Татьяна Гармаш-Роффе
Венец Фемиды

О, зло людское! Как бы мне придумать
С тобой сразиться в страшном поединке,
Чтоб изрубить твои глухие корни,
Чтоб истребить твое глухое семя,
Чтобы убить твое глухое сердце…

Владимир Солоухин

…Зачем вся дева, раз есть колено.

Иосиф Бродский

Издание осуществлено при содействии «Литературного агентства Ольги Рубис»

© Гармаш-Роффе Т.В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Часть первая
Агата

День первый

Я проснулась. Или очнулась?

Вокруг плотная тьма. Ночь?

Я лежу. Не на кровати – на чем-то твердом. То есть я не дома. Где?

Укус комара – это больно. Вот только не знала, что от него можно потерять сознание.

Или не от него? Но я помню: укус в шею – и сразу в глазах потемнело. Ноги начали подгибаться – и…

И? Что было потом? Не знаю.

Но я жива. Я все-таки пришла в себя.

Только в глазах еще темно. Так темно, что я не вижу даже очертаний своего тела.

Или его нет?

Или я не пришла в себя?

Или я ослепла?!

Но…

Но звуков тоже нет!

Ни голосов, ни житейского шума – того, что мы обычно слышим вокруг. Будто планета вымерла. Или я с нее улетела. Куда-то далеко, где нет жизни. В космос.

Где же я?!

Есть ли я хоть где-нибудь?

Кажется, будто в этой слепой черноте тело мое растворилось…

Или я все же умерла?

Или хуже – меня закопали живой?!

Иначе почему я ничего не вижу? Ничего не слышу?!

Мысли бились о черепную коробку, как внезапно оживший покойник о крышку гроба. Ужас сковал меня до такой степени, что я боялась пошевелиться: вдруг больше нечем шевелить? И от меня осталась только мятущаяся от страха душа, а тело куда-то делось?

Неожиданно мой слух различил звук. Тихий, едва уловимый – но это уже было счастье.

Звук моего дыхания.

Я дышала.

Значит, тело у меня есть. Я жива!

И я отважилась пошевелить руками. Удалось.

Потом подвигала ногами. Тоже получилось!

Так… Я жива, и тело меня слушается. И даже, кажется, нигде не болит. Значит, я не ударилась, когда падала.

Или я не падала?

Но ведь должна была упасть, когда потеряла сознание… Разве нет?

Неважно. Главное, я жива. И дышу. И слышу свое дыхание.

Теперь нужно проверить, на месте ли глаза.

Я поднесла руки к лицу, коснулась бровей, осторожно, робко переместила пальцы пониже…

Глаза на месте!

Значит, я не вижу оттого, что видеть нечего.

А нечего видеть – потому что вокруг густая чернота.

Я вдруг поняла: когда говорят «глаза привыкли к темноте» – это значит, что свет все-таки был. Хоть крошечная щелочка, пропускавшая хоть крошечный лучик. А без этого лучика можно без толку таращиться во тьму до конца жизни…

Телефон! Можно им посветить!

Где же он, мой телефон? Я пощупала карманы легкой куртки, которую надела утром, – пусто. Приподняв ягодицы, проверила карманы джинсов. Мобильного и там не нашлось. Может, он в сумке? У меня была с собой небольшая сумка, точнее холщовый рюкзачок, с которым я ездила повсюду: удобный, вместительный, немаркий.

Я поводила руками вокруг себя.

Ничего. Только твердая шершавая поверхность, на которой я лежала. Я ее легонько поскребла. Дерево. Деревянная кровать?

Что еще может быть деревянным?

Не гроб же, в самом деле…

Не гроб?!

Я медленно подняла над собой руки, деревенеющие от страха.

Они не…

Уф-ф-ф, они не уперлись ни во что. Надо мной был воздух.

Значит, я…

Надо сесть. Так будет лучше думаться.

Хоть надо мной ничего не нависало, я все же предпочла резких движений не делать. Нащупав край лежака, я осторожно повернула к нему колени и опасливо спустила ноги, гадая, что ощутят мои ступни… Почему-то представлялся клубок змей, как в фильмах про поиск сокровищ. Хорошо, хоть кроссовки на мне!

Однако ноги повисли в пустоте. Получается, надо мной был воздух и подо мной был воздух. Что же это такое? Где я?

Несколько секунд я сидела неподвижно, стараясь справиться с паникой. Вопросы снова зароились в моем мозгу – бесполезные вопросы, поскольку на них не было и проблеска ответа. И я отмахнулась от них. Лучше сейчас заняться исследованием места моего пребывания…

Или правильнее сказать – заточения?!

И снова паника взметнулась во мне, как полотнище флага на ветру.

Тсс, Агата, тихо, тихо. «Давай без надрыва, девочка. Нервы надо держать под контролем», – часто говорила мне бабушка, и ее наука выручала меня уже не раз. Может, и теперь выручит… Главное, думать о другом. Продолжать исследовать местность, к примеру.

Я принялась вертеть головой, будто надеялась что-то разглядеть в этой адской черноте. Зато место укуса напомнило о себе легким жжением, и я потрогала шею. Да, небольшой бугорок на коже, похожий на укус комара… Но от него ведь сознание не теряют!

А от чего теряют?!

Стоп, стоп. Нервы под контролем, да, бабушка? Рассуждаем спокойно: я жива и у меня ничего не болит. Сознание можно потерять от удара по голове, в кино такое постоянно показывают. Хотя тогда бы голова болела. А еще можно потерять сознание от…

Вот не знаю. Голова и на месте, и не болит, только ничего умного в нее не приходит.

Ну и все, хватит гадать. Исследуем дальше.

Я принялась водить руками вокруг себя, пытаясь определить контур лежака. Он оказался довольно узким, сантиметров семьдесят, может восемьдесят. Но, главное, с его противоположного края тоже была пустота! Будто я висела в воздухе.

Я снова легла, на этот раз на живот, и медленно поползла вперед – то есть в ту сторону, где находилась моя голова, – ощупывая поверхность. И вдруг она закончилась, а за ней снова оказалась пустота! Божечки, я в космосе, что ли?! Дрейфую на узкой, как в плацкартном вагоне, полке в черном пустом пространстве?

Плацкартные вагоны я видела в кино. Бабушка мне рассказывала, что когда-то она с друзьями в таком вагоне до Черного моря добралась. В экономклассе, как сказали бы сегодня… А у меня что, плацкарт в космосе?

Аккуратно развернувшись, я поползла в обратном направлении, с ужасом думая, что и за краем другого торца меня поджидает космическая бездна…

Жуть. Она меня действительно поджидала! С ума сойти. Как такое может быть? Невероятно. Нереально, невозможно.

Я перевернулась на спину и уставилась в темноту. В ней не начертились письмена с подсказкой, нет. Но на мой риторический вопрос мозг неожиданно выдал категорический ответ: никак. Не может такого быть, и всё!

Я снова легла на живот, подтянулась, ухватившись за торец, и проползла подальше вперед…

И – ура! На некотором расстоянии начинался другой лежак! Тоже деревянный и примерно такой же ширины. По его краям шли вертикальные металлические рейки. Держась за них, я подтянулась поближе и принялась ощупывать поверхность лежака, решая, стоит ли туда перебираться…

Как вдруг мои пальцы наткнулись на что-то металлическое. Что-то небольшое… плоское… По форме похожее на банку… Неужели консервы? Я перебрала еще несколько банок разной формы, овальные и круглые. Если это не консервы, то даже не представляю что…

Подумав, я бросила одну вниз. Судя по звуку, космос оказался конечен. Банка приземлилась не так уж далеко внизу, глухо шмякнувшись об пол.

Что ж, можно делать первые выводы: это подвал или сарай, тут хранятся консервы.

И теперь тут хранюсь я. Не на плацкартной полке в космосе, а просто на полке. Как консервы. Одна большая консерва.

Почему?! Стало снова страшно от вопросов, загудевших пчелиным роем в моей голове. Ведь раз я в подвале, значит, кто-то меня сюда принес… Положил на полку… И запер… Зачем?

Нет, не буду об этом думать. Нужно заниматься делом: изучать помещение. Может, какая-нибудь дверь найдется… Должна ведь тут быть дверь?

Но сначала необходимо слезть с некосмической полки. Или спрыгнуть. Высота, как помогла установить банка консервов, невелика. Однако прыгать в черноту было страшно…

Я снова нащупала металлические рейки, ухватилась за них обеими руками: вроде бы крепкие… И решилась, ухнула вниз.

Рука моя все еще держалась за рейку на уровне подбородка – то есть высота оказалась меньше моего роста. Точно не космос.

Дотронувшись до ребра полки, на которой недавно лежала, я пошла вдоль нее, скользя пальцами по шершавой поверхности. За полкой с консервами оказалась третья с какими-то коробками. За ней четвертая, тоже забитая коробками и объемными пластиковыми пакетами. А дальше обнаружилась голая стена с шершавой штукатуркой… И вдруг пальцы мои нырнули в пустоту. Я потеряла равновесие, переступила с ноги на ногу, чтобы не упасть, гадая, что это за пустота такая.

Раскинув руки в стороны, я осторожно водила ими в темноте, пока не определила: передо мной проем. За ним, наверное, другое помещение.

И что делать? Где-то ведь должна находиться входная дверь. Не в другую комнату, разумеется, а на улицу, на воздух, на волю. В общем, выходная дверь. Но где же? Тут или там? Идти в проем или сначала закончить осмотр в этой комнате?

Ха-ха, «осмотр». Это от слова «смотреть». Только смотри не смотри, все равно ни зги не увидишь.

Я не знала, что такое «зга», которую нельзя увидеть, но как-то было понятно без толкового словаря.

Короче, не осмотр тут получается, а ощуп. И я решила сначала закончить ощуп в первом помещении.

Без сюрпризов, противоположная стена тоже оказалась увешана полками с ящиками и коробками. Или не увешана, а уставлена? Стеллажи?

Да мне без разницы вообще-то. Интересно было другое: когда полки закончились, то в противоположном торце обнаружилась дверь. Металлическая.

Я подергала. Заперто.

Выход за ней? Но ее не открыть. Я в плену у Синей Бороды.

В самом деле, я никак не могла предположить, кто меня здесь запер. И зачем. В воображении мельтешили всякого рода маньяки, о которых я читала, а также вымогатели, требующие выкуп у родных. Но денег за меня просить не у кого, а маньяк уже давно бы меня убил. Или как минимум связал, пока я была без сознания и не могла сопротивляться…

Об этом лучше не думать. Лучше вернуться и проверить, что во второй комнате.

Скользя рукой по краю стеллажей, я вернулась к проему и ступила в соседнее помещение. Держась стены, принялась его обходить. Сначала я нащупала большой шкаф. Очень большой. Дверцы были и внизу, и на уровне моей груди, и выше, а в ширину секций оказалось аж пять. А дальше обнаружились машины. Две гладкие прямоугольные металлические конструкции. Стиральная и сушильная, решила я. Посудомоечная, по логике, находится на кухне, а не в подвале.

Образ подвала – сухого, обогреваемого – становился все четче. Во многих больших домах я видела: постирочная комната находится внизу. И, между прочим, входная дверь должна быть именно в этом помещении. Ведь никто не станет таскаться по подвалу с кипой белья. Нужно, чтобы машины стояли у входа…

Значит, он тут! И выход тоже, естественно!

Я было двинулась вперед, как легкое дуновение воздуха погладило меня по щеке. Если бы не оно, я бы, наверное, даже не заметила этот серый прямоугольник. Темно-темно-серый, едва светлее черного.

Но все же светлее.

Там и есть выход, решила я. Мне туда!

Я уже почти достигла прямоугольника, осторожно перебирая ногами, как вдруг на темно-темно-сером фоне проступил черный-черный силуэт.

Большой.

Мужской.

И через секунду по глазам полоснул острым лезвием свет.

* * *

Дни стояли звонкие, яркие – осень уже на пороге, первые числа сентября. Лето, однако, не сдавалось: небо синее, облака белые, солнце горячее – все как положено по канону детского рисунка. Осень выдавала себя лишь деликатными мазками разноцветья в кронах да прохладцей, притаившейся в голубых тенях.

Сергей Громов, полковник УГРО, и Алексей Кисанов, частный детектив, пили пиво в саду «Эрмитаж». Любимое место рядом с Петровкой, 38 с тех еще времен, когда оба служили там операми. После ухода Алексея на вольные хлеба они не только остались друзьями, но и сотрудничали к обоюдной выгоде. Серега помогал частному детективу техническими и прочими средствами, которыми располагает полиция; Кис же (так прозвали Алексея Кисанова друзья) частенько приносил практически раскрытые дела, где полковнику оставалось только расставить финальные точки, грамотно оформить и получить для своего отдела награды да премии.

– Захаркина застрелили первым. Он праздновал день рождения внука в саду своего загородного дома, – повествовал Серега, утирая пену с губ. – Ребенку всего год, но Захаркин собрал, помимо родни, человек шестьдесят гостей, взрослых и детей. На лужайке накрыли столы, живая музыка, воздушные шары, артисты, клоуны, все шумели и веселились. Никто ничего не видел, не слышал, не понял. Просто «деда» вдруг завалился в кресле набок. Гости бросились к нему, хотели поднять, но в груди у него обнаружилась большая дыра от огнестрела. А выходное отверстие и того больше.

– То есть карабин. Снайпер?

– Он самый, – кивнул Серега. – Стреляли с крыши одного из соседних домов, хозяева которого уехали в отпуск. Расстояние приличное, больше ста метров, так что наверняка с оптическим прицелом.

– А второй кто? – спросил Алексей, потерев щеку, нагретую по-летнему яростным солнцем.

– Клешков. Тоже крутой бизнесмен. Его особняк в другом районе Подмосковья, но способ убийства тот же: снайпер. Пока жена отдыхала на курорте, Клешков с подругой развлекался. На курорт его как бы дела не пустили – бизнес, он ведь такой. И занимался Клешков бизнесом в собственном саду. Ну сад – это только название, скорее мини-парк. Возле бассейна обустроено что-то вроде зоны отдыха: и шезлонги тут, и душ, и большой обеденный стол под навесом, и мангал из камня. Музычка играла для пущей томности. И в самый интимный момент мужик вдруг рухнул: пулю словил. Ты же знаешь, это только в кино изображают аккуратную дырочку промеж бровей, а на самом деле у жертвы голова лопнула, как переспелый арбуз. Полюбовница оказалась вся в его крови и мозгах. Так голосила, что даже соседи услышали, хотя расстояние там от дома до дома будь здоров.

– Между первым и вторым убийством …

– Неделя.

– И метод одинаковый: снайперская винтовка.

– Одним выстрелом наповал.

– То есть профессионал. Вы поэтому два дела объединили?

– Не только, еще и пули оказались идентичны. Из одного оружия стреляли.

Алексей кивнул. Начало было достаточно интригующим, чтобы отвлечься от странностей, происходящих в его семье.

…Собственно, ничего особенного в семье не происходило. Просто любимая жена, Александра, последние дни вдруг стала необыкновенно задумчива. И нет, ему не показалось. Рассеянность в разговоре, ускользающий взгляд, некоторое недоумение в глазах – все это свидетельствовало о тайной работе мысли.

О чем размышляла Саша? Ему было невдомек, но спрашивать он не хотел. Не сейчас. Алексей считал, что нужно дать человеку время созреть, чтобы сформулировать свою проблему. Сначала для себя, а уж потом для близкого.

А он, Алексей, был близким. Ближе некуда.

Однако Саша молчала. Кис мучился, но тоже молчал. В уме перебирал множество вариантов, исправно гоня от себя каждый. И что Саша влюбилась в другого, и что у нее обнаружилась тяжелая болезнь, и что она беременна и не может решить, оставить ли ребенка… Чего он только не передумал! Впрочем, на больную Саша была не похожа: кожа, волосы светились здоровьем, как всегда. На беременную тоже: он помнил, когда она носила двойняшек, у нее сильно увеличилась грудь задолго до того, как увеличился живот. А сейчас она оставалась в своих обычных размерах. Тогда что? Неужто другой мужчина?

Нож в сердце.

Но Алексей уважал право любимой на размышление и давал ей время, чтобы принять решение. И уж тогда сказать о нем мужу.

Посему запутанное дело Сереги было весьма кстати, весьма. Отвлечься на несколько деньков, пока Александра созреет.

– Значит, киллер заранее подготовился к обоим убийствам, знал, кто-где-когда, – продолжил он разговор. – Между жертвами отношения были? Семейные связи? Мог кто-то из родни заказать обоих?

– Маловероятно. Захаркин с Клешковым дружили в юности, но уже больше шестнадцати лет не общались. По бизнесу тоже никаких связей.

– Однако киллер откуда-то знал о планах своих жертв. И о дне рождения внука, и о любовном свидании. Персонал опросили? Кто-нибудь к ним подкатывал, интересовался?

– Все дружно отвечают, что вопросов никто не задавал. Но и с помощью простой слежки можно было подловить нужный момент. Август, время отпусков, больше половины домов в поселке пустует, при элементарных навыках перелезть через забор и забраться на крышу к соседям нетрудно даже подростку, а уж профессиональному киллеру и подавно. Это только хозяевам кажется, что битое стекло по верхнему краю стены может их защитить. А вор накинул брезент, и никакие осколки ему не препятствие.

– Да уж… А погода хороша, в сад охота выйти, даже когда по телефону говоришь. Прогуливаешься себе с трубкой в руках, предстоящие дела обсуждаешь – а с соседней крыши тебя слушают. А уж если стрелок прихватил с собой чувствительный микрофон, то мог слышать разговоры не только в саду, но и в доме с учетом распахнутых в солнечный сад дверей. Узнать, и когда запланирован праздник у внука, и когда встреча с любовницей намечается… Камеры на доме, с которого стреляли, есть? Проверили?

– Обижаешь.

– И?

– В обоих случаях все камеры с той стороны, где киллер забирался на крышу, выведены из строя несколькими точными выстрелами. Звук никто не слышал, оружие было наверняка с глушителем.

– Хозяева отсутствуют, ладно, а охранников в этих домах нет?

– Сейчас граждане предпочитают сигнализацию. Электроника надежнее мужиков, которые якобы пялятся в мониторы наблюдения, а на самом деле кинушку-порнушку смотрят или в стрелялку играют. И дешевле.

– Ага-а-а, – протянул Кис, – мне твоя историйка нравится все больше и больше. Надо думать, улик на месте стрельбы не обнаружили?

– Правильно думаешь. Ни бумажки, ни соплей, ни волоска. Даже следов пороха немного. Судя по их контуру, киллер с ковриком приходил, с ним же ушел. И все свои следы унес. Мы крышу-то вычислили лишь потому, что там плоская часть имеется, на которой залечь можно. Остальные вокруг островерхие.

– И погода сухая.

– Башмаков не засветил, – кивнул Громов.

– Грамотный, гад.

– Грамотный, – согласился Серега. – Гильз тоже не оставил.

– А по пулям что?

– В пулегильзотеке карабин не числится, по старым делам не проходил. Скорее всего, оружие новое.

– И левое, – добавил Алексей. – Где такое нонеча приобретают?

– Ничего не изменилось с тех пор, как мы работали вместе, – усмехнулся Громов. – Теневое производство, хищение. Разве что Даркнет прибавился.

– Ясненько. А мотивы? Просматриваются?

– Очевидных ни одного, а вероятных – пруд пруди. По бизнесу, как я сказал, они не пересекались, общаться перестали много лет назад. Но дружили в юности и, похоже, бандитствовали по мелочи, когда еще салагами были. Нарыть толком ничего пока не получилось, но отцы обоих в «братках» ходили в областном центре, а пацаны то ли в деревне, то ли на дачах сдружились. Помнишь, какие тогда дачи были?

Кис помнил. Бедные скворечники на шести сотках, ничего общего с нынешней роскошью. Место летней ссылки жен с детьми, чтобы под ногами у конкретных пацанов не крутились да под горячую руку (а то и пулю) невзначай не попали.

– К середине нулевых бандиты-отцы – те, что дожили, – стали «уважаемыми бизнесменами», – продолжал Громов. – Пацаны подросли и по проложенной папашками дорожке тоже в бизнес вошли. Обзавелись женами, детьми, у Захаркина даже внуки.

– А почему они разошлись? Поссорились?

– Просто время развело. Эпоха летних дач и бандитской дружбы ушла в прошлое вместе с юностью. Делить им уже давно нечего.

– Между собой – нечего. Но убил-то обоих некто третий. Это с ним они что-то не поделили.

– В том-то, друг мой Кис, и проблема. Третий должен быть связан с прошлым, раз в настоящем у обоих ничего общего. А в прошлом слишком много наворочено. Молодняк под отцами-бандитами ходил, наверняка многим зло причинили.

– А что, разузнать нельзя? Раз они из одного поселка, сделать запрос в местное РУВД… Ну ты лучше меня знаешь.

– Понимаешь, после первого убийства, Захаркина, мы его молодыми годами не интересовались. А вот после убийства Клешкова, когда мы поняли, что у обеих жертв общее прошлое, сразу запрос и послали. Вчера. И сегодня утром нам сообщили: архивы местного отделения за девяностые годы не сохранились. Что-то сгорело при пожаре, что-то от воды размокло, трубы там прорывало несколько раз… Теперь не особо узнаешь. Компьютеров ведь тогда не было. То есть были, но не в отделениях милиции, как ты помнишь. Мужики из РУВД обещали поспрашивать коллег, вышедших на пенсию. Может, что-то вспомнят, чтобы хоть направление поиску задать.

– Серег, но я же не волшебник. Чем помогу, если старых дел не найти?

– Ну включись в мозговой штурм. Ты же любишь это дело, мозги поломать.

– Не знаю… Кто ждать будет столько лет, чтобы отомстить им?

– Говорят, месть – это блюдо, которое подается…

– Холодным? Чушь это, Серег. В «Крестном отце» фразочку использовали, и все повторяют. А фразочке двести лет, между прочим. Впервые ее в каком-то французском романе восемнадцатого века написали. Александра говорила, да я не запомнил.

– Сашка у тебя по части литературы сильна, – кивнул Серега. – Интеллигенция.

– Интеллигенция, – согласился Алексей. – А еще умница и красавица.

– Уж мог бы и не повторять. О том, как ты жену любишь, ходят легенды.

– А о том, как она меня любит, не ходят, что ли? – сделал большие глаза Кис. – А должны бы, – хмыкнул он. И снова с тревогой подумал о загадочной задумчивости жены.

– Да ладно, – заржал Серега. – Че, правда?

Друзья чокнулись изрядно опустевшими кружками.

– Погоди, а почему ты сказал, что фраза – чушь? Так всё и есть, грамотную месть нужно долго продумывать.

– В кино, ага. А ты, например, много ли таких «холодных мстителей» посадил? Хоть одного припомнишь? Зуб даю, что нет. Все твои мстители норовили отомстить обидчику если не сразу, то в ближайшие пару дней.

– Ну, это само собой. Так то ж народ простой. Водяры хлебнул – и вперед.

– Ага, а бандиты – народ сложный.

– Кис, но в каких-то особых случаях может ведь быть…

– Может, – перебил друга Кис. – Если чел психопат. Представь, жить долгие годы с одним желанием: причинить зло обидчику. Нормальная психика этого просто не выдержит. И потом, изготовитель «холодного блюда» должен был выжидать не просто удобного момента. Их наверняка было множество. Он ждал чего-то другого… Помнишь, у Пушкина… Нет, ну ты наверняка не помнишь.

– А ты, значит, такой крутой, Пушкина наизусть знаешь, да? Ты бы поскромнее вел себя, Кис, ведь не читал ты, это Сашка тебе цитировала, зуб даю!

– Разумеется, – усмехнулся Кис. Читать он читал, но разубеждать друга не стал. – Так вот, есть у Пушкина повесть «Выстрел». Там один злобный чувак несколько лет ждал возможности отомстить. И знаешь, чего именно ждал? Пока герой станет счастлив. Потому что раньше он жизнью не дорожил. А когда влюбился, тогда и прочувствовал цену жизни. Вот тут-то Сильвио, так злобного чувака звали, и заявился его убивать.

– Хм. Это, между прочим, версия. Ну, почти.

– Серег, прежде чем копаться в прошлом, давай закончим с настоящим.

– Так я же тебе сказал, мужики давно не в контакте.

– То мужики. А что насчет баб? В смысле, дам?

– Ты о ком?

– О женах. Их проверяли?

– Конечно. Но они даже незнакомы. У обоих мужчин второй брак.

– Да? И давно?

– М-м-м… Не помню точно. У одного года два как, а у другого, Клешкова, четыре, что ли…

– Ого. Тогда еще две версии тебе в копилку. Первая: прежние супруги, с которыми они развелись, сговорились, чтобы отомстить мужьям за неверность. Вторая: нынешние жены сговорились, чтобы поскорее наследство получить. Тем более что Клешков изменял и молодой жене…

– У Захаркина первая жена умерла, – перебил сыщика полковник. – Так что сговориться ни с кем не могла.

– Хорошо, одной версией меньше, – кивнул Алексей. – А новые супруги?

– Они между собой незнакомы.

– Серег, кто это сказал? Они?

– Да.

– Серег, они. Сказали.

– Да зачем им сговор? Наняла бы одна киллера, и все дела. Зачем искать жену бывшего подельника мужа? Сговариваться с ней?

– Как раз затем, чтобы отвести от себя любые подозрения. Чтобы мы с тобой сунулись в прошлое. И увязли там.

– Уж больно хитроумно…

– Однако исключить нельзя. Давай проверим этот вариант, прежде чем искать «Сильвио» в прошлом. Кроме того, в обеих семьях, как я понял, дети давно взрослые. Какие у них были отношения с отцами, как у них дела с финансами? Ущемляли ли их папаши, не страдали ли деспотизмом? Надо проверить, знакомы ли отпрыски между собой. Они ведь тоже могли спеться, чтобы поскорее наследство получить.

– Кис, ну говорю же: обе семьи утверждают, что между собой незнакомы. С кем там хороводились отцы семейств в «лихие годы», знать не знают. И, подозреваю, узнать не жаждут.

– Разыскать бывших отцовских дружбанов не так уж сложно, – гнул свое упрямый Кис. – Наверняка фамилии от папаши слышали, и фотки в альбомах небось есть.

– Знаешь, за что я люблю тебя, Кис? Как профессионала. За то, что у тебя всегда множество версий. Мы вот нароем одну, максимум две, и тянем ее потянем, как репку. А ты из тех же фактов с десяток способен набросать!

– О-о-о… – Алексей не понял, был это комплимент или подкол, и от ответа предпочел воздержаться.

– А знаешь, за что я не люблю тебя, Кис? – продолжал Серега. – Как профессионала. А за то, что у тебя всегда множество версий. Мы вот нароем одну, максимум две, и тянем ее потянем. Тут являешься ты и ровно из тех же фактов с десяток можешь набросать. И нам работу осложняешь! – дурашливо воздел руки к небу Серега.

– Наши недостатки – продолжение наших достоинств, известное дело, – хмыкнул Кис.

– Короче, друже. Сейчас как раз тот момент, когда новые версии очень нужны. Накидывай.

– Да без проблем, – усмехнулся Алексей. – Материалы мне перекинь, что сумели нарыть.

Они уже ударили по рукам и было разошлись, как детектив окликнул полковника:

– Серег, насчет фотографий семейных. Я бы на них глянул. Предупреди семьи, что я к ним загляну. Даже если у них вдруг рыльце в пушку, отказать не посмеют: ведь они должны быть заинтересованы в поимке убийцы, верно? Или сделать вид. Ну вот, я к ним на чай заеду.

* * *

Руслан больше размышлял, чем писал. Фразу печатает за несколько секунд, а думает над ней несколько долгих минут. Это его злило: роман в подобном ритме никогда не закончить! В то же время Руслан знал: иначе он не сможет. Никогда не будет он коммерческим писателем, тяп-ляп, лишь бы деньги получить поскорей. Сколько бы времени ни заняла книга, она должна быть отличной. Это единственный критерий.

«Воспаленный глаз солнца закатился под лиловое веко ночи…» Руслан смотрел на фразу, будто дыню на ладони взвешивал: спелая ли? Сладкая? Брать?

Фраза красивая.

Но нужно ли писать красиво? Вот в чем вопрос.

Закат над просторами моря всегда потрясал Руслана своей мощью, космической неизбежностью угасания огненного шара в морских водах, трагизмом разлучения планеты со своей звездой. Каждый раз он подбирал новые эпитеты и сравнения. «Солнце яркой медной монетой закатилось в щель между небом и морем» – когда вечер чистый, светлый. «Солнце тонуло, захлебываясь морем» – когда море неспокойное, идет волнами. «Горизонт медленно заглатывал солнце» – это когда закат исполосован багровыми облаками…

Таких метафор он мог придумать множество. Только вот до сих пор не мог решить, нужно ли. Может, «солнце село, наступила ночь» – лучше? Коротко и ясно.

Но ведь нет образа. Никакого вообще. Картинки нет в воображении читателя.

А с другой стороны, все эти «красивости» не слишком ли вычурны? Почувствует ли читатель фразу так, будто сам смотрит на закат? Или он увидит только потуги автора «сделать красиво»?

Хотя читательницам наверняка понравится. У женщин воображение, как правило, развито больше, и описания только подкинут ему пищу. А мужской ум могут и утомить. Слишком много слов – Руслан усмехнулся, вспомнив некоторых своих сокурсников. Поэтому женщины читают куда больше мужчин.

Первый роман Руслан положил «в стол». Не стал отправлять в издательство, хотел обдумать еще. Год назад, начиная писать, он был уверен: первая книга принесет ему опыт, откроет тайны мастерства. Однако опыт не столько раскрыл тайны, сколько породил новые. Он так и не приблизился к пониманию своего идеала в литературе. И теперь, начав работу над новой книгой, он постоянно зависал над текстом, ставя под сомнение едва ли не каждое слово.

«…Воспаленный глаз солнца закатился под лиловое веко ночи. Тьма мгновенно подобрала под свой подол воду и сушу».

Или лучше «спрятала»? Да! Ведь он написал: «мгновенно». Спрятать можно мгновенно, а подобрать… Нет, это все-таки не одно быстрое движение.

А если так: «Тьма мгновенно накрыла своим подолом сушу и воду»?

Нет, образ получается невразумительным. Накрыть можно и платком, и шарфом, и вообще простыней. Подол тут смотрится лишним.

Тогда так: «Воспаленный глаз солнца закатился под лиловое веко ночи. Тьма мгновенно упрятала под свой подол море и сушу. Он посмотрел на Агату. Ее лицо призрачным пятном белело напротив.

– На закате мне почему-то всегда кажется, что солнце, уходя, забирает мою душу с собой… – тихо произнесла она».

Написав эти строчки, Руслан откинулся на спинку кресла, перечитал.

Имя Агаты он потом заменит на другое. Он не пишет с натуры, ни в коем случае. Он сочиняет! И героиня его лишь похожа на Агату. Похожа, но не ее портрет. От Агаты у героини будет только деликатное и целостное восприятие мира.

…Лучше сказать «на вечерней заре», а не «на закате», решил он и принялся исправлять.

И стоит ли писать «призрачным пятном»? Может, достаточно «призрачно белело напротив»?

Мрак. Трындец. Если так писать и дальше, постоянно правя и сомневаясь, то он не закончит роман и за два года! Надо меньше рефлексировать. Быть решительнее. В конце концов, читатель не заметит разницы. Он даже не подозревает, что можно сказать иначе. Он, читатель, воспринимает слова как данность, а вовсе не как результат творческого выбора между различными вариантами, не как результат работы интеллекта и воображения автора.

Да, но разве восприятие читателя – это критерий? В большинстве своем он не слишком грамотен, не имеет развитого художественного вкуса. Отчего непривередлив, проглатывает жуткие низкосортные тексты и нахваливает. Так стоит ли тратить столько времени на поиски ярких образов и точных формулировок?

Однако нельзя же писать так, как тебе самому не нравится! Как не соответствует твоему вкусу и критериям. Писать на продажу, как проститутка, подавляя свое эстетическое отвращение, – лишь бы деньги заработать?

А вот это глупость. Никто не пишет тексты, которые не соответствуют собственному вкусу. Наоборот, все плохо написанные тексты как раз полностью соответствуют дурному вкусу их авторов. Проблема формулируется просто: чтобы писать хорошо, нужно для начала знать, что такое хорошо. Иными словами, владеть критериями оценки. Иначе любая словесная дефекация сойдет за литературу. И толпы таких же невежд, как сам автор, воспримут ее на ура…

Хотя это, пожалуй, снобизм… А быть снобом некрасиво.

С другой стороны, это чистая правда. Все так и есть. Может ли правда выглядеть проявлением снобизма? Надо будет эту мысль с Агатой обсудить…

Задумавшись, Руслан смотрел в окно. И вдруг осознал: сумерки уже заполонили город. Осели между домами, как кофейная гуща на дне чашки.

Он перевел взгляд на часы: начало восьмого. Как всегда, отвлекся от работы, погрузился в текст нового романа. А статью надо закончить сегодня, заказчик ждет! И Агата вот-вот придет. Надо еще на ужин что-то сообразить. Все, хватит зависать над романом, ну-ка за работу!

Руслан устремил взгляд на экран компьютера, где светилась неоконченная статья. Его работа. То есть та, за которую деньги платят. Начинающий писатель, он зарабатывал на жизнь копирайтерством. Несложные статейки для разных сайтов доход приносили невеликий, зато позволяли Руслану распоряжаться рабочим днем по своему усмотрению. А усмотрение его заключалось в одном: выкроить время для творчества. То есть для той работы, за которую ему никто денег не платит.

Статью он уже почти закончил, оставалось дописать пару абзацев и перечитать перед отправкой заказчику. Руслан сосредоточился, застучал по клавишам.

…Агаты что-то долго нет. Но ее новый ученик – пацан капризный, не первый раз Агата из-за него задерживается.

Ладно, это даже хорошо, он как раз успеет закончить статью, – решил Руслан, и его пальцы снова забегали по клавишам.

* * *

С Агатой они виделись почти каждый день, но все равно скучали друг по другу. Поэтому старались проводить вечера вместе, когда другая жизнь позволяла. Другая – это та, что за пределами их мира: работа, учеба, друзья, бытовые дела. Параллельный мир. Нормальный, вполне интересный, но не сравнить с той полнотой ощущений, которую им давал их маленький личный мир на двоих.

Агата с раннего детства жила с бабушкой: ее родители погибли в автокатастрофе, когда малышке еще пяти не исполнилось. Раньше они с бабушкой жили в деревне в Подмосковье, потом переехали в Москву, в коммуналку, расположенную в одном из Тверских переулков. Но вскоре эту огромную квартиру выкупил какой-то нувориш, а всем жильцам взамен предоставил по квартиренке. Пусть небольшой, зато отдельной. К тому же Агате с бабушкой досталось аж две комнаты, хоть и смежные. В Коптево, как в другом городе. Или даже на другой планете. Зато две комнаты! И кухня своя! И ванная с туалетом – свои!

Это было счастье.

С тех пор они с бабушкой там и жили. А Руслан с некоторых пор в собственной квартире обитал один. Мама в последнее время активно устраивала свою личную жизнь, и присутствие взрослого сына ей стало мешать. Хотя именно он, сын, выдернул ее из круговорота деловой жизни и отправил на поиски личной. Руслан уже просто не мог смотреть, как мать чуть ли не сутками просиживает у экрана компьютера.

Ирина Сергеевна давно работала частным образом. Клиентов у нее было много, и новые постоянно просились. Им приходилось отказывать: рабочий день и без того удлинился до предела. Откуда естественно и логично вытекало тотальное отсутствие личной жизни. Работа приносила доходы, весьма существенные, но ничего для души. Ни для эмоций, чувств, кругозора, ни даже просто для приятного расслабленного досуга. Возможно, именно поэтому отец Руслана ушел? Они разошлись, когда ему исполнилось восемнадцать. Похоже, ждали, чтобы сын подрос, ответственные родители.

А мать так привыкла вкалывать, что не могла остановиться. Уже не в деньгах была причина – теперь востребованность Ирины Сергеевны сыграла с ней злую шутку. Клиенты ее обожали, ею восхищались – еще бы, спец высококлассный и в придачу красивая женщина, с юмором и с тактом. Она буквально спасала компании от финансовой смерти. Неудивительно, что ее носили на руках.

Да только вне работы у матери ничего не было. Правда, в мире цифр она находила интеллектуальное удовольствие, а положительные эмоции ей обеспечивали другие цифры, исправно увеличивающие ее банковский счет. Но разве этого достаточно для полноценной жизни?

После развода дом опустел. Руслан учился на юрфаке, в свободное время тусовался с однокурсниками и был плотно занят своими делами. С матерью они сосуществовали параллельно, почти не пересекаясь. К тому же он с детства привык к вечной маминой занятости, и ему даже в голову не приходило предложить ей провести выходной вместе, поехать на прогулку или на выставку. Мать и сын очень любили друг друга, отлично ладили, понимали с полуслова каждую мысль – при этом жили как добрые соседи. «Ма, я в универ, целоваю!» – кричал он по утрам, проходя мимо ее кабинета. А мама уже сидела за компьютером.

Руслан закончил учебу, начал работать. На свое жилье пока не накопил, да и в просторной родительской квартире места было предостаточно, а на его независимость мать не покушалась.

Однажды, вернувшись домой вечером и увидев ее в той же позе, что и утром – покрасневшие глаза вперились в экран, плечи сгорбились от многочасового неподвижного сидения, – Руслан вдруг подумал: а ведь жизнь ее так и пройдет! И она не заметит, как состарится. Все-таки не девочка, под пятьдесят. Впереди уже меньше, чем позади.

Он размышлял об этом неотступно несколько дней. А к концу недели пригласил маму в ресторан на ужин. Опасался, что откажется: она отвыкла от светских выходов за последние годы. Но нет, она обрадовалась. Долго примеряла наряды, припевая: «Мы с сынулей, трам-пам-пам, идем лопать в ресторан». Она любила сочинить что-нибудь наподобие детского стишка и читать нараспев.

В тот вечер Руслан, глядя на сияющие мамины глаза, сделал множество фотографий. Потом показал ей.

– Ма, ты красавица, видишь? Но, скажи, у кого есть шанс тобой любоваться? Только у компьютера. Бред, да? А больше ведь некому. Напротив тебя каждый день лишь монитор. А должны быть поклонники. Ты столько работала, столько заработала – а тратить некогда. Жить некогда.

– Что я слышу? У меня такой мудрый сын вырос? – рассмеялась Ирина.

Они проговорили долго. До конца ужина в ресторане и еще потом дома. Ирина всплакнула – отчасти оттого, что была растрогана заботой сына, отчасти от неожиданно ясного осознания ситуации. И когда их беседа подошла к концу, далеко за полночь, она поклялась Руслану, что пересмотрит и откорректирует концепцию своей жизни. Именно так и сказала.

Ирина была человеком слова. Она сократила количество клиентов, перестала сидеть сутками у компа, начала выходить «в свет». Вспомнила, что у нее остались подруги, восстановила увядшие из-за ее вечной занятости отношения и…

Встретила наконец мужчину. И тут до нее дошло, что свидания с мужчиной плохо совместимы со взрослым сыном, проживающим в той же квартире. Пусть даже весьма просторной.

Ирина Сергеевна быстро нашла для него приличное жилье на Динамо. Отремонтировала, обставила. Руслан переехал, и с тех пор мать и сын встречались лишь по выходным.

Все сложилось наилучшим образом и для Руслана. Он отучился на юридическом факультете университета, начал работать в юридической фирме… И понял, что это не для него.

Желание писать книги пришло внезапно. Сочинял он с раннего детства, сколько себя помнил, но дальше разрозненных фрагментов сюжетов, описаний людей и природы, похожих на эскизы художника, дело никогда не шло. О писательстве как профессии Руслан не помышлял. С ранних лет он был ориентирован мамой на «серьезную профессию», оттого и учился на юрфаке, оттого и начал карьеру в солидной фирме маминого знакомого.

Профессия ему, в принципе, нравилась. Решение юридических задач напоминало квест, то есть было занятием вполне увлекательным. Однако в другой сфере, в человеческой, обнаружились серьезные проблемы. Начальство требовало заниматься самыми денежными делами, задвигая в дальний угол те, по которым гонорары были невелики. Тяжба о наследстве в несколько сотен тысяч для фирмы не имела никакого интереса, тогда как для клиентов нередко оказывалась жизненно важной.

Однако начальник, заметив, что Руслан украдкой занимался такого рода «копеечными» делами, говорил металлическим голосом: «Уберите эту папку. У вас есть приоритетные задачи».

Руслан стал брать такие дела домой. Но и начальством, и коллегами это было воспринято как презрение и высокомерие. «Хочешь доказать, что ты лучше всех?! Такой правильный и высокоморальный? А мы тут дерьмо?!» – металлический голос резонировал в директорском кабинете.

Хозяин конторы, мамин приятель, всех этих подробностей не знал (он в собственной фирме не работал), и начальник, видимо, боялся, что Руслан ему настучит. Хотя каковы моральные принципы хозяина, никто не представлял. Вполне возможно, он разделил бы точку зрения назначенного им директора. Но исключительно для внутреннего пользования. Узнай кто за пределами фирмы о подобном отношении к клиентам, репутация ее сильно бы пошатнулась. Поэтому на открытую конфронтацию с молодым сотрудником директор не отваживался. Зато принялся пакостить ему исподтишка. То в рабочем компьютере Руслана пропадали файлы, то бумажные папки исчезали со стола, то странные ошибки закрадывались в тексты. Руслан довольно быстро понял, что к чему. И решительно покинул этот гадюшник.

Однако в другую контору не пошел. Понимал, что там будет то же самое. И не только в юридической сфере – в любой другой, где есть что делить.

А делить всегда есть что. Если не деньги или иные материальные блага, то пост, карьеру, перспективы. И везде найдется немалая часть людей, которые не считают зазорным красть и подсиживать. Хуже того, человека, не желающего действовать с ними заодно, они выживают. Пусть он даже замечаний не делает, оставляя их дела на их же совести, – он уже одним своим неучастием осуждает душевную нечистоплотность. Если вдуматься, то все общество состоит из подобных контор и конторок, фирм и ассоциаций, партий и движений. И чем выше, чем жирнее кусок для дележки – тем безжалостней расправляются с инакомыслящими. Они обязаны либо стать как все, либо исчезнуть с горизонта.

Так что надежды на порядочных руководителей любой сферы и любого ранга, от начальника дворника до высших эшелонов власти, – лишь сладкие мечты. Утопия для юных и наивных. Или не юных, но все еще наивных.

Осознав эти истины, Руслан, задаваясь вопросом, как жить дальше, вдруг решил попробовать себя в писательстве. Сочинительство не как хобби, а как профессия. Вдруг получится? И тогда можно будет трудиться на себя и делать работу лишь в соответствии с собственными критериями.

Руслан ушел на вольные хлеба, взялся писать статьи на заказ, чтобы свободное время посвятить творчеству. А вскоре он познакомился с Агатой на какой-то вечеринке…

Имя ей шло. Голубые глаза ее казались чуть сиреневыми, в тон агату. Стояла зима, и тогда он еще не знал, что они приобретают этот цвет именно в снежный период года, на фоне ее очень белой кожи. Но летом, когда лицо ее покрылось легким загаром, а волосы выгорели, превратив Агату в почти блондинку, глаза оказались темно-голубыми. А иной раз – когда она надевала зеленое платье – с аквамариновым оттенком. А что, агаты бывают и зелеными.

Конечно, дело не во внешности. Руслан и сам был парнем вполне симпатичным: волнистые русые волосы забраны в хвост, карие глаза умны и чуть насмешливы – девушки своим вниманием его одаривали уже в школе, и к двадцати семи годам кое-какой опыт в сердечных делах у него набрался. Красотой глаз, пусть даже особенной, его не взять.

Еще у Агатки был дивный голос. Она училась в музыкальном училище при консерватории, последний год, и мечтала стать джазовой певицей. Голос чистый, удивительно мощный для ее маленького тела – Руслан всегда удивлялся: что там может резонировать в этой хрупкой грудной клетке? Однако голос Агаты с легкостью взмывал вверх и отважно падал в пропасть нижних регистров, а потом снова парил над морями и долами…

Но и не в голосе было дело.

А в чем?

Да кто же знает.

Если бы он взялся описать все эти тонкости в романе, то он бы…

Он увяз бы, точно. Не справился. Агатка сама была как джаз – легкой, летящей, искристой. Музыка счастья. Не описать никакими словами.

Как бы то ни было, уже на втором свидании Руслан понял: Агата – его человек. Это в кино требуется сто серий, чтобы герои сообразили, что они предназначены друг для друга. Сценаристам ведь надо какие-то перипетии придумать для сюжета, а то зрителю скучно будет: как так – встретились, влюбились и сразу пирком да за свадебку? Нет уж, героев следует помучить, разлучить, препятствий понапридумывать – тогда взаимная любовь станет им наградой за страдания. Иначе зрителю неинтересно!

Между прочим, в реальной жизни зритель вовсе не пожелал бы себе таких терний, чтобы добраться до звезд. Все хотят быть счастливыми сейчас и здесь. Но у искусства другие законы.

У Руслана с Агатой было не кино. Жизнь у них была. И в этой жизни они встретились и сразу влюбились. До свадьбы пока не дошло: Руслан хотел написать вторую книгу, чтобы окончательно понять, получится ли из него писатель. Агате нужно завершить учебу и пробиться на сцену. А пока она ходила в училище да еще подрабатывала, давая уроки вокала. А он – статьями на заказ…

Короче, сначала необходимо определиться профессионально. Они оба так считали. В любой творческой профессии состояться нелегко. Успех зависит не только от таланта, но и от работоспособности, от пробивной силы, от связей, от удачи, наконец…

А пока они встречались настолько часто, насколько позволяла загруженность каждого. В его квартире, разумеется. Не у Агатки же, в смежной с бабушкиной комнате.

Вот и сегодня она должна прийти к нему. Только ее почему-то все нет и нет.

Руслан набрал ее номер. «Абонент недоступен».

Он подождал и снова набрал. С тем же результатом.

И еще раз.

И опять.

«Абонент недоступен»… Руслан немного забеспокоился. Однако уговаривал себя: все нормально, просто она…

Как закончить фразу, он не знал. Когда человек занят, пишет эсэмэску: мол, потом перезвоню, – а не выключает телефон. И разрядиться он не должен был, Агата всегда за этим следила.

А что, если она неожиданно поехала к Анастасии Афанасьевне, бабушке? Мало ли, вдруг той плохо стало. Агата разволновалась, бросилась к ней, в спешке забыла Руслана предупредить…

Он мало верил в такой расклад по той простой причине, что они всегда друг другу сообщали об изменениях в планах. Хотя в состоянии паники всякое могло случиться…

Могло ведь, да?

Конечно могло!

Надо звонить Анастасии Афанасьевне.

Только если Агаты у нее нет, то…

Нельзя пожилую женщину волновать!

Некоторое время Руслан думал. И придумал: якобы он хочет посоветоваться насчет подарка. У Агатки скоро день рождения, так что нормально. Если внучка там, бабушка сразу скажет!

И он набрал номер Анастасии Афанасьевны.

Агаты у нее не было.

Ученик? Могла ли Агата задержаться у него? Допустим, на второй урок?

Почему не предупредила, Руслан устал гадать. Сейчас он хотел только одного: найти Агату.

Адрес он помнил зрительно, как-то встречал ее по окончании урока. Собственно, он знал только, где находится дом, но в какой квартире жил ученик… Хм. И какая у него фамилия… Имя, кажется, Женя…

Точно, Женя. Агатка как-то жаловалась: мальчишка заниматься вокалом не хочет, хотя голос у него чудесный. Настаивает на занятиях мать, мечтает сделать из сына профессионального певца. А пацан никакого желания не проявляет. К тому же знает, что впереди ломка голоса, и каким он окажется после, никому неизвестно. Так что приманка успешной карьеры в будущем была весьма призрачной, а нудные уроки – в очень конкретном настоящем. Однако мать не уступала, отчего Женя все же занимался, хоть и плохо. Агатка с ним постоянно мучилась, делая заново и заново те упражнения, которые мальчишка должен был уже давно освоить, если бы выполнял домашние задания.

Итак, имя – Женя. Плюс дом. Этого достаточно, чтобы найти нужную квартиру. Соседи наверняка слышали распевки, подскажут.

Окрыленный, Руслан помчался на велосипеде к дому Жени. Он был прав: соседи мгновенно подсказали номер квартиры. Дверь открыл пацан лет двенадцати – сам Женя.

Руслан вежливо спросил, можно ли позвать учительницу вокала.

И услышал: «Она давно ушла, часа два назад».

Два? Часа? А до его дома тут одна остановка на метро или минут двадцать пешком! Куда же Агата делась? Куда отправилась? Допустим, решила прогуляться… Тут есть магазины по дороге… А что, если она до сих пор по ним ходит?

Не в ее это стиле. Не особо любит она занятие под названием «шопинг». Однако проверить надо. Все равно иных идей у него не имелось.

Руслан обошел все магазины по пути от дома мальчика Жени до своего, не пропустив даже продуктовые. Агаты нигде не было, никто из продавцов ее не видел – Руслан всем показывал фото в своем телефоне.

Он чувствовал, как внутри растет паника, и старался прогнать ее, успокоиться. Ему нужна ясная голова, а не красный туман страха! Вдох-выдох, вдо-ох-вы-ы-ыдох…

Так, думаем. Куда теперь? А что, если Агатка пошла в сквер? Тут есть небольшой такой сквер, если взять наискосок от соседнего дома, через арку и двор… Мало ли, вдруг она сидит на лавочке, мечтает, забыв о времени? Вот такое с ней вполне могло случиться. Она способна улететь далеко от реальности, представляя, как исполняет ту или иную композицию…

Вдох-выдох.

Нет Агаты ни в сквере, ни на лавочке.

Вдох-выдох…

Когда он шел через подворотню в сторону дома, ему вдруг стало не по себе. До сих пор Руслан интуитивно избегал предположения, что с ней случилось что-то плохое. Не может с ней, таким светлым человеком, случиться что-то темное! И он гнал от себя даже тень жуткой мысли.

А теперь, в этой подворотне… Ему стало страшно.

Вдох-выдох, вдо-ох-вы-ы-ыдох…

Куда звонят в таких случаях? в больницы? морги? полицию?

А что, если Агата уже вернулась? И, поскольку телефон у нее не работает, она просто ждет Руслана дома?

Он помчался чуть не бегом. Еще на подходе, внизу, увидел свои темные окна.

Тяжело, будто гири тащил на ногах, поднялся на третий этаж, отпер пустую квартиру. Едва сбросив кроссовки, рывком отодвинул стул, сел за компьютер и завел в строку поиска: «пропал человек, что делать».

Нашел телефоны – 103, 102 и еще парочку номеров.

Вдох-выдох, вдо-ох-вы-ы-ыдох…

Собравшись с духом, позвонил.

В Бюро несчастных случаев Агата не числилась ни среди живых (жертв ДТП и иных несчастных случаев), ни среди мертвых.

В больницах пациент с таким именем не обнаружился.

Это чуть-чуть утешало.

По номеру 102 он сообщил о пропаже человека. Ему предложили подойти в отделение лично, написать заявление, и Руслан обрадовался: хоть какое-то осмысленное действие – все лучше, чем психовать в одиночестве дома. Взял паспорт, фотографию Агаты и отправился в полицию. Там его заверили, что меры будут приняты немедленно. «Среди населения существует ошибочное мнение, что мы начинаем искать пропавших людей только на третьи сутки. Это не так. Мы начнем поиски вашей невесты (так Руслан назвал Агату) незамедлительно!»

Однако на вопрос, когда именно, дежурный лишь повторил: «Незамедлительно».

Оставалось только ждать.

Вернувшись домой, Руслан прилег на диван, прикрыл глаза. Не в надежде заснуть, нет – чтобы ничего не видеть. Не слышать, не думать.

Да куда там! Всплыли в памяти строчки, настолько поразившие своей экспрессивной мощью в юности, что Руслан их запомнил наизусть:

Слышу:
тихо,
как больной с кровати,
спрыгнул нерв.
И вот, – с
начала прошелся
едва-едва,
потом забегал,
взволнованный,
четкий.
Теперь и он и новые два
мечутся отчаянной чечеткой.

Рухнула штукатурка в нижнем этаже.
Нервы —
большие,
маленькие,
многие! —
скачут бешеные,
и уже
у нервов подкашиваются ноги! [1]

Да, именно так! Руслан вскочил и принялся ходить по комнате: от двери к окну, от стены к стене, пытаясь утихомирить скачущие нервы.

Стало еще хуже.

Не в силах больше полосовать тесное пространство квартиры, он вышел на улицу и бесцельно шагал почти до утра, каждые полчаса набирая номер Агаты. Понимал, что бесполезно: если бы могла, сама бы позвонила, – но надежда была сильнее рассудка.

Когда стрелки проскочили отметку пять, Руслан вернулся домой. Он отмотал по пустым ночным тротуарам километров пятнадцать, а то и больше, и теперь тело настоятельно требовало отдыха.

Едва умывшись, он рухнул на кровать и забылся мрачным сном, как в тине утонул. Утонул, пропал, ушел на вязкое илистое дно. Но туда, по крайней мере, не пробивались ни колющие мысли, ни душная тревога.

* * *

…И вдруг на темно-темно-сером фоне очертился черный-черный силуэт. Мужской. А через секунду под потолком вспыхнул яркий свет, ужалив глаза.

Я зажмурилась, но испугаться не успела. Мой мозг примитивно обрадовался существованию света. А когда мужчина произнес: «Ну здравствуй, Агата», – мозг обрадовался тому, что в мире существуют звуки.

И лишь несколькими секундами позже он принялся соображать. Впрочем, ничего гениального не выдал. Лишь констатировал банальность: «Агата, тебя заперли в каком-то темном помещении, и сейчас ты узнаешь, кто и зачем. Потому что сюда пришел как раз тот человек, который это сделал».

– Здрасте, – ответила я, прикрывая глаза ладонью. – А свет можно приглушить?

Мужчина издал короткий смешок, сунул руку куда-то вбок, и интенсивность освещения плавно понизилась.

Я выглянула из-под ладони. Передо мной стоял плотный высокий мужик – таких называют «верзила» – лет сорока пяти. Загорелый, коротко стриженный, волосы с легкой проседью. В серых джинсах, в серой же, на полтона светлее, рубашке с закатанными рукавами. Глаза тоже серые. Обычные, никакого там стального оттенка, как пишут в романах, я не приметила. Лицо простое. Симпатичное. Пожалуй, неглупое. Не то чтоб доброе, но и не злое. Усталое. Понятно, он не огород полдня копал – нет, это усталость экзистенциальная. Плод разочарований и ошибок.

Главное, внешность его у меня страха не вызвала. С некоторой натяжкой ее даже можно было бы назвать располагающей. Однако он зачем-то запер меня тут, в подвале. Да еще оставил в полной темноте на полке, где хранятся консервы! Ничего располагающего в этом факте я не усматривала.

– Вот ты и пришла ко мне, – произнес он, улыбаясь.

– Это не входило в мои планы, – сухо заметила я.

– Конечно. Зато входило в мои.

– Так пусть выйдет.

– Что? – не понял дядя.

– То, что входило. В ваши планы.

Он снова хохотнул.

– А ты шутница.

– Мне тоже надо выйти. Домой пора, меня ждут, – деловито добавила я, хотя отлично понимала, что никакого эффекта мои слова не возымеют. Но я категорически отказывалась бояться этого дядьку, что бы он ни затевал. И очень старалась ему это продемонстрировать.

– Конечно, ждут. Твой дружок… Руслан, да, так его зовут? И бабушка. Анастасия Афанасьевна.

– Вы хорошо осведомлены.

– Врага надо знать в лицо, – кивнул верзила.

– А я ваш враг? – искренне удивилась я.

Он покачал головой с таким видом, будто я сморозила глупость.

– Как я могу быть врагом человека, с которым незнакома? – пожала я плечами.

Похоже, отвечать он не собирался, и я продолжила:

– Зачем же вы меня похитили? Раз вы все обо мне разузнали, вам должно быть известно: денег у нас нет. Если вы рассчитываете на выкуп, то вы… плохо рассчитали. Точнее, просчитались.

– А на стрелка тебе хватило, – вдруг произнес верзила, усмехнувшись. – Так что не прибедняйся.

О чем это он?

Лицо мое, надо думать, выразило недоумение, однако теперь мужик улыбался прямо до ушей.

– Или ты все-таки выучилась? Стреляла сама?

– Куда? – оторопела я.

– Не куда. А в кого.

– В кого? – тупо повторила я.

Улыбка сползла с его лица, губы схлопнулись, как двери лифта.

– А это уже не смешно.

Я не ответила. Что тут сказать?

И мой похититель молчал, рассматривая меня с каким-то непонятным удивлением. Будто это я забралась тайком в его подвал красть шпроты, где он меня внезапно застукал, а вовсе не сам он меня тут запер.

Я не стала нарушать молчание первой. Хотя было страшно и очень хотелось спросить, зачем он меня похитил, что собирается со мной сделать. Но я чувствовала: вопросы бессмысленны. Наступит момент – он сам скажет.

Чтобы успокоить нервы, я начала напевать про себя старую красивую песню, «Without you» [2], которую возродила Мэрайя Кэри. Я ее разучивала в последние дни – намеревалась спеть на конкурсе. Она крайне трудна для исполнения, с огромным вокальным диапазоном – именно поэтому я ее выбрала. Ее мелодия постоянно крутилась у меня в голове.

Неожиданно несколько звуков вырвалось против воли из моего горла. Мужик, кажется, удивился еще больше.

– Это что было?

– Ничего.

– Где-то болит?

В его голосе не слышалось и ноты участия – так, спросил для информации.

– А что, похоже на стон? – мне вдруг стало смешно.

Верзила кивнул:

– Или на мычание.

– Вообще-то я пела… Про себя.

И, набрав воздуха в легкие, я вывела несколько нот:

I can’t live
If living is without you
I can’t live
I can’t give anymore…

Акустика в подвале была хорошая. Похититель даже впечатлился, мне показалось.

Увидь эту сцену кто со стороны, подумал бы: ну и дурдом! В подвале, возле стиральной машины и шкафов с бельем, стоит девица и поет; а напротив нее мужик вовсю таращит глаза. Точно, психушка.

Помолчав, верзила вдруг пошел на меня. Я отпрыгнула в сторону и выставила руки перед собой.

– Нужна ты мне, – презрительно фыркнул он и, отодвинув меня плечом, прошел через арку, которая находилась позади нас, в комнату с полками. А там, в торцовой стене, отпер ту самую металлическую дверь, которую я вслепую нащупала раньше.

– Проходи.

Что это? Ловушка? В этой темной комнате Синяя Борода держит цепи и кандалы для своих пленниц?

Ничего не было видно в черном зеве проема, и оттого мне стало особенно жутко.

– Ну же, – нетерпеливо произнес мужчина, – что стоишь? Я тебя вежливо пригласил, но, если непонятно, могу и силу применить.

Для демонстрации сказанного он схватил меня за шею сзади и швырнул в пасть двери.

Я налетела на какую-то мебель, ойкнула. В этот момент загорелся свет. Я оглянулась вокруг и не поверила своим глазам: это был кабинет, уютно и даже, я бы сказала, интеллигентно обставленный. Книжный шкаф, небольшой письменный стол, диван, два мягких кресла, кофейный столик. На полках стояли Шекспир, Бальзак, Толстой, Пушкин…

– Вы сослали свою библиотеку в подземное бомбоубежище? Собираетесь почитать наконец книги, когда наступит ядерная зима? – съехидничала я.

– Садись давай, – нелюбезно откликнулся мой похититель. Наверное, у него с чувством юмора плохо. – Разговор будет серьезный, Агата.

Он уселся в кресло, указав мне на диван.

Но тут же встал и, порывшись в карманах, достал мой мобильный.

– Можешь забрать, – бросил он его мне на колени. – Симки там нет. Верну тебе потом. Если отпущу.

Чехол моего телефона был грязный, кисточка-подвеска исчезла – наверное, оторвалась. Как будто кто-то вырвал мобильный у меня из рук, да еще и уронил его на землю.

– Подождите… А укус комара… Это не комар был, да? – вдруг догадалась я. – Это вы меня подстерегли… Потом чем-то кольнули, да? Каким-то лекарством… точнее, веществом, от которого я потеряла сознание… И вы меня притащили сюда в подвал… – Я говорила и кивала в такт своим догадкам. – Зачем, объясните!

– Нет, милая, это ты меня искала. Вот, считай, нашла. Должна радоваться. И сядь наконец!

– Я вас не искала! – произнесла я с отчаянием, понимая, что мои возражения бесполезны. – Я вас не знаю, на кой черт вы мне сдались?!

– Не знаешь? Как интересно. И зачем ты охотишься за мной? Почему хочешь меня убить?

– Я?!

От изумления у меня аж дыхание перехватило. Я закашлялась под пристальным и враждебным взглядом мужчины. Схватилась за спинку дивана. Села.

Он ждал, пока я прокашляюсь.

– Так зачем, Агата?

– Не понимаю… Я не хочу вас убить… Вы кто вообще? Откуда вы знаете мое имя? И с чего бы мне…

– Прекрати. Мне известно и кто ты, и что искала меня. Только не нашла. В Колокольцах я давно не живу.

– Колокольцы? – растерялась я. – Действительно, я была там недавно… Ездила на день рождения подруги. Но при чем тут вы?

– А при том! Ты дом мой рассматривала, думала меня там увидеть?

Я ничего не понимала. Какой еще дом? И вдруг до меня дошло: точно, я рассматривала один! Жуткий и уродливый. Раньше я его не видела (или не запомнила) – в деревне с детства не была. Бабушка категорически не желала туда ехать и меня не пускала, да и Катя любила приезжать ко мне в Москву – погулять, по магазинам поболтаться. Но у нее родился ребенок, и я все-таки отправилась в Колокольцы на двадцатипятилетие подруги. Вот и изумилась, увидев подобную безвкусицу.

– Точно, – ответила я. – Хотела увидеть, кто построил такое чудище. А это, оказывается, ваш дом? У меня для вас плохая новость: он уродует пейзаж.

– Все, утомила! – раздраженно повысил голос верзила. – Кончай этот цирк!

И вдруг он оглушил меня оплеухой. Не знаю, связано ли это слово с ухом, но удар пришелся точно на ухо и действительно оглушил. Было не столько больно, сколько звонко.

Я завалилась вбок на диван.

– Это я легонько, – доверительным тоном сообщил верзила, наклонившись ко мне. – Педагогический прием такой, – гыкнул он и рывком поднял меня. – Как, жива? Вот и хорошо. Теперь будешь паинькой, да? А то я могу посильнее, сама понимаешь: рука мужская, тяжелая.

Он посадил меня обратно.

– Давай для экономии времени я сам все расскажу. Ты убила уже двоих. А теперь охотишься за мной. Ты считаешь, будто мы втроем виноваты в… в том, что случилось с твоей матерью. Но я…

– С моей мамой?! – перебила я его. До меня с трудом доходил смысл услышанного. – Вы хотите сказать, что вы были в той машине?

– В какой машине? – на этот раз удивился верзила.

– Я не знаю марку. В той, что врезалась в моих родителей. В ней были вы с друзьями, так, что ли, понимать?

– Каких родителей? – тупил мой собеседник.

– Моих. Папы с мамой. Они ехали в машине, в них врезалась другая. И они погибли на месте. А я выжила.

Мужчина молчал, рассматривая меня с недоверием.

– Давай-ка проверим одну вещь, – медленно проговорил он, – на всякий случай. Тебя как зовут?

– Агата.

– Фамилия?

– Скворцова.

Он помотал головой.

– Значит, ошибки нет. Все сходится.

– Что у вас сходится?! – повысила я голос в нелепой надежде прекратить этот бред.

– Ты мстишь за смерть своей матери. Только я к ней не причастен!

Я прикрыла глаза. Дурдом.

– Не понимаю, о чем вы. И потом, почему только мамы? А папы?

– Не было у тебя отца.

– Как это? – опешила я. – А кто же тогда…

Я умолкла, не найдя, как закончить фразу.

– Мать твоя залетела неизвестно от кого. Растила тебя одна.

– Откуда у вас такие сведения, собственно?!

– В одной деревне жили раньше… Да что ты мне голову морочишь, ты ведь сама все отлично знаешь! Иначе бы ты не убила Захаркина с Клешковым! И не охотилась за мной! Только меня там не было, поняла?! Ни в лесу, ни на дороге! Ты ошиблась, я к смерти Лиды отношения не имею!

– Где-где вас не было?.. – прошептала я, чувствуя, что мне становится дурно. Что бы ни имел в виду этот человек, за его словами рисовалась громада зла. Зла, которое обрушилось на мою маму.

– Эй, ты что, в обморок собралась хлопнуться? Глянь, побелела вся. Давай я тебе что-нибудь налью. Воды? Водки? Может, сок какой-нибудь? Да ты сядь поудобнее, – засуетился он, – вот так… – Мужчина затащил меня поглубже на диван, поскольку я сидела на самом краешке. – Не надо в обморок падать, я ничего плохого не хочу, просто разобраться нужно. Потому что ты ошибаешься на мой счет.

– Воды принесите, – прошептала я. – А лучше чаю.

– Тут чай сделать можно, но надо доставать все причиндалы из коробок… Ладно, в дом схожу. Сиди смирно тут. Я тебя запру.

Мой похититель направился к двери.

– Вас как зовут? – тихо спросила я/

Он обернулся.

– Так ты ведь знаешь! Кончай целку из себя корчить! – заорал он.

Глаза у него округлились, как у совы, губы сжались. И с этим жутковатым выражением лица он смотрел на меня еще несколько секунд. Я уже и не знала, чего дальше ожидать.

Однако лицо его вдруг разгладилось.

– Пока я чай буду делать, ты настройся правильно, Агата, – совершенно спокойно произнес он. – Или мы разберемся и все уладим мирно, или мне придется надрать тебе задницу… Должен ведь я защитить себя, как считаешь? – неприятно хмыкнул он.

– От чего?

– От кого, дорогуша. От тебя. Ты хочешь меня убить. И мне твоя затея совсем не нравится. Или ты ее оставишь и поймешь, что ошибалась. Или…

Он сделал паузу.

– Ну? – подогнала я его.

– Или я сам убью тебя.

С этими словами он вышел в дверь, которая бесшумно закрылась за ним.

* * *

Серега, как договорились, приступил к проверке семейных связей. Он решил времени не терять и не искать, как могли бы познакомиться жены в прошлом, а пойти наиболее коротким путем: установить, знакомы ли они в настоящем. А именно: проверить их телефонные разговоры. Разрешение он уже получил, списки звонков сотовые операторы обещали прислать завтра. И тогда его парни засядут за скрупулезное изучение входящих и исходящих звонков обеих дам.

Алексей тоже решил времени не терять и немедленно навестить обе семьи, не дожидаясь результатов проверки Громова. Начал он со вдовы Захаркина: его похоронили две недели назад, и есть шанс, что вдова уже не так убивается. Если вообще убивалась, конечно.

Он ожидал увидеть знакомое клише: хорошенькую, глупенькую и продажную мордашку. Знакомое не только по фильмам – сыщицкий опыт детектива был достаточно богат, на такие личики он насмотрелся в реальной жизни. И знал, что за ними скрываются слабенькие мозги, неспособные ни на хорошее дело, ни на плохое. И в подобном случае гипотезу сговора можно было бы с легкостью отмести.

Однако не повезло. Вдова Захаркина оказалась не крашеной блондинкой с силиконовыми губами, а рыжеватой брюнеткой с неприветливыми, резкими чертами лица и блестящими, будто отлакированными темными глазами. Детектива это расстроило. За зеркальным блеском глаз мог скрываться хитрый, расчетливый ум. Посему придется Сереге над гипотезой преступного сговора жен все же потрудиться.

Кис же пришел ко вдове с другой целью: подкопать курган прошлого. Там должны быть захоронены сокровища ценной информации, которая – как знать! – могла бы дать сыщику подсказку, где искать киллера. А что искать его надо в прошлом, вытекало из факта отсутствия связей между двумя погибшими в настоящем. За исключением версии сговора семей, конечно. Но Алексей, хоть сам и подал эту идею, в нее почти не верил. Осуществить двойное убийство было бы несложно при наличии профессионального киллера. А вот найти его как раз непросто. И еще труднее было до этой схемы додуматься. Разве только среди жен (или взрослых детей) имеются любители детективов, вычитавшие ее в каком-то романе…

– Вы любите детективы? – спросил он Евгению Ивановну, вдову Захаркина.

– Не особо. Предпочитаю мелодрамы.

«Мелодрамы» – это кино или сериалы. Значит, вдова книг не читает. Впрочем, такой ход со сговором жен вполне мог быть в каком-то фильме. Но Евгения Захаркина не любит детективы.

– А какое отношение это имеет к делу? – поинтересовалась она сухо.

– Человек, увлекающийся детективами, обычно обладает достаточно логическим мышлением.

– И что?

– Собрался развернуть перед вами логическую цепочку моих размышлений, в результате которых я решил посмотреть ваши семейные фотоальбомы.

Алексей нарочно выразился столь витиевато: хотел увидеть, схватит ли мысль хозяйка дома.

– Не нужно мне ничего объяснять, – раздраженно произнесла она. – Можете свои размышления с цепочками оставить при себе. Ищете убийцу – вот и ищите. А фотографии у нас все оцифрованы. Хотя и в альбомах старых есть. Вам какие?

Алексей предпочел рассматривать альбомы. Ведь в них находятся оригиналы, тогда как в оцифрованную коллекцию некоторые снимки могли и не попасть.

Хозяйка кликнула горничную, спросила, где хранятся альбомы. Оказалось, на верхнем этаже, в бильярдной. Отлично! Там детективу мешать никто не станет.

Альбомы были старыми. Об этом свидетельствовали не только потертости, но и дизайн каких-то давних советских годов: тяжеленные фолианты, обтянутые синим бархатом. От родителей еще, видимо, Захаркину достались. И точно, в двух первых разместились фотографии старших поколений. Алексей рассмотрел их тоже, хоть и бегло. Простые крестьянские лица бабушек и дедушек резко контрастировали с поколением помоложе – то есть с родителями Захаркина. Увы, в лицах потомков не прибавилось ни интеллекта, ни просветленности – хуже того, и простота исчезла, будто затертая ластиком. В результате получился портрет вполне типичного уголовника – отца Захаркина. Мать его была невыразительной. То есть ее довольно миловидное личико не выражало ничего. Совсем. На собственной свадьбе, в каких-то компаниях, Люба (как гласили подписи к снимкам) смотрела в объектив одинаково равнодушно. Ни проблеска мысли, ни эмоции. Пожалуй, бандиту именно такая супруга и нужна была. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что некоторые эмоции все-таки озаряли ее лицо на снимках с новорожденным сыном, Захаркиным-младшим…

Третий альбом заполнял явно Семен Захаркин сам, еще в юности – по традиции, привитой родителями, надо полагать. Однако заполнял он его не усердно и вскоре это занятие забросил: фотографии иссякли в начале нулевых годов.

Подписи под снимками были скупы. Захаркин отмечал только годы, изредка приписывал что-то вроде «Днюха у Витька». «Витек», надо думать, это Виктор Клешков. Но даже эта скудная информация была ценной – ведь убийцу следует искать в совместном прошлом обеих жертв.

Детектив целый час неспешно перелистывал плотные страницы, всматриваясь в лица, запечатленные на глянцевой фотобумаге, и переснимал их на свой телефон. В итоге у него сформировался список людей, наиболее часто появлявшихся на снимках вместе. Кроме Захаркина и Клешкова в компанию входили еще четверо. Судя по дачным развлечениям, жили они достаточно близко друг от друга. Вместе ходили на рыбалку, в клуб, жарили шашлыки, отмечали какие-то даты…

В этом доме не осталось никого, кто мог бы дать пояснения к снимкам. Вдова молода, прислуга тоже. Взрослые дети уже не жили с родителями, но и они вряд ли были в курсе юных забав своего отца. Если только…

Алексей подошел к стене бильярдной и принялся рассматривать умело сделанный коллаж из семейных фотографий разных лет. Все лица казались такими славными и счастливыми… Даже сам Захаркин выглядел не уголовником, а милым добрым папочкой… Мог ли кто-то из его взрослых детей задумать двойное убийство?

По просьбе детектива вдова раздраженно пояснила, кто есть кто на снимках.

Дочь Захаркиных от первого брака Алексей отмел сразу: она прижимала к себе малыша и лицо ее сияло. Похоже, именно у этого карапуза был день рождения, во время которого дедушку убили… Дочь не могла нанять киллера, нет. Не могла позволить ему стрелять во время детского праздника, счастливой первой годовщины своего ребенка.

Сын же, судя по выражению лица на фото, был хитроват. А такие люди никогда не страдают повышенной эмпатией. Не выйдет быть хитрым, если жалеешь людей. Однако хитрить и убивать – отнюдь не одно и то же. Недаром «воры в законе» руки кровью никогда не марали.

Впрочем, это, опять же, Серегины теперь дела.

Откланявшись, Алексей не теряя времени отправился в дом Виктора Клешкова, где был встречен куда более гостеприимно.

– Маруся, – кокетливо протянула ему ручку вдовушка.

Она даже не пыталась изобразить горе. Весело предложила чаю и беспечно щебетала, расставляя вместе с горничной вазочки с конфетами и печеньем.

Наконец разлили чай по чашкам, сели. Алексей мягко интересовался семейной жизнью Маруси, и та отвечала весьма охотно.

Выяснилось, что, как и госпожа Захаркина, общих детей с мужем Маруся не завела. А у покойного супруга имеются отпрыски от первого брака, двое сыновей, но они («слава-те-господи», скороговоркой пробормотала Маруся) живут за границей. Там выучились и там же остались работать.

…Значит, версия сговора между взрослыми детьми отпадает, заключил Алексей и набрал сообщение Громову.

– Вы, наверное, удивляетесь, что я не в трауре, – говорила Маруся, подвигая гостю вазочку с французским печеньем «макарон», – а я вот нисколько не горюю и делать вид не собираюсь. Посмотрите на меня, я молодая, красивая…

Кис посмотрел. До этих слов он внешностью вдовы не заинтересовался – ничем она его не зацепила. Но девушка призвала поглядеть на ее красоту, и детективу стало любопытно. На этот раз он окинул ее внимательным взглядом.

Нет, первое впечатление его не подвело. Простенькая, почти дурнушка с ярким макияжем, который, однако, несмотря на безвкусицу, создавал какой-никакой дизайн на ее лице, придавая структуру мелким невыразительным чертам. Выразительными были, пожалуй, лишь ее глаза. Вернее, не глаза, а взгляд, в котором ярко светился вызов. Не детективу, нет – всему и всем.

– …красивая, – продолжала она, – а он мне в папки годился! Так туда же, кобель, изменял! Совсем эти мужчины оборзели, чего им надо-то еще?!

Детективу быстро прискучил ее монолог, и он спросил о фотографиях.

Облом. Альбомов в доме не имелось. Или хозяйка о них не знала. Возможно, где-то есть. Но где – вопрос.

Маруся кликнула горничную, и Алексей вместе с ней принялся изучать содержимое шкафов. Учитывая размеры дома, шкафов в нем имелось великое множество, но детектив благоразумно решил, что искать стоит в книжных: не в посудных же. И не на полках с постельным бельем.

Как выяснилось, из книг в этом доме имелись лишь яркие подарочные альбомы с видами, пейзажами, архитектурными памятниками, зверюшками и прочими приятными глазу вещами. Было их немного, всего один шкаф. Однако семейных фотографий среди них не обнаружилось.

Еще с час Алексей с горничной открывали и закрывали створки, копались в различных ящиках. В конце концов терпение и труд, в соответствии с известной поговоркой, победили: искомое обнаружилось в подвале. Нет, не альбомы – просто два больших бумажных пакета среди пыльных коробок с мини-кассетами от видеокамер, которыми снимали в 90-е. Алексей прихватил все: и снимки, и кассеты.

Однако, изучив их, ничего подозрительного не обнаружил. Иной раз парни выглядели откровенно пьяными, иной раз, похоже, обкурившимися. Часто в обнимку с девушками. Но никакого криминала объективы не запечатлели, даже драки. Что нормально, в общем-то. Темные делишки не стоит фиксировать на пленку для истории, не ровен час, попадет в руки полиции. С другой стороны, «раз пошли на дело», то не до камер и фоток: нужна предельная концентрация внимания. Тогда еще не наступила эпоха соцсетей, когда запечатлевается каждый «пук», образно говоря. Так что не стоило даже надеяться найти в этих записях криминал.

Но кое-что полезное Алексей из них все же выудил. Четверых парней – включая двух ныне покойных – он определил как костяк банды. Без них не обходилась ни одна вечеринка, ни одна посиделка, ни одно развлечение. И было вполне заметно, что остальные парни перед ними заискивали.

Список выглядел следующим образом:

– двое убитых, Семен Захаркин (прозвище Харя) и Виктор Клешков (прозвище, конечно же, Клешня),

– и двое, чьи фамилии он так и не узнал, поскольку и в подписях к фото, и на видео парни называли друг друга либо по имени, либо по прозвищу. Это были два Андрея, один по кличке Колесо, другой – Чача.

Детектив подъехал к Громову, передал ему отобранные фото и выписки с именами и кличками.

– Вот этих надо найти. Максимум информации.

– Быстро ты сработал. Появилась идея?

– Не совсем идея – так, мыслишка: если парни и совершили гнусное дело, то вчетвером. Они повсюду вместе, не разлей вода. Какие делишки за ними водились? Возможно, кого-то постоянно изводили? Издевались, избивали… Помнишь, в школе практически всегда находился мальчишка, из которого делали козла отпущения? Мстить спустя столько лет может только тот, кому они жизнь разрушили. Не просто нагадили, а реально разрушили, понимаешь? Человек пытался жить, как-то справляться с травмой – вот годы и шли. А теперь он понял, что не справиться ему, пока мучители гуляют на одной земле с ним.

– Красиво излагаешь, – задумчиво произнес Серега.

– Такой вариант может как раз объяснить месть двадцать – двадцать пять лет спустя. Пушкинский персонаж, Сильвио, никак не вписывается в картину мести сразу двум мужчинам. Хотя, как и у Пушкина, оба как раз женились относительно недавно на молодухах – но насчет счастья я бы усомнился. Клешков вообще ухитрился новой супруге изменять… У нас все проще и гнуснее, никакой романтики. У нас козел. Отпущения, в смысле. Поэтому очень важно узнать даже о мелких хулиганствах. Главное, чтобы жертвой по ним проходил один и тот же человек. Он вполне может оказаться нашим мстителем, сечешь?

– Секу. Но не убедил ты меня, Кис. Столько лет прошло. Так долго страдать и ничего не предпринимать? Не верится. Почему этот козел отпущения нанял киллера только сейчас? Чего ждал? Ты говоришь, он пытался как-то жить, справляться со своими обидами… Но не двадцать же лет? Уже давно киллера бы нанял!

– Возможно, работал не киллер. Человек мог стрелять сам.

– Так профессионально?

– Этому можно выучиться, Серег. Киллер тоже не в люльке начал с карабином баловаться.

– Годы пришлось бы потратить, годы! Стрелок не промахнулся, первая же пуля попала в цель в обоих случаях.

– Вот наш мститель как раз годы и потратил, – кивнул Кис.

– То есть ты хочешь сказать, что он не просто ждал невесть чего, а стрелять учился?

– Чем не версия? Настоящего киллера найти очень непросто, и стоит он весьма дорого. Если наш мститель и впрямь был козлом отпущения для банды, то вряд ли жизнь его сложилась успешно. У таких людей обычно слабая психофизика, им чрезвычайно трудно пробиться в жизни. И пара десятков тысяч (если не больше) евро, которые стоит киллер, для него сумма астрономическая.

– Хм, не исключено. Любопытная мысль. Правдоподобная. Ты вообще даешь. То у тебя литература, то психология… Но почему бы и нет? Ты качок, Кис.

– Благодарствуйте, барин, – хохотнул Кис.

– Есть еще вариант, между прочим: мститель – один из четверки. Это он был козлом отпущения.

– Теоретически возможно… Иногда таких держали в шестерках, – задумчиво произнес Кис. – Хотя по фотографиям непохоже. Как нынче модно говорить, язык тела никого из них не характеризует как жертву. А вот тебе еще одна версия, попроще: мстит кто-то из детей за родителей. Или младший брат, к примеру, за старшего. За эти годы мститель вырос, но обиды не простил. Зато, опять же, стрелять научился. Ясно одно: за четверкой водится какое-то преступление в прошлом, за которое им мстят сегодня.

– Учитывая, что в настоящем мы ничего не накопали, я склонен согласиться с тобой, – кивнул Громов. – Двоих мститель уже убил. Под прицелом двое оставшихся, оба Андреи, как следует из подписей к фоткам. Так что сейчас задача номер один – выяснить, кто эти два Андрея, установить их личности. И предотвратить два новых убийства.

– А от благодарных спасенных потенциальных жертв ты наверняка получишь информацию об искомом козлике.

– Не наверняка, – не согласился Серега. – А возможно.

– Поправка принята.

Серега обещал рыть землю носом, чтобы найти инфу, которая данную версию подтвердит. Или опровергнет, на худой конец.

* * *

…Когда это началось, Алексей точно не знал. Он не сразу заметил, что взгляд жены стал ускользающим. А когда заметил, то осознал: это длится уже… Сколько?

Он не знал. Сколько-то.

Иногда он чувствовал: Александра смотрит на него, когда он не видит. Смотрит пристально, то ли изучающе, то ли вопрошающе. Он угадывал ее взгляд каким-то боковым зрением. И не представлял, как его расшифровать. Казалось, Саша задается вопросом, как он отреагирует, если она ему скажет…

Скажет – что?

Почему она до сих пор молчит?

Спросить самому? Если проблема со здоровьем, то вопрос будет уместен: он любящий муж, волнуется, понятно. Но если измена? Если Саша все никак не решится ему признаться? А он полезет с расспросами… И будет выглядеть подозрительным ревнивцем. Алексей в этом амплуа себя никак не видел, считая его ниже своего достоинства.

Вернувшись домой, он снова ощутил на себе этот ускользающий, испытующий взгляд жены. Если бы он не знал Александру так хорошо, то вряд ли бы его заметил: она вела себя ровно, с обычной теплотой и нежностью поцеловала мужа, позвала ужинать.

За столом разговоры тоже были обычными: Александра рассказывала о своей работе – у нее всегда находилась какая-нибудь занимательная историйка, она ведь журналистка – и расспрашивала его о текущем расследовании.

Алексей говорил и смотрел на нее, на родные черты. Несколько небольших морщинок-лучиков у глаз, прочертившихся чуть более явственно за последнее время, делали ее будто беззащитнее. Хотелось обнять, заключить в кольцо своих рук, защитить от жестокости Природы. Дарующей жизнь и безжалостно отнимающей ее.

Мечтать о бессмертии бесполезно. Все равно и старость придет, и смерть однажды заявится. Но быть рядом с любимым человеком до конца жизни – это ли не счастье?

Вот только… Надо еще, чтобы любимый человек остался с тобой. Чтобы не ушел, не изменил, не бросил. А если вдруг Александра встретила другого мужчину… И не просто изменила с ним мужу, но планирует соединить свою жизнь с этим человеком…

Жгучая боль внезапно пронзила его живот, будто его взрезали скальпелем. Алексей, с трудом удержавшись от стона, сумел сохранить осанку, не согнуться. Тихо выровнял дыхание и продолжил рассказывать с видимым спокойствием.

И вдруг неожиданное:

– А после встречи с Громовым ты поехал к себе на Смоленку? – прищурилась Саша.

Вопрос совсем нехарактерный для нее, поскольку она обычно в такие нюансы не вникала – когда да куда он поехал. Какая разница? Они рассказывали друг другу о делах, а не о расписании…

– Нет, милая. Сразу домой. Мы с Серегой поздно закончили, я ведь целый день на визиты ко вдовам угрохал, расстояния большие… А ты? Из редакции куда отправилась?

Он решил, что вопрос жены дал ему индульгенцию на аналогичный с его стороны.

– Тоже домой, – задумчиво посмотрела она на Алексея.

– Саш, – вдруг решился он, – мне кажется, ты что-то хочешь мне сказать, но не решаешься… А?

Он обожал ее живое лицо, ее мимику, всегда отражавшую сиюминутную гамму чувств. Ну, почти всегда. Александра умела быть надменной и непроницаемой в тех случаях, когда она считала это необходимым. Обычно же, в кругу близких, она свою мимику не контролировала. Вот и сейчас она сначала усмехнулась (видимо, его догадка была верна и она оценила проницательность мужа), затем нахмурилась (что уже явно относилось к предмету ее озабоченности). А затем лицо ее разгладилось. Саша приняла светский вид.

Значит, не скажет, понял Алексей. Не сегодня, по крайней мере.

Неужели все так серьезно?

И нет, это точно не болезнь. Ее усмешка, полная тайного смысла, никак не вязалась с подобным предположением. А вот с адюльтером…

Очень даже!

Ночью Алексей никак не мог заснуть. Вспоминал, как Александра, когда они только легли, к нему осторожно приласкалась – будто холодную воду проверяла. Он невольно откликнулся с такой же осторожностью. Взгляды их едва пересекались, и у каждого из них в глазах стыл невысказанный вопрос.

Этот фарс следовало немедленно прекратить. Алексей пробормотал: «Что-то я устал, Саш», – и повернулся на другой бок.

Спала ли жена или хорошо притворялась, он не знал. Слушая ее ровное дыхание, он думал о прошедших годах. Прошедших в любви. Взаимной, нежной, сильной, преданной. Любви всеобъемлющей, всехуровневой – физической, душевной и духовной. Такой мощной, что Алексей был уверен: она не иссякнет никогда.

Иллюзия?

И что с ними будет теперь? Теперь, когда у Александры, судя по всему, другой мужчина? Или только начало других отношений. Она все еще любит Алексея – поначалу именно так и бывает…

Он вспомнил Майю. Прелестную рыжеволосую манипуляторшу, которая столь умело вскружила ему голову, сыграв на его рыцарских чувствах, что он повелся, увлекся, воспылал страстью. И любил при этом Александру, ни на минуту не переставал любить. Вот как бывает. Любовь к двум женщинам одновременно, пусть совсем разная, даже несопоставимая. Однако как развивалось бы его чувство к Майе, продлись их отношения? Смогло бы вытеснить его любовь к Александре?

Нет, нет, невозможно.

Но то была женщина, в которой он достаточно быстро разгадал криминальный склад ума и меркантильный дух, что его мгновенно отвратило [3]. А кто у Саши? Супермен, красивый, молодой, сумевший вскружить ей голову? Или интеллектуал, чей культурный багаж превышает на несколько порядков его, Алексея? Кто мог бы всерьез увлечь Александру с ее проницательным умом и ироничным взглядом на людей?

Ему стало почти физически плохо от этих мыслей. Он встал, пошел на кухню выпить воды.

Гнать их, болезненные домыслы. Он не любил, когда воображение разыгрывается, и старался не позволять ему заманить себя слишком далеко – иначе потом не будешь знать, на какой ты планете.

Когда он вернулся в спальню, Саша открыла глаза.

– Все в порядке, солнышко? – спросила ласково.

«Солнышко». Долго ли ему еще быть ее солнышком?..

* * *

Мой тюремщик ушел, ключ проскрежетал в двери. Я бросилась в нелепом порыве ее открыть.

Холод металла меня отрезвил. Повернувшись к ней спиной, я огляделась. Вообще-то, тут должна быть другая дверь, которая ведет дальше… Ну не этот же безобидный кабинет хозяин скрывает за глыбой металла! Тут наверняка целая анфилада потайных комнат… Для чего они построены? И вправду на случай войны? Что-то не верится… Скорее всего, хозяин в прошлом бандит. Я читала, что в девяностые и начале нулевых многие строили домины с укрепленными подвалами (а иной раз и с подземными ходами!), опасаясь разборок… Как их там… Криминальные группировки? ОПГ называются, кажется. Они между собой враждовали и убивали друг друга. Так странно, не слишком давно все это происходило, а поверить трудно. Будто какой-то выдуманный мир, сочиненный романистами-сценаристами. Но этот подвал явно свидетель тех времен: замок-то обычный, с ключом! В наше время был бы электронный…

О чем я? Надо думать, как отсюда выбраться! Где она, другая дверь? Или, как в кино, она открывается с помощью потайной кнопки? Я внимательно оглядела книжные полки. Все строго, аскетично: никаких безделушек, статуэток, фотографий, которые обычно стоят в любом доме на полках с книгами. Только разноцветные корешки. Потрогать их, что ли? Вдруг за одним из переплетов скрывается механизм?

Я подошла к стеллажам и принялась нажимать на все подряд книги. Ничего нигде не открывалось… Но я не отступала, обходя полки. Руслан, между прочим, сказал бы, что я молодец: сейчас мысль моя была логичной, а обычно я с логикой не слишком в ладах. У меня лучше работает интуиция.

Руслан, любимый. Бабулечка. Они волнуются. Уже двенадцатый час, ночь на дворе – а меня дома нет. И позвонить им не могу… Надо поскорее этого дядьку убедить, что я не собиралась его убивать, поскольку не считаю виноватым в смерти моих родителей. Я вообще ничего не считаю – я просто ничего толком не знаю. Только то, что рассказала мне бабушка: они разбились на машине. Сама я не помню тот период моей жизни. Совсем-совсем. Даже маму не помню. Так, смутный образ светленькой девушки в голубом летнем сарафане и венке из ромашек… Да ее ли это образ? А не с открыток, в избытке разбросанных по интернету? Фотографии ее я никогда не видела. Их нет у бабушки, она сказала: пропали при переезде. А о папе у меня не осталось даже самого смутного воспоминания. И как я могу считать кого-то виноватым в событиях, о которых мне ровным счетом ничего не известно?

Надо этому дядьке все объяснить. Он поймет – как не понять такую простую вещь? Вроде бы не тупой, судя по внешности… Не то чтоб лицо его блистало интеллектом, но недоумком он тоже не выглядел. Тяжелые черты говорили о его властном характере. Видимо, где-то занимает начальственную должность.

Я посмотрела на письменный стол. Нет ни папок, ни компьютера. Только мраморный настольный прибор с ручкой, ножом для бумаги и небольшими ножницами. Я из любопытства его приподняла: тяжеленный! Мрамор настоящий. Зачем делают такие громоздкие вещи для письменного стола, непонятно… Старинный, может? Но ручка в корпусе из красного дерева – шариковая… А, да это наверняка чей-то подарок важному дядьке! И он сослал его в подвал за ненадобностью.

Я даже улыбнулась своей догадке. У мамы Руслана много разных подарков такого рода, она складывает их в ларь, который стоит в прихожей. И часто предлагает посмотреть, не приглянется ли мне что-то. И друзьям своим предлагает, я не раз видела.

А это что? На краю стола, в небольшой коробке (тоже красное дерево, кажется) лежала стопка маленьких карточек. Я взяла одну, посмотрела: визитка! Однако на ней ничего, кроме имени-фамилии и номера телефона, не указано. И еще какой-то логотип, мне он ни о чем не говорил.

Ну, хотя бы имя-фамилия. Андрей Борисович, значит. Чачин.

Только это открытие ничему не послужит. Не поможет мне спастись.

Спастись?

По правде сказать, угрозы я не ощущала. Хотя я не из храбрых, совсем нет. Толкни меня, и я улечу, как одуванчик. Наверное, поэтому, осознавая хрупкость своего тела, я невольно опасалась тех, кто выше, крупнее. И этот дядька как раз был из породы массивных. Хуже того, он сказал, что может меня убить. Однако странным образом я воспринимала его каким-то увальнем, что ли… Флегматиком. Не добрым, нет – добродушным. Такими бывают люди, у которых давно все есть и которым уже ничего не надо ни отвоевывать, ни завоевывать…

Вот только на ощущениях далеко не уедешь. Нужно ситуацию обдумать, пока он готовит чай. Хотя я анализировать не умею. Все принимаю как данность – так люди воспринимают природу или музыку. Чувствами, а не мозгами. Но человеческие отношения никак не данность. Они многослойны, в них есть второе дно, третье… Поэтому, чтобы избежать ловушек, их надо анализировать. Так говорит Руслан.

Да только я не умею. У меня созерцательное восприятие, а не аналитическое, как у него. Мне не приходит в голову искать за словами второй смысл, за улыбкой – дурные намерения. Это, к примеру, как если в музыке вычленять лад, ритм, темп вместо того, чтобы ее слушать, – совершенно нелепое занятие, правда же? Поэтому нужно задавать себе вопросы. Кто, что, зачем, почему, каким образом, с какой целью… Это заставляет мозг работать – то есть обдумывать ситуацию. Иными словами, делать как раз то, что у меня не получается автоматически. Руслан старается меня этому научить… Он у меня вообще потрясающе умный. И талантливый. Он написал замечательный роман – красивый, поэтичный, увлекательный… Как еще сказать? Музыкальный, вот как. Слова в нем струятся, как мелодия.

Руслан сам как музыка. Как любимый мой джаз.

Джаз – это удивительно пространственный жанр. Страна, чья география невероятно разнообразна. Там перепады холмов и долин, излучины рек и разливы озер… И музыка по ним скользит, обнимая каждый изгиб пространства… Поэтому он так полифоничен, джаз.

И книга моего Руслана тоже. Полифонична.

О чем я, мамочки. Меня тут в плену держат, а я… Руслан, родной, ты меня ищешь? Ты меня найдешь, правда же?!

И вдруг мне стало страшно. До сих пор я каким-то образом умудрялась не пугаться. А тут…

Это потому, что о Руслане подумала. Сразу себя слабой и маленькой почувствовала. А он у меня сильный. Мужчина. Он классный. Люблю его. Руслан, слышишь? Я люблю тебя!

Так, стоп, хватит. Я не слабая и не маленькая. Я все могу. Просто сейчас нужно все хорошенько обдумать. Задать вопросы, как советовал любимый. И найти ответы, используя факты.

Первый вопрос: кто этот тип?

Исходить можно только из того, что я знаю. А факты мне известны вот какие:

– он жил (или родился) в Колокольцах, в подмосковной деревне, где родилась я;

– он что-то знает о моих родителях (или у меня отца действительно не было?);

– и говорит, что непричастен к смерти моей мамы;

– откуда следует: он знает, как она погибла…

И еще он говорил про лес. Что его не было ни в лесу, ни в машине. С машиной понятно, это та, что убила мою маму. А в лесу что случилось? Когда?

У меня заломило в висках так сильно, что я прижала к ним ладони.

Спрашивать его я не стану. Ни о чем. Бабушка сказала, что мама с папой разбились на машине. Я тоже была в той машине, но выжила. Лечилась в больнице. А потом это происшествие забыла. И никогда вопросов не задавала. Бабушка не хотела, чтобы я спрашивала, – не желала, чтобы меня мучили кошмары.

В то время они у меня случались часто. Бабушка меня даже к психологу водила. Тот сказал, что провал в памяти – это защитная реакция, которая оберегает мою психику.

Потихоньку сны исчезли. Но память о них осталась. Так проходит тяжелая болезнь или сильная боль, оставляя только память о перенесенных страданиях. И страх снова их испытать.

…Собственно, незачем ломать голову. Прости, любимый, но все эти вопросы никуда не ведут. Аналитический подход – это здорово. Но в данной ситуации нужно просто объяснить верзиле… как его… Я снова посмотрела на визитку: Андрею Борисовичу. Объяснить ему насчет моей памяти. И все сразу станет на свои места!

…Чай был слишком горячим. Ложечку он не принес, сахар тоже. Я отодвинула чашку от себя и принялась объяснять: память, кошмары, психолог…

Говорила я несколько минут без перерыва. Он смотрел на меня молча, сосредоточенно. Ни разу не перебил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Маяковский В. Облако в штанах.

Вернуться

2

«Без тебя».

Вернуться

3

Подробно об этом читайте в книге Т. Гармаш-Роффе «Ведьма для инквизитора».

Вернуться