной гусь на что-то способен! Но самым провоцирующим из всего было то, что он подружился с Аккой из Кебнекайсе. Каким бы ручным гусем он ни был, он слышал о гусе-вожаке по имени Акка, которому было больше ста лет. У него было такое громкое, знаменитое имя, что за ним следовали лучшие дикие гуси мира. Но никто не испытывал такого презрения к ручным гусям, как Акка и его стадо, а он сейчас с радостью показал бы им, что он им ровня.

Он медленно летел позади остальных, раздумывая, следует ли ему повернуть назад или продолжить путь. Наконец, маленькое существо, которое он нёс на спине, сказало:

– Дорогой Мартин Гусак, ты сам прекрасно знаешь, что для тебя, кому вообще никогда не довелось летать, просто невозможно проделать с дикими гусями весь их путь до Лапландии. Не повернешь ли ты назад, прежде чем испустишь дух?» Но фермерский сынок был едва ли не худшим, о чем знал гусак, и как только до него дошло, что это тщедушное создание действительно уверено, что он не сможет совершить перелёт, он решил проявить волю и выстоять.

– Если ты скажешь еще хоть слово, я сброшу тебя в первую же канаву, через которую мы будет перелетать! – сказал он, и в тот же миг ярость придала ему столько сил, что он начал лететь почти так же хорошо, как любой другой в стае.

Вряд ли он смог бы поддерживать такой темп очень долго, да в этом и не было необходимости, потому что как раз в это время Солнце быстро зашло, и на закате гуси пошли вниз, и прежде чем мальчик и гусак поняли, что произошло, они оказались на берегу озера Вомб.

«Они, наверное, рассчитывают провести здесь ночь!» – подумал мальчик и спрыгнул со спины гуся.

Он оказался в центре узкого пляжа у довольно большого озера. На этот пляж смотреть было просто неприятно, потому что он был почти полностью покрыт ледяной коркой, почерневшей, неровной, изрезанной, полной трещин и дырок, какие бывают в хорошем сыре – таким обычно бывает весенний лёд.

Лёд уже начал трескаться. Он был рыхл и плавуч, и вокруг него расстилался широкий пояс тёмной, блескучей воды, но его всё ещё оставалось довольно много, чтобы объять холодом и зимним ужасом всю окрестность.

На другой стороне озера, казалось, была открытая и светлая просека, и там, где пролетели гуси, вздымалась густая сосновая поросль. Нильс подумал, что сосновый или еловый лес обладает способностью притягивать к себе зимний холод. Повсюду земля была голой, но под острыми сосновыми ветвями лежал снег, который таял и замерзал, таял и замерзал, пока не стал твердым, как сталь. Мальчику показалось, что он попал в арктическую глушь, и он почувствовал себя таким несчастным и одиноким, что ему хотелось завопить от страха. К тому же он проголодался. Весь день у него во рту не было ни крошки. Но где он мог найти хоть какую-то еду? В марте месяце ни на земле, ни на дереве не было ничего съедобного.

Да, правда, где тут ему было найти пищу, и кто дал бы ему кров, и кто послал бы ему постель, и кто мог защитить бы его от диких зверей?

Ибо к тому времени Солнце ушло, и с озера пришёл настоящй мороз, и тьма спустилась с небес, и ужас прокрался по следу сумерек, и в лесу привидения стали топать и шуршать свиоимим хитиновыми крыльями.

Хорошее настроение, которое мальчик испытывал ещё час назад, когда он был в воздухе, исчезло без следа, и в отчаянии он огляделся в поисках своих попутчиков. Теперь ему не за кого было цепляться, кроме них.

Тут он увидел, что гусаку приходится ещёё хуже, чем ему. Он лежал распростертым на том месте, где приземлился, и вид у него был такой, как будто он приготовился умереть. Его шея прижималась к земле, глаза были закрыты, а дыхание походило на слабое шипение.

– Дорогой Мартин, Гусак! – сказал мальчик, – На, глотни водички! До озера всего двух шагов!

Но гусак даже не пошевелился.

Мальчик, конечно, был жесток ко всем животным и к гусаку в былые времена – особенно, но теперь он чувствовал, что гусак был его единственным утешением, у него больше ничего не осталось, и он ужасно боялся потерять его.

Мальчик сразу же начал тормошит ьи толкать его, пытаясь затащить в воду, но гусак был большой и тяжёлый, и мальчику приходилось очень тяжело. Но в конце концов ему это удалось.

Гусак первым делом нырнул головой в воду. Мгновение он неподвижно лежал в грязи, но сразу поднял голову, стряхнул воду с глаз и принюхался. Затем он гордо поплыл между камышами и водорослями.

Дикие гуси спустились в озеро до него. Они не оглядывались, и давно забыли гусака, и его его наездника, их интересовала только вода. Одни искупались и теперь прихорашивались, а другие лежали и глотали полусгнившую прудовую водоросль и прошлогодний водяной клевер.

Наконец Белому Гусаку посчастливилось выследить окуня. Он быстро выхватил его из воды, подплыл с ним к берегу и положил перед мальчиком.

– Вот тебе в благодарность за то, что ты помог мне добраться до воды!! – сказал он.

Так в тот день мальчик впервые услышал одобрительное, дружеское слово. Он испытал такой прилив счастья, что ему захотелось обвить руками шею гусака, но он воздержался. Он был очень благодарен своему другу за подарок. Сначала он, должно быть, подумал, что сырую рыбу есть невозможно, а потом ему пришла в голову мысль всё-таки попробовать её.

Он ощупал себя, чтобы убедиться, что нож в ножнах и всё ещё при нем; и, конечно же, нож висел там, где и должен ьыл быть – на задней пуговице его брюк. Он тоже уменьшился в размерах, и теперь едва ли был длиной со спичку. Ну, во всяком случае, с его помощью рыбу можно было очистить от чешуи, и прошло совсем немного времени, прежде чем окунь был очищен и съеден. От окуня остался только длинный, белый скелет на берегу.

Когда мальчик утолил свой голод, ему стало немного стыдно за то, что он так жадно наборосился на окуня и смог съесть его сырым.

«Очевидно, я перестал быть человеком, и теперь я – настоящий эльф», – подумал он.

Пока мальчик ел, гусак молча стоял рядом с ним. Но когда тот проглотил последний кусочек, он тихо сказал:

– Это факт, что мы столкнулись с заносчивым гусиным народом, который презирает всех домашних птиц!

– Да, я тоже это заметил! – сказал мальчик.

– Каким триумфом воли было бы для меня, если бы я мог чётко лететь за ними до Лапландия, и покажи им, что даже ручной гусь способен на что-то дельное!»

– Д-е-е-с! – сказал мальчик и растянул рот, потому что в глубине души не верил, что гусак когда-нибудь сможет это сделать. Но он не хотел спорить с ним.

– Но я не думаю, что смогу отправиться в такое путешествие в полном одиночестве! – грустно сказал гусак, – Я хотел спросить тебя, ты полетишь со мной и? Ты готов помочь мне?

Мальчик, конечно, не ожидал ничего подобного, он хотел всего лишь как можно скорее вернуться к себе домой, и он был так удивлён, что растерялся и не знал, что ответить.

– Я думал, что мы враги, ты и я… – наконец сказал он.

Но об этом гусак, как оказалось, совершенно забыл. Он помнил только то, что мальчик несколько минут назад спас ему жизнь.

– По совести, мне следовало бы как можно скорее отправиться домой к папе и маме», – сказал мальчик, потупившись.

– Ой! В чём проблема? Я верну тебя к ним ранней осенью! – сказал Гусак, – Я не покину тебя, пока не поставлю на порог твоего собственного дома! Кря! Клянусь!

Мальчик подумал и согласился. На самом деле, для него было бы лучше, если бы он некоторое время не показывался на глаза своим родителям. Он был не прочь одобрить этот план и как раз собирался сказать, что согласен с ним, когда они услышали громкий грохот позади себя. Это гомонили дикие гуси, которые поднялись с озера – все одновременно – они теперь стояли, расставив крылья, стряхивая воду со своих спин. После этого они выстроились в длинный ряд – с гусем-вожаком в центре – и направились к ним.

Большой Белый теперь был уверен, что Гусак-Вожак скажет, что они ни при каких обстоятельствах не смогут взять его с собой. Он был очень удивлен, когда ему сказали:

– Ты мужественный парень, ты грамотно и честно отвечаешь на вопросы, а тот, у кого есть мужество, и кто честен, наверняка будет нашим хорошим попутчиком, даже если вначале он невежественен и глуп, как пробка. Что ты скажешь о том, чтобы остаться с нами на пару дней, пока мы не увидим, на что ты годен?»

– Это меня устраивает! – сказал Гусак – и он был совершенно счастлив.

Вслед за этим Гусак-Вожак указал клювом на Нильса и сказал:

– Но кто это с тобой? Я никогда раньше не сталкивалась ни с чем подобным!

– Это мой товарищ! – ответил Гусак, – Он всю свою жизнь был нежным, как гусь. Во время путешествия она нам будет очень полезен!

– Да, он может послужить ручному гусю! – ответил Дикий, – Как ты его зовёшь?

– У него несколько имен! – нерешительно сказал Гусак, и не зная, на что ему придётся натолкнуться в спешке, (он не хотел раскрывать тот факт, что у мальчика было человеческое имя), сказал: «Ой! Кажется его зовут Дюймовочка…

– Он из семейства эльфов? – спросил Гусак-Вожак.

– В котором часу вы, дикие гуси, обычно ложитесь спать? – быстро перевёл стрелки разговора Гусак, пытаясь уклониться от последнего вопроса.

– Примерно в то время, когда мои глаза начинают закрываются сами по себе!

Легко было заметить, что Гусь, который вёл разговор с нашим Гусаком, очень стар. Весь его наряд из перьев был льдисто-серым, без каких-либо тёмных подпалин. Голова его была больше, чем у других гусей, ноги грубее, а ступни были избиты и изношен, как ни у кого Перья казались жёсткими, плечи узловатыми, шея тонкой. Возхраст, как гвоорится, не красит никого… Только на выражение его глаз время никак не повлияло. Они сияли ярче, че у самых молодых – и как будто сами были моложе, чем у всех остальных!

Он очень надменно повернулся к Гусаку.

Поммите, мистер Ручной Гусь, я Акка из Кебнекайсе! А тот гусь, что летит ближе всех ко мне – справа – это Икси из Вассиджаура, а тот, что слева, – Какси из Нуольи! Поймите также, что второй гусь справа – это Кольми из Сарьектякко, а второй, левый, – Нелья из Сваппаваары; а за ними летят Вииси из Овиксфьеллена и Кууси из Сянгели! И знайте, что эти, а также шесть гусят, которые летят последними – трое справа и трое слева, – все высокогорные гуси лучшей породы! Вы не должны принимать нас за землевладельцев, которые заводят случайное знакомство с кем попало! И вы не должны думать, что мы разрешаем кому-либо делить наши покои, кто не скажет нам, кем были его предки».

Когда Акка, Гусь-Вожак, заговорил таким образом, мальчик быстро выступил вперёд. Его огорчало, что Гусак, который так бойко защищал себя, теперь должен увиливать от ответа и давать такие уклончивые ответы, когда это касалось его.

– Я не хочу делать секрета из того, кто я такой… – сказал он, – Меня зовут Нильс Хольгерссон. Я сын фермера, и до сегодняшнего дня я был человеком, но этим утром… – Он не договорил. Как только он сказал, что он человек, Гусь-Вожак отшатнулся на три шага назад, а остальные отступили ещё дальше. Все они вытянули шеи и сердито зашипели на него.

– Я подозревал это с тех пор, как впервые увидел тебя здесь, на этих берегах! – сказал Акка, – И теперь ты должен немедленно убраться отсюда. Мы не терпим среди себя никаких человеческих существ! Они отвратительны!

– Не может быть, – задумчиво сказал гусак, – чтобы вы, дикие гуси, могли бояться какого-то крошечного малютку! К завтрашнему дню, конечно, он вернётся домой. Вам, конечно, следовало бы позволить ему остаться у нас на ночь. Никому из нас, я надеюсь, не может прийти в голову, позволить такому бедному маленькому существу бродить одному ночью по лесу, среди ласок и лис!

Дикий Гусь подошёл ближе. Но было очевидно, что ей было очень трудно справиться со своим страхом.

– Меня учили бояться всего в человеческом обличье – будь то большое или маленькое! – сказал он, – Но если ты будешь отвечать за этого типа и поклянёшься, что он не причинит нам вреда, он может остаться с нами на ночь. Но я не думаю, что наши ночные покои подходят ни для него, ни для тебя, потому что мы намерены устроиться здесь на этом битом льду…

Он, конечно, думал, что гусак засомневается, когда услышит это, но он и виду не подал.

– Он довольно мудр, раз знает, как выбрать вполне безопасный ночлег! – сказал он.

– Вы отвечаете за его безопасное возвращение к себе на родину завтра!

– Тогда мне тоже придётся покинуть вас! – сказал Гусак, – Я поклялся, что не брошу его никогда.

– Ты волен лететь, куда пожелаешь! – сказал Гусь-Вожак.

С этими словами он расправил крылья и полетел низко-низко надо льдом, и один за другим дикие гуси заскользили вслед за ним.

Мальчик грустно подумал, что его поездка в Лапландию отменяется, и, вдобавок, он страшно боялся холодной ночёвки на морозе.

– Всё может быть гораздо хуже, чем я думал! – сказал он, – Во-первых, мы замёрзнем насмерть на этом продуваемом всеми ветрами льду!

Но Гусак был в бравом настроении.

– Опасности нет! – сказал он, – Только надо поторопиться, умоляю тебя, иди и собери столько травы и всякого мусора, сколько сможешь унести!

Когда мальчик набрал полные охапки сухой травы, гусак схватил его за резинку штанов, поднял выше крыши и вылетел на лёд, где дикие гуси уже крепко спали, засунув клювы под свои серые крылья.

– Теперь расстели траву на льду, чтобы было на что лечь, чтобы я не замерз. Ты поможешь мне, а я помогу тебе! – сказал Гусак, – Таков закон ночёвки!

Мальчик так и сделал. Когда он закончил делать подстилку, Гусак снова поднял его за резинку штанов и засунул себе под крыло.

– Я думаю, тебе там будет уютно и тепло! – сказал Гусак, накрывая его своими перьями.

Мальчик был так погружен в свои мысли, что не мог ответить, но зато ему теперь и в самом деле было хорошо и уютно. О, он так устал за этот день!

И моргнув всего пару раз, он уже крепко спал.

Ночь была тёмной и холодной.

Все на свете знают, что на реке лёд всегда коварен, и ему никак нельзя доверять. Посреди ночи расшатавшийся к весне ледяной покров на озере Вомб сдвинулся с места, и один его край коснулся берега. Так случилось, что мистер Смирре Фокс, который в то время жил и столовался в парке Овидий Клойстер – на восточной стороне озера – мельком увидел этот уголок, когда отправлялся на ночную охоту. Смирре увидел диких гусей ранним вечером и не смел надеяться, что сможет добраться хотя бы до одного из них, но теперь, когда льдина пристала к берегу, он мог выйти прямо на лёд.

Когда Смирре был совсем рядом с гусями, его когти заскребли по льду, и гуси услышали эти звуки и проснулись, захлопали крыльями и хотели взлететь. Но Смирре был слишком быстр для них. Он бросился вперёд, как будто подстреленный, схватил гуся за крыло и прижал боком к земле.

Но этой ночью дикие гуси были на льду не одни, потому что среди них был человек, каким бы маленьким он ни оказался. Мальчик проснулся, когда Гусак расправлял крылья. Он упал на лёд и сидел там, ошеломленный и обескураженный. Он не понимал причин всей этой неразберихи и сумбура, пока не увидел маленькую рыжую длинноногую собачку, которая бежала по льду с гусем во рту.

Через минуту мальчик уже гнался за этой собакой семимильными шагами, чтобы попытаться отобрать у неё гуся. Должно быть, он услышал, как Гусак сзади окликнул его:

– Будь осторожен, Дюймовочка! Будь осторожен!

Но мальчик подумал, что такой маленькой собачонки бояться нечего, и смело бросился наперерез.

Дикая гусыня, которую Смирре Фокс тащил за собой, услышала стук деревянных башмаков мальчика по льду и едва поверила своим глазам.

– Неужели этот младенец думает, что сможет отбить меня у лисы? – удивилась она. И, несмотря на свои страдания, она поневоле стала очень весело подхихикивать, крякая во всё горло. Она крякала так, как будто бы смеялась.

– Первое, что его ждёт – он, как пить дать, провалится сквозь трещину во льду! – вполне логично подумала она.

Но, какой бы тёмной ни была ночь, мальчик отчётливо видел все трещины, промоины и дыры, которые попадались на его пути, и отважно перепрыгивал через них. Это было всего лишь оттого, что теперь у него было зрение настоящего эльфа, и он мог видеть даже в кромешной темноте. Он видел и озеро, и берег так же ясно, как если бы это было ясным днём.

Лис Смирре уже соскакивал с льдины на берег, и в тот момент, когда он коснулся берега и хотел улепётывать по сухим камышам, мальчик крикнул:

– А ну, брось гуся, подлюка!

Смирре не знал, кто его мог тут позвать, да ещё в такой вежливой форме, и, не теряя времени на пустые препирательства, дал стрекача. А потом перешёл на бег. Лис направлялся прямиком в Чёрный лес, и мальчик упорно бежал за ним следом, даже не задумываясь о том, какой опасности подвергается. Всё, о чём он думал, – так это о том, с каким презрением его примут дикие гуси, если он обмишулится. Вот он и решил доказать им, что человеческое существо – это нечто более высокое, чем все остальные двуногие твари, и оно может быть добрым и благородным.

Он снова и снова кричал вслед этому мерзкому псу, чтобы тот бросил гуся.

– Эй ты, чёртова псина, украл гуся? И тебе ни капельки не стыдно? Брось его немедленно! Или я тебе задам такую взбучку, что ты запомнишь меня! Брось гуся, я тебе говорю, или я расскажу твоему хозяину, как ты себя ведёшь!

Когда Смирре Фокс понял, что его приняли за страшную собаку, он был так удивлен, что чуть не выронил гуся. Смирре был великим грабителем, и не довольствовался только охотой на крыс и голубей в полях, но часто забирался на фермерские дворы, чтобы украсть там кур и гусей. Он знал, что его боялась вся округа; и ничего более идиотского, чем то, что ему кричали вслед, он не слышал с младенческой поры.

Мальчик бежал так быстро, что казалось, что это не он бежит, а сами толстые буковые деревья пробегают мимо него, убегая назад, но он-таки догнал Смирре. Наконец он оказался так близко к лису, что сумел поймать того за хвост.

– Врёшь! – закричал он, стараясь из о всех сил удержаться, – Теперь я всё равно не отпущу тебя, и заберу у тебя гуся!

Но сил остановить Смирре у него не хватало. Лис извивался и тащил его за собой, пока сухая листва не замельтешила и не закружилась вкруг него.

Но теперь и до Смирре стало доходить, насколько безобидным и малюсеньким было то, что преследовало его. Он резко остановился, положил гусыню на землю и встал на неё передними лапами, чтобы она не смогла улететь. Он как раз собирался прокусить ей шею – но вдруг понял, что не сможет удержаться от желания немного подразнить мальчишку.

– Эй, клоп! А, ну-ка, поторопись и беги, пожалуйся хозяину, потому что я сейчас собираюсь загрызть гуся! Считай, что он уже мёртв! – промурлыкал он.

Конечно, теперь пришло время удивляться не лису Смирре, а маленькому мальчику, представляете, как он был потрясён, когда увидел заостренный рыжий нос, хитрые раскосые глаза, и услышал, какой хриплый и сердитый голос был у этой странной собаки, которую он преследовал! Мальчик почувствовал себя обманутым – он бежал за собакой и не понял, что перед ним Лис! И теперь он был так взбешен из-за того, что Лис посмеялсся над ним, что ему даже в голову не пришло испугаться. Он покрепче ухватился за хвост, прислонился к стволу бука, и как только Лис сомкнул челюсти на горле гуся, он дёрнул изо всех сил. Смирре был так поражён, что позволил оттащить себя на пару шагов назад – и Дикий Гусь убежал. Он слабо и тяжело взмыл вверх. Одно крыло у него было так сильно повреждено, что он едва мог им пользоваться. Вдобавок к этому, он не мог видеть в ночной тьме леса, и потому был беспомощен, как слепой. Поэтому он никоим образом не мог помочь мальчику. Наконец гусак ощупью пробрался сквозь валежник, сучья и ветки и снова полетел к озеру.

А Смирре бросился на мальчика.

– Ладно! Если я не получил одно, так я обязательно добуду другое! – заорал он, и по его голосу можно было судить, как он взбешён.

– О, ты сам не веришь в это! – ответил мальчишка, который теперь был в прекрасном расположении духа, потому что спас гуся. Он крепко держался за лисий хвост и летал вместе с ним из стороны в сторону, когда Лис пыталась развернуться и схватить его.

Ох, и задали они в лесу танец! Сухие буковые листья, кусты и ошмётки земли прямо-таки летели у них из-под ног! Смирре нарезал круг за кругом, и его хвост тоже летал по воздуху туда сюда, в то время как мальчик крепко держался за него, так что Лис попрежнему не мог его схватить.

Мальчик был так весел и горд своей победой, что поначалу смеялся от души и даже подшучивал над Лисом. Но Смирре был не так прост! Он был страшно настойчив. Таким обычно бывает старый охотник, – и мальчик потихоньку стал бояться, что в конце концов его настигнут. Вдруг он заметил маленькое молодое буковое деревце, которое взметнулось ввысь, тонкое, как прутик, готовое вскоре вырваться на свежий воздух из-под густого полога ветвей, который раскинули над ним старые, вековые буки.

Быстро, как молния, он отпустил лисий хвост, прыгнул в сторону и вскарабкался на бук. Смирре-Лис был меж тем был так обескуражен и взволнован случившимся, что некоторое время продолжал плясать вокруг своего хвоста. -Эй, ты, рыжая щвабра! Не утруждай себя больше этими танцами! – крикнул ему мальчик.

Смирре не мог вынести такого позора. Ему, старому, хитрому Лису, так не удалось взять верх над каким-то жалким, маленьким карапузиком, который к тому же не только измывался над ним, но и ещё оскорблял. Поэтому, недолго думая, Смирре лёг под деревом, и стал внимательно ждать, что будет.

Мальчику было не слишкомудобно сидеть на верхотуре. он сидел верхом на хрупкой ветке, обхватив руками ствол. Молодой бук ещё не достиг крон ветвей старых, высоких буков, поэтому мальчик не мог перебраться на другое, более надёжное дерево, не говоря уж о том, чтобы спуститься вниз. Об этом вообще не было речи. Ему было так холодно, что он быстро онемел и стал дрожать, и чувствовал, что скоро не сможет держаться на ветке. Помимо этого ему ужасно хотелось спать, но, разумеется, он не осмеливался заснуть, боясь свалиться вниз.

Боже мой! Но как это было уныло – сидеть вот так всю ночь напролет в лесу! Он ведь по-настоящему никогда раньше не понимал истинного значения слова «ночь». Это было так, словно бы весь мир окаменел и никогда больше не собирался ожить.

Затем начало светать. Мальчик был рад, что все снова стало выглядеть как само собой разумеющееся, хотя холод теперь был даже сильнее, чем ночью.

Наконец, когда взошло Солнце, оно оказалось не жёлтым, а красным. Мальчику почему-то стало казаться, что Его лик выглядит так, как будто Оно сердито, и ему вдруг стало отчего-то страшно интересно, из-за чего оно сердится. Возможно, думал он, это было потому, что ночь нанесла на Землю столко мрака и холода, Что теперь Солнцу приходится трудится, чтобы нагреть зесмлю, изо всех сил!

Солнечные лучи целыми потоками лились вниз, чтобы смести всё то, что нагромоздила хладная ночь. Было видно, как всё внизу покраснело – как будто от стыда и раскаянья у всех на Зесле была нечистая совесть. Облака в небесах, шёлковые ветви бука, мелкое плетёное кружево лесного полога, иней, покрывавший пятнами листву на земле, – все, всё было залито краской стыда. Все больше и больше солнечных лучей прорывалось сквозь мёрзлое пространство, и вскоре ночные ужасы съёжились, пригнулись и стали разбегаться, пока не рассеялись вовсе, и вмиг чудесное множество живых, окрылённых надеждой на лучшие времена существ вырвалось на волю. Чёрный дятел с красной шеей и полосой начал колотить клювом по крепкому стволу. Белка выскользнула из своего гнезда с орехом в зубах, села на ветку и принялась чистить его от скорлупы. Прилетел скворец с червяком, а снегирь запел на верхушке дерева свою ликующую весеннюю серенаду..

Тогда мальчик понял, что Солнце заявило всем этим крошечным созданиям:

«Просыпайтесь сейчас же и вылезайте из своих гнезд и нор! Я иду! Я здесь! Теперь всем вам не нужно ничего бояться!

С озера донёсся гулкий крик диких гусей. Они уже готовились к полёту, и вскоре все четырнадцать выстроились в небе и полетели через лес. Мальчик попытался окликнуть их, но они летели так высоко и так быстро, что его голос не долетал до них. Они, вероятно, уверились, что его съел Лис, и не стали утруждать себя поисками.

Мальчик чуть не заплакал от отчаянья, но там, над ним, в самой высокой высоте светило Солнце – такое оранжевое и такое счастливое, что оно не могло не вселять мужество не только в самые отчаявшиеся души, но и во весь Мир.

– Пока я здесь, тебе, Нильс Хольгерссон, не стоит ни о чём беспокоиться! – пропело ему ликующее Солнце, – Я с тобой!

Игра с гусями
Понедельник, двадцать первое марта.

В лесу все оставалось неизменным, а что нужно Гусю, кроме покоя, чтобы в тишине съесть свой завтрак? Но как раз в тот миг, когда утро мирно катилось к полудню, гусь в полном одиночестве залетел под густую крону столетнего вяза. Он медленно и нерешительно пробирался ощупью между стеблями и ветками и летел очень медленно. Как только Смирре-Фокс увидел гусака, он не выдержал ипокинул своё место под буком, чтобы подкрасться к гусю. Дикий гусь не стал слишком уклоняться от Лиса, а наоборот, подлетел к нему так близко, что Смирре совершил ужасно высокий прыжок, но, разумеется промахнулся, (потому что так и было задумано) и гусь продолжил свой путь вниз, к озеру.

Прошло совсем немного времени, прежде чем прилетел ещё один гусак. Он двигнался тем же маршрутом, что и первый, и летел ещё ниже и медленнее, изображая из себя, что то ли сильно ранен, то ли болен. Он тоже подлетел вплотную к Смирре-Фоксу, и Смирре подпрыгнул за ним так высоко, что его уши коснулись ног гусака. Но гусак тоже ушёл от него целым и невредимым, и пошёл своей дорогой к озеру, бесшумнао переступая ногами, как ночная тень.

Прошло ещё совсем немного времени, прежде чем появился еще один дикий гусь. Он летел ещё медленнее и ниже, и издали казалось, что ему вообще невыносимо трудно находить дорогу между ветвями бука. Смирре сделал самый мощный прыжок! И он был на волосок от того, чтобы поймать гуся, но этому гусю, как ни странно, тоже удалось спастись.

Сразу после того, как исчез третий, появился четвертый. Он летела так медленно и так плохо, что Смирре-Фокс подумал, что сможет поймать его без особых хлопот, но теперь он боялся неудачи и решил позволить пролететь птице мимо без помех. Она полетела в том же направлении, что и остальные; и как только птица оказалась прямо над Смирре, она сделала вираж и опустилась так низко, что у Смирре возникло искушение прыгнуть за ней. Он подпрыгнул так высоко, что коснулся её своим хвостом. Но она быстро отскочила в сторону и спасла свою жизнь.

Не успел Смирре перевести дух, как в воздух взлетели подряд ещё три гуся. Они летели так же, как и остальные, и Смирре делал высокие прыжки каждого из них, но ему так и не удалось поймать ни одного из них.

После этого прилетело ещё пять гусей, но и эти летали прекрасно. И хотя казалось, что они хотели выманить Смирре на прыжок, он наконец устоял перед искушением. Спустя довольно долгое время появился один-единственный гусь. Он был тринадцатым. Этот был такой старый, что весь поседел, и нигде на теле не было ни единого тёмного пятнышка. Казалось, он не очень хорошо владел одним крылом, и потому летел так жалко и криво, что почти касалсяь земли. И к тому же его кидало из стороны в сторону. Смирре не только совершил ради него высокий прыжок, но и стал преследовать, бегая и прыгая всю дорогу до озера. Но даже на этот раз у него ничего не выгорело, он только силы потратил.

Когда появился четырнадцатый гусь, он выглядел очень красиво, потому что был белым. И когда его огромные крылья покачивались в воздухе, он сиял, как огонёк, в темном лесу. Когда Смирре-Фокс увидел это, он собрал все свои силы и подпрыгнул почти до кроны дерева. Но белый пролетел мимо невредимым, как и все остальные.

На какое-то мгновение под буками стало тихо. Это выглядело так, как будто мимо пролетела целая стая диких гусей.

Внезапно Смирре вспомнил о своём пленнике и поднял глаза на молодой бук. И как можно было ожидать – мальчик исчез.

Но у Смирре не было так много времени, чтобы думать о нём; потому что в это мгновение первый гусь снова вернулся с озера и медленно полетел под навес. Несмотря на всё своё невезение, Смирре был рад, что он вернулся, и, высоко подпрыгнув, бросился за ним. Но он слишком спешил и не очень рассчитал дистанцию, поэтому приземлился сбоку от гуся. Затем появился ещё один гусь; затем третий; четвертый; пятый; и так далее, пока угол не замкнулся Старым Льдисто-серым и Большим Белым. Все они летели низко и медленно. Как только они закачались в непосредственной близости от Смирре Фокс, они опустились вниз – как бы приглашая его взять их. Смирре бежал за ними и совершал дикие прыжки высотой в пару саженей, но ему так и не удалось схватить ни одного из них.

Это был самый ужасный день, который когда-либо выпадал Смирре-Фоксу. Дикие гуси продолжали кружить над его головой. Они прилетали и улетали, прилетали и улетали. Огромные великолепные гуси, отъевшиеся на немецких пустошах и хлебных полях, жирные, здоровенные… Тряся своими жирными телесами, они весь день бродили по лесу так близко от него, что он много раз дотрагивался до них; однако ему не разрешалось утолить свой голод ни одним из них.

Зима ещё не закончилась, и Смирре вспоминал ночи и дни, когда он был вынужден бездельничать, не имея возможности поохотиться даже на зайца, когда крысы прятались под мёрзлой землей; и когда все куры были заперты в курятниках. Но весь зимний голод было не так трудно вынести, как унижения и просчёты этого дня.

Смирре был уже немолод. За ним много раз гнались собаки, и он постоянно слышал, как свистят пули над его ушами. Он прятался внизу, в норе, в то время как таксы забрались в щели и почти затравили его. Но все муки, которые Смирре Фоксу пришлось вытерпеть во время этой жаркой погони, не шли ни в какое сравнение с тем, что он испытывал каждый раз, когда упускал одного из диких гусей.

Утром, когда начался этот спектакль, Смирре Фокс выглядел так сногсшибательно, что гуси были поражены, когда увидели его. Смирре был красавчик и любил выставляться напоказ. Его шерсть была ярко-красной, грудка белой, нос чёрным, а хвост пушистым, как плюмаж. Но когда наступил вечер этого дня, прежде роскошное пальто Смирре висело на нём свободно, как на вешалке. Он был весь в поту. Глаза его больше не блестели, язык далеко вывалился из разинутой пасти, изо рта летела бешеная пена.

Во второй половине дня Смирре был так измотан, что впал в безукмие. Он теперь ничего не видел перед глазами, кроме летящих гусей. Он прыгал за солнечными пятнами, которые видел на земле, и гнался за бедной маленькой бабочкой, которая слишком рано выбралась из весенней куколки.

Дикие гуси летели и летели, не переставая. Весь день они продолжали мучить Смирре. Они не испытывали жалости к Смирре, поэтому что Смирре был измотан, дрожал, как в лихорадке и был явно не в себе. Они продолжали налетать на него без передышки, хотя понимали, что он едва ли их видит и что он прыгает вслед за их тенями.

Когда Смирре Фокс опустился на кучу сухих листьев, слабый и бессильный, почти готовый испустить дух, они перестали дразнить его.

– Теперь вы знаете, мистер Фокс, что случается с тем, кто осмеливается приблизиться к Акке из Кебнекайса! – кричали они ему в ухо.

И с этими словами они оставили его в покое.

Чудесное Путешествие Нильса. На Ферме
Четверг, двадцать четвертое марта.

Как раз в это время в Сконе произошло событие, которое вызвало много толков и даже попало в газеты. Многие тогда сочли его выдумкой, потому что они не могли ничего объяснить.

Это было примерно так: прекрасная белка была поймана в зарослях лесного ореха, которые росли на берегу озера Вомб, и её отнесли на ферму неподалёку. Все жители фермы – и молодые, и старые – были в восторге от симпатичного зверька с пушистым хвостом, мудрыми, любознательными глазками и изящными маленькими ножками. Они намеревались развлекаться все лето, наблюдая за её ловкими движениями, за её изобретательностью в деле лущения орехов и за её забавными играми. Они немедленно привели в порядок старую беличью клетку с маленьким зелёным домиком и колесом проволоки. Маленький домик, в котором были и двери, и окна, белка должна была использовать как столовую и спальню. Они положили туда подстилку из листьев, поставили миску с молоком и немного орехов. Цилиндрическое колесо, с другой стороны, она должна была использовать как игрушку, где можно было бегать, лазать и раскачиваться, как ей угодно.

Люди считали, что они устроили всё очень удобно для этой белки, и были ыесьма удивлены, потому что она, как оказалось, не была чем-то довольна, Вместо того, чтобы круглые сутки крутиться в колесе, она сидела задумчивая, подавленная и угрюмая, в углу своей комнаты. Время от времени она издавала пронзительный, полный боли крик. Она не притронулась к еде и ни разу не повернулась на колесе.

«Это, наверное, потому, что она напугана, – решили фермеры, – Завтра, когда она придёт в себя, она, ясное дело, будет и есть, и играть».

Тем временем женщины на ферме готовились к пиршеству, и как раз в тот день, когда была поймана белка, они занялись выпечкой самых изысканных хлебцов. Почему-то им не везло: то тесто не поднималось, то ли потому, что они медлили, то ли потому, что им приходилось работать слишком поздно, то случалось что ещё, короче, покоя они не знали и в помине.

Естественно, на кухне царили крики, волнение и суета, и, вероятно, ни у кого не нашлось времени подумать о белке или поинтересоваться, как у неё дела. Но в доме пребывала ещё и старая бабушка, которая была слишком стара, чтобы принимать участие в выпечке. Она сама всё это прекрасно понимала, но всё равно ей не нравилась идея остаться вне игры. Она чувствовала себя тоже довольно уныло, и поэтому не ложилась спать, а сидела у окна гостиной и глядела на улицу.

Из-за жары кухонную дверь была открыта настежь, и через неё во двор лился поток яркого света, и там было так светло, что старуха могла видеть все трещины и дырки в штукатурке на стене напротив. Она также увидела беличью клетку, которая висела как раз там, где было лучше всего освещено. И она заметила, как белка побежала из своей комнаты к колесу, а потом с колеса в свою комнату. Так она и металась всю ночь напролёт, не останавливаясь ни на мгновение. Старушка заинтересовалась, чем так взволнована белка, но она, конечно, уверила себя, что это просто сильный свет мешает белке заснуть.

Между коровником и конюшней были широкие, красивые ворота для экипажей. Они тоже были ярко освещены. Когда наступила ночь, бабушка увидела крошечное существо, не больше ладони высотой, осторожно пробиравшееся через ворота. Это существо было одето в кожаные бриджи и деревянные башмаки, как и любой другой рабочий. Старая бабуля сразу поняла, что это был эльф, и она ни капельки не испугалась. Она всегда знала, что эльф держится где-то поблизости, не показываясь на глаза, и хотя никогда раньше его не видела, знала, что эльф, безусловно, приносит удачу, где бы он ни появился.

Как только эльф вошёл в вымощенный камнем двор, он подбежал прямо к беличьей клетке. И так как она висела так высоко, что он не мог до неё дотянуться, он пошёл в сарай за удочкой, прислонил её к клетке и подтянулся – точно так же, как моряк взбирается по канату. Когда он добрался до клетки, он потряс дверь маленького зеленого домика, как будто хотел открыть её. Но хитрая бабушка не двинулась с места, потому что знала, что дети повесили на дверь висячий замок, так как боялись, что мальчики с соседних ферм попытаются украсть белку. Старуха увидела, что, когда мальчик не смог открыть дверку, леди белка вышла к проволочному колесу. Там они вели вместе какие-то долгие переговоры. И когда мальчик выслушал всё, что должна была сказать ему заключенная под стражу белка, он соскользнул с прута на землю и выбежал через эти каретные ворота.

Старуха не чаяла снова увидеть эльфа в ту ночь, тем не менее, она осталась у окна. Знаете, как бывают любопытны старушки?

Через несколько мгновений он вернулся. Он так спешил, что ей показалось, будто его ноги едва касаются земли. Он помчался прямо к беличьей клетке. Старуха своими дальнозоркими глазами отчетливо видела его. И она также видела, что он что-то скрытно нёс в руках. Но что это было, она не могла даже себе вообразить. То, что было в левой руке, он тут же бросил на землю, но то, что держал в правой, захватил с собой в клетку. Он так сильно стал бить своими деревянными башмаками по маленькому окошку, что от стекла только брызги полетели. Потом он просунул то, что держал в руке, в клетку к белке. Затем он снова соскользнул вниз, поднял то, что кинул на землю, и с этим тоже забрался в клетку. В следующее мгновение он снова убежал с такой поспешностью, что старуха едва могла уследить за ним.

Но теперь перед ним предстала старая злая карга, которая больше не могла спокойно сидеть в лачуге. Она очень медленно вылезла на задний двор и затаилась в тени старого насоса, чтобы дождаться возвращения эльфа. И был ещё один человек, который тоже видел его, и ему тоже стало очень любопытно. Это был домашний кот. Он осторожно прокрался вперёд и замер у стены, всего в двух шагах от потока света, вырывавшегося из дверей. Они оба стояли и ждали, долго и терпеливо, в ту холодную мартовскую ночь, как охотники, ждущие добычу, и пожилая женщина только начинала подумывать о том, чтобы снова отправиться домой, когда услышала топот по тротуару. Она увидела, что маленький эльфишка снова бежит рысцой, таща по ноше в каждой руке, точно так же, как он делал и раньше. То, что он нёс, визжало и извивалось. И вот теперь старую бабушку озарил свет откровения. Она поняла, что эльф поспешил в орешниковую рощу и вернул детёнышей леди белки, и что он нёс их ей, чтобы они не умерли с голоду.

Старая бабушка стояла очень тихо, чтобы не потревожить бегуна. Было непохоже, что эльф заметил её. Он как раз собирался положить одного из малышей на землю, чтобы самому забраться в клетку к другому, когда увидел, как рядом с ним заблестели зелёные глазищи домашнего котяры. Он застыл там, сбитый с толку, с маленьким бюеличьим детёнышем в каждой руке.

Он обернулся и посмотрел по сторонам. Затем он внезапно осознал и присутствие старой бабульки. Он не долго колебался и шагнул вперёд, вытянулся, протянул руки так высоко, как только мог дотянуться, чтобы она взяла одного из беличьих детёнышей.

Старая бабушка не намеревалась оказаться недостойной такого доверия, поэтому она наклонилась и аккуратно взяла бельчонка, и стояла вместе с ним, пока мальчик не забрался в клетку с другим бельчонком в руках. Затем он вернулся за вторым, которого доверил её заботам.

На следующее утро, когда жители фермы собрались вместе за завтраком, старуха не смогла удержаться и рассказала им о том, что она видела прошлой ночью. Они все, конечно, всячески потешались и смеялись над ней и говорили, что ей это только приснилось. В такое раннее время года, де, бельчат здесь никогда не водилось, и у неё такая яркая фантазия!

Но она была уверена в своей правоте и умоляла их заглянуть в беличью клетку, что они и сделали. И там, на подстилке из листьев, лежали четыре крошечных полуголых, полуслепых бельчонка, которым было по меньшей мере пару дней от роду.

Когда сам фермер увидел детёнышей, он сказал:

– Как бы там ни было с этим, но одно можно сказать наверняка: мы, на этой ферме вели себя таким образом, что нам должно быть стыдно как перед животными, так и перед людьми.

И вслед за этим он вынул белку-мать и всех её детёнышей из клетки и положил их на колени старой бабушке.

– Ступай с ними в ореховую рощу, – сказал он, – и верни им свободу!

Именно об этом событии люди в округе так много говорили, что история эта попала даже в газеты. Но большинство так и не поверило во всё это, потому что они не могли объяснить, как такое могло быть!

Витцскевле
Суббота, двадцать шестое марта.

Два дня спустя произошла еще одна странная вещь. Однажды утром прилетела стая диких гусей и села на лугу в Восточном Сконе, недалеко от поместья Витцкевле. В стае было тринадцать диких гусей, обычной серой породы, и один белый гусак, который нёс на спине крошечного мальчика, одетого в жёлтые кожаные бриджи, зелёную жилетку и белый шерстяной капюшон для саней.

Теперь они оказались совсем рядом с Восточным морем; и на лугу, где приземлились гуси, почва была песчаной, как это обычно бывает на морском побережье. Всё здесь выглядело так, как будто раньше св ирепый ветер нанёс барханы песка, который как-то нужно было удерживать, поэтому в нескольких направлениях виднелись насаженнфе большие сосновые леса.

Когда дикие гуси уже расположились на постой и некоторое время кормились, подошли несколько детей и прошлись по краю луга. Гусыня, стоявшая на страже, сразу же поднялась в воздух, шумно махая крыльями, так что вся стая должна была услышать, что опасность близка Все дикие гуси взлетели вверх, но белый беззаботно трусил по земле. Когда он увидел, что остальные летят, он поднял голову и крикнул им вслед:

– Эй! Вам не следует улетать от них! Они всего лишь парочка младенцев! Маленькое существо, которое путешествовало у него на спине, в это время сидело на холмик на окраине леса и занялось сосновой шишкой, которую надо было разделать на части, чтобы добраться до семян. Дети были так близко к нему, что он не осмелился сразу же побежать через луг к белому. Он спрятался под большим сухим листом чертополоха и в то же время издал предупреждающий крик. Но белый, очевидно, решил не позволять себе бояться. Все это время он шёл по земле и ни разу не оглянулся, чтобы посмотреть, в каком направлении они идут.

Тем временем они свернули с тропинки, пошли через поле, подбираясь всё ближе и ближе к гусаку. Когда он, наконец, поднял глаза, они были прямо на нем. Он был так ошеломлен и пришел в такое замешательство, что забыл, что умеет летать, и попытался убежать от ни х по земле. Но дети помчались за ним, загнав его в канаву, и там они и поймали его. Тот, что был постарше и покрупнее, сунул его под мышку и унёс.

Когда мальчик, который уже устал лежать под листом чертополоха, увидел это, он вскочил, как будто хотел отобрать у них гусака, но затем он, должно быть, вспомнил, каким маленьким и беспомощным был, поэтому что он бросился на холм ибессильно забарабанил по земле сжатыми кулаками.

Гусак изо всех сил звал на помощь:

– Дюймовочка, приди и помоги мне! О, Дюймовочка, приди и помоги мне!

В самый разгар отчаяния на мальчика вдруг напал смех.

– О, да! Я как раз тот, кто может помочь кому угодно! Они думают, я всё могу! – сказал он.

Как бы то ни было, он вскочил и последовал за гусаком.

– Я не могу ему помочь, – твердил он всю дорогу, – но я, по крайней мере, узнаю, куда они его поволокли!

Дети бежали вприпрыжку очень быстро, но мальчику не составило труда держать их в поле зрения, пока они не подошли к ложбинке, где бил ручей. Ну а здесь ему пришлось некоторое время побегать вдоль ручья, прежде чем он смог найти место, достаточно узкое, чтобы через него можно было перепрыгнуть.

Когда он выбрался из лощины, дети исчезли. Он мог видеть их следы на узкой тропинке, которая вела в лес, и он продолжал идти теперь уже по ним.

Вскоре он выскочил на перекрёсток. Здесь дети, должно быть, разделились, потому что следы вели в двух противоположных направлениях. Теперь мальчик почесал затылок, он был обескуражен, и думал, что теперь всякая надежда улетучилась. Затем он увидел маленький белый пушок на вересковом холмике и понял, что гусак уронил его на обочине дороги, чтобы сообщить ему, в каком направлении его поволокли. Мальчику можно было продолжить преследование. Он снова что было духу побежал за детьми через лес. Гусака он не видел, но там, где он мог сбиться с пути, всегда оказывалось маленькое гусиное пёрышко, оставленное, чтобы дать Нильсу верное направление.

Мальчик продолжал добросовестно следовать за пушинками. Они вывели его из леса, провели через пару лугов, вверх по дороге и, наконец, через вход в широкую аллею. В конце аллеи были фронтоны и башни из красной черепицы, украшенные яркими бордюрами и другими украшениями, которые сверкали и переливались. Когда мальчик увидел, что это какое-то большое поместье, он подумал, что знает, что стало с гусаком.

«Без сомнения, дети отнесли гусака в поместье и продали его там. К этому времени он, вероятно, уже разделан», – грустно сказал он самому себе.

Но он, казалось, не удовлетворился этим грустным фактом и с удвоенной прытью побежал вперёд. В аллее никого не было, она была пуста – и это было хорошо, потому что такие, как он, обычно должны боятся быть замеченными людьми. Особняк, к которому он подошёл, был великолепным старинным строением с четырьмя большими крыльями, окружавшими внутренний двор. В восточном крыле была высокая арка, ведущая во внутренний двор. Это расстояние мальчик пробежал без колебаний, но, добравшись до арки, остановился. Он не осмеливался идти дальше, но стоял неподвижно и размышлял, что ему теперь делать.

Так он и стоял, приложив палец к носу, размышляя, когда услышал шаги за спиной, и когда он обернулся, то увидел целую компанию каких-то господ,, марширующую вверх по аллее. Он поспешно прокрался за бочонок с водой, стоявший возле арки, и спрятался.

Все подошедшие, были были молодыми людьми из народной средней школы, отправившимися на пешую экскурсию. Всего их лказалось двадцать. Их сопровождал один из учителей. Когда они дошли до арки, учитель попросил их подождать там минутку, а сам зашел внутрь и спросил, могут ли они посмотреть старый замок Витцкевле.

Новоприбывшие были тепло одеты и устали, как будто вернулись из долгих странствий. Одному из них так хотелось пить, что он подошёл к бочке с водой и наклонился, чтобы напиться. На шее у него висела жестяная коробочка, какими обычно пользуются ботаники. Она очевидно мешала ему, потому что он тут же бросил коробоку на землю. Ударившись о землю, штатулка раскрылась и из неё выскочило несколько весенних цветков.

Коробка ботаника упала прямо перед мальчиком, и он, должно быть, подумал, что это его шанс попасть в замок и узнать, что стало с гусаком. Он быстро забрался в ящик и спрятался так хорошо, как только мог – под анемонами и жеребячьей лапкой.

Едва он успел спрятаться, как молодой человек поднял коробку, повесил её себе на шею и захлопнул крышку.

Затем учитель вернулся и сказал, что им было дано разрешение войти в замок. Сначала он проводил их не дальше внутреннего двора. Там он остановился и начал рассказывать им об этом древнем сооружении.

Он обратил их внимание на первых людей, которые населяли эту страну и которые были вынуждены жить в горных гротах и земляных пещерах, в логовищах диких зверей и в зарослях кустарника, и что прошло очень много времени, прежде чем они научились строить себе хижины из стволов деревьев. И потом, сколько времени им не приходилось трудиться и бороться, прежде чем они продвинулись от бревенчатой хижины с ее единственной комнатой к строительству замка с сотней комнат – такого, как Витцкевле!

По его словам, около трехсот пятидесяти лет назад богатые и могущественные люди строили такие замки для себя. Было совершенно очевидно, что Витцкевле был возведен в то время, когда войны и грабители сделали Сконе небезопасным. Вокруг всего замка был вырыт глубокий ров, наполненный водой; и через него в былые времена был перекинут мост, который можно было поднять. Над аркой ворот и по сей день возвышается сторожевая башня; по всем сторонам замка тянулись сторожевые галереи, а по углам стояли башни со стенами толщиной в метр. Однако замок не был возведен в самое жестокое военное время, поскольку Йенс Браге, который его построил, старался как можно круче украсить его декоративными элементами. Если бы они могли увидеть большое, прочное каменное сооружение в Глимминге, которое было построено всего поколением ранее, они бы легко поняли, что Янс Хольгерсен Ульфштанд, строитель, не думал ни о чем другом – только о том, чтобы построить большую, прочную и надежную крепость, не задумываясь о том, чтобы сделать её красивой и удобной. Если бы они посетили такие замки, как Марсвинсхольм, Сногехольм и монастырь Эвида, которые были возведены примерно на сто лет позже, они бы обнаружили, что времена стали менее воинственными. Джентльмены, которые построили эти здания, не снабдили их укреплениями, а лишь позаботились о том, чтобы обеспечить себя большими, великолепными жилыми помещениями.

Учитель говорил долго – и в деталях, ох, и нудник же он был, и мальчик, который лежал взаперти в коробке, был довольно нетерпелив, и ему хотелось покорее выбраться на свободу, но он, должно быть, лежал очень тихо, потому что у владельца коробки не было ни малейшего подозрения, что он несёт что-то с собой.

Наконец компания вошла в замок. Но если мальчик надеялся на возможность выползти из этого ящика, он был обманут, потому что ученик все время носил его с собой, и мальчик был обязан сопровождать учителя по всем комнатам. Это была утомительная прогулка. Учитель останавливался через каждую минуту, чтобы рассказать и пояснить.

В одной комнате он нашёл старый камин, и остановился перед ним, чтобы рассказать о различных видах каминов, которые использовались с течением веков в домах. Первым внутренним очагом был большой плоский камень на полу хижины с отверстием в крыше, которое пропускало как ветер, так и дождь. Следующим был большой каменный очаг без отверстия в крыше. Это, должно быть, делало хижину очень теплой, но в то же время наполняло её сажей и дымом. Когда был построен Витцкевле, люди продвинулись достаточно далеко, чтобы выдумать камин, который в то время имел широкую трубу для дыма, но это также забирало с собой большую часть тепла, витавшего в воздухе.

Если этот мальчик на протяжении своей жизни был сердит и нетерпелив, то в тот день он получил хороший урок терпения. Должно быть, прошёл целый час с тех пор, как он лежал в ящике совершенно неподвижно.

В следующей комнате, куда они пришли, учитель остановился перед старинной кроватью с высоким балдахином и богатыми занавесками. Он сразу же начал рассказывать о кроватях и постельных местах былых времен. Называл он это почему-то будуаром.

Сам учитель не торопился, но, разумеется, тогда он, конечно, не знал, что бедное маленькое существо лежит взаперти в ботаническом ящике и только ждало, когда он закончит. Когда они пришли в комнату с позолоченными кожаными портьерами, он рассказал им о том, как люди украшали свои стены и потолки с незапамятных времён. И когда он подошел к старому семейному портрету, он рассказал им всем о различных изменениях в одежде и нынешней европейской моде. А в банкетных залах он описывал древние обычаи празднования свадеб и похорон.

Затем учитель немного рассказал о замечательных мужчинах и женщинах, которые жили в замке; о старых Брахах и почтенных Барнекоу; о Кристиане Барнекоу, который подарил своего коня королю, чтобы помочь ему бежать, о Маргарете Ашеберг, которая была замужем за Кьеллом Барнекоу и которая, когда овдовела, управляла поместьями и всем округом в течение пятидесяти трёх лет; банкира Хагемана, сына фермера из Витцкевле, который разбогател настолько, что скупил все поместья в округе; о Стернсвард, которые сделали жителям Сконе лучшие плуги, что позволило им отказаться от нелепых старых деревянных плугов и сошек, которые с трудом тащили три вола. Всё это время мальчик лежал неподвижно. Если он когда-нибудь был озорником и закрывал дверь подвала перед своим отцом или матерью, теперь он понимал, что они чувствовали при этом, ведь он сам теперб пролежал в темноте уйму часов, прежде чем учитель закончил свою болтовню.

Наконец учитель снова вышел во двор. И там он стал витиевато рассуждать о неустанном труде человечества по приобретению для себя инструментов и оружия, одежды, домов и украшений. Он сказал, что такой старый замок, как Витцкевле, был километровым столбом на шоссе времени. Вот так прямо и сказал! Здесь можно было увидеть, оглядываясь назад как далеко продвинулся народ за триста пятьдесят лет трудов; и поэтому сейчас уже можно, де, самому судить, продвинулись ли дела вперёд или откатились назад с того времени.

Но эту диссертацию мальчик не услышал, потому что студенту, который нёс её в массы, снова захотелось пить, и он прокрался на кухню, чтобы попросить глоток воды. Когда мальчика несли на кухню, ему пришло в горлову попытаться оглядеться в поисках гусака. Он начал двигаться; и когда он делал это, он случайно слишком сильно надавил на крышку – и она распахнулась. Поскольку крышки коробок ботаников всегда раскрываются пружиной, студент, даже не удосужившись взгялнуть внутрь коробка, снова нажал на нкрышку. Тогда повар спросил его, не завелась ли случайно у него в коробке змея.

– Нет, у меня там лежит только дюжина растений! – ответил студент.

– Там определенно что-то было, что-то копошилось! – с тревогой настаивал повар, вероятно представив себе свою руку в этом коробке. Студент откинул крышку, чтобы показать внутренности коробки, и продемонстрировать, что повар ошибся.

– Смотри сам, раз уж не веришь! Если…

Но дальше случилось вот что… Так как теперь мальчику больше не было смысла оставаться в коробке, он одним прыжком оказался на полу и бросился вон. Служанки едва успели разглядеть, что это было за существо, которое бегало так шустро, но, тем не менее, полагая, что это пёстрая мышь из породы местных грызунов, они поспешили за ней.

Весь тот день, когда дикие гуси игрались и баловались с лисой, мальчик лежал и спал в заброшенном беличьем гнезде. Тут было тепло и сухо. Когда он проснулся ближе к вечеру, ему стало очень не по себе.

«Ну, теперь меня скоро снова отправят домой! Тогда мне придётся выставить себя напоказ перед отцом и матерью, – подумал он, – Вот они обрадуются, увидев, что я превратился из обыкновенного мальчика в какого-то карлика!»

Но когда он поднял глаза, то увидел диких гусей, которые лежали на песке и купались в озере Вомб, – ни один из них не сказал ни слова о его уходе.

«Они, наверное, думают, что белый слишком устал, чтобы лететь со мной домой сегодня вечером! “ – подумал мальчик.

На следующее утро гуси проснулись на рассвете, задолго до восхода Солнца. Теперь мальчик был уверен, что ему придётся отправиться домой; но, как ни странно, и ему, и белому гусаку было разрешено последовать за дикими на их утреннюю прогулку. Мальчик не мог понять причину задержки, но он понял это так, что дикие гуси не захотели отправлять гусака в такое долгое путешествие, пока они не наедятся досыта. Что бы ни случилось, он был только рад каждому мгновению, которое отодвигало мрачную перспективу встречи с его несчастными родителями.

Дикие гуси пролетели над монастырским поместьем Овида, которое располагалось в прекрасном парке к востоку от озера и выглядело очень привлекательно и внушительно, с этим большим каменным замком; с хорошо спланированным двором, окруженным низкими толстыми стенами и павильонами; крутыми крышами, с прекрасным старинным садом с крытыми кружевными беседками, ручьями и фонтанами, чудесными деревьями, подстриженными кустарниками и идеально ровноми газонами вперемешку с клумбами, полными прекрасных весенних цветов и бабочек.

Когда ранним утром дикие гуси пролетали над поместьем, в округе не было ни души. Когда гуси окончательно убедились в этом, они спустились к собачьей конуре и закричали:

– Что это за маленькая хижина? Что это за маленькая хижина такая? Кто там живёт?

В тот же миг пёс выскочил из своей конуры – страшно рассерженный, злой, как собака – и залаял в воздух.

– Вы обзываете это хижиной, вы, чёртовы бродяги! Разве вы не видите, что это огромный каменный замок? Разве вы не видите, какие прекрасные террасы здесь построены, и сколько здесь красивых стен, окон и великолепных дверей, гав, гав, гав, гав? Разве вы не видите какую огромную территорию занимает замок, разве вы не видите сад, которому нет равных, разве вы не видите оранжереи, разве вы не видите мраморные статуи там и сям? Ты называешь это хижиной, не так ли? Гав! Гав! Есть ли у хижин парки с буковыми рощами и кустами орешника, вьющимися виноградными лозами, вековыми дубами и столетними елями и охотничьими угодьями, полными дичи, гав, гав, гав? Вы называете это хижиной? Вы видели когда-нибудь хижины с таким количеством пристроек вокруг них, так что они выглядят как целая деревня? Вы, должно быть, знаете о миллионах хижин, у которых есть своя церковь и собственный приход, гав-гав, которые правят округой, крестьянскими домами, соседними фермами и казармами, гав, гав, гав? Вы обзываете это хижиной? Этой хижине принадлежит самое богатое имение в Сконе, слышите, вы, жалкие, нищие попрошайки? Вы не видите, получается, ни клочка земли, с того места, где витаете в облаках, которые к сожалению не подчиняются командам из этой хижины, гав, гав, гав!

Всё это пёс ухитрился пролаять на одном дыхании, и дикие гуси летали взад и вперёд над поместьем и в одно ухо слушали его, пока он совсем не запыхался. Но потом они вернулись и загоготали:

– Чего ты так злишься? Мы не спрашивали о замке! Мы лишь хотели узнать о твоей конуре, тупица!

Когда мальчик услышал эту шутку, он рассмеялся и подумал: «Хороший прикол!» Затем ему в голову пришла мысль, которая сразу же сделала его серьёзным. «Подумать только, сколько таких забавных вещей я бы мог услышать, если бы соизволил отправиться в путь и умудрился пролететь вместе с дикими гусями через всю страну, вплоть до Лапландии! – сказал он себе, – И именно сейчас, когда я нахождусь в такой ужасной ситуации, подобная поездка была бы лучшим, что я мог бы пожелать более всего!».

Потом дикие гуси отправились на одно из обширных полей к востоку от поместья, чтобы полакомиться кореньями, и с увлечением занимались этим в течение нескольких часов. Тем временем мальчик бродил по большому парку, который граничил с полем. Он разыскал буково-ореховую рощу и начал осматривать кусты, чтобы понять, не остался ли там с прошлой осени ещё хоть один орех. Но снова и снова мысль о поездке посещала его, когда он прогуливался по парку. Он опять представлял себе, как прекрасно провёл бы время, если бы отправился в путь вместе с дикими гусями. Мерзнуть и голодать: это, по его мнению, ему приходилось делать достаточно часто, и он уже привык к постоянному чувству голода, но в качестве компенсации он избег бы и работы, и учёбы, и постоянных нотаций родителей. Как хорошо было бы, если бы рядом с ним не было матери, которая только и умеет, что пилить его, как пила! Как здорово, когда тебя никто ничему не учит!

Когда он отправился туда, к нему подскочил старый серый гусь-вожак и спросил, не нашёл ли он по пути чего-нибудь съестного. Нет, ничего подобного он не нашёл, ответил он, и тогда гусак попытался ему помочь. Он тоже не смог найти никаких орехов, но обнаружил пару сухих цветков, которые висели на кусте шиповника. Всё это мальчик съел с большим аппетитом. И сейчас ему было интересно и смешно, что сказала бы его мама, если бы узнала, что он питался сырой рыбой и старыми, засушенными зимой цветами? Вряд ли она похвалила бы его!

Когда дикие гуси, наконец, наелись досыта, они снова отправились к озеру, где развлекались, шутили, играли и ныряли почти до самого обеда.

Меж тем дикие гуси бросили вызов Белому Гусаку, предложив ему принять участие во всех принятых в их компании соревнованиях и всех видах спорта. Они устраивали с ним гонки по плаванию, бегу и полётам. Большой Ручной делал всё, что было в его силах, чтобы не сдаваться, не ударить лицом в грязь и не показаться смешным, но умные и тренированные дикие гуси каждый раз всё равно побеждали его. Всё-таки, как никак, его откармливали к Рождеству, и он был слишком жирен для того, чтобы целыми днями прыгать и скакать, как последний дурак! Все это время мальчик сидел на спине гусака и подбадривал его, и ему было так же весело, как и остальным. Они смеялись, визжали и кудахтали, и было удивительно, что их не слышали люди в поместье. Должно быть, он и были заняты счётом заработанных за день денег! Ведь когда человек считает деньги, он, бывает, становится слепым, как крот и глухим, как тетерев!

Когда диким гусям надоело играть, они вылетели на лёд и отдохнули там пару часиков, подрёмывая в снежной тишине. Вторую половину дня они провели почти так же, как и первую. Сначала пару часов кормились на берегу, затем до захода Солнца купались и играли в полынье у кромки льда, после чего сразу же устраились спать.

«Это как раз та жизнь, которая мне подходит! Как мне нравится всё это! Как всё это здорово! Класс! – подумал мальчик, когда забрался под крыло Гусака, – Но завтра, я полагаю, вся эта лафа закончится и меня отправят домой! Ужас!»

Прежде чем заснуть, он лежал и думал, что если бы он мог лететь вместе с дикими гусями, то избежал бы всех их обвинений и оскорблений за то, что он такой ленивый увалень и бездельник. Тогда он мог бы каждый день быть свободным, и его единственной заботой было бы, как раздобыть что-нибудь поесть. Какая ерунда! Сейчас, когда он стал таким крошечным, ему так мало было нужно, и он всегда мог легко раздобыть что-нибудь на обед!

Поэтому он попытался представить себе всю сцену целиком – всё, что ему предстоит увидеть, и все чудесные приключения, в которых ему будет отпущено участвовать. Да, это было прекрасно, во всяком случае сильно отличалось от домашней скуки и школьного рабства, которые ему прочили родители.

«Если бы я только мог отправиться с дикими гусями в их странствия, я бы больше не горевал из-за того, что стал таким маленьким!» – подумал Нильс.

Он теперь не боялся ничего – кроме того, что его отправят домой. Но даже в среду гуси почему-то ничего не сказали ему о его скором отъезде. Этот день прошёл так же, как и все прочие, какпонедельник и вторник; и мальчик потихоньку успокоился и приобрёл чувство все большего и большего довольства жизнью и радовался каждой ночи, проведённой на свежем воздухе. Он фантазировал, что прекрасный парк Вид-Клойстер, который к тому же оказался таким же большим, как лес, принадлежит только ему; и ему не хотелось возвращаться в душную хижину и на маленький клочок земли там, дома, под боком у своих родителей.

В среду он поверил, что дикие гуси решили оставить его с собой; но в четверг он снова утратил надежду.

Четверг начался точно так же, как и другие дни. Гуси кормились на широких зелёных лугах, а мальчик охотился и бродил в поисках пищи в парке. Через некоторое время Акка подошёл к нему и спросил, не нашёл ли он чего-нибудь съестного. Нет, на сей раз он ничего не нашёл. – ответил он, и тогда гусак стал искать сухую траву тмина, в которой сохранились все нетронутые ветром и дождями крошечные чёрные семечки.

Когда мальчик поел, Акка сказал, что, по его мнению, он слишком безрассудно бегает так открыто по парку. Он задал вопрос, знает ли мальчик, от скольких врагов ему приходилось защищаться – ему, который так мал и беззащитен. Нет, Нильс вообще ничего такого не подозревал. Затем Акка начал перечислять этих врагов Нильсу.

Всякий раз, когда мальчик бегал в парке, говорил Акка, ему не помешало бы высматривать лисицу и куницу. Когда он приходил на берег озера, он должен был денно и нощно думать о выдрах, знает ли Нильс, какие у них острые клыки? Когда он сидел на каменной стене, он не должен был ни секунды забывать о ласках, которые могли пролезть в самые утлые норы; и если он хотел лечь и поспать на куче лесных листьев, он должен был бы сначала выяснить, не спали ли гадюки в своём зимнем лежбище прямо под ним или в той же самой куче? А как только ему придёт в голову мысль выйти в чистое поле, ему следует следить за ястребами и канюками; за орлами и соколами, которые безостановочно парят в воздухе, карауля мышей. В зарослях ежевики его могли поймать ястребы-перепелятники; сороки и вороны водились и каркали здесь повсюду, куда ни кинь взгляд, и им он не должен был уж слишком доверять. От них можно ожидать чего угодно, но ничего хорошего! Как только наступали сумерки, он должен был держать ухо востро и прислушиваться к большим ушастым совам, которые летали рядом, так беззвучно махая крыльями, что могли незаметно подлететь прямо к нему, прежде чем он был способен понять, что они рядом и спрятаться.

Когда мальчик услышал, что вокруг так много тех, кто караулит его и охотится на него, чтобы отнять у него жизнь, он подумал, что ему будет просто невозможно сбежать. Он не особенно боялся умереть, но ему не очень нравилась идея быть съеденным какой-то противной тварью, поэтому он спросил Акку, что ему следует делать, чтобы защитить себя от этих плотоядных зверюг.

Акка сразу же ответил, что мальчику первым делом следует постараться подружиться со всеми мелкими животными в лесах и полях – с шустрым беличьим народцем и ушлым семейством зайцев; со снегирями и синицами, дятлами и жаворонками. Если бы он подружился с ними, они могли бы предостеречь его от опасностей, найти для него укрытия и защитить его.

Но позже в тот же день, когда мальчик попытался воспользоваться этим советом и обратился к Сирлу Белке, чтобы попросить его защиты, было очевидно, что тот не хотел ему помогать.

«Вы, сударь, конечно, не можете ничего ожидать ни от меня, ни от остальных маленьких животных! Они вам помогать не будут!» – сказал Сирл, – Ты думаешь, мы не знаем, что ты – Нильс, мальчик-гусь, который в прошлом году разнёс в клочья ласточкино гнездо, раздавил яйца скворца, выбросил птенцов вороны в мергелевую канаву, поймал дроздов в силки и посадил белок в клетки? Поэтому ты просто должен сам научиться помогать себе так хорошо, как только можешь! И тебе следует быть благодарным нам, что мы не создаем лигу против тебя, хулиган, и не изгоняем тебя обратно к тебе подобным!»

В субботу вечером, когда мальчик возвращался на озеро Вомб с гусаком, он думал, что хорошо поработал за день; и при этом много размышлял о том, что сказали бы ему Акка и дикие гуси. Дикие гуси никогда вовсе не скупились на похвалы, но тут они не сказали ни слова, которые он так жаждал от них услышать.

Потом снова пришло воскресенье. Уже целая неделя прошла с тех пор, как мальчика околдовали, а он всё ещё оставался таким же маленьким.

Но теперь он, похоже, не изводил себя из-за этой шутки судьбы никакими тягостными мыслями. В воскресенье днём он посиживал, съежившись, в большом пушистом ивовом кусте на берегу озера и дул в тростниковую свирель. Вокруг него сновало столько зябликов, снегирей и скворцов, сколько мог вместить этот куст, и они пели песни, которые он пытался научиться играть сам. Но мальчику было не по себе, он не очень-то преуспевал в этом искусстве. Любое дело надо знать хорошо, в том числе игру на флейте. А он дул так фальшиво, что перья на маленьких мастерах певческого искусства встали дыбом, и они визжали и трепетали от тчаяния и омерзения. Мальчик так искренне смеялся над их ужимками, что наконец выронил свою трубку.

Он принялся дуть в неё ещё раз, и это закончилось так же плохо. Тут все маленькие птички заплакали:

– Сегодня ты играешь хуже, чем обычно, Дюймовочка! Ты не берёшь ни одной верной ноты! Где твои мысли, где твой былой талант, Дюймовочка? Приди в себя! Учись!

– Они (он имел в виду свои мысли) – в другом месте, – сказал мальчик, и это было абсолютной правдой. Он сидел там и размышлял, как долго ему ещё будет позволено оставаться с дикими гусями, или, возможно, его сегодня же отправят восвояси, домой.

Наконец мальчик бросил свою трубку и спрыгнул с куста. Он увидел Акку и всех диких гусей, которые длинной вереницей, переваливаясь на ходу, приближались к нему. Они шли так необычайно медленно и с таким достоинством, что мальчик сразу понял, что теперь он наверняка узнает, что они задумали с ним сделать.

Когда они наконец остановились, Акка сказал:

– У тебя вполне может появиться причина удивляться моим словам, Дюймовик! Ты наверняка удивился, что я не поблагодарил тебя за спасение от когтей Смирре Фокса. Но я один из тех, кто предпочитает благодарить делами, а не пустыми словами. Я послал весточку эльфу, который околдовал тебя. Сначала он ничего не хотел слышать о твоём исцелении, но я настаивал, посылал ему сообщение за сообщением и рассказывал ему, как хорошо ты вёл себя, пребывая среди нас. Он приветствует тебя и говорит, что как только ты вернешься домой, ты снова станешь человеком!..

Ха, подумать только! Какой же счастливый теперь был Нильс, как развеселился мальчик, когда дикие гуси начали в один голос говорить, и каким же несчастным он был, когда они закончили. Он не сказал ни слова, но отвернулся и заплакал.

– Что это такое, во имя всего святого, ч то случилось? – спросила Акка, – Похоже, я в чём-то перегнул палку?

Но теперь мальчик думал о беззаботных днях и всех этих приколах в пути; и о приключениях, и о свободе, и о путешествиях высоко над землей, когда только ветер свистит в ушах, путешествиях. по которым он уже стал скучать, и он действительно разрыдался от горя.

– Я больше совсем не хочу быть человеком! – сказал он, – Я хочу лететь вместе с тобой в Лапландию!»

– Слушай! Я тебе кое-что хочу сказать… – наклонил голову Акка, – Этот эльф очень обидчивый парень, и я боюсь, что если ты не примешь его предложение сейчас, тебе будет трудно уговорить его в другой раз! Не отказывайся от его предложения!

В этом мальчике была странная черта – пока он жил дома, он никогда ни о ком не заботился. Он не заботился ни о своих отце или матери, ни о школьном учителе, ни о своих школьных товарищах, ни о мальчиках по соседству. Всё, что они хотели, чтобы он делал – будь то работа или игра, – он считал только утомительной чушью. Поэтому не было никого, по кому он бы скучал или по кому бы мог тосковать.

Единственными, с кем он мог кое-как общаться и с кем был близок к согласию, были Оса, девочка -гусёнок, и малыш Матс – пара детей, которые, как и он сам, пасли гусей в полях. Но и они его не особенно заботили. Нет, отнюдь нет! Так не пойдёт!

– Я не хочу быть человеком! – прорычал мальчик, – Я хочу поехать с тобой в Лапландию! Вот почему я так хорошо вёл себя целую неделю!

– Я не хочу запрещать тебе идти с нами, иди так далеко, как тебе нравится! – примирительно сказал Акка, – Но сначала подумай, не хочешь ли ты снова вернуться домой. Может настать день, когда ты пожалеешь об этом!

– Нет! – сказал мальчик, – И ещё раз нет! Мне нечего сожалеть ни о чём! Мне никогда не было так хорошо, как здесь, рядом с тобой!

– Ну что ж, раз ты решил, пусть будет по-твоему! – сказал Акка.

– Спасибо! – сказал мальчик. Он был сейчас таким счастливым, что заплакал от радости, точно так же, как минуту назад он плакал от горя.

Замок Глимминдж
Чёрные и Серые Крысы

На юго-востоке Сконе, недалеко от моря, до сих пор стоит старинный замок под названием Глимминге. Это большое и основательное каменное строение, и его можно увидеть с равнины с расстояния в много. В нём не более четырех этажей, но он настолькочудовищно громоздок, что обычный фермерский дом, стоящий в том же поместье, по сравнению с ним выглядит просто маленьким детским игрушечным домиком.

В большом каменном доме такие толстые потолки и стены, что внутри почти не остаётся места ни для чего, кроме толстых стен. Лестницы узкие, входы маленькие, а комнат немного, и они похожи на сводчатые пещеры. Чтобы стены сохраняли свою прочность, на верхних этажах прорублено наименьшее количество окон, а на нижних их вообще нет. В старые военные времена люди были так же рады возможности запереться в таком крепком и массивном строении, как в наши дни – возможности закутаться в меха в суровую зиму. Естьвремена, когда тебя спасают только стены, подвалы или оружие! Но когда наступило мирное время, им больше не хотелось жить в тёмных и холодных каменных залах старого громадного замка. Они уже давно покинули большой замок Глимминдж и переехали в более приветливые и комфортные жилые помещения, куда мог проникать свет и воздух.

В то время, когда Нильс Хольгерссон бродил по окрестностям с дикими гусями, в замке Глимминге не было людей; но, несмотря на всё это, он не был лишен обитателей. Каждое лето в большом гнезде на крыше жила пара аистов. В гнезде на чердаке жила пара серых сов, а в потайных ходах целыми гроздьями висели летучие мыши; в кухонной плите жила старая кошка; а внизу, в подвале, обитали сотни старых чёрных крыс.

Другие животные не слишком уважают крыс, но чёрные крысы в замке Глимминдж были исключением из общего правила. Их всегда поминали с уважением, потому что они всегда проявляли великую доблесть в битве со своими врагами и большую выдержку при великих несчастьях, выпавших на долю их рода. Номинально они принадлежат к крысиному народу, который когда-то был очень многочисленным и могущественным, но теперь вымирал. В течение длительного периода времени «черные крысы» владели всем Сконе и всей страной. Их находили в каждом подвале, на каждом чердаке, в кладовых, коровниках и амбарах; на пивоварнях и мукомольных заводах, в церквях и замках, буквально в каждом построенном человеком здании. Но теперь они были изгоями, изгнанными из всего этого – и были почти истреблены. Только в одном или другом старом и уединенном месте можно было наткнуться на нескольких из них; и нигде их не оставалось такое большое количество, как в замке Глимминдж.

Когда вымирает животный народ, обычно причиной этого является человек, но в данном случае это было не так. Люди, конечно, боролись с чёрными крысами, но они не смогли причинить им никакого вреда, заслуживающего упоминания. Те, кто воевал с ними и почти извёл их, были тоже звериным народом. который звался Серыми Крысами.

Эти серые крысы не жили на этой земле с незапамятных времён, как чёрные крысы, а произошли от пары бедных иммигрантов, высадившихся в Мальме с ливийского шлюпа около ста лет назад. Это были бездомные, изголодавшиеся парии и негодяи, которые держались поближе к гавани, плавали среди свай под мостами и питались жалкими отбросами, которые выбрасывали в воду пьяные матросы. Они никогда не осмеливались заходить в город, которым владели чёрные крысы.

Но постепенно, по мере того как серых крыс становилось всё больше, они становились всё смелее и смелее. Сначала они перебрались на какие-то городские пустыри и осадили старые дома, покинутые чёрными крысами. Они добывали себе пищу в канавах и кучах грязи и по максимуму использовали весь мусор, о котором чёрные крысы не соизволили заботиться. Они были выносливы, самодовольны и бесстрашны; и за несколько лет стали настолько могущественными, что взялись изгнать чёрных крыс из Мальме. Они забирали у них чердаки, подвалы и кладовые, морили голодом или кусали до смерти, потому что они совсем не боялись войн и драк.

Когда Мальме был захвачен, они маленькими, а потом и большими отрядами двинулись дальше, чтобы завоевать всю страну. Почти невозможно понять, почему чёрные крысы не объединились в большую военную экспедицию для уничтожения серых крыс, пока их было ещё немного. Но чёрные крысы были настолько уверены в своей силе, что не могли поверить, что могут потерять власть. Они спокойно сидели в своих поместьях, а тем временем серые крысы отбирали у них ферму за фермой, город за городом. Их морили голодом, вытесняли, выкорчевывали с корнем. В Сконе они не могли удержаться ни в одном месте, кроме замка Глимминге.

У старого замка были такие надёжные стены, и через них вело так мало крысиных троп и ходов, что чёрным крысам удалось защитить себя и помешать серым крысам проникнуть внутрь. Ночь за ночью, год за годом продолжалась борьба между захватчиками и защитниками; но чёрные крысы преданно несли вахту и сражались с величайшим презрением к смерти, и, благодаря прекрасному старому дому, они всегда побеждали.

Следует признать, что до тех пор, пока чёрные крысы были у власти, все остальные живые существа избегали их так же сильно, как серых крыс в наши дни – и по уважительной причине. Они набрасывались на бедных, закованных в кандалы заключенных и пытали их; они насиловали мертвых; они крали последнюю репу из погребов бедняков, откусывали лапки спящим гусям, воровали яйца и цыплят у кур и совершили тысячу преступлений и грабежей. Но с тех пор, как они попали в беду, всё это, казалось, было забыто; и никто не мог не восхищаться последним представителем расы, которая так долго сопротивлялась своим врагам.

Серые крысы, которые жили во дворе Глимминджа и в окрестностях, вели непрерывную войну и старались использовать любую представившуюся возможность захватить замок. Можно было бы подумать, что они сами позволили маленькой компании чёрных крыс спокойно занять замок Глимминдж, поскольку сами завладели всей остальной страной; но вы можете быть уверены, что такая мысль никогда не приходила им в голову. Они имели обыкновение говорить, что для них было делом чести в тот или иной момент победить чёрных крыс. Но те, кто был знаком с серыми крысами, твёрдо знали, что именно из-за того, что люди использовали замок Глимминдж в качестве хранилища зерна, серые крысы никогда не успокояться, пока не завладеют этим местом.

Аист
Понедельник, двадцать восьмое марта.

Однажды ранним утром дикие гуси, которые бродили и спали на льду озера Вомб, были разбужены протяжными криками сверху.

– Трироп, Трироп! – прозвучало в воздухе, – Журавль Трианут шлёт привет дикому гусыю Акке и его стае. Завтра будет день великого танца журавлей на Куллаберге.

Акка поднял голову и сразу же ответил:

– Приветствую и благодарю! Приветствую и благодарю!

С этими словами журавли полетели дальше, и дикие гуси еще долго слышали их триумфальные клики. Куда бы они ни летели, они кричали над каждым полем и каждым лесистым холмом: «Трианут шлет привет. Завтра будет день великого танца журавлей на Куллаберге.»

Дикие гуси были очень рады этому приглашению.

– Тебе страшно повезло, – сказали они белому гусаку, – что они тебе разрешили посетить большой танец журавлей в Куллаберге!

– Значит, это так замечательно – видеть, как танцуют журавли? – спросил гусак.

– Даже и не мечтай, что есть что-то лучше! Это так здорово! – ответили дикие гуси.

– Теперь мы должны подумать, что будем делать с Дюймовочкой завтра, чтобы с ним ничего не случилось, пока мы не доберемся до Куллаберга», – сказал Акка. -Дюймовочку нельзя оставить одного! – сказал гусак, – Если журавли не позволят ему увидеть свой танец, тогда я лучше останусь с ним.

– Ни одному человеку никогда недозволялось посещать Конгресс Животных в Куллаберге, – сердито сказал Акка, – и я бы не осмелился взять с собой нашу Дюймовочку. Но мы обсудим это более подробно позже в день отлёта. Теперь мы должны в первую очередь подумать о том, где раздобыть что-нибудь поесть.

С этими словами Акка дал сигнал к перерыву в прениях. В этот день он также искал место для кормежки на приличном расстоянии, по просьбе Смирре Фокса, и не садился на землю, пока не добрался до болотистых лугов немного южнее замка Глимминдж.

Весь тот день мальчик просидел на берегу маленького пруда и дул в тростниковые свирели. Он был не в духе, потому что ему отказали в лицезрении танца журавля, и он просто не мог сказать ни слова ни гусаку, ни кому-либо другому.

На душе у него было довольно тяжело. Акка всё ещё сомневался в нём. Когда мальчик перестает быть обычным человеком только для того, чтобы путешествовать с несколькими дикими гусями, они, конечно, должны понимать, что у него нет желания предавать их. Тогда они также должны понимать, что, когда он от многого отказался, чтобы последовать за ними, их долгом было позволить ему увидеть все чудеса, которые они могли ему показать.

«Мне придется прямо высказать им все, что я думаю», – подумал он. Но проходил час за часом, а он все еще не мог прийти в себя. Это может показаться поразительным, но мальчик действительно проникся своего рода уважением к старому гусю-вожаку. Он чувствовал, что нелегко противопоставить свою волю его воле и опыту.

С одной стороны заболоченного луга, где паслись дикие гуси, была широкая каменная изгородь. Ближе к вечеру, когда мальчик наконец поднял голову, чтобы заговорить с Аккой, его взгляд случайно остановился на этой изгороди. Он издал негромкий возглас удивления, и все дикие гуси мгновенно подняли головы и уставились в том же направлении. Сначала и гуси, и мальчик подумали, что все круглые серые камни в изгороди обзавелись ножками и пустились бежать; но вскоре они увидели, что по ним пробежала стая крыс. Они двигались очень быстро и бежали вперёд, плотно сбившись в кучу, линия за линией, и их было так много, что в течение долгого времени они покрывали всю каменную изгородь.

Мальчик боялся крыс, даже когда стал большим, сильным человеком. Тогда каковы же должны быть его чувства сейчас, когда он был таким крошечным, что двое или трое из этих тварей могли одолеть его? Дрожь за дрожью пробегала по его позвоночнику, пока он стоял и смотрел на них.

Но, как ни странно, дикие гуси, казалось, испытывали к крысам такое же отвращение, как и он. Они не заговорили с ними, а когда те ушли, отряхнулись, как будто их перья были забрызганы грязью.

– Как много серых крыс за границей! – сказала Икси из Вассипора, – Это нехороший знак.

Мальчик намеревался воспользоваться этой возможностью, чтобы сказать Акке, что, по его мнению, она должна пустить его вместе с ними в Куллаберг, но ему снова помешали, потому что внезапно большая птица опустилась прямо посреди гусей.

Глядя на эту птицу, можно было поверить, что она позаимствовала тело, шею и голову у маленького белого гуся. Но в дополнение к этому она раздобыла себе большие роскошные чёрные крылья, длинные красные ноги и толстый клюв, который был слишком велик для маленькой головки, и утяжелял его до такой степени, что придавал ей печальный и обеспокоенный вид.

Акка тут же расправил складки своих крыльев и сделал несколько реверансов, приближаясь к аисту. Акка не особенно удивился, увидев аиста в Сконе так рано весной, потому что знал, что аисты-самцы имеют обыкновение прилетать в хорошую пору, чтобы взглянуть на гнездо и убедиться, что оно не пострадало зимой, прежде чем аисты-самки начнут беспокоиться о полёте над Восточным морем. Но ему было очень интересно, что могло означать то, что а ист искал его, поскольку аисты предпочитают общаться только с членами своей собственной семьи.

– Я с трудом могу поверить, что с вашим домом что-то не так, герр Эрменрих, – сказал Акка.

Теперь стало очевидно, что это правда: аист редко открыва свой клюв без ритуальных жалоб. Но то, что он сказал, делало всю картину еще более печальный, чем можно было предположить в самом худшем случае, былоо то, что ему было даже трудно говорить вслух. Он долго стоял и только стучал клювом, потом заговорил хриплым и слабым голосом. Он жаловался на всё: гнездо, которое находилось на самой верхушке дерева на крыше замка Глимминге и было полностью разрушено зимними штормами, и на то, что в Сконе он больше не мог добыть никакой еды. Жители Сконе присваивали все его имущество. Они выпили его ручьи и осушили его болота. Он намеревался уехать из этой страны и никогда больше в неё не возвращаться.

Пока аист ворчал, Акка, дикий гусь, у которого никогда не было ни дома, ни защиты, не мог удержаться от мысли:

«Если бы у меня были такие же удобные вещи, как у вас, герр Эрменрих, я бы не жаловался на жизнь. Ты остался свободной и дикой птицей; и всё же ты так хорошо ладишь с людьми, что никто не выстрелит в тебя и не украдет яйцо из твоего гнезда».

Но все это он держал себя и остав ил свои мысли при себе. Аисту он только заметил, что не может по мир был сотворён.

Затем аист внезапно спросил гусей, не видели ли они серых крыс, которые направлялись к замку Глимминдж. Когда Акка ответил, что видела ужасных существ, он начал рассказывать ей о храбрых чёрных крысах, которые в течение многих лет защищали замок.

– Но этой ночью замок Глимминдж попадет во власть серых крыс! – вздохнул аист.

– И почему именно этой ночью, герр Эрменрих? – спросил Акка.

– Ну, потому что почти все чёрные крысы прошлой ночью отправились в Куллаберг, – сказал аист, – поскольку они рассчитывали, что все остальные звери тоже поспешат туда. Но вы видите, что серые крысы остались дома; и теперь они собираются штурмовать замок сегодня ночью, когда его будут защищать всего несколько престарелых крыс, которые оказались слишком слабы, чтобы пойти в Куллаберг. Вероятно, они достигнут своей цели. Но я столько лет прожил здесь в полной гармонии с чёрными крысами, что мне не понравится жить в месте, населенном их врагами.

Теперь Акка понял, что аист был настолько взбешён поведением серых крыс, что только и искал предлог, чтобы пожаловаться на них. Но, как и положено аистам, он, конечно же, ничего не сделал, чтобы предотвратить катастрофу.

– Вы послали весточку чёрным крысам, герр Эрменрих? – строго спросил Акка.

– Нет, – ответил аист, – это было бы бесполезно. Прежде чем они смогут вернуться, замок будет взят.

– Вам не следует зацикливаться на этом, герр Эрменрих! – замотал головой Акка, – Я, правда, знаю старого дикого гуся, который с радостью предотвратит безобразия подобного рода!

Когда Акка сказал это, аист поднял круглые глаза и уставился на него. И это было неудивительно, потому что у Акки не было ни когтей, ни клюва, пригодных для драки; и, вдобавок, он был дневной птицей, и как только темнело, всегда беспомощно засыпал, в то время как крысы привыкли драться по ночам.

Но Акка, очевидно, решил помочь чёрным крысам. Он крякнул Икси из Вассиджауре и приказал ему отвести диких гусей на озеро Вониб, и когда гуси извинились и отказались, он авторитетно сказал:

– Я считаю, что для всех нас будет лучше, если вы будете повиноваться только мне. Я должен подлететь к большому каменному дому, а если вы последуете за мной, люди на месте обязательно увидят нас и подстрелят. Единственный, кого я хочу взять с собой в это путешествие, – это Дюймовик! Он может быть очень полезен мне, потому что у него хорошее зрение и он способен не спать по ночам.

Весь этот день мальчик был в самом отвратительном настроении. И когда он услышал, что сказал Акка, он поднялся во весь рост и шагнул вперёд, заложив руки за спину и задрав нос кверху. Он намеревался сказать, что, безусловно, не хотел принимать участия в битве с серыми крысами. Крысы могли бы поискать помощи в другой компании.

Но в тот момент, когда все заметили крошечного мальчика, аист начал двигаться. Раньше он стоял, как обычно стоят аисты, наклонив голову вниз и прижав клюв к шее. Но теперь глубоко в его трахее послышалось глухое бульканье, как будто он хотел рассмеяться. Быстро, как молния, он опустил клюв, схватил мальчишку и подбросил его на пару метров в воздух. А потом поймал. Этот подвиг он совершил семь раз, пока мальчик визжал, а гуси кричали:

– Что вы пытаетесь сделать, герр Эрменрих? Это не лягушка! Это человеческое существо, герр Эрменрих! Это человек!

Наконец аист опустил мальчика на землю совершенно невредимым. После этого он сказал Акке:

– Сейчас я полечу обратно в замок Глимминдж, маэстро Акка! Все, кто там живет, очень волновались, когда я уезжал. Вы можете быть уверены, что они будут очень рады, когда я скажу им, что Акка, дикий гусь, и Дюймовочка, эльф-человек, уже в пути, чтобы спасти их.

С этими словами аист вытянул шею, расправил крылья и умчался, как стрела, вылетающая из тетивы сильно натянутого лука. Акка понимал, что аист насмехается над ним, но не придавал этому значения. Он подождал, пока мальчик найдёт свои деревянные башмаки, которые сбросил аист, затем посадила его себе на спину и последовала за аистом. Что касается самого мальчика, то теперь он не возражал и ни словом не обмолвился о том, что не хочет идти с ним. Он так разозлился на аиста, что на самом деле сидел и пыхтел. Это длинноногое существо посчитало, что он ничего не значит и только потому, что он маленький; но всеми фибрами он хотел показать ему, что за человек Нильс Хольгерссон из Западного Веммингхога.

Пару мгновений спустя Акка уже приземлился в гнезде аистов. В качестве основания у гнезда служило колесо, а поверх него лежало несколько циновок из травы и куча мелких веток. Гнездо было таким старым, что многие кустарники и растения пустили корни; и когда аистиха-мать сидела на своих яйцах в круглом отверстии в середине гнезда, ей открывался не только прекрасный вид на значительную часть Сконе, но и цветы дикого шиповника. Вы и не представляете, как приятно смотреть из своего гнезда на цветы и домашний лук-порей.

И Акка, и мальчик сразу поняли, что здесь происходит что-то такое, что переворачивает с ног на голову обычный порядок жизни. На краю гнезда аиста сидели две серые совы, старая кошка с проседью и дюжина старых, дряхлых крыс с торчащими зубами и слезящимися глазами. Честно говоря, это были не совсем те животные, которых обычно можно встретить мирно пасущимися вместе.

Ни один из присут ствовавших не обернулся, чтобы взглянуть на Акку или поприветствовать его. Они ни о чём не думали, кроме того, как сидеть и пялиться на какие – то длинные серые линии, которые появлялись в поле их зрения то тут, то там – вдали, на голых по-зимнему лугах.

Все чёрные крысы молчали. Было видно, что они были в глубоком отчаянии и, вероятно, понимали, что не смогут защитить ни свою жизнь, ни замок. Две совы сидели и закатывали свои большие глаза, изгибая свои огромные, нависающие брови. Они говорили глухими, похожими на голоса призраков голосами, и всё – об ужасной жестокости серых крыс и о том, что им придётся покинуть свои насиженные гнезда, потому что они слышали, как о серых крысах все говорили, что они не щадят ни яиц, ни птенцов. Старый кот с серыми седыми подпалинами на голове, был уверен, что серые крысы загрызут его до смерти, поскольку они приходили в замок в таком большом количестве, и он беспрестанно ругал чёрных крыс и обвинял их во всех бедах.

– Как ты мог быть таким идиотом, чтобы позволить своим лучшим бойцам уйти? – мяукал он, – Как ты мог довериться ть серым крысам? Это абсолютно непростительно!

Двенадцать чёрных крыс не произнесли в ответ ни слова. Но аист, несмотря на свое несчастное настроение, не смог удержаться от того, чтобы не подразнить кошку.

– Не волнуйся так, моя милая домашняя кошечка! – сказал он, – Разве ты не видишь, что маэстро Акка и Дюймовчик пришли спасти замок? Вы можете быть уверены, что они добьются успеха. Теперь я долженоставить вас, перед битвой мне надо поспать, и я прошу меня не беспокоить по мелочам. Завтра, когда я проснусь, в замке Глимминдж не будет ни одной серой крысы. Аминь!

Мальчик подмигнул Акке и подал знак – поскольку аист стоял на самом краю гнезда, задрав одну ногу, чтобы поспать, – что он хочет столкнуть того на землю, но Акка удержал его. Казалось, он ни капельки не сердился на новые проказы мальчишки. Вместо этого он сказал твёрдо:

– Было бы довольно скверно, если бы тот, кому столько лет, сколько мне, и кто обладает таким великим жизненным опытом, не смог выбраться и из более серьёзных трудностей, чем эта. Если только мистер и миссис Сова, которые могут не спать всю ночь, улетят с парой сообщений от меня, я думаю, что всё пройдет как по маслу!

Разумеется, обе совы были готовы к чему угодно. Тогда Акка велел Сове-джентльмену пойти и разыскать чёрных крыс, которые ушли, и посоветовать им немедленно возвращаться домой. Леди-Сову она отправила к Фламмеа, Сове-колокольчихе, которая жила в Лундском соборе, с поручением, которое было настолько секретным, что Акка осмелился доверить ей его только шепотом.

Заклинатель Крыс

Время близилось к полуночи, когда серым крысам после усердных поисков удалось обнаружить открытый старый воздуховод, ведущий в подвал. Он был довольно высоко на стене, но крысы забирались друг другу на плечи, и прошло совсем немного времени, когда самая ушлая и смелая из них уселась в вентиляционном канале, готовая пробиться в замок Глимминдж, под стенами которого пало так много её героических предков.

Серая крыса некоторое время неподвижно сидела в норе, ожидая нападения изнутри. Предводитель защитников, конечно, был в отъезде, но она предполагала, что чёрные крысы, которые всё ещё находились в замке, не сдадутся без борьбы. С колотящимся сердцем она прислушивалась к малейшему звуку, но вокруг царила полнейшая тишина. Тогда вожак серых крыс набрался храбрости и спрыгнул вниз, в угольно-чёрный подвал.

Одна за другой серые крысы последовали за вожаком. Все они вели себя очень тихо, потому что ожидали, что чёрные крысы наверняка устроят им засаду. Только когда их набилось в подвал так много, что на холодном каменном полу не осталось места, они отважились идти дальше.

Хотя они раньше никогда не бывали внутри здания, им не составило труда найти дорогу. Вскоре они нашли проходы в стенах, которыми пользовались чёрные крысы, и воспользовалиь ими, чтобы попасть на верхние этажи. Прежде чем начать карабкаться по этим узким и крутым ступеням, они снова долго вслушивались с большим вниманием в звуки наверху. Они чувствовали себя всё более испуганными из-за того, что чёрные крысы держались таким образом и отказывались встречать их, держались в стороне от битвы, не желая встретиться с ними в открытом бою. Они с трудом верили в свою удачу, когда без каких-либо происшествий добрались до первого этажа.

Сразу же после своего появления серые крысы учуяли запах зерна, которое хранилось здесь в больших бункерах на полу. Но для крыс ещё не настало время начать наслаждаться своей победой. Сначала они с величайшей осторожностью обыскали мрачные, пустые комнаты. Они забежали в камин, который стоял на полу в кухне старого замка, и чуть не свалились в колодец во внутренней комнате. Ни одно из узких смотровых отверстий они не оставили незамеченным, но чёрных крыс не обнаружили и там. Когда этаж оказался полностью захвачен, они с такой же осторожностью приступили к захвату следующего. Затем им пришлось отважиться на смелое и опасное восхождение на стены, и в этот момент они, затаив дыхание, снова с тревогой ожидали нападения врага. И хотя их соблазнял пьянящий, восхитительный запах из зернохранилищ, они заставили себя, воинов старых времен, самым тщательным образом осмотреть кухню, подпёртую деревянными колоннами, обнюхать весь каменный стол и камин, глубокие оконные ниши и дыры в полу, которые в старину открывали, чтобы вылить кипящую смолу на вторгшегося врага.

Все это время чёрные крысы почему-то не показывались им на глаза. Серые ощупью добрались до третьего этажа и попали в большой банкетный зал лорда замка, который стоял там холодный и пустой, как и все остальные комнаты в старом доме. Ох, и пыльно же было тут! Наконец они ощупью добрались до верхнего этажа, где была всего одна большая пустая комната. Единственное место, которое они не подумали исследовать, было большое гнездо аиста на крыше, где как раз в это время леди Сова разбудила Акку и сообщила ему, что Фламмеа, шпилечная Сова, удовлетворила её просьбу и прислала ей то, что она хотела.

Поскольку серые крысы столь добросовестно обследовали и изучили весь замок, никого в нём не обнаружив, они чувствовали себя не в своей тарелке. Они сочли само собой разумеющимся, что чёрные крысы сбежали, испугались, и не собирались оказывать никакого сопротивления. Тогда они с лёгким сердцем двинулись к зерновым бункерам.

Но едва серые крысы проглотили первые пшеничные зёрна, как со двора донесся звук маленькой пронзительной дудочки. Серые крысы подняли головы, с тревогой прислушались, пробежали несколько шагов, как будто собирались покинуть мусорное ведро, затем повернули обратно и снова принялись за еду.

Снова труба издала резкую и пронзительную ноту – и теперь произошло нечто удивительное и чудесное. Одна крыса, две крысы – да, целая уйма крыс оставила есть зерно, выпрыгнула из закромов и поспешила в подвал кратчайшим путем, чтобы выбраться из дома. В замке всё ещё оставалось много серых крыс. Они думали обо всех трудах и неприятностях, которых им стоило завоевание замка Глимминдж, и им не хотелось покидать его. Но они снова уловили звуки, доносившиеся из трубы, и помимом своей воли вынуждены были следовать за ними. В диком возбуждении они выскакивали из мусорных баков, сползали вниз через узкие отверстия в стенах и натыкались друг на друга в стремлении выбраться наружу. Они лезли по головам друг друга.

Посреди двора стояло крошечное существо, которое дудело в маленькую свирель. Вокруг него образовался целый кружок крыс, которые слушали его, удивлённые и зачарованные, и с каждым мгновением их становилось всё больше. Однажды мальчик отнял трубку от губ – всего на секунду – приложил большой палец к носу и пошевелил пальцами в сторону серых крыс; и тогда казалось, что они тут же очухаются и набросятся на него, чтобы и загрызть до смерти. Но как только мальчишка снова подул в свою трубку, они снова оказались в его власти.

Когда крошечное существо отыграло кучу мелодий и извлекло всех серых крыс из замка Глимминдж, оно медленно побрело со двора на дорогу, и все серые крысы последовали за ним, потому что звуки этой свирели звучали так сладко для их ушей, что они не могли сопротивляться им.

Крошечное существо шагало перед ними и очаровывало их своей игрой по дороге в Валлби. Он вёл их по всевозможным тропинкам, лощинам и оврагам,, поворотам и изгибам – через живые изгороди и вниз, в канавы, – и куда бы он ни шёл, везде они покорно следовали за ним. Он непрерывно дул в свою дуду, которая, казалось, была сделана из рога животного, хотя рог был настолько мал, что в наши дни не было животных, у которых его можно было бы позаимствовать. Никто не знал, кто сделал эту волшебную дудочку. Фламмеа, Сова-шпиль, нашла её в нише Лундского собора. Она показала его Батаки, ворону; и они оба догадались, что это был тот самый рог, который в прежние времена использовали те, кто хотел получить власть над крысами и мышами. Но Ворон был другом Акки, и именно от него Акка узнала, что Фламмеа владеет таким сокровищем, как это. И это была правда, что крысы не могли устоять перед такой трубой. Мальчик шёл перед ними и играл до тех пор, пока длился его звёздный свет, – и все это время они покорно следовали за ним. Он играл на рассвете! Он играл на рассвете, и всё это время длиннющая процессия серых крыс следовала за ним, и он их уводили их все дальше и дальше от большого зернохранилища в замке Глимминдж.

Танец Большого Журавля на Куллаберге
Вторник, двадцать девятое марта.

Хотя в Сконе много великолепных зданий, следует признать, что ни у одного из них нет такого красивого фасада, как у старого Куллаберга. Дворец Куллаберг низкий и довольно длинный. Он, как и полагается, стоит на горе. Это не такая уж большая или внушительная гора. На его широкой вершине вы найдёте леса, луга, рощи и даже поля ржи, а также парочку обширных вересковых пустошей. Тут и там возвышаются круглые, поросшие вереском холмы и голые утёсы. Там, наверху, не особенно красиво. Это место очень похоже на все другие высокогорные места в Сконе.

Тот, кто идет по тропинке, поднимающейся прямо посередине горы, не может не испытывать лёгкого разочарования. Затем, возможно, когда ему придёт в голову случайно свернуть с тропинки и побрести по дикому склону и посмотреть вниз, на утесы, внезапно он обнаружит так много интересного так, много такого, на что стоит посмотреть, что он едва ли за целые сутки сможет охватить взором все это великолепие. Ибо пучилось так, что Куллаберг не стоит на суше, окруженный равнинами и долинами, как другие горы, но он вдаётся в море так далеко, как только возможно. Под горой тут нет даже самой крошечной полоски земли, которая могла бы защитить её от грозных бурунов, дикие волны доходят до самых горных стремнин и могут полировать кусать и придваать им форму по своему усмотрению. Вот почему стены здесь изукрашены настолько богато, насколько это возможно благодаря морю и его верному помощнику ветру. Здесь вы найдете крутые ущелья, глубоко врезанные в склоны гор, и чёрные гранитные скалы, которые стали гладкими и блестящими под постоянными порывами ветра. Здесь есть одинокие скальные колонны, выступающие прямо из воды, и тёмные гроты с узкими, корывыми и острыми входами. Здесь есть бесплодные, перпендикулярные пропасти и мягкие, покрытые листвой склоны. Здесь есть небольшие выступы, маленькие впадины и мелк ие перекатывающиеся камни, которые с грохотом поднимаются и опускаются вниз при каждом стремительном прибое. Здесь есть величественные скалы-арки, выступающие над водой. Есть острые камни, на которые постоянно обрушиваются фонтаны белой пены; и зелёные бастионы, которые отражаются в неизменной тёмно-зеленой стоячей воде. В скале есть гигантские пещеры, похожие на пещеры троллей, и огромные расщелины, которые заманивают странника в глубины горы – вплоть до впадины Кулмана.

И над всеми этими утёсами и скалами, по ним и вокруг них сползают запутанные чащи усиков и сорняков. Там растут деревья, тщетно цепляясь корнями за скалы, но сила ветра настолько велика, что деревьям иной раз приходится превращаться в цепкие лианы, чтобы прочно держаться на крутых обрывах. Дубы стелются по земле, в то время как их листва нависает над ними, как низкий потолок; а длинноствольные буки стоят в оврагах, как огромные шатры из листьев.

Эти замечательные горные стены, синее море под ними и чистый, пронизывающий воздух над ними – вот что делает Куллаберг таким драгоценным для людей, что огромные толпы паломников каждый день посещают это место, пока длится лето. Но еще труднее сказать, что именно делает эту гору такой привлекательной для окрестных животных, что они каждый год собираются там на поляне на большую весёлую встречу. Это обычай, который соблюдается с незапамятных времен; и нужно было быть там, где высокая морская волна с пеной разбивалась о берег, чтобы иметь возможность объяснить, почему именно Куллаберг был выбран в качестве места встречи, предпочтя его всем другим местам.

Когда должна состояться встреча, олени, косули, зайцы, лисицы и все другие четвероногие отправляются в Куллаберг накануне вечером, чтобы их не заметили люди. Незадолго до восхода Солнца все они маршируют к игровой площадке, которая представляет собой вересковую пустошь по левую сторону дороги и не очень далеко от самой крайней точки горы. Игровая площадка со всех сторон окружена круглыми холмами, которые скрывают её от всех без исключения чужих глаз, от всех посторонних, кто случайно окажется прямо на ней. А в марте месяце вообще маловероятно, что кто-нибудь из пешеходов оказался и заблудится в этих местах. Всех незнакомцев, которые обычно прогуливаются по скалам и карабкаются по склонам гор, осенние штормы прогнали на много месяцев. И смотритель маяка там, на мысе; старая фру на горной ферме, и горный крестьянин со своими домочадцами идут своими обычными путями, а не бегают по пустынным вересковым полям.

Когда четвероногие прибывают на игровую площадку, они занимают свои законные места на круглых холмиках. Каждое семейство животных держится особняком, хотя понятно, что в такой день, как этот, здесь царит всеобщий мир, и никому не нужно опасаться нападения. В этот день маленький заяц может вскарабкаться на лисью горку, не потеряв при этом ни одного из своих длинных ушей. Но всё же животные разбиваются на отдельные группы. Это старинный обычай.

После того, как все они заняли свои места, они начинают оглядываться в поисках птиц. В этот день всегда стоит прекрасная погода. Журавли – хорошие предсказатели погоды, и они не стали бы созывать животных вместе, если бы не были уверены в наступлении прекрасно погоды и ожидали дождя. Хотя воздух чист и ничто не мешает обзору, четвероногие не видят птиц. Это странно. Солнце стоит высоко в небесах, и птицы уже должны были быть в пути.

Но то, что животные, с другой стороны, в идят – так это эти одно за другим медленно приближающиеся маленькие тёмные облачка. И смотрите! Одно из этих облачков постепенно приближается к побережью Эресунна и поднимается в сторону Куллаберга. Когда облако пролетает прямо над игровой площадкой, оно останавливается, и одновременно всё вокруг начинает звенеть и щебетать, как будто оно состоит только из одних прекрасных звуков. Облако поднимается и опускается, поднимается и опускается, но все это время звенит и щебечет. Наконец все облако опускается на холм – всё сразу, – и в следующее мгновение холм сплошь покрыт серыми жаворонками, симпатичными красно-бело-серыми снегирями, крапчатыми скворцами и зеленовато-желтыми синицами.

Вскоре после этого над равниной появляется еще одно облако. Это происходит над каждым клочком земли; над крестьянскими хижинами и дворцами; над городами и поселочками; над фермами и железнодорожными станциями; над рыбацкими посёлками и сахарными заводами. Каждый раз, когда оно останавливается, оно притягивает к себе с земли маленький кружащийся столбик серой пыли. Таким образом, оно растет и множится. И наконец, когда всё это собирается и направляется в Куллаберг, это уже не облако, а сплошной туман, который настолько велик, что отбрасывает тень на землю на всем пути от Хоганаса до Мелле. Когда облачище останавливается над игровой площадкой, оно скрывает Солнце; и долгое время на одном из холмов идёт дождь из серых воробьев, прежде чем те, кто летал в самой глубине тумана, смогли снова увидеть проблеск дневного света.

Но все же самое большое из этих птичьих облаков – это то, которое появляется в последнюю очередь. Оно сформировано из птиц, которые прилетели со всех сторон, чтобы присоединиться к общему веселью. Оно темное, голубовато-серое, и ни один солнечный луч не может проникнуть сквозь него. Оно полно самых ужасных звуков, самых ужасных воплей, самого мрачного смеха и самого предвещающего несчастье кваканья! Все на детской площадке радуются, когда это облако наконец, превращается в бурю порхания и карканья: ворон, галок, грачей и ворон-вороноклеров.

В результате на небесах теперь видны не только облака, но и разнообразные полосы и фигуры. Затем на востоке и северо-востоке появляются прямые пунктирные линии. Это лесные птицы из районов Гейнге: тетерев и глухарь, которые прилетают длинными стаями на расстоянии нескольких метров друг от друга. Плавающие птицы, обитающие в окрестностях Макляппена, недалеко от Фальстербо, теперь парят над Эресунном строясь во множестве необычных фигур: в виде треугольных и длинных изгибов, острых крючков и полукругов.

На великую встречу выпускников, состоявшуюся в тот год, когда Нильс Хольгерссон путешествовал с дикими гусями, приехал Акка со своей стаей – как самый желанный гость – позже всех остальных. И этому не стоило удивляться, потому что Акке пришлось пролететь через весь Сконе, чтобы добраться до Куллаберга. Кроме того, как только он проснулся, ему пришлось выскочить на улицу и поохотиться на Дюймовочка, который в течение многих часов играл с серыми крысами и заманивал их подальше от замка Глимминдж. Мистер Сова вернулся с известием, что чёрные крысы намерены немедленно вернуться домой. после восхода Солнца; и больше нет никакой опасности в том, что свирель может замолчать и серые крысы получат свободу идти, куда им заблагорассудится.

Нет, это был не Акка, который первым обнаружил мальчика там, где он шествовал со своим долгим хвостом из крыс, и быстро наклонился над ним, поймал его клювом и взмыл вместе с ним в воздух, нет, это был герр Эрменрих, аист! Ибо герр Эрменрих тоже отправился его искать; и после того, как он отнёс его в гнездо аиста, он попросил у него прощения за то, что накануне вечером обошелся с ним столь дерзко.

Это безмерно обрадовало мальчика, и они с аистом с этих пор стали лучшими друзьями. Акка тоже показал, что он очень добр к нему; он несколько раз позволил погладить свою старую голову Нильсу и похвалил его за то, что он помог тем, кто попал в беду.

Но надо отдать должное мальчику: он не хотел принимать похвалу, которой не заслужил.

– Нет, мессир Акка, – сказал он, – вы не должны думать, что это я выманил серых крыс, чтобы помочь чёрным. Я только хотел показать герру Эрменриху, что я кое-что значу в этом мире!

Едва он успел вымолвить это, как Акка повернулся к Аисту и спросил, не считает ли он целесообразным взять Дюймовочку с собой в Куллаберг.

– Я имею в виду, что мы можем положиться на него, как на самих себя! – гордо сказал он. Аист сразу же с большим энтузиазмом посоветовал, чтобы Дюймовочке не запрещали следовать вместе с ним.

– Конечно, матушка Акка, ты можешь взять Дюймовочку с собой в Куллаберг! – сказал он, – Нам повезло, что мы можем отплатить ему за всё, что он пережил этой ночью ради нас. И поскольку мне всё ещё больно думать, что я вел себя по отношению к нему не подобающим образом в тот вечер, именно я понесу его на спине – всю дорогу до места нашей встречи!

Нет ничего чудеснее, чем получать похвалу от тех, кто сам по себе мудр и велик; и мальчик, конечно, никогда не чувствовал себя таким счастливым, как тогда, когда дикий гусь и аист говорили о нём такое.

Так мальчик совершил путешествие в Куллаберг верхом на спине аиста. Хотя он знал, что это большая честь, это вызывало у него большое беспокойство, потому что герр Эрменрих был мастером полёта и стартовал совсем не в том темпе, в каком летают дикие гуси. В то время как Акка всегда летел по прямой, равномерно взмахивая крыльями, Аист развлекался, выполняя множество лётных трюков. Он то неподвижно лежал на неизмеримой высоте и парил в воздухе, не шевеля крыльями, то бросался вниз с такой внезапной прытью, что казалось – он вот-вот упадёт на землю, беспомощный, как камень; теперь ему было очень весело летать по всей Акке, большими и малыми кругами, как вихрь. Мальчик никогда раньше не летал на подобном аттракционе; и хотя всё это время он сидел там в ужасе, ему в конце концов пришлось признаться самому себе, что он никогда раньше не знал, что такое настоящий полёт.

Во время путешествия была сделана только одна остановка, и это было на озере Вомб, когда Акка присоединился к своим спутникам и крикнул им, что серые крысы побеждены. После этого путешественники они полетели прямиком в Куллаберг.

Затем они спустились к холму, традиционно отведённому для диких гусей; и когда мальчик переводил взгляд с холма на холм, он увидел на одном из них море оленьих рогов, а на другом – ряды шейных гребней серых цапель. Один холм был красным от лис, другой – серым от крыс; один был покрыт чёрными воронами, которые непрерывно каркали, на одном были жаворонки, которые просто не могли усидеть на месте от возбуждения, но продолжали подскакивать в воздух и чирикать от радости.

Точно так же, как это всегда было принято на Куллаберге, именно вороны начали дневные игры своим резвым танцем в полёте. Они разделились на две стаи, и теперь летели навстречу друг другу, встречаясь, разворачиваясь и начиная всё сначала. В этом танце было так много повторений, что зрителям, которые не были знакомы с этим танцем, он мог показаться слишком однообразным. Вороны очень гордились своим танцем, но все остальные были рады, когда он закончился. Животным это казалось примерно таким же мрачным и бессмысленным зрелищем, как игра зимних бурь со снежными хлопьями. Их угнетало это бесконечное шоу, и они с нетерпением ждали чего-то, что должно было доставить им немного истинного удовольствия.

Им тоже не пришлось ждать напрасно, потому что, как только вороны закончили, прибежали зайцы. Они бросились вперёд длинным каре, без какого-либо видимого порядка. Иногда это был один-единственный заяц; а порой они бежали по трое и четверо в ряд. Все они вдруг поднялись на две ноги и бросились вперед с такой быстротой, что их длинные уши раскачивались во все стороны. На бегу они кружились, совершали высокие прыжки и били передними лапами о задние так, что те дребезжали. Некоторые выполняли длинную череду неимоверных кульбитов, другие сгибались пополам и переворачивались, как колеса; один стоял на одной ноге и раскачивался; другой ходил на передних лапах вниз головой. Не было никаких правил, но в игре зайцев было так много забавного, что многие животные, которые стояли и наблюдали за ними, начали дышать чаще, а потом и вовсе зааплодировали. Какое счастье, наступила весна; радость и восторг объяли всех. Зима закончилась, приближалось лето. Игра и веселье могли кончиться, а жизнь – нет!

Когда зайцы наигрались, настала очередь выступать большим лесным птицам. Сотни глухарей в блестящих темно-коричневых передниках с ярко-красными бровями вспорхнули на огромный дуб, стоявший в центре игровой площадки. Тот, кто сидел на самой верхней ветке, распушил перья, опустил крылья и задрал хвост так, что стали видны белые мелкие, исподние перья. После этого он вытянул шею и издал пару глубоких нот из своего толстого горла.

– Тджек! Тджек! Тджек! – вот как это звучало. Больше он ничего не мог произнести. Что-то ещёнесколько раз булькнуло где-то глубоко в горле – и всё! Затем он закрыл глаза и прошептал:

– Сестренка! Сестренка! Сестренка! Послушай же, какая прелесть! Сестренка! Сестренка! Сестренка!

В этот миг он впал в такой экстаз, что больше не понимал, что происходит вокруг.

Пока первый глухарь шипел, трое ближайших, сидевших прямо под ним – начали петь; и прежде чем они закончили свою песню, к ним присоединились ещё десять хористов, сидевших пониже; и так продолжалось от ветки к ветке, пока вся сотня глухарей не запела, не забулькала и не зашипела. Все они одновременно впали экстаз во время своей песни, и это подействовало на других животных как заразная инфекция. Раньше кровь в их жилах пульсировала легко и непринуждённо, теперь она стала тяжелой и горячей.

– Да, это, несомненно, весна! – подумал весь звериный народ, – Зимний холод исчез! Ату его! Весенние огни горят над землёй!

Когда тетерева увидели, что добиваются потрясающего успеха, они больше не могли молчать. Поскольку поблизости не было дерева, на котором можно было бы зажечь свет, они бросились вниз, на игровую площадку, где вереск стоял так высоко, что были видны только их красиво загнутые хвостовые перья и толстые клювы, и начали петь:

– Ор-р, ор-р, ор-р!

Как раз в тот момент, когда белогрудый тетерев начал соревноваться с бурым тетеревом, произошло нечто беспрецедентное. В то время как все животные не думали ни о чем, кроме охоты на тетеревов, Лис медленно подкрадывался к холму, на котором расселись дикие гуси. Она скользил очень осторожно и поднялся на холм прежде, чем кто-либо сумел заметить его. Вдруг его заметила гусыня; и так как она не могла допустить, что Лис пробрался к гусям с какой-то благой целью, например, погладить по головке маленьких пушистых гусёнков, она начала громко вопить:

«Берегитесь, дикие гуси! Будьте осторожны!»

Лис укусил её в горло – главным образом, возможно, для того, чтобы заставить замолчать, – но дикие гуси уже услышали крик и все вмиг взмыли в воздух. И когда они подлетели поближе, животные увидели Смирре Фокса, стоящего на холме диких гусей с мёртвым гусем во рту.

Но поскольку Смирре Фокс таким образом нарушил Устав Игр, ему было назначено такое наказание, чтобы он до конца своих дней сожалел о том, что не смог обуздать свою кровожадность и мстительность, когда попытался таким коварным образом приблизиться к Акке и его дружной стае..

Он был немедленно окружен толпой лисиц и осуждён в соответствии с древним законом, который требует, чтобы всякий, кто нарушит покой в день Великих Игр, был отправлен в изгнание. Ни один лис не пожелал смягчить приговор, поскольку все они знали, что в тот момент, когда они попытаются сделать что-либо подобное, их навсегда прогонят с игровой площадки, и им больше никогда не разрешат туда вернуться. Изгнание было объявлено Смирре и возражений не встретило. Теперь ему было запрещено оставаться в Сконе. Он был изгнан от жены и родни; изгнан из своих охотничьих угодий, дома, мест отдыха и убежищ,

Всё это происходило в то время, когда тетерева и бурые рябчики продолжали свои потешные игры. Но эти птицы традиционно столь погружаются в свои заводные песни, что ничего не слышат и не видят. И они не позволяли себя беспокоить и отвлекать от самого главного в своей жизни – показывать всем, какие они певуны!.

Едва закончилось состязание лесных птиц, как олени из Хакеберги вышли вперёд, чтобы показать свою борьбу. Там было несколько пар оленей, которые сражались одновременно. Они бросились друг на друга с огромной силой, сильно ударияя друг друга рогами, так что кончики их рогов переплетались, и пытались оттеснить друг друга. Вересковые заросли летели из-под их копыт. Тяжёлое дыхание вырывалось у них из ноздрей, как дым. Из их глоток нёсся натужный отвратительный рев, и пена стекала им на грудь.

На холмах вокруг все затихди и затаили дыхание, пока опытные борцы-олени сходились в клинче. Во всех животных пробуждались новые эмоции. Все без исключения чувствовали себя смелыми и сильными. В их оживленные тела возвращались былые силы; заново рожденные духом весны; они становились бодрыми и готовыми к любым приключениям. Они не испытывали вражды друг к другу, хотя повсюду были расправлены крылья, подняты перья на шеях и заострены жаждущие когти. Если бы олени из Гекеберги продержались ещё мгновение, на холмах разгорелась бы дикая свара, ибо всех охватило жгучее желание показать, на что они способны, показать, что они тоже полны жизни, готовы к жестокой борьбе, потому что зимнее бессилие закончилось, и сила небес хлынула в их тела.

Но олени прекратили борьбу как раз в нужный момент, и тотчас же от холма к холму пронесся шепот:

– Журавли летят! Журавли!

А потом появились серые, одетые в мрачные сумерки птицы с белыми перьями на крыльях и украшениями из красных перьев на шеях. Большие птицы с их высокими ногами, тонкими шеями и маленькими головками скользили вниз по склону с самозабвением, полным таинственности и грации. Скользя вперёд, они поворачивались – наполовину летя, наполовину пританцовывая. Грациозно приподняв крылья, они двигались с непостижимой быстротой. В их танце было что-то чудесное и странное. Как будто серые тени играли в игру, за которой глаз едва мог уследить. Как будто они узнали об этом из туманов, которые витают над пустынными болотами. В этом было какое-то очаровательное колдовство. Все те, кто никогда раньше не бывал на Куллаберге, понимали, почему вся сходка получила своё название от танца журавля. В этом была дикость, но все же чувство, которое оно пробуждало, было восхитительной тоской и негой. Никто больше не думал о борьбе. Вместо этого, как крылатые, так и те, у кого крыльев не было, все хотели вечно возвышаться, возноситься над облаками, искать то, что было скрыто за ними, покинуть гнетущее тело, которое тянуло их вниз, к земле, и воспарить навстречу бесконечности.

Такую тоску по недостижимому, по скрытым тайнам этой жизни животные испытывали только раз в году; и это было в тот день, когда они увидели танец великого журавля.

Дождливая Погода

Среда, тридцатое марта.

Это был первый дождливый день за всю поездку. Пока дикие гуси оставались в окрестностях озера Вомб, здесь стояла прекрасная погода; но в тот день, когда они отправились дальше на север, пошёл дождь, и несколько часов мальчику пришлось сидеть на гусиной спине, промокнув насквозь и дрожа от холода. Холод.

Утром, когда они отправились в путь, было ясно и тепло. Дикие гуси летели высоко в воздухе – равномерно и без спешки, – во главе с Аккой, насаждавшим среди гусей строгую дисциплину, и они расположились двумя ровными косыми рядами позади него. У них не было времени выкрикивать какие – либо остроумные сарказмы в адрес животных, которые столовались на земле; но, поскольку для них было просто невозможно сохранять абсолютную тишину, они постоянно пели – в такт взмахам крыльев – свой обычный усыпительный мотив: «Где ты? Вот и я. Где ты? Вот и я.»

Они все без исключения принимали участие в этом настойчивом пении и лишь время от времени останавливались, чтобы показать гусаку достопримечательности, над которыми они пролетали. Этот маршрут включал сухие холмы Линдередсосена, поместье Овесхольм, церковную колокольню Кристианстада, королевский замок Бекаског на узком перешейке между озёрами Оппманн и Иво, крутой обрыв горы Рисс.

Это был довольбно однообразный полёт, и когда появились первые дождевые тучи, мальчик подумал, что наконец в его жизни начинается настоящее развлечение. В прежние времена, когда он видел дождевые тучи только снизу, ему казалось, что они серые и скучные; но находиться среди них на самом верху – это было совсем другое дело. Теперь он отчетливо видел, что облака – это огромные повозки, которые везут по небу таинственные заоблачные грузы. Некоторые из них были завалены огромными серыми мешками, некоторые – бочками; некоторые были такими большими, что в них могло поместиться целое озеро или даже город; а некоторые были заполнены большими колбами и бутылками, которые громоздились на огромную высоту и терялись в высоте. И когда их стало так много, что они заполнили все небо, казалось, будто кто-то подал сигнал, потому что внезапно, как по команде вода начала литься на землю из всей этой посуды – бочек, бутылок и мешков.

Как только первые весенние капли забарабанили по земле, все маленькие птички в рощах и на пастбищах разразились такими радостными, ликующими криками, что весь воздух зазвенел, и мальчик высоко подпрыгнул на месте.

– Теперь у нас будет дождь! Дождь дарит нам весну! Весна дарит нам цветы и зелёные листья! Зеленые листья и цветы дают нам червей и насекомых! Черви и насекомые дают нам пищу, а обильная и вкусная пища – это лучшее, что есть на свет! – пели птицы.

Дикие гуси тоже были рады дождю, который пришёл, чтобы пробудить растения от долгого сна и проделать дыры в ледяных крышах озёр. Они больше не могли сдерживать себя и сохранять такую нелепую серьёзность и начали разносить весёлые крики по окрестностям.

Когда они пролетали над большими картофельными грядками, которых всегда так много в окрестностях Кристианстада – и которые всё ещё лежат голые и чёрные, – они кричали:

– Просыпайтесь и расцветайте! А вот то, что пробудит вас! Вы уже слишком долго бездельничали!

Когда они увидели людей, которые спешили укрыться от дождя, они упрекнули их, закричав:

– Чего вы так спешите? Куда? Разве вы не видите, что это пошёл дождь из ржаных хлебцев и печенья?

А между тем большой, густой туман быстро двигался на север и преследовал гусей по пятам. А они почти уже сами стали думать, что тащат за собой туман. И только сейчас, когда они увидели под собой огромные фруктовые сады, они гордо воскликнули:

– Вот мы пришли с анемонами! Вот мы пришли с розами! Вот мы пришли с цветущими яблонями и вишневыми бутонами! Вот мы пришли с вьющимся горохом и фасолью, жёлтой репой и капустой! Тот, кто пожелает, может взять их! Тот, кто пожелает, может забрать их!

Так как всё это пело и ликовало, когда пошли первые ливни и когда все, как дети, радовались дождю. Но когда дождь продолжался весь день, дикие гуси потеряли терпение и закричали изнывающим от жажды лесам вокруг озера Ивеш:

– Разве вам мало этого? Вам ещё мало? Ну, хватит уже лить!

Небеса всё более и более серели, а Солнце пряталось так хорошо, что невозможно было представить, где оно теперь находится. Дождевые капли падали всё быстрее и быстрее и всё сильнее и сильнее поток бил по крыльям, пытаясь проникнуть между маслянистыми наружными птичьими перьями. Земля полностью скрылась за туманами. Озёра, горы и леса слились в почти неразличимый лабиринт, и даже горы различить было совершенно невозможно. Полёт становился всё медленнее и медленнее, радостные крики смолкли, и мальчик всё острее ощущал пронзительный холод.

Но всё же он сохранял мужество до тех пор, пока летел по воздуху. И днём, когда они устроили привал под маленькой чахлой сосенкой, посреди большого болота, где всё было мокрым и холодным, где по-прежнему многие холмики были покрыты снегом, а другие стояли голыми в луже наполовину растаявшей ледяной воды, даже тогда он не впал в уныние, а бегал в прекрасном расположении духа и охотился за клюквой и мороженой брусникой. Но потом наступил вечер, и темнота опустилась на них так низко, что даже такие зоркие глаза, как у нашего мальчика, не могли ничего видеть, и вся дикая местность вдруг превратилась в странную, мрачную и ужасную декорацию. Мальчик лежал, свернувшись калачиком под крылом гусака, но не мог заснуть, потому что ему было холодно и мокро. Он слышал так много шорохов и дребезжания, крадущихся шагов и угрожающих голосов, что был охвачен ужасом и не знал, куда ему от этого всего сбежать. Он хотел забиться куда-нибудь туда, где светло и тепло и не хотел перепугаться до смерти от всей этой жути.

«Должен ли я рискнуть и отправиться туда, где есть люди, всего только на одну эту ночь? – подумал мальчик, – Только для того, чтобы можно было немного посидеть у костра и перекусить. Я мог бы вернуться к диким гусям еще до восхода Солнца.»

Он выполз из-под крыла и соскользнул на землю. Он не разбудил гусака, и не потревожил никого из соседей, а никем не замеченный, бесшумно пошёл пробираться через болото.

Он не знал точно, где он находится: в Сконе, Смоланде или в Блекинге. Но как раз перед тем, как спуститься в болото, он мельком увидел большую деревню и направил туда свои стопы. Прошло совсем немного времени, прежде чем он обнаружил дорогу; и вскоре оказался на деревенской улице, которая тянулась ужасно далеко. Эта улица была с обеих сторон обсажена деревьями и окаймлена бесконечными садами.

Мальчик попал в один из больших городов-соборов, которые так часто встречаются на возвышенностях, но почти не видны снизу, с равнины.

Дома были деревянные и очень крепкие и красивые. У большинства из них были пышные фронтоны и фасады, окаймлённые резной лепниной, и стеклянные двери, кое-где сверкали цветные стёкла, выходящие на веранды. Стены были выкрашены светлой краской, двери и оконные рамы отливали голубым, зелёным и даже красным. Всю дорогу, пока мальчик ходил и рассматривал дома, он слышал, как люди, сидевшие в теплых домиках, болтали и смеялись. Слов он не мог разобрать, но ему казалось, что это просто прекрасно – слышать тихие человеческие голоса.

«Интересно, что бы они сказали, если бы я постучал и попросил впустить меня», – подумал он.

Это было, конечно, то, о чём он мечтал и что он намеревался сделать с самого начала, но теперь, когда он увидел освещённые окна, его страх перед темнотой исчез. Вместо этого он снова почувствовал ту робость, которая всегда охватывала его, когда он находился рядом с людьми.

«Я ещё немного осмотрюсь в городе, – подумал он, – прежде чем просить кого-нибудь приютить меня!

В одном из домов был балкон. И как раз в тот момент, когда мальчик проходил мимо, двери распахнулись, и сквозь тонкие прозрачные занавески хлынул яркий, жёлтый свет. Затем на балкон вышла хорошенькая молодая девушка и перегнулась через перила.

«Идёт дождь! Теперь у нас скоро будет настоящая весна! – сказала она.

Когда мальчик увидел её, он почувствовал странное беспокойство. Казалось, ему хотелось заплакать. Впервые за всё время ему стало немного не по себе, потому что он почувствовал, как далеко отделён от человеческого рода.

Вскоре после этого он проходил мимо магазина. Перед магазином стояла красная сеялка для кукурузы. Он остановился и посмотрел на неё, потом заполз на водительское место и расселся на нём. Добравшись туда, он причмокнул губами и сделал вид, что сел за руль. Он подумал, как было бы забавно, если бы ему разрешили проехать на такой красивой машине по ржаному полю. На мгновение он забыл, кто он сейчас; потом вспомнил об этом и быстро спрыгнул с машины. Затем им овладело ещё большее волнение. В конце концов, люди стали казаться ему очень замечательными и умными существами.

Он проходил мимо почтового отделения, а потом подумал обо всех газетах, которые приходили каждый день, с новостями со всех четырех уголков Земли. Каждый день кто-то кидал их в почтовые ящики. Он увидел аптеку и дом доктора и подумал о силе человеческих существ, которая была настолько велика, что они были способны бороться с болезнью и смертью. Он пришёл в церковь. Затем он подумал, как хорошо, что люди построили это и теперь могли услышать о другом мире, отличном от того, в котором жили, о Боге, воскресении и вечной жизни. И чем дольше он шёл по городу, тем больше ему нравились люди. Жить с людьми рядом часто невозможно, уж во всяком случае тяжело, но видеть их со стороны очень любопытно!

Так уж заведено с детьми, что они никогда не видят ничего дальше своего носа. То, что находится рядом, они хотят схватить немедленно, не заботясь о том, к чему это может привести. Нильс Хольгерссон не понимал, что он терял, когда решил стать эльфом; но теперь он начал ужасно бояться, что, возможно, ему никогда больше не придётся вернуться к своему привычному виду и нормальному существованию.

Как сильно, во имя всего святого, он хотел отправиться на работу, чтобы стать обычным городским человеком! Как он хотел, о! Но как много нужно знать для этого!

Он заполз на крыльцо, сел под проливным дождём и принялся медитировать. Он просидел так целый час, нет, почти битых два часа, и так напряжённо думал, что на лбу у него вздулась жила; но всё равно он ничего не понял и ничего не надумал. Казалось, что мысли только вертелись круг за кругом в его голове. Чем дольше он сидел там, тем более невозможным казалось ему найти какое-либо решение этой проблемы.

«Это, конечно, слишком сложно для того, кто научился так мало и так скверно, как я! – подумал он наконец, – Вероятно, всё закончится тем, что мне всё-таки придется вернуться к людям. Я должен спросить священника, врача, школьного учителя и других людей, которые образованы и, возможно, знают лекарство от таких напастей».

Он решил, что сделает это немедленно, и встряхнулся, потому что был мокр, как собака, искупавшаяся в луже воды.

Как раз в этот момент он увидел, что мимо пролетела большая сова и села на одно из деревьев, окаймлявших деревенскую улицу. В следующее мгновение Сова, сидевшая под карнизом дома напротив, начала кричать:

– Квитт, Квитт! Вы снова дома, мистер Серый Филин? Как вы провели время за границей?

– Благодарю вас, леди Бурая Сова. Я очень приятно провёл время! – сказал Серый Филин, – Произошло ли что-нибудь необычное здесь, дома, за время моего отсутствия?

– Не здесь, а в Блекинге, мистер Серый Филин, и в Сконе произошло нечто удивительное! Эльф превратил мальчика в гоблина размером не больше белки, и он отправился в Лапландию вместе с ручным гусем.

– Это замечательная новость, дорогуша, замечательная новость! Потрясающая! Неужели он никогда больше не станет человеком, леди Бурая Сова? Неужели он никогда больше не станет человеком?

– Это секрет, мистер Серый Филин, это секрет, но вы все равно его раскумекаете. Эльф сказал, что если мальчик присмотрит за гусаком, чтобы он вернулся домой целым и невредимым, то…

– То что? Что ещё, леди Бурая Сова? Что ещё? Что ещё?

– Полетим со мной на церковную башню, мистер Серый Филин, и вы услышите всю историю! Я боюсь, что здесь, на улице, кто-то может подслушать нас! Я не люблю чужие, слишком любопытные уши!

С этими словами Сова и Филин улетели своей дорогой, а мальчик подбросил в воздух свою шапочку и крикнул:

– Если я только присмотрю за гусаком, чтобы он вернулся целым и невредимым, тогда я снова стану человеком1 Ура! Ура! Тогда я снова стану человеком!

Он кричал «ура» до тех пор, пока не стал удивляться, что его не услышали во всех домах и люди не стали выглядывать в форточки, – но они ничего подобного не сделали, потому что на самом деле он едва пищал, и в конце концов Нильс поспешил обратно к диким гусям, по мокрому болоту, и при этом бежал так быстро, как только могли нести его юные ноги.

Лестница с Тремя Ступенями
Четверг, тридцать первое марта.

На следующий день дикие гуси намеревались отправиться на север через район Альбо в Смоланде. Они послали Икси и Какси разведать местность. Но когда те вернулись, то сказали, что вся вода замерзла, там везде лёд, а вся земля покрыта снегом.

– С таким же успехом мы можем остаться и здесь! Какая разница, где мы остановимся? – сказали дикие гуси, – Мы не можем путешествовать по стране, где нет ни воды, ни еды.

– Если мы останемся там, где мы ныне, нам, возможно, придётся задержаться здесь до следующей Луны! – сказал Акка, – Лучше уж лететь на восток, через Блекинг, и посмотреть, интересно, не сможем ли мы добраться до Смоланда через Мерее, который находится совсем недалеко от побережья. ю Там уже наверняка ранняя весна в полном разгаре.

Таким образом, на следующий день мальчик поехал прокатиться верхом через Блекинг. Теперь, когда снова стало светло, он был в очень весёлом настроении и не мог понять, что на него нашло прошлой ночью. Он, конечно, не хотел сейчас отказываться от путешествия и жизни на свежем воздухе. Это было так здорово – новые места, скорость, шутки приятелей – гусей.

Над Блекингом лежала подушка густого тумана. Мальчик, разумеется, не мог видеть, как это выглядит снаружи.

«Интересно, это страна по которой я еду, богатая или бедная?» – подумал он и попытался порыться в памяти, вспоминая то, что он слышал об этой стране в школе. Но при этом он прекрасно понимал, что это бесполезно, поскольку у него никогда не было привычки учить уроки. Уроки вызывали у негог дикую тоску, и книга всегда падала из его рук, едва он брал её.

Мальчик сразу же увидел перед собой всю школу. Дети сидели за маленькими партами и поднимали руки; учитель сидел на кафедре и выглядел недовольным; а сам стоял перед картой, как какой-то пират на капитанском мостике и должен был отвечать на какой-то вопрос о Блекинге, но ему нечего было сказать. Лицо школьного учителя с каждой секундой становилось все мрачнее и мрачнее, и мальчику показалось, что учитель больше всего на свете настаивает на том, чтобы они знали географию только потому, чтобы поскорее отвязаться от них и ради этого готов пойти на самое ужасное преступление. Теперь он спустился с кафедры, забрал у мальчика указку и отправил его обратно на свое место.

«Свят, свят, свят! – подумал тогда мальчик, – Добром это не кончится!»

Но школьный учитель подошёл к окну, постоял там пару минут и выглянул наружу, а потом присвистнул себе под нос. Затем он поднялся на кафедру, надулся, как клоп, напившийся крови и сказал, что расскажет им кое-что о Блекинге. И то, о чём он потом рассказывал, было так забавно, что мальчик заслушался его потешными россказнями. Стоило учителю только остановиться на секунду и задуматься, как Нильс принялся запоминать каждое его слово, так это было смешно.

– Смоланд – это высокий дом с елями на крыше, – сказал учитель, – и к нему ведёт широкая лестница с тремя большими ступенями; и эта лестница называется Блекинг. Да-с! Вот так! Это хорошо сконструированная и отделанная Богом лестница. Он тянется на сорок две мили вдоль фасада Смоланд-Хауса, и любому, кто пожелает спуститься к Восточному морю по этой лестнице, предстоит пройти двадцать четыре мили. Должно быть, прошло довольно много времени с тех пор, как эта лестница была построена…

Прошли дни и годы с тех пор, как ступени были высечены из серых камней и уложены – равномерно и гладко – для удобного прохода между Смоландом и Восточным морем. Поскольку лестница такая старая, можно, конечно, понять, что сейчас она выглядит не так, как тогда, когда была новой. Я не знаю, насколько сильно боги беспокоились о подобных вещах в то время, но каким бы большим ни были эти ступени, никакая метла не смогла бы вымести с них грязь. Через пару лет на них начали расти мох и лишайник. И так веками! Осенью на неё обрушивался ливень сухих листьев и травы, а весной пролёты и проступи были завалены падающими камнями и катящимся гравием. И поскольку тогда здесь не было людей, и все эти вещи оставались гнить и плесневеть, в конце концов на ступеньках скопилось столько земли, что не только травы, но даже кустарники и деревья смогли великолепно укорениться. Но, в то же время, между этими тремя проступями есть огромная разница. Самая верхняя ступень, которая находится ближе всего к Смоланду, в основном покрыта бедной почвой и мелкими камнями, и никакие деревья, кроме берёз, черемухи и ели, которые могут переносить холод на высотах и довольствуются малым, не могут там процветать. Лучше всего понимаешь, насколько там бедно и сиро, когда видишь, как малы полевые участки, которые вспаханы на лесных угодиях, и сколь маленькие хижины строят для себя люди. К тому же расстояние до ближайшей церкви – сто миль. Но на средней ступени почва лучше, и она даже не сковывается при самом сильном морозе. Это видно с первого взгляда, так как деревья здесь и выше, и более здоровые. Тут растут клены, дубы, липы, плакучие берёзы и орешник, но ни о каких шишках и говорить не приходится. И это еще более заметно из-за количества обработанной земли, которую вы там найдете; а также потому, что люди построили себе большие и красивые дома. На средней ступени находится множество церквей, вокруг которых расположены большие города; и во всех отношениях это выглядит лучше и изящнее, чем верхняя ступенька. Но самая низкая ступенька – лучшая из всех. Она покрыта хорошей плодородной почвой, и там, где она лежит и купается в море, нет ни малейшего ощущения смоландского холода. Здесь над всем главенствуют тёплые морские ветра. Здесь растут буки, каштаны и грецкие орехи, и они вырастают такими здоровущими, что возвышаются над крышами церквей. Здесь также находятся самые большие хлебные поля; но у людей есть не только древесина и земледелие, за счёт которых можно жить, но они также заняты рыбной ловлей, торговлей и мореплаванием. По этой причине здесь вы найдёте самые дорогие резиденции и самые красивые церкви; и приходы превратились в деревни и города. Но это ещё не всё, что можно сказать о трех ступениях Смоланда. Ведь нужно понимать, что когда на крыше большого смоландского дома идёт дождь или когда там тает снег, вода должна куда-то уходить; и тогда, естественно, большая её часть проливается на большую лестницу. Вначале вода, вероятно, сочилась по всей лестнице, какой бы большой она ни была; и кончалась водопадом, затем в ней появились трещины, и постепенно вода привыкла течь рядом с каменной террасой по хорошо вырытым канавкам. А вода есть вода, что бы с ней ни делали. У неё никогда нет покоя. По сути нет ничего более разрушительного, чем водный поток, тем более, когда он работает сотни или даже тысячи лет. В одном месте вода обрезает и подпиливает, а в другом добавляет. Эти канавки, которые она вырыла в долинах, и стены долин она засыпала землей; и с тех пор кусты, деревья и виноградные лозы облепили их – так густо и в таком изобилии, что они почти скрывают поток воды, который извивается там, в глубине. Но когда потоки достигают площадок между ступенями, они стремглав обрушиваются на них; вот почему вода прибывает с таким бурлящим приливом, что она набирает силу, с которой можно приводить в движение мельничные колеса и механизмы – они тоже возникают при каждом водопаде. Но это не все, что говорится о земле с тремя ступенями. Следует также рассказать, что давным-давно в большом доме в Смоланде жил великан, который очень состарился. И это утомляло его в его преклонном возрасте – быть вынужденным спускаться по этой длинной лестнице, чтобы поймать морского лосося. Ему казалось гораздо более подходящим, чтобы лосось подплыл к нему, где он жил. Поэтому он взошел на крышу своего большого дома; и там он стоял и бросал камни вниз, в Восточное море. Он швырнул их с такой силой, что они пролетели над всем Блекингом и упали в море. И когда посыпались камни, лосось так испугался, что вынырнул из моря и побежал к ручьям Блекинга; пробежал через пороги; высокими прыжками перепрыгнул через водопады и только тогда остановился.

Насколько это верно, можно увидеть по количеству островов и одиночный скал, которые лежат вдоль всего побережья Блекинга и которые представляют собой не что иное, как большие камни, которые бросал великан из своей пращи.

Это также видно по тому, что лосось поднимается в ручьях Блекинга всегда вверх по течению и прокладывает себе путь через пороги и стоячую воду вплоть до Смоланда.

Этот гигант достоин великой благодарности и великого почёта от народа Блекинга за все свои блага, за лосося в ручьях и огранку камня на острове – это работа, которая дает пищу многим из живущих здесь даже по сей день.

У Реки Роннеби
Пятница, первое апреля.

Ни дикие гуси, ни Смирре Фокс никогда бы не верили, что когда-нибудь снова столкнутся друг с другом после того, как покинули Сконе. Но теперь получилось так, что дикие гуси случайно выбрали маршрут через Блекинг, и туда же отправился хитрый Смирре Фокс.

До сих пор он держался северных районов провинции. И поскольку ему пока что не попались на глаза ни богатые усадебные парки с охотничьими угодьями, полными дичи и изящных молодых оленей, он был недоволен сильнее, чем мог выразить в словах. Всю дорогу он бежал и ругался на природу, людей и на весь этот неблагодарный, чёрствый и жестокий мир.

Однажды днём, когда Смирре бродил по пустынной лесной чащобе Мелланбигден, недалеко от реки Роннеби, он увидел пролетавшую мимо стаю диких гусей. Он сразу же заметил, что один из гусей был белый, и тогда, конечно, понял, с кем ему приходится иметь дело.

Смирре немедленно развернулся и решил открыть сезон охоты на гусей – как ради удовольствия получить хороший сытный обед, так и из желания отомстить за все унижения, которым его подвергли эти негодяи. Ну, и удовольствие от охоты не следует сбрасывать со счетов, как-никак, охота нравилась ему больше всего на свете! Он увидел, что они летели на восток, пока не достигли реки Роннеби. Затем они изменили курс и направились вдоль реки на юг. Он понял, что они намеревались найти место для ночлега где-то на берегу, и подумал, что ему удастся без особого труда заполучить парочку этих вкусных, жирных милашек. Но когда Смирре наконец обнаружил место, где укрылись дикие гуси, он заметил, что они выбрали невероятно защищенное место, и он никак не сможет подобраться близко к ним.

«Вот хитрюги! Хоть локти кусай!» – подумал Смирре.

Надо сказать, что река Роннеби не была уж очень большим или важным водоемом, тем не менее, она всегда была на слуху из-за её красивых берегов. В нескольких местах она прокладывала себе путь между крутыми горными громадными стенами, которые торчат прямо из воды и сплошь заросли жимолостью и черемухой, рябиной и ивняком, и мало что могло быть более восхитительным, чем плыть по маленькой тёмной речке в приятный летний день. Если прекрасным летним днём вам выпадет взглянуть вверх на всю эту нежную зелень, которая лепится к скалистым склонам, вы буквально застынете от восторга, так тут хорошо!

Но теперь, когда дикие гуси и Смирре спешили к реке, стояла холодная и ветреная полувесна-полузима. Все деревья стояли голые, и, наверняка в округе не нашлось никого, кто хоть немного задумался бы о том, уродлив этот берег или красив. Дикие гуси возблагодарили свою удачу за то, что они нашли на отвесной горной стене узкую песчаную полосу, достаточно широкую, чтобы на ней можно было разместиться всей стае. Перед ними неслась река, полноводная, сильная и бурлящая во время таяния снегов и половодья. Позади них вздымалась непроходимая горная скальная гряда, и нависающие ветви полностью скрывали их. Лучше и быть не могло.

Гуси мгновенно засунули головы под крылья и уснули, но мальчик не мог сомкнуть глаз. Как только Солнце скрылось за горизонтом, его охватил такой страх темноты и ужас дикой природы, что он снова затосковал по человеческим существам. Там, где он лежал, спрятавшись под гусиным крылом, он ничего не видел и только немного слышал; и он подумал, что если с гусаком что – нибудь случится, он не сможет его спасти.

Со всех сторон доносились шумы и шорохи, и ему стало так не по себе, что пришлось выползти из-под крыла и усесться на землю рядом с гусаком.

Дальнозоркий Смирре стоял на вершине горы и смотрел вниз на диких гусей.

«С таким же успехом можно рассчитывать поймать Солнце! Если бы я был умён, я бы сразу отказаться от этой безумной затеи! – твердил он про себя, облизываясь, – Как я смогу взобраться на такую крутизну? Как я переплыву такой бурный поток? И, помимо того, под горой нет ни малейшей полоски земли, которая вела бы к месту ночлега! Эти гуси слишком мудры для тебя, Смирре! Никогда больше не утруждай себя охотой на них! Вах-вах-вах! Пустое это дело!»

Но для Смирре, как и для всех остальных лис, было трудно отказаться от уже начатого предприятия, и поэтому он улегся на самом краю горы и не сводил горящих глаз с диких гусей. Лёжа. наблюдая за ними, он думал обо всем том вселенском зле, которое они ему причинили, и мечтал отомстить им, как следует. Да, это была их вина, что он был изгнан из Сконе и теперь вынужден был бежать в нищий Блекинг. Это была такая дикая, провинциальная дыра! Жить здесь было противно и голодно! Лёжа на скале и терзая себя укорами, он довёл себя до такого состояния, что пожалел, что дикие гуси не сдохли раньше, чем он родился.

– Сдохните, даже если я вас не съем, сдохните все! – злобно урчал он.

Когда негодование Смирре достигло такого накала, что он стал выть, он услышал скрежет в большой сосне, которая росла рядом с ним, и увидел, как с дерева спустилась белка. Её преследовала куница. Ни одна из них не заметила неподвижно лежащего Смирре, и он тихо наблюдал за погоней, которая переходила от дерева к дереву, от ветки в ветке. Он посмотрел на белку, которая передвигалась по веткам так легко, словно умела летать. Он смотрел на куницу, которая хотя и была не так искусна в лазании, как белка, но все равно взбиралась по веткам почти так же уверенно, как если бы это были ровные лесные тропинки.

«Если бы я мог лазать хотя бы вполовину так же хорошо, как любая из них, – подумал Лис, – эти твари там, внизу, недолго спали бы так спокойно!»

Как только белка была поймана и погоня закончилась, Смирре отправился к кунице, и остановился в двух шагах от неё, давая понять, что не хочет лишать её добычи. Он очень дружелюбно поприветствовал Куницу и пожелал ей удачи с грядущим уловом. Смирре хорошо подбирал слова – как всегда делают лисы. В этом он был большой умелец. Куница, которая, напротив, со своим длинным и стройным телом, изящной головкой, нежной кожей и светло-коричневым шейным платком выглядела настоящим маленьким чудом красоты, на деле была ничем иным, как тупым орудием убийства, мужланом, грубым лесным жителем, и почти не ответила ему.

– Меня удивляет, – ласково сказал Смирре, – что такой прекрасный охотник, как вы, мадам, довольствуется какой-то погоней за мелкими белками, когда в пределах досягаемости есть гораздо более солидные трофеи!

Здесь он сделал паузу, но когда куница в ответ только засопела и нагло ухмыльнулась ему в лицо, он продолжил:

– Возможно ли такое, что вы слепы и не видели диких гусей, которые спят сейчас под горной стеной? Или вы недостаточно хороший альпинист, мадам, и раздобрели на дармовщинке так, что уже ничего не хотите от жизни? Нет бы осмотреться, чтобы спуститься к ним? Они такие добродетельные! Такие жирные!

На этот раз ему не пришлось долго ожидать ответа. Куница подбежала к нему, выгнув спину, и каждый её волосок в отдельности встал дыбом.

– Ты видел диких гусей? – спросила она и аж зашипела от вожделения, – Где они? Скажи мне немедленно, или я откушу тебе ухо!

– Нет! Мадам! Прошу вас… Ведите себя прилично! Вы не должны забывать, что я, как-никак, в два раза больше вас, так что будьте немного повежливее со мной. Я не прошу у вас ничего! Я лишь хочу показать вам диких гусей!

В следующее мгновение куница уже спускалась по склону. И пока Смирре сидел и наблюдал, как она перепрыгивает своим змееподобным телом с ветки на ветку, он думал:

«У этой хорошенькой охотницы за деревьями самое злое сердце не то, что во всём лесу – на свете. Я уверен, что дикие гуси должны будут благодарить меня в веках за это кровавое воскресенье!»

Но как раз в тот момент, когда Смирре ожидал услышать предсмертный хрип гусей, он увидел, как куница перепрыгнула с ветки на ветку – и плюхнулась в реку, так что водяная пена почти скрыла её с глаз. Вскоре после этого громко и сильно забили крылья, и все гуси взмыли, отправляясь в поспешный полёт.

Смирре намеревался тут же поспешить вслед за гусями, но ему было так любопытно узнать, как они спаслись, что он сидел на месте до тех пор, пока куница не вскарабкалась олбратно наверх. Бедняжка вся вымокла в грязи и время от времени останавливалась, чтобы отряхнуться и потереть голову передними лапами.

– А разве не случилось то, о чем я предупреждал – что ты бездарь и болван и наверняка пойдёшь и свалишься в реку? – презрительно сказал Смирре.

– А я и не вела себя по-идиотски. Тебе не стоит меня ругать, – сказала куница. «Я сидела в полной готовности на одной из нижних веток и думала, как бы мне половчее умудриться разорвать на куски сразу целую стаю гусей, когда маленькое существо, не больше белки, подпрыгнуло и бросило камень мне в голову с такой силой, что я упала в воду… и прежде чем я успела взять себя в руки…

Кунице больше ничего не следовало говорить. У неё теперь не было слушателей. Смирре был уже далеко, увлечённый погоней за дикими гусями.

Тем временем Акка летел на юг в поисках нового места для ночлега. Былопока что немного светло, и, кроме того, высоко в небе стоял полумесяц, так что он мог кое-что разглядеть. К счастью, Акка был хорошо знаком с местностью в этих краях, потому что не раз случалось, что когда он путешествовал весной по Восточному морю, его заносило ветром и в Блекинг.

Стая следовала вдоль реки до тех пор, пока Акка не увидел, что река извивается по залитому лунным светом ландшафту подобно черной блестящей змее. Таким образом, река спускалась до Джупафорса, где сначала скрывалась в подземном русле, а затем, чистая и прозрачная, как будто была сделана из стекла, устремлялась вниз по узкой расщелине и разбивалась вдребезги о её дно сверкающими брызгами и летящей пеной. Ниже белого водопада лежало огромных несколько камней, между которыми вода стремительным потоком устремлялась вдаль. Здесь вождь Акка решил остановиться. Это было ещё одно прекрасное место для ночлега – особенно поздним вечером, когда вокруг не было ни души. На закате гуси вряд ли смогли бы разбить там лагерь, потому что Джупафорс находился не в какой-нибудь дикой местности, а практически в городе. По одну сторону водопада находилась бумажная фабрика; по другую – крутую, поросшую деревьями – был роскошный парк Джупадала, где люди всегда по вечерам гуляли по крутым и скользким дорожкам, наслаждаясь стремительным течением бурного ручья внизу в ущелье.

Здесь было примерно то же самое, что и на старом месте. Полагаясь на опыт Акки, никто из путешественников не мог не сомневаться, что попал в красивое и хорошо защищённое место. Они скорее думали, как это ужасно и опасно – стоять и спать на скользких, мокрых камнях посреди грохочущего водопада. Но они должны были быть довольны и этим, лишь бы эти камни защищали их от хищников.

Гуси мгновенно заснули, а мальчик не мог найти покоя во сне, но сел рядом с ними, чтобы присмотреть за гусаком.

Через некоторое время Смирре, запвыхавшись, прибежал по берегу реки к их стоянке. Он сразу же заметил гусей там, где они выделялись в пенящихся водоворотах, и понял, что и здесь ему до них не добраться. Он всё ещё не мог решиться бросить намерение достать их, но сел на берегу и стал тоскливо смотреть на них. Он чувствовал себя настолько униженным, что думал – на карту поставлена вся его охотничья репутация.

Внезапно он увидел выдру, которая выползала из водопада с рыбой во рту. Смирре подошел к Выдре, и остановился в двух шагах, чтобы показать ей, что он не намерен отнимать у неё добычу.

Он начал льстить.

– Ты замечательный человек, скромный, богобоязненный человек, который может довольствоваться ловлей одной тухлой рыбы, в то время как камни покрыты гусями! – миролюбиво сказал Смирре. Он был так нетерпелив, что не нашёл времени подбирать слова столь тщательно, как делал обычно. Он был отменным дипломатом, но теперь было не до того. Выдра ни разу не повернула головы в сторону реки. Она была бродягой – как и все окрестные выдры – и много раз рыбачила на озере Вомб и, вероятно, знала Смирре Фокса, как облупленного.

– Я очень хорошо знаю, как ты поступишь, если хочешь выманить лосося или форель, Смирре! – сказала она, – Ты такой ловкий, что мне страшно!

– Ой! Это ты, Грайп? – удивился Смирре и пришёл в полный восторг, потому что знал, что именно эта выдра была очень быстрой и искусной пловчихой.

– Я не удивляюсь, что тебе, Грайп, не хочется смотреть на диких гусей, раз ты не можешь выбраться к ним.

Но выдра, у которого между пальцами ног были перепонки для плавания, жесткий хвост, который был не хуже весла, и водонепроницаемая шкура, не хотела, чтобы о ней ходили сплетни, что есть водопад, с которым она оказалась не в состоянии справиться. Она повернулась к ручью, и как только увидела диких гусей, выплюнула рыбу и истошно бросилась вниз по крутому берегу в реку.

Если бы весна наступила чуть позже и соловьи в Джупафорсе любили бы сидеть дома, они бы пели еще много дней, пока Грип боролся с проклятыми порогами. Ибо волны много раз отбрасывали выдру назад и уносили вниз по течению. Но она упорно пробивалась наверх и снова устремлялась вперёд. Наконец она преодолела пороги и поплыла вперёд по спокойной воде, переползла через камни и постепенно приблизилась к диким гусям. Это было опасное путешествие, которое вполне могло бы заслужить право быть воспетым соловьями.

Глаза Смирре следили за курсом выдры так внимательно, как только возможно. Наконец он увидел, что выдра как раз карабкается по камням, направляясь к диким гусям. Но как раз в этот момент она пронзительно и дико завизжала. Выдр кувыркнулась навзничь, слетела в воду и бросилась прочь, словно слепой котёнок. Мгновение спустя раздался громкий треск гусиных крыльев. Они поднялись и улетели, чтобы искать другое место для ночлега.

Вскоре выдра выбралась на сушу. Она ничего не сказала, но тут же начала облизывать одну из своих передних лап. Когда Смирре стал насмехаться над выдрой из-за того, что у неё ничего не получилось, она взорвалась:

– Я ни в чём не виновата, Смирре! Лучше меня никто не смог бы переплыть эту бурную реку! Я помчалась к гусям и уже собиралась вскарабкаться к ним, когда подбежало какое-то мерзкое крошечное существо и ткнуло меня в ногу какой-то острой железякой. Было так больно, что я потеряла равновесие, а потом меня унесло течением!

Смирре больше ничего и не нужно было знать. Он был уже далеко, вприпрыжку направляясь вслед за дикими гусями.

И снова Акке и его стае поневоле пришлось совершить ночной перелет. К счастью, Луна ещё не зашла, она ярко светила на небе, и при её свете ему удалось найти ещё одно из тех спальных мест, которые он знал в этих местах. Он снова двинулся вдоль сверкающей реки на юг. Над поместьем Джупадала, над темными крышами Роннебю и белыми водопадами он покачивался, устремляясь вперёд, и долго летел, не приземляясь. Но немного южнее города и недалеко от моря находится оздоровительный источник Роннебю с его баней и родниками, с большим отелем и летними коттеджами для гостей, посещающих источник. Все эти строения стоят пустыми и безлюдными зимой, что прекрасно известно птицам; и многие птичьи компании ищут убежища на балюстрадах и балконах заброшенных зданий во время сильных штормов.

Тут дикие гуси и заночевали на балконе и, как обычно, сразу же заснули. Мальчик, напротив, опять не мог уснуть, потому что ему не хотелось забираться под крыло гусака.

Балкон выходил на юг, так что у мальчика был отличный вид на море. И так как он не мог заснуть, он сидел там и любовался прекрасным видом, где встречаются море и суша – здесь, в Блекинге.

Вы видите, что море и суша могут сталкиваться самыми разными способами. Во многих местах суша спускается к морю плоскими, поросшими кустарником лугами, а море встречается с сушей летящим песком, который скапливается в морские косы, насыпи и наносы. Похоже, земля и вода всегда так сильно недолюбливали друг друга, что хотели показать друг другу только самое жалкое, чем обладали. Но могло случиться и так, что иной раз суша подходит к морю, иперед ней вырастает стена холмов – как будто море было чем-то опасным для суши. Когда суша начинает отодвигаться, загораживаться, море подступает к ней с клокочущим, огненным гневом, и бьется, и ревёт, и хлещет по скалам, и кажется, что оно вот-вот разорвёт несчастные холмы на мелкие кусочки.

Но в Блекинге море и суша встречаются совсем по-другому, тут всё по-другому. Тут суша распадается на мысы, острова и островочки, а море делится на фиорды, бухты и проливы, и, возможно, именно из-за этого кажется, что они неминуемо должны встретиться в счастье и гармонии.

Думайте сейчас в первую очередь о море! Далёко-далёко оно лежит, безлюдное, пустое и безмерное, и ему больше нечего делать, кроме как катить в даль светлую свои серые, холодные волны. Когда они приближаются к суше, им приходится преодолевать первое препятствие. И море немедленно преодолевает его – вырывает всё зелёное и делает его таким же серым, как и оно само. Затем оно встречает ещё одно препятствие. И с ним оно делает то же самое. И еще одно препятствие. Да, то же самое происходит и с ним. И вот камни раздеты и разграблены как будто попали в руки грабителей. Затем препятствия возникают всё ближе и ближе друг к другу, и тогда море должно осознавать, что земля посылает к нему своих самых маленьких детей, чтобы вызвать у него жалость и милосердие. Море также становится более дружелюбным, и чем дальше заходят его волны, тем они становятся менее высокими. Оно смиряет свои штормы. Оно уже позволяет пятнам зелени оставаться в трещинах и расселинах. Оно разделяется на маленькие протоки и заливчики и, наконец, становится таким безобидным и ласковым, выплёскиваясь последними каплями на сушу, видя, что маленькие лодки осмеливаются выходить в путь, совершенно ничего не опасаясь. Оно, конечно, уже не может узнать себя – таким мягким и дружелюбным оно никогда себя не видело, а возможно, и не хотело видеть.

А теперь подумайте о склонах холма! Они непоколебимы и выглядят почти везде одинаково. Эти долгие склоны состоят из плоских хлебных полей с одной или несколькими березовыми рощами между ними; или же из длинных лесных массивов. Создается впечатление, что их создатель не думал ни о чём, кроме зерна, репы, картофеля, ели и сосны. Затем начинается морской фиорд, который глубоко врезается в скалистые берега. Фиорд давно здесь и ему хорошо жить рядом с берёзой и ольхой, как если бы он был обычным пресноводным озером. Затем накатывает еще одна волна. Склон холма также не утруждает себя тем, чтобы пресмыкаться перед ней, но его тоже снова и снова накрывает поток. Затем фиорды начинают расширяться и разделяться, они разделяют поля и леса, и тогда склон холма напчинает замечать их.

«Я верю, что это приближается само море», – наконец молвит склон холма, а затем начинает украшать себя, готовясь к встрече почтенного гостя. Он увивает себя цветами, разливает зелень по холмам и выбрасывает малые острова в море. Он больше не заботится о соснах и елях, но сбрасывает их, как старую повседневную одежду, как старую кожу и позже выставляет напоказ большие дубы, липы и каштаны, а также цветущие лиственные беседки, и становится таким же великолепным, как усадебный парк в поместье. И когда он встречается с морем, он меняется настолько, что сам уже не узнаёт себя. Все это не так хорошо заметно до наступления лета; но, во всяком случае, мальчик заметил, какой мягкой и дружелюбной в этот миг была Природа; и в ту ночь он, оставаясь наедине с ней, начал чувствовать себя много спокойнее, чем раньше. Затем, внезапно, он услышал резкий и противный вой из парка, рядом с баней; и когда он встал, то увидел в белом лунном свете лису, стоявшую на тротуаре под балконом. Ибо Смирре снова следовал за дикими гусями и выследил их. Но когда он нашел место, где они были расквартированы, он понял, что добраться до них ему опять никоим образом нельзя, и тогда он не смог удержаться от вопля досады. Потратить так много сил, и не добиться ничего, что могло быть хуже для старого, оптыного лиса?

Когда Лис завыла так истошно, старый Акка, гусь-вожак, проснулся. Хотя он ничего не видел, ему показалось, что он узнал этот голос.

– Это тебя сегодня нет дома, Смирре? – спросил он.

– Да, – прохрипел Смирре, – это я. И я хочу спросить, что вы, гуси, думаете о ночи, которую я вам подарил? Вам понравились мои ухаживания?

– Ты хочешь сказать, что это ты послал куницу и выдру против нас? – спросил Акка.

– Нельзя отрицать, что хороший поворот событий спровоцирован мной! – важно сказал Смирре, – Когда-то вы играли со мной в гусиную игру, я начал играть с вами в игру лисью, мне такие игры нравятся больше, и я не склонен отказываться от неёэтого, пока хоть один из вас всё ещё трепыхается. Даже если мне придётся следовать за вами по всему миру, великая игра не закончится!

– Ты, Смирре, должен был, по крайней мере, сначала подумать, правильно ли ты делаешь, вооруженный до зубов, оснащённый когтями, когда как сумапсшедший, преследуешь нас, беззащитных и слабых? – спросил Акка.

Смирре показалось, что в голосе Акки звучал испуг, и он быстро сказал: -Если ты, Акка, возьмешь этого плоховоспитанного Дюймовика, который так часто выступал против меня, и бросишь его мне, я обещаю заключить с тобой вечный мир. Тогда, клянусь, я никогда больше не буду преследовать тебя или кого-либо из твоих…

– Я не собираюсь выдавать тебе Дюймовика! – сказал Акка, – Все, начиная с самого младшего из нас до самого старшего, мы охотно отдали бы свои жизни ради него!

– Ну, раз вы его так любите, – сказал Смирре, – я обещаю вам, что он будет первым среди вас, кому я отомщу!

Акка больше ничего не сказал, и после того, как Смирре издал ещё несколько воплей, все стихло. Мальчик всё это время лежал без сна. Теперь только слова Акки, обращенные к Лису, мешали ему спать. Во веки вечные он никогда не мог и не мечтать услышать что-то более замечательное, чем намеренье всех гусей рисковать жизнью ради него. С этого момента о Нильсе Хольгерссоне совершенно нельзя было сказать, что он ни о ком не заботился. На самом деле он был очень благодарный мальчик.

Карскруна
Суббота, второе апреля.

В Карлскруне лунный вечер был в разгаре – спокойный и прекрасный. Но ранее днем шёл дождь и выл ветер, и люди, должно быть, думали, что плохая погода будет продолжаться, поэтому вряд ли кто-то из них отважился бы выйти на улицу.

Пока город лежал в таком запустении, Акка, дикий гусак, и его стая летели к нему над Веммоном и Пантархольменом. Поздним вечером они отправились на поиски ночлега на острова. Они не могли долго оставаться в глубине страны, потому что, где бы они ни появлялись, их беспокоил Смирре-Фокс – старый охотничий лис.

Когда мальчик летел высоко в небесах и смотрел на море и острова, раскинувшиеся перед ним и под ним, ему казалось, что всё вокруг выглядит таким странным и похожим на мираж. Небеса больше не были голубыми, они окружали его, как шар из зелёного стекла. Море было молочно-белым, и, куда ни кинь взорь, на нём катились маленькие белые волны, покрытые серебристой рябью. Посреди всей этой белизны выделялись многочисленные мелкие островки, абсолютно угольно-чёрные и пустые. Большие или маленькие, ровные, как луга, или набитые скалистыми утёсами, они все были одинаково черны. Даже жилые дома, церкви и ветряные мельницы, которые в иное время бывают белыми или красными, сейчас были очерчены чёрным контуром на фоне зелёного неба. Мальчику показалось, что земля как будто преобразилась, и он попал в другой, волшебный, зачарованный мир.

Нильс думал, что только в эту одну ночь ему нужно быть храбрым и не поддаваться страху – когда он увидел нечто, что по-настоящему напугало его. Это был остров с высоким утёсом, который был покрыт большими угловатыми блоками, а между блоками сияли крупинки яркого, сияющего золота. Он не мог удержаться от мыслей о Маглстоуне у Тролль-Юнгби, который тролли иногда возводили на высоких золотых столбах, и он подумал, не было ли это чем-то подобным сооружениям троллей.

Но с камнями и золотом всё могло бы пройти довольно хорошо, если бы по всему острову не валялось столько ужасных на вид предметов. Они были похожи то на остовы китов, то на скелеты акул и других крупных морских чудовищ. И мальчик понял, что это были морские тролли, которые собрались вокруг острова в намерньи заползти на него и сразиться с живущими там злыми сухопутными троллями. И те, кто был на суше, вероятно, испугались, потому что он увидел, как большой великан встал на самой высокой точке острова и поднял руки – словно в отчаянии от всех несчастий, которые должны были постигнуть его и его остров после неминуемой сдачи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.