Валерий Шарапов
Сибирский беглец

Контрразведка. Романы о секретной войне СССР

Художник – Павел Магась

© Шарапов В., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

пролог

Ночь давила – чугунные тиски сжимали череп. Плыли низкие тучи. Смутно выделялось зарешеченное окно, стены, потолок, кровать в шаге от окна. Одноместная палата медпункта колонии строгого режима находилась обособленно от прочих.

Завозился человек на кровати, подался к окну. Натянулась цепочка наручников. Обзор был ограничен, но большего и не требовалось. Мужчина застыл, только сиплое дыхание вырывалось из нездоровых легких. Часы отсутствовали, но он мог определить время с незначительной погрешностью.

Приближалась полночь, колония спала. Из темноты проявлялись фрагменты построек: угол бездействующего свинарника, подсобные сараи. Плыли, плотно сбившись, кудлатые тучи.

Пациент не шевелился, текли минуты. Чуткое ухо уловило шум. Мрак как будто рассеялся, обрисовалась сторожевая вышка, забор с колючей проволокой, далее – безграничная тайга.

У наблюдателя был бугристый лоснящийся череп, толстая шея в складках. Явно не доходяга – за годы, проведенные в местах лишения свободы, сохранил физическую форму.

За окном что-то происходило. Крались тени – из того же заведения, только из «общего» крыла. Перебегали, пропадали в темноте.

Дыхание участилось, пот покрыл лицо. Значит, не просто языками трепали…

Мужчина вернулся на кровать, откинул голову. Справился с волнением, отбил костяшками пальцев по стене условную дробь. Посторонних быть не должно, охранять каждую палату – вертухаев не напасешься…

Он ждал, заговаривал волнение. Дерзайте, насильники и убийцы, флаг вам в руки, протопчите дорожку…

Скрипнула дверь, в палату проник один человек. Ну, что ж, почти успел… Он сдавленно дышал, волновался. Лица не видно – черное пятно. Поскрипывали форменные сапоги. Он нагнулся, открыл ключом замок наручников, придержал, чтобы не брякнули. Арестант размял затекшее запястье, прошептал:

– Не обманул, Петр Афанасьевич, молодец. Буду должен. Страшно, поди? Ты уж не храбрись, признайся.

– Страшно, Павел Евдокимович, – свистящим шепотом отозвался вошедший.  – Стыдно признаться, челюсти от страха сводит… Но не подумайте, не отступлюсь, сделал все, как надо. Я этим сволочам даже с того света гадить буду, не представляете, как я их ненавижу… Но это лирика, забудьте. Меня никто не видел, охрана в этой части зоны небольшая. Только двое – на тропе за колючкой. Еще в дежурке на входе двое, но вы сказали, что с ними справитесь… Бархан и его люди, кажется, ушли, надеюсь, они знают, что делают… Если все по плану, то сигнализация не сработает. Если пойдет не так – возвращайтесь, что-нибудь еще придумаем…

– Ну, это вряд ли, Петруха, – ухмыльнулся заключенный. – Есть такое понятие – точка невозврата, боюсь, к тому времени я ее уже пройду…

– Не понимаю, о чем вы, Павел Евдокимович… – Шепот сотрудника колонии срывался от волнения. – Ладно, вам виднее. Держите сумку, я все собрал. Здесь лямка, закиньте за спину, чтобы не мешалась. В сумке одежда, сапоги, вяленое мясо, дэта от комаров – несколько флаконов, без нее вы просто не выживете… Давайте, Павел Евдокимович, удачи вам, не поминайте лихом!

– Да что ты, Петруша, буду поминать только добрым словом… – Павел Евдокимович поднялся, прислушался к работе организма – вроде, не сбоило. – Ну, спасибо, друг, выручил…

– Подождите, – спохватился помощник. – Дайте мне в челюсть, да не жалейте. Желательно, чтобы сознание потерял. Может, и пронесет, не разберутся, в чем дело. Я скажу, что вы меня вырубили и ключ от наручников забрали.

– А сумка с вещами сама собралась? – утробно засмеялся Павел Евдокимович,  – Да ты не грейся, на этот счет, Петруха, есть другая идея…

Откуда взялся в тюремной одежде хирургический скальпель? Похоже, запасы в эту ночь делал не только верный помощник. Лезвие, как в масло, вошло в живот. Сжимать рукоятку было неудобно, но убийца старался. Инструмент использовался по назначению – для разрезания глубоких тканей.

– Павел Евдокимович, вы что?.. Зачем? – Петр задохнулся, выпучил глаза. Схватился за руку убийцы, но повлиять на ситуацию уже не мог. Рука ослабла, повисла. Лезвие продолжало рвать внутренние органы. Несчастный захлебнулся хлынувшей изо рта кровью, подкосились ноги. Убийца аккуратно пристроил его на пол, вытер о китель окровавленные руки.

– Вот так-то, Петруша. Извини, но добрые дела не остаются безнаказанными… Но все равно – спасибо, дорогой.

В ногах появилась упругость, тело наполнялось силой. Три года он готовил себя к этому дню, украдкой качал мышечную массу, наедался – голодом людей в советских колониях не морили. Он готов был на все, лишь бы вырваться из этой дыры. Главное, прочь, а там будет видно, есть определенные задумки…

Он высунулся в темный коридор, выждал, заскользил, прижимаясь к стене. Охрана в коридоре не беспокоила. Русская душа – пока гром не грянет… Инструкции выполняются только во время проверок. В крыле находился лишь один пациент из закрытого блока. Куда он денется, прикованный к кровати, да еще и с коликами в желудке? Двое находились в «предбаннике», не спали, увлеченно беседовали. Они сидели за стеклом и решеткой, имея собственный выход из здания – вооруженные, если память не подводила, табельными пистолетами Макарова.

– Кадышев, ты? – донеслось из-за угла. Беглец застыл, прижался к стене. У кого-то здесь непозволительно острый слух…

– Угу, – буркнул он.

– Уже закончил со своим шпионом? Быстро ты что-то. Дрыхнет, поди, без задних ног – добудиться не смог? Или сдох от своих колик?

Последние надо грамотно разыграть – дабы безоговорочно поверили и поместили в лазарет. А лучшая имитация – это настоящие колики, вызванные приемом тщательно подобранных несочетаемых препаратов. А также дозировкой, не позволяющей этому удовольствию затянуться.

– Эй, что застрял? – Охранник выглянул в коридор. Петру, мир его праху, пришлось их, видимо, умаслить – служивые грубо нарушили инструкции.

Он схватил охранника за ворот – те совсем утратили чувство опасности, месяцами ничего не происходит, – рванул на себя, сдавил предплечьем горло. Некогда убивать – напарник вряд ли станет смотреть, – отшвырнул от себя, тот судорожно хватал ртом воздух, бросился за стекло, где изменившийся в лице сотрудник рвал ПМ из кобуры. Налетел, как буря, повалил, тот треснулся затылком о настенную полку. Кровь хлынула из раскроенного черепа. Вроде, не мальчики уже – серьезные мужики, а такое себе позволяют. Тоже не стал добивать, товарищ уверенно отключался. Забрал пистолет, сунул в карман, туда же две обоймы. На цыпочках выскочил в коридор. Первый охранник лежал неподвижно, без сознания. Время не стал терять, хотя и ненавидел всей душой это краснопузое конвойное племя! Разоружил и первого, сунул пистолет в болтающуюся на боку сумку. Лишняя «веревочка» в хозяйстве – никогда не лишняя…

Он постоял неподвижно, слушал – не потревожил ли чей сон? Крадучись, направился к двери, отомкнул засов. В августе текущего года на севере Красноярского края царила несусветная жара. Обычно не так. Старожилы шутят: мол, август в наших широтах – первый зимний месяц. Но в этот год что-то сломалось в природе, жара не проходила, иногда сменялась грозовыми ливнями, после которых вновь нещадно пекло. Ночью было не лучше – парила духота.

Силуэт заскользил по дорожке, обогнул соседнее кирпичное строение. В хозблоке полгода назад случился пожар, здание внутри полностью выгорело. Куда пошли те пятеро? Ночь дезориентировала, но, кажется, разобрался. Шума не было, значит, одно из двух: либо вырвались и планы не поменялись, либо…

Ждать было невмоготу. Беглец присел у кучки бетонных блоков. За спиной раздались голоса. За колючкой, вдоль контрольно-следовой полосы, шел патруль – к счастью, небыстро. Но уже через минуту будут там, где сходятся все дороги!

Павел Евдокимович согнулся в три погибели, припустил по маршруту. Могли заметить, но не заметили, он ускорился – нетерпение гнало. Бараки остались в стороне, здесь находились хозяйственные постройки. Он крался вдоль забора, затем не выдержал, побежал. Чернел проем – КПП. Рядом никого – уже интересно. Через тридцать секунд появится патруль…

Беглец скользнул в проем, споткнулся о ступеньку, выставил ладонь. Пол был липкий, что-то разлили. Кажется, догадывался, что именно… Он шел осторожно, держась за стену. На посту – шаром покати. В помещении охраны иллюминировала слабая лампочка, озаряла голые стены, пустую пирамиду для автоматов. Здесь должны находиться как минимум трое…

Закружилась голова – впереди была свобода. Сунулся в каморку, забрал со стола громоздкий электрический фонарь с разболтанной ручкой. Пространство за воротами озарялось светом далекого прожектора. Ближний свет почему-то не работал. Возможно, он управлялся со щитка на КПП. Павел Евдокимович замешкался – впрочем, вариантов не было, – припустил вдоль ограды, перепрыгнул через канаву, из которой доносился жалобный стон. Привет вертухаям, туда им и дорога… Тоже добивать не стали, оттащили порезанных ножами до ближайшей канавы и выбросили, как ненужный хлам. Правильно действовали урки. Хотя, с другой стороны, время, как ни крути, потеряли…

Здесь была одна дорога. Слева открытая местность между лесными массивами – духу не хватит торчать на юру. Справа гиблые топи – там и днем не пролезешь, засосет, а уж ночью, когда ни хрена не видно… Есть еще дорога – напрочь раскисшая, со скользкой обочиной, на ней постоянно застревает тюремный транспорт. Оставалось лишь прямо – через крапиву и лопухи, в темный лес, до которого метров пятьсот. Он кинулся напролом, разгребая высокую траву, подмечая мимоходом: здесь недавно шли люди. Значит, верной дорогой идем, товарищи! Трудно совместить несовместимое, но одному в тайге не выжить…

До леса оставалось метров двадцать, когда за спиной вспыхнули прожекторы, надрывно завыла сирена. Спохватились, черти! Он ускорил шаг, последние метры полз на корточках, надеясь, что трава прикроет, потом вкатился под куст боярышника. Вроде не заметили. Ясно, что поймут, куда идти, да и следы увидят, но остальные направления тоже обязаны проверить, то есть распылят силы.

Он поднялся, грузно побежал. Но куда убежишь в этой чертовой тайге? Метров пятнадцать – деревья уплотнились, выросла стена бурелома, которую ни объехать, ни обойти! Поставил фонарь на рассеянный свет, полез на «баррикаду», скатился в мешанину веток и колючек, из которых выпутывался целую вечность! Двинулся вприсядку под пышные ели, дальше просто полз, не замечая, что рот забивается землей и перепревшими иголками. Плевать на все, он был на свободе, пусть временно, а это много стоило! Стиснув зубы, глухо рыча, прорывался сквозь залежи, переползал канавы и овраги, ворочался в кустах. Иногда застывал, прислушивался. Сзади различался слабый шум. Впереди тоже были люди – звуки затухали, потом, наоборот, становились отчетливее…

Он догнал беглых зэков в полутора верстах от колонии. Те исчерпали последние силы, грузно попадали в траву на крохотной поляне, хрипло кашляли. Нервы звенели как струны, чье-то чуткое ухо уловило треск сучьев. Шухер вышел знатный: зэки покатились за поваленные деревья, разлетелись по кустам. Хорошо хоть палить не стали из захваченных автоматов.

– Эй, не стреляйте, – бросил Павел Евдокимович, вставая на всякий случай за дерево, – свои.

– Свои, говоришь? – выдержав паузу, проворчал сиплый голос. – А все свои уже здесь, одни чужие остались. Ты что за хрен с бугра, откуда нарисовался? Погодь-ка, – задумался говорящий, – уж больно голос твой знакомый… Не из вертухаев, точно. Нашпигуем его, братва? Нахрена нам этот лишний геморрой?

Кто-то передернул затвор, засмеялся дребезжащим смехом.

– Неужто не любопытно, Бархан? Да не бзди ты, давай базарить. Не вурдалак – не покусаю. Но учти, времени нет, вертухаи на хвосте, минут через тридцать будут здесь. Так, выхожу, шмалять не станете? У меня фонарь.

– Выходи, мил человек, – ухмыльнулся заключенный с погонялом Бархан, – засвети свое личико. Только не дрыгайся, не мельтеши, не то, сам понимаешь…

Павел Евдокимович поднял фонарь и протиснулся через кустарник. Пистолет висел, зацепившись спусковой скобой за палец. Поляна помалкивала. Он вышел на открытый участок, осветил лицо. Затем нагнулся, поставил фонарь под ноги. Словно тусклую лампочку зажгли: озарилось узкое пространство, переломленный пополам догнивающий паданец.

Высунулась из ветвей физиономия, перекосилась в ухмылке. Справа показался кто-то еще, привстал обретающийся за паданцем «мухомор» – небритый, изрытый серыми пятнами. Публика собралась не самая респектабельная. Легкие фуфайки с пришитыми номерами, стоптанные сапоги. У парочки за плечами худые вещмешки. Автоматы побитой охраны были, разумеется, при них. Уплыл пистолет из руки – чуть с пальцем не оторвали. Зэков было пятеро, явный перебор, они бы еще весь барак с собой взяли!

– Опа-на, да это же Череп, – обнаружила небритая пятнистая харя с погремухой Махно. – Наше вам с кисточкой, гражданин мент, какими судьбами?

– Я не мент, – стиснув зубы, проворчал Череп. – Хотя для тебя, Махно, один хрен.

– Да завалить его, по-любому мент! – взвизгнул плюгавый, кривой на глаз, сравнительно молодой зэк. – Бархан, нахрена нам эти запутки? Мочи эту гниду…

– Жало завали, Лупатый, – резко бросил кряжистый быкообразный субъект с маленькими въедливыми глазами – упомянутый Бархан. – Не понял, шкет? Хлебальник, говорю, заткни!

Лупатый замолчал, гадливо ощерился. Он постоянно моргал, за что и заработал свою неблагозвучную кличку. Бархан набычился, исподлобья таращился на примкнувшего к компании «товарища».

– Присоседился, стало быть, Череп? Компанию хочешь составить? А знаешь, Лупатый в чем-то прав: пусть ты и не мент, но один хрен из цветных, а нам это нужно – копаться в оттенках дерьма? За пушку спасибо. Что там у тебя еще – ну-ка, засвети.

Обстановка накалялась. Зэки окружали. Скрипнуло, вываливаясь из пазухи, лезвие «выкидухи». Скалился Лупатый, поигрывал пальчиками. Озадаченно поглядывал широколицый Сыч – зэк не кипешной, рассудительный, сидящий за «убийство двух и более лиц». Демонстративно позевывал долговязый Торченый – тип с бельмом на глазу и рваным ухом – просто хрестоматийный заключенный советской колонии.

Режим на зоне был строгий, срок отбывали лица, совершившие особо тяжкие преступления. Кто-то чалился пожизненно, другие имели химерическую возможность в конце увидеть волю. Персон, подобных Черепу, здесь было немного, их содержали в отдельном блоке, с особой охраной и особыми условиями труда и быта. Почему последние оказались здесь – неисповедимые пути бюрократии и логики советской пенитенциарной системы. Пересекались нечасто, в основном на прогулках, на отдельных коллективных мероприятиях. Излишне говорить, что обе категории заключенных не испытывали теплых чувств друг к другу.

– Что стоишь, сука ментовская, неясно было сказано – сумку к осмотру! – взвизгнул Лупатый. «Не вынесла душа поэта» – бросился на ненавистного мента, схватил его за горло цепкими пальцами! Бархан промолчал, интересно стало. Остальные тоже обошлись без комментариев.

Дыхание перехватило, закружилась голова. Лупатый, смеясь в лицо, сдавил горло – явно собираясь завершать начатое. Субъект был совершенно без мозгов. Череп пытался оторвать от себя прилипчивые ручонки, но те пристыли намертво. От нехватки кислорода вспучилась голова.

Скальпель лежал в боковом кармане. Пальцы обхватили рукоятку. Лезвие вошло в левый бок, Лупатый икнул. Не понял, что произошло, почувствовал лишь досадное неудобство. Череп выдернул из тела лезвие, стал бить, наращивая силу ударов. Ослабла хватка, дышать стало легче. Лупатый запоздало сообразил, что дела плохи. Но на кураже даже боли не почувствуешь! Захрипел, рвотный спазм сотряс тело. Руки обвалились.

Череп отшатнулся. Зэк вздрагивал, недоверчиво таращился на своего убийцу. Кровь потекла с губ, подкосились ноги. Он опустился на колени, зажимая рукой продырявленный бок, хотел что-то сказать. Но завалился на бок, подтянув ноги к животу, лежал и вздрагивал. Выхватывать второй пистолет было бессмысленно. Череп попятился, сжимал инструмент нижним хватом. Как ни странно, большого волнения инцидент не вызвал. Зэки молчали, выразительно переглядывались. Началась агония, умирающий изогнулся, застыл с распахнутым ртом.

Махно опустился на корточки, потянулся к мертвецу, брезгливо скривился.

– И что с тобой прикажешь делать, Череп? – глухо спросил Бархан. – На хрена ты Лупатого вальнул?

– А ты держи в узде своих бойцов, Бархан, – проворчал Череп. – Подох, и ладно, невелика потеря. А в следующий раз думай, кого берешь с собой. Можешь меня убить, это дело плевое, но пораскинь мозгами, вы же хотите с дальняка свалить?

Бархан соображал, кусал губы. Шевельнулся Сыч.

– А с башкой этот мент дружит, а, Бархан? Без Лупатого могли бы пережить. Он, сука, нервный и чреватый.

– Или ты его, как консерву, берег, Бархан? – ощерился Череп. – И то, дорога дальняя, жрать что-то надо. Только какой с него прок – кожа да кости.

– Теперь ты у нас за консерву? – Злобные глазки сверлили нежеланного гостя. – Расслабься, Череп, мы своих не едим. Мы даже чужих не едим, хотя с мясцом у тебя, я погляжу, все в норме. Оружие есть, не прокормимся в тайге? Догадливый, да? Сообразил, когда всем строем в больничку переселились с несварением? А что, хреново нас рвало?

– Нормально вас рвало, Бархан. Когда увозили, думал, дуба дадите. Ну, бывает, несвежая фасоль, или что там еще. Смотрите, однажды так отравитесь, что уже не встанете.

– На себя посмотри, – процедил Махно. – За нами на койку заспешил, неспроста ведь, а, Бархан? Понятно, из барака не свалишь, а из лечебки, если захотеть, можно… Фартовый ты гусь, Череп, на готовенькое пришел. А помнишь, Бархан, как Глиста возле нас вертелся, когда мы про побег терли? И чего, думаю, он тут мелькает, уши выворачивает? К куму не побежит, не конченый же дебил.

– И чего Глиста сдох? – ухмыльнулся Сыч. – Жил себе, не тужил – и вдруг сдох. В сортире нашли, говном захлебнулся. Ну, бывает, редко, но бывает. Поскользнулся, не устоял – и туда. Кум со своей сворой даже расследовать это дело не стал. Не в курсах, Череп, с чего Глиста помереть задумал?

– Понятия не имею, – отрезал Череп. – Вообще не понимаю, о чем вы тут трындите. Решайся, Бархан, берете меня в коллектив? Всю ночь тут не просидим, вертухаи уже в лесу, следы наши вычисляют.

– Вот смотрю я на тебя, Череп, и не могу взять в толк, нахрена ты нам сдался? Нам своих проблем мало?

– Дело не в том, Бархан. А в том, нахрена вы мне сдались. Отвечаю: одному в тайге не выжить. Пусть ты даже страсть как подготовленный. Уверен, что все концы связали, Бархан? Сомневаюсь. Дэта хоть у вас есть? Днем комары проснутся, а у болот их полчища – загрызут в буквальном смысле. Им плевать, что вы привычны к кровососам, – к тому, что творится на болотах, привыкнуть невозможно. Знаете, куда идти, как сбить с хвоста погоню? Конечно, вы же разработали четкий план. А хрен‑то там, Бархан, нет у вас плана. Бегать по Сибири, пугать народ, пока вэвэшники до вас не доберутся? Так и будет, помяни мое слово. Не волнуйся, не претендую я на место старшего, не моя эта тряхомудия. Ты старший, царь и бог, делай, что хочешь. Только прислушивайся иногда к советам человека, знающего, как работает система. Понимаете, где мы находимся? Это не просто глушь, дальняк, а буквальная задница мира. Карту представляете? Пермитино, где обитает персонал зоны, единственный поселок в округе, в нем лучше не появляться. Дорог практически нет, связь с Осинниками, до которых туча верст, только вертолетом. Как, по-вашему, доставляют сюда грузы и людей? Была дорога через кряж Поваляева, но месяц назад сошла сель – и дороги больше нет. Расчистить невозможно – в метре болото. Самолеты сюда не летают, много чести. Мы идем в массив, который тянется на юго-запад почти на сто верст. Есть ли там деревушки, хрен его знает. И это не просто версты, это болота и тайга, которую лбом не пробить. Пожрать в тайге добудем, пушки есть, но это единственная хорошая новость.

За всем этим несчастьем – поселок Аргол, там живут люди, работают предприятия, руду добывают. И вопрос на засыпку, Бархан: где вас будут ждать менты, если не схватят раньше? Доползем туда никакие, измотанные, возможно, не все.

Можно пойти в другую сторону, почему нет? К Северному Ледовитому океану – не так уж далеко. До Морозовки верст шестьдесят. Но вам же туда не надо? Вам же теплые края подавай? Сочи, Крым, на крайняк среднюю полосу РСФСР. Ты хоть понял, Бархан, что вы натворили? Обратной дороги нет. Уходить надо прямо сейчас и идти всю ночь, чтобы убраться из района. Вертухаи потычутся в тайгу, но далеко не пойдут, их этому не учили. И служебные собаки не помогут. Вертолеты ночью не поднимут – толку с них? А чуть свет – начнется лютый кипеш. Прибудут спецы, подтянут внутренние войска, собаки пойдут по следу. Все лесные массивы оцепят, про населенные пункты и говорить нечего. От вертушек в небе темно станет. Вникаешь в аллегорию, Бархан? Поэтому к утру мы должны быть очень далеко. Пойми, приятель, только так вы побегаете на свободе дольше, чем обычно бегают. А повезет, так и еще дольше…

– Не приятель я тебе, Череп, – буркнул Бархан.

Главарь изволил думать. В принципе, верные мысли цеплялись за мозг. А не тебя ли, Череп, будут с упорством искать, привлекая все доступные средства? А мы с корешами станем заложниками твоей особо важной персоны… Но кто знает, куда подевался Череп? Он мог пойти своей дорогой – ведь пока беглецов воочию не видели. Всех будут искать, но кого-то – особо упорно…

Мысль не устоялась, с ней надо было свыкнуться. А время поджимало. Бархан поморщился, махнул рукой, и люди завозились. Оставалось всего четыре часа темноты…

Глава первая

– Вот и переспали… – простонала Нина Витальевна, разбрасывая конечности по смятой простыне.

«Это не страшно, – вяло подумал Каморин, открывая глаза. – Лучше переспать, чем недоесть».

По гостиничному номеру плавали солнечные зайчики, настенные часы показывали без пяти одиннадцать. Ослабевшая от сна память подсказывала, что сегодня долгожданный выходной. И неважно, что до ближайшей субботы еще четыре дня. Выходные разные бывают. Какое же блаженство – спать, когда ничто не довлеет над душой, а рядом женщина, которая нравится…

Промелькнула в паровозном темпе последняя неделя – работа сделана, злодеи арестованы, есть пара дней на отдых. Почти как в анекдоте про Штирлица: «Поздравляем с выполнением задания, разрешаем расслабиться…»

Все было пристойно. Из алкоголя – только шампанское, разрушений нет, за исключением разбросанной посуды и одежды. Женщина – всего одна – Нина Витальевна, незамужняя, бездетная, светлая голова с аналитическим складом ума в звании старшего лейтенанта госбезопасности. Работать с ней было сплошным удовольствием. А теперь, как выясняется, и не только работать…

Он обнял ту часть ее тела, что находилась ближе, закрыл глаза. Хотели погулять по Красноярску, приятно провести время. Ничего, успеют, день только начался…

Олег уснул, спать так спать, расслабленный первые за много дней. Командировка в Красноярск длилась полмесяца. В Москве никто не скучал, не отрывал в нетерпении листочки календаря. Жена ушла два года назад, доведенная бесконечными командировками мужа. Безумной любви там не было. Но сын имелся и теперь проживал в Тамбове вместе с бабушкой и дедушкой по линии жены. Родного сына за последние два года Олег видел вживую только раз – в выстраданном отпуске. Тамбов – не тот город, куда отправляются командированные офицеры Второго главного управления КГБ.

Сибирь – другое дело. Именно здесь ковалась оборонная мощь страны, работали оборонные предприятия, проектные институты, лаборатории. В Новосибирске, Томске, Красноярске…

В последнем из перечисленных городов, на объекте, производящем современные взрывчатые вещества, все было сложно. Утекали не только вредные отходы в Енисей – хотя и их утекало немало, – секретная информация уходила через финское торговое представительство, и дальше – в британскую дипмиссию в Москве. Масштабы утечек впечатляли, и продолжалось это больше года. Действовала банда.

Следственная группа состояла из нескольких человек – столичный командированный и местные товарищи из Шестого отдела УКГБ. Нина Витальевна входила в их число и сразу обратила на себя внимание – не только внешностью. Работать с ней было легко. Да и город понравился.

Работали методично, с нескольких концов, неспешно отсекая подозреваемых. В итоге выявили преступников – целый семейный подряд. Глава семейства (как ни странно, женщина) руководила проектно-конструкторским отделом на предприятии – холодная особа с ледяным взором, перед которой трепетали подчиненные. Супруг трудился инженером на производстве, непосредственно следил, как секретная документация превращается в готовые изделия. Был еще сын – «вечный» студент, доставляющий до адресатов отснятые микропленки. Взяли троицу одновременно, без шума, хотя слушок и пошел. Глава семьи и на допросе держалась с холодком, грозила карами, поскольку имела связи в горкоме. Под тяжестью неопровержимых улик угрожать перестала, замкнулась. Ее мужчины расклеились на первом же допросе, признали вину и умоляли о снисхождении. Ведь советский суд – самый гуманный суд в мире! Мрачно шутила Нина Витальевна: да, уже не вешают и головы не рубят – тихо расстреливают в подвале.

Преступники были полностью изобличены, к работе приступили следователи. Возвращаться в Москву Каморин не спешил. С Ниной Витальевной они были знакомы уже две недели и только минувшим вечером решили лечь в постель. Полночи провели ударно, а вот теперь не осталось сил…

В дверь постучали – довольно громко. Олег подскочил. Ничего себе обслуживание номеров! Те же зайчики плясали по стенам, только минутная стрелка сдвинулась на пятнадцать минут.

Заворочалась Нина Витальевна, разлепила сонные веки:

– Вот черт, муж нас нашел…

– Подожди, – ужаснулся Олег, сбрасывая остатки сна, – ты же все уши прожужжала, что не замужем…

Женщина хрипло засмеялась и уронила голову на подушку. Шуточки у вас, товарищ старший лейтенант! Чуть не повелся!

В дверь снова призывно забарабанили. Руки надо кому-то оторвать! Выражаясь под нос, он отыскал домашние брюки, натянул рубашку (как выяснилось позднее, наизнанку), побрел открывать.

За порогом с миной погорельца мялся товарищ в форме, но без знаков различия. Подобное обмундирование носили чины нижнего ранга областных и городских управлений.

– Товарищ майор? – вымолвил посланник, принимая приличествующую позу. – Каморин Олег Романович? – И, вытянув шею, удостоверился, что постучал в нужный номер.

Нехорошо вдруг стало на душе. То, что выходной насмарку, как и все последующие, еще полбеды. Чувствовалось что-то еще – душное, чертовски неприятное.

– Слушаю, – вздохнул Олег. – Вы не ошиблись. Что случилось? Вскрылись новые обстоятельства?

– Никак нет, это другое… Лейтенант Иноземцев, управление по краю. Вам дважды звонили из Москвы, генерал-лейтенант Константинов. Говорит, очень важно… рискну предположить, это не связано с вашей последней работой. Приказано вас найти и доставить к телефону. Звонили в гостиницу – не дозвонились, позднее выяснилось, что у них коммунальная авария, бульдозерист рыл канаву, случайно перерубил телефонный кабель. Собирайтесь, товарищ майор. Боюсь, что с вещами. Машина у крыльца. Десяти минут вам хватит?

– Пятнадцать, – проворчал Каморин, захлопывая дверь.

Обидно – не высказать. Вот и провел выходные с хорошей женщиной… Чертыхаясь, он вернулся в номер. Нина Витальевна, натянув одеяло до подбородка, сидела на кровати и смотрела с тоской. Сердце защемило, – так не хотелось ее бросать.

– Кто приходил? – Она готова была расплакаться. Понятно по лицу майора, что не горничная.

– Лучше бы твой муж пришел, – проворчал Олег.

– Нет у меня мужа, – убито отозвалась красноярская коллега.

Это уже не имело значения. Он сел на кровать, обнял ее. Законы пакости работают бесперебойно, чему удивляться.

– Да они там совсем охренели?! – вырвался крик души. – Что они себе позволяют?! Работа закончена, дело сдали…

– Прости, это что-то новое. – Он сокрушенно вздохнул. – Надо идти, ничего не попишешь. Постараюсь пораньше освободиться. Я знаю твой адрес, жди.

Но что-то подсказывало, что это пустые слова. И Нина Витальевна все прекрасно понимала. Изменилась в лице, превращаясь в самую заурядную женщину, вцепилась ему в плечо, застонала:

– Не пущу-у…

Трубка перегрелась от начальственного гнева, голос генерала Константинова срывался от волнения. Кабинет начальника местного УКГБ был пуст: хозяин удалился по велению абонента из Москвы, линия связи – защищена.

– Явился, не запылился… – шипело непосредственное начальство. – И где же вас носит, милостивый государь? Я не сильно тебя отвлекаю, майор? Прости покорно, что вынужден ловить тебя по всему Красноярску…

– Но я не понимаю, товарищ генерал-лейтенант… Работа закончена, дело передали следователям, вы лично разрешили воспользоваться накопившимися отгулами…

– Как разрешил, так и запрещаю, – отрезала трубка. – Ладно, извини, – смягчился генерал. – У нас внештатная и крайне неприятная ситуация. Говоря понятным языком – полный абзац. Из колонии в Пермитино сбежали несколько уголовников, в том числе Бугровский.

– Что? – Трубка в руке дрогнула, дыхание перехватило.

– А на каком языке я с тобой разговариваю? – съязвил генерал. – Или слова произношу невнятно? Есть голый медицинский факт: Бугровский сбежал, с ним четверо или пятеро зэков. Перебили при побеге всех, кого могли, – и сгинули в тайге. Вооружены и опасны. Почему так вышло, извини, не доложу. Халатность, разгильдяйство, а возможно, и предательство. Нейтрализовать по горячим следам не удалось. Движутся в юго-западном направлении, больше там двигаться некуда. Местные преследовали, но увязли в тайге. Ночь была, все кошки серы, а тайга огромная…

– Товарищ генерал-лейтенант, да они там не выживут. Колония на отшибе, кругом тайга, до ближайшего жилья порядка ста верст…

– Ну, спасибо, дорогой, – окончательно разозлился абонент, – именно так я и доложу руководству Комитета. Каморин сказал, что не выживут, значит, беспокоиться не о чем. Ты был прав, когда ставил вопрос о переводе Бугровского в другую колонию – без соблазнов и беспокойного соседства. Но что случилось, то случилось. Красноярское руководство уже в курсе – вылетаешь до Каштары, – туда курсируют АН-24, дальше вертолетом. Не позднее обеда должен быть на месте. Там и пообедаешь… если заслужишь свой обед. Зэков ищут, к поисковым отрядам прибыло пополнение, прочесывают тайгу с собаками и вертолетами. Зэки постоянно меняют направление, жгут тайгу, чтобы сбить со следа погоню. Присоединишься к поискам. Старшим, понятно, не станешь, но карт-бланш получишь. Должностные лица из ГУИН – у тебя в подчинении. Лезь из кожи, делай, что хочешь, но Бугровского вынь да положь. Хоть лично его преследуй, мне без разницы. Желательно живым, но согласны и на мертвого. Главное, не дать ему добраться до Аргола, где есть телефонная связь, и теоретически можно дозвониться в Москву. Представляешь, что будет, если он это сделает? Сколько наших и завербованных агентов придется выводить из-под удара? Сколько из них провалится? Он ведь до сих пор не сознался полностью, какие имена знает – за рубежом и в Москве. Тот же Хансен, о котором Бугровский полностью в курсе, – мы же не хотим терять ценные кадры. Кто тогда останется? Это будет катастрофа, майор. А он до последнего над нами издевался, выдавал дозированную информацию… В общем, действуй. Хоть сгинь в тайге, но Бугровского добудь, пока он не натворил бед. Остальные зэки меня не волнуют – пусть за них ГУИН парится. Наша, вернее твоя, задача – Бугровский. Сигнализируй, что правильно понял, майор.

– Понял правильно, товарищ генерал-лейтенант. Вопрос позволите: почему я?

– А ты недогадливый, Каморин. Во-первых, ты ближе всех к месту происшествия. Представь, начнем собирать людей, чтобы отправить их в Красноярск и дальше – по этапу, гм… Во-вторых, ты в теме. Ты лично брал Бугровского, мотался к нему в Пермитино, беседовал по душам. Не чужие люди, так сказать; знаешь, на что он способен, можешь поставить себя на его место. Давай, майор, возражения не принимаются, помни, что время идет, на кону практически все…

К обеду беглецов, увы, не поймали. Связь на борту самолета имелась. Местные товарищи, чувствуя за собой вину, разбились в лепешку, чтобы угодить товарищу из центрального аппарата. Полтора часа на тихоходном АН-24, поселок Каштары, где ждал МИ-8 и несколько озабоченных персон, отягощенных званиями и должностями. Туда же доставили экипировку: брезентовые штаны, штормовку, несколько комплектов радиостанций. Настроение было пакостное.

Некоторое время над тайгой клубились тучи, потом их разбросал ветер и начался палящий зной. Вертолет трясло, тошнота то и дело подступала к горлу. В подобных путешествиях можно думать лишь об одном: быстрее бы сели.

На продольных лавках сидели люди, из полумрака выплывали хмурые лица. Под иллюминатором тянулось бескрайнее море тайги. Редкие поляны, кое-где скалы, извилистые речушки с заросшими берегами. Местность безлюдная, лишь пару раз возникали крыши.

Этим маршрутом майор уже пользовался – дважды за последние годы. Уже не в диковинку, хотя и поражали масштабы неосвоенных территорий. Картинки из прошлого всплывали в голове.

Бугровского Павла Евдокимовича арестовали три года назад. В высших кругах Комитета завелся «крот» – явление не частое, но и не уникальное. Из ПГУ утекала информация о советских агентах за рубежом – и не только на Западе, но и в Азии, Латинской Америке, на Ближнем Востоке. Операцию по выявлению вражеского агента наглухо засекретили, привлекли сотрудников, не имеющих отношения к ПГУ. Работали в основном контрразведчики – Второе Главное Управление. До последнего держали в секрете факт проводимого расследования. Шпион не знал, что по нему работают, расслабился, что и позволило в приемлемые сроки выявить врага.

Павлу Евдокимовичу было сорок два года, он обладал харизмой, дослужился до полковника и занимал должность заместителя начальника Пятого отдела – работа со странами Западной Европы. Немногословный, дьявольски умный и проницательный, неприятный в общении, обладающий тяжелым взглядом, злой памятью, – его не любили подчиненные, но уважали за бесспорные достоинства.

Бугровский был хитрый и опытный лис и, по мнению многих, находился на своем месте. Через него проходили операции в Европе, он имел информацию по большинству внедренных агентов. С Америкой – хуже, но и по этой стране он мог почерпнуть нужные сведения. Бугровский обладал заслугами, имел правительственные награды. С какого момента началось грехопадение, точно неизвестно. Но причин затаить обиду у Павла Евдокимовича хватало. Ушла жена – когда узнала о его встречах с любовницей. Взрослеющий сын категорически занял сторону матери и отказался от отца. В итоге Бугровский остался один в московской квартире и на роскошной даче. Почему жена не стала подавать на раздел имущества, история умалчивает.

Должность начальника отдела, на которую претендовал Бугровский, досталась другому. Несколько служебных взысканий. Впоследствии арестант признался на допросе: важное решение принял сам, без уговоров, давления извне, все осмыслил, спланировал и стал искать выход на иностранную разведку, что не составило труда.

Особо импонировала британская МИ-6. Денег за услуги требовал немало, планируя однажды перебраться за кордон, осесть в каком-нибудь банановом раю.

Когда за ним пришли, выдержка не изменила – сохранил спокойствие и достоинство. Лишь поморщился и вперился хищным взором в возглавляющего группу Каморина. Единственный вопрос он задал в тот день: как его вычислили, и какую роль в произошедшем сыграл упомянутый товарищ?

Следствие продолжалось два месяца. Бугровский оказался бездонной бочкой информации. Он словно издевался – выдавал ее дозами, остальное приберегал. Сотрудничество с Западом он обратил себе на пользу: скопил впечатляющий массив сведений о завербованных и внедренных лицах на территории СССР. Знал явочные квартиры, адреса, пароли, телефоны. На допросах он сдал энное количество явок и пару внедренных лиц. Информация оказалась верной – агентов провалили благодаря снисхождению Бугровского. Мол, нате вам от моих щедрот. А будете вести себя хорошо, еще подкину.

Меры с пристрастием не действовали – не тот тип. Только ожесточался и становился непробиваемым. К «сывороткам правды» и прочим «расслабляющим» препаратам имел стойкий иммунитет. Орешек был не то что крепкий, а просто каменный. Он хищно ухмылялся, поедал глазами сотрудника, проводящего допрос.

Когда суд приговорил его за измену Родине к высшей мере наказания, даже в лице не изменился, только усмехался. Знал, что таких не расстреливают, пока не выжмут из них все ценное. На этом и сыграл, паршивец…

Суд изменил высшую меру на пожизненное, о чем общественность не информировали. В обстановке секретности Бугровского увезли в Сибирь, поселили в Красноярском крае. Район подходящий: хоть неделю иди – живого человека не встретишь. Чего нельзя сказать о самой колонии. Система лагерей устроена так, что исключить контакты объекта с другими заключенными просто невозможно. Но к минимуму все же свели – так уверяло руководство ГУИН. Знающие люди посмеивались: узник замка Иф, мать его… «Персонал надежный, – уверяли руководители, – на контакты с заключенными не идут. Отправить весточку на волю невозможно – люди в колонии отбывают такие сроки, что до звонка не доживают. Колония-то непростая – душегубы, маньяки…»

Дважды дела службы звали в дорогу. Бугровский проживал в отдельном блоке, но контакты с соседями все же имелись. Каморин докладывал начальству, обещали принять меры, но гром в то время еще не грянул. Бугровский физически не сдавал, лишь немного похудел, заматерел, превращался в хищника. Следил за формой, качал пресс, несколько раз посидел в карцере за нарушение режима.

Помочь в работе мог только он. Требовалась информация о кроте, следы которого тянулись в Ленинград, на базу флота в Кронштадте. «С чего ты взял, Каморин, что я буду тебе помогать? – измывался Бугровский, покуривая предложенный Олегом болгарский «Интер». – Гнилой номер, начальник. Сидеть придется все равно до гробовой доски, да и место для отбытия вы вряд ли смените. В чем высокий смысл, майор?» – «Два высоких смысла, Павел Евдокимович. – Олег был просто ангельски терпелив, ни разу не сорвался, не для того тащился в такую даль. – Во-первых. Послаблять режим мы вам не будем, но на некоторые уступки пойдем. Время обязательных работ сокращается. Подъем – не в шесть, а в шесть тридцать. Вам привезут книги, роман-газеты, увлекательные периодические издания – например, журнал «Искатель». Или «Графа Монте-Кристо» Александра Дюма – хотите? Пособие, как, проявив терпение, сбежать из мест лишения свободы. А также ручку, бумагу – пишите мемуары на здоровье. Или стихи – вдруг в вас проснется талант поэта? Признайтесь честно, какое вам дело до этих агентов? Ваши дорожки никогда не пересекутся. А жить надо – даже здесь, на краю света. Теперь, во‑вторых. Вы прекрасно понимаете, Павел Евдокимович, почему вас оставили в живых и до каких пор это продолжится. В ваших интересах сотрудничать, а не идти в отказ. Высшую меру никто не отменял».

Шутка про графа Монте-Кристо Бугровскому понравилась, посмеялся. Угрозы в свой адрес проигнорировал. Он предоставил требуемую информацию, которая впоследствии помогла закончить дело.

Через год майор Каморин вновь нарисовался в Пермитино. Бугровский мог иметь информацию об одном любопытном типе из МИДа. Все по старой схеме: тяжелые взгляды, ухмылки. Но ухудшать свое положение узнику не хотелось – выдавливал по крохам нужные сведения. Под занавес разоткровенничался: мол, знает о многих агентах Советского Союза, внедренных в Лэнгли. В свое время придерживал эти сведения от работодателей, выдавал по крупицам. Пожадничаешь, сольешь что лишнее – и, считай, на грани провала. Не могут раскрывать советских агентов одного за другим, если их не сдает кто-то наверху. Зачем ему расследования у себя под носом? Жаль, про Хансена узнал слишком поздно – эту фигуру сдал бы непременно, уж больно она вредит делу свободы и демократии…

Роберта Хансена КГБ завербовал несколько лет назад. Мужчина улыбчивый, с располагающей внешностью, настоящий американец, работал в штаб-квартире ФБР в Вашингтоне, занимал непыльную должность. Именно через него проходил поток секретной документации: о ситуации в бюро и правительственных структурах, о движении финансовых средств, компрометирующие данные на высокопоставленных лиц, документация на новые виды вооружений. Солидарностью со «смежниками» там и не пахло – бюро копало под ЦРУ, под АНБ, под Министерство финансов и даже под Секретную службу – структурное подразделение минюста, – занимающуюся охраной высших лиц.

Хансен вызвался работать сам, связался с резидентурой. Его и не упрашивали. Поставил условие – хорошее денежное довольствие, но оно того стоило. То, что агент не двойной, выяснили быстро, поступающую информацию выборочно проверяли. Агента засекретили, о том, что он работает на Москву, знали немногие.

Каморину посчастливилось попасть в их число, когда проводил проверку в отношении сотрудника, «слитого» Хансеном. Как данную информацию получил Бугровский, осталось загадкой. Видимо, имел каналы. Он выяснил это незадолго до ареста, в противном случае Хансен бы уже сидел.

«Допустим, Бугровский выполнит все, что замыслил, – размышлял Олег, созерцая море зелени под брюхом вертолета, – доберется до Аргола, найдет телефон. То, что Бугровскому есть кому позвонить в Москве, майор не сомневался. Сразу начнет трещать про Хансена и прочих? Или все же потянет время, поторгуется со своими бывшими работодателями? Например, поставит условие вывезти его из страны. Последнее было логично. Но кому известно, что на уме у обозленного предателя? А, значит, едва он приблизится к цивилизации, над большим количеством людей нависнет реальная угроза…

«Напрасно сохранили отщепенцу жизнь, – преследовала не самая гуманная мысль, – заслужил – отвечай. Могли бы продумать последствия. Или закрыть его так, чтобы и мысли о побеге не возникло. А теперь единственное, что остается, – уничтожать всю беглую братию. Убийцы, насильники – тоже заслужили. С вертолетов, с дистанции автоматическим оружием – как угодно. Брать живыми – пострадают солдатики срочной службы, которых сейчас нагонят сверх меры».

Лесные массивы перебегали с возвышенности на возвышенность. Среди рваных участков тайги блестела вода – видимо, болота. Западнее, над кромкой леса, поднимались клубы дыма. Видимо, то самое, о чем говорил Константинов. Зона пожара не росла – царило безветрие. Западнее пожарища кружили две точки – вертолеты. В седловине показался крупный поселок, выделялись дома в два-три этажа. Пробежали крыши бараков, опоясанных забором, караульные вышки, какие-то цистерны, складированный пиломатериал. Забор со звездами – воинская часть.

Вертолет резко пошел на снижение…

Переодеваться пришлось в салоне. И здесь царила суета, явно намекающая на бесплодность поисков.

У ворот воинской части рычал застрявший в грязи «Урал». Молодые солдаты в заношенных гимнастерках дружно матерились, крутили пальцем у виска водителю: куда, мол, забрался? Водитель перестал газовать, смирился с безысходностью. Из поселка шел старенький экскаватор – на подмогу грузовику.

Дороги вокруг поселка, в принципе, существовали, но находились в плачевном состоянии. Ночью пролился дождь.

Далеко на западе кружили вертолеты. Назревал вопрос: как искать иголку в стоге сена, если этот стог – размером с небольшое европейское государство?

Под навесом толкались военные – изучали карту, разложенную на сбитом из досок столе. Жалобно пищала стационарная рация. Обернулся капитан в полевом обмундировании – осунувшийся, небритый, с запавшими глазами, замялся – честь отдать гражданскому с красной ксивой или руку протянуть?

– Майор Каморин, Комитет Государственной Безопасности, – сухо отрекомендовался Олег. – Надеюсь, вас известили?

Капитан все же отдал честь, облизнул испещренные трещинами губы.

– Капитан Кобзарь, Федор Харитонович, заместитель командира части… – Человек хрипел самым чудовищным образом, с усилием выдавливая слова, постоянно кашлял. – Да, нас предупредили… Прошу простить, товарищ майор, легкая простуда…

– Пива холодного выпил, капитан? – Олег протянул руку. – Хреново выглядишь.

– Прохватило где-то… – Кобзарь с натугой сглотнул: – Я в порядке, товарищ майор, температуры нет… ну, почти нет…

– Понятно. – Олег поморщился. – Командир части где?

– Там, – мотнул головой Кобзарь, покосившись на расползающийся над тайгой дым. – Сразу, как вертолеты из Каштары прибыли, Дмитрий Сергеевич… прошу прощения, майор Войцеховский с ними и отправился… в гущу событий, так сказать…

– Что, капитан, кипят у вас страсти? – Олег усмехнулся. – Беглецов, рискну предположить, не только не поймали, но и не видели? Следы хоть выявили? Или это чертовски сложно?

Кобзарь закашлялся, стал неудержимо бледнеть. Он действительно хреново себя чувствовал. И «пушистая полярная лисичка» бесшумно подкрадывалась – ведь должен кто-то нести ответ за случившееся. И кто сказал, что это будет один человек?

– Кто-нибудь может доложить? – Раздраженный взгляд скользил по лицам присутствующих. Люди смущенно опускали головы. – Не сомневаюсь в твоей компетенции, Федор Харитонович, но, боюсь, твои доклады мы до вечера будем слушать и ни хрена не поймем. У тебя, похоже, полная разгерметизация…

– Разрешите, товарищ майор, – подал голос вихрастый парнишка с погонами лейтенанта. Он заметно волновался, держался неестественно прямо. – Лейтенант Худяков, Вениамином зовут… ну, имя такое… Полгода служу в этой части, распределен после окончания военного училища…

Олег со скепсисом оглядел парня. «А взрослые есть?» – чуть не вырвалось. Но прикусил язык  – глаза у лейтенанта были неглупые, он не выглядел человеком, спешащим переложить ответственность.

– Докладывай, Вениамин. Да постарайся лаконично и по сути.

– Ночью они сбежали, товарищ майор… Как полночь настала, так лыжи и навострили. У нас тут рано ложатся, ну, и заключенные, соответственно, тоже, поэтому полночь – самое глухое время… Прошляпили, товарищ майор, как эти пятеро к побегу готовились… Да не смотри так, Федор Харитонович, что есть, то есть, все виноваты, и я вместе с вами. Давно такого не было – я уже поспрашивал старожилов, вот народ и расслабился. Траванулись вроде в столовке – рвало по-настоящему, двое там чуть богу душу не отдали… Говорят, ели кукурузу из консервов – повар как раз в то утро несколько банок открыл. Имелось подозрение на ботулизм, но как точно скажешь – лабораторные исследования можно только в Красноярске провести. Отправили эти банки в Каштары с вертолетом… Ну, может, через месяц-другой результат из краевого центра придет… Пятерых, что пострадали, в лазарет переправили – он при колонии работает. Полежали сутки, вроде оклемались. Сейчас-то ясно, что неспроста эта братия отравилась – из барака не сбежишь, там все под наблюдением, а из больнички – можно, если постараться. Лазарет охраняется, но не так тщательно. Надо разбираться, почему так вышло. Подкрались к КПП, перерезали охрану, сигнализация не сработала… Да и людей на посту оказалось меньше обычного. Может, подговорили кого… В общем, дошел патруль до КПП, а там шаром покати и тела в канаве… Когда из лазарета бежали, двоих порезали, один, к счастью, выжил. Да на выходе из зоны еще трое стояли – набросились с ножами, оружием завладели – и на волю. Сержант Сутулов умер, не приходя в сознание, два бойца с трудом, но живы. Повезло им, что у зэков не было времени добивать раненых… Пятеро, как я уже сказал, товарищ майор. Старший у них некто Пустырин с кликухой Бархан, сидит за убийство семьи в дачном поселке… Не понимаю, какие смягчающие обстоятельства там нашли, но не расстреляли… С ним в компании еще четверо из его барака: Сидорчук по кличке Махно…

– Давай без фамилий, – поморщился Каморин.

– Есть. Клички у них – Махно, Сыч, Торченый, Лупатый… Но тут дело такое… – Худяков замялся. – Труп Лупатого обнаружили в тайге в полутора километрах от опушки. Там они привал делали. Ударили в бок тонким режущим предметом. Медик сказал, что это скальпель или ланцет… Не поделили, видать, что-то. Так что с Барханом теперь трое…

– Уверен, что трое?

– Так к этому и веду, – кивнул Вениамин. – Рецидивисты заранее побег обмозговали, все у них получилось. Мы в бараке шмон навели, народ построили. Старший у них, ну, пахан, некто Селиверстов, погоняло Сильвер – уркаган прирожденный, клейма ставить негде. Он не мог быть не в курсе, что в его бараке замышляется. Был бы моложе да не такой больной, сам бы в бега подался. А тут еще нога высохла, кое-как передвигается… Ну, Сильвер одноногий, как у Стивенсона, помните? Давай его пытать, он, гад, только ухмыляется. Коню же понятно, что Сильвер в теме, он и поспособствовал. Может, Бархан пообещал маляву кому на воле кинуть… Мы про другого спрашиваем – про того, что тоже из санчасти дернул и к Бархану приклеился, – а Сильвер реально недоуменную рожу делает, дескать не в курсе, откуда взялся этот тип и как он к Бархану примкнул…

– Бугровский его фамилия, – подсказал Каморин. – Сразу просвещу, товарищи – я здесь из-за этого кадра. Костьми лягте, но не дайте ему выбраться из тайги. Не буду описывать последствия, это не ваша компетенция. Поверьте на слово – если Бугровский уйдет, плохо будет всем. По возможности брать живым. Нет возможности – сойдет и мертвым. Тип опасный, умный, изворотливый, хороший психолог – договорится с любой компанией. А теперь еще и вооружен… Уверен, Вениамин, что Бугровский уходит с Барханом? Мог и в самостоятельное плавание отправиться.

– Ну, никто этого не видел, – замялся Худяков, – теоретически мог пройти проторенной зэками дорожкой и податься в другую сторону. Но вы говорите, что он умный. А умный в одиночку в тайгу не сунется, да еще в такую, где на десятки верст никакого жилья. Сожрет тайга одиночку. Только у компании есть шанс выбраться. Но, в принципе, если у этого умного парня хватает самоуверенности…

– Понятно. Нужно убедиться, что их пятеро. Что известно по побегу Бугровского?

– Его поместили в лазарет с желудочными болями – примерно в то же время, когда туда загремели Бархан с компанией. Но лежал он в отдельном блоке – тот, кстати, пустовал. Знал, что собирается делать Бархан, подготовился. Колики у Бугровского были натуральные – медиков не обманешь. Говорят, что смешение некоторых препаратов может вызвать подобное…

– Сообщник?

– Похоже на то. Некто Петр Кадышев, из вольнонаемных. Мутный был тип, себе на уме, жил без семьи. Надо с ним разбираться. Он все и устроил, обеспечил Бугровского необходимыми вещами, скоординировал его побег с действиями Бархана, да так, что Бархан ничего не понял…

– Ты используешь прошедшее время, это неспроста?

– Дурак оказался этот Кадышев, товарищ майор… Он в лазарет к Бугровскому пришел, двое, что дежурили, пропустили его. Наручники снял, выдал сумку с вещами – ее охранники видели, а в итоге получил нож под ребро. Вернее, даже не нож… Медик предполагает, что Лупатого в лесу и Кадышева в медблоке убили одним предметом, предположительно медицинским скальпелем. В общем, отблагодарил Бугровский своего сообщника… Когда народ прибежал, двое охранников в себя приходили – Бугровскому недосуг было с ними возиться. Кадышев тоже еще живой был – ползал по полу, стонал, кровь ручьем хлестала. Далеко ходить не надо, тут же в медчасти его и обработали. Но доктор сразу сказал: долго не протянет. Пытались допросить, а он то плакал, то хохотал, признался, что помог человеку, потому что ненавидит Советскую власть, а Бугровский, как может, с ней борется… Он ведь не просто зэк, да, товарищ майор?

– Не твое дело, Худяков, – проворчал Кобзарь.

– Увы, старший товарищ прав, – кивнул Каморин. – То есть по существу Кадышев ничего не сказал? До какого пункта собирается добраться Бугровский, намерен ли использовать Бархана…

– Не, он только выражал антисоветские мысли, товарищ майор. После этого взял и умер. Кровь горлом пошла, его аж вывернуло. Зрелище, скажу я вам, товарищ майор… А днем ранее, если вам интересно, помер еще один персонаж, некий заключенный Глиста. Зловредный очень и везде пролезет. Видели, как он шептался с Бугровским. И неподалеку от Бархана и его дружков терся – как бы случайно там оказался. Зэки сказывают, что у него не уши, а слуховой аппарат…

– И его – скальпелем?

– Не, – простодушно заулыбался лейтенант. – Скальпель Бугровский, видать, в лазарете стырил. Глиста поскользнулся и в толчок башкой загремел.

– Страшная смерть… – пробормотал стоящий неподалеку прапорщик. Присутствующие украдкой заулыбались.

– Понятно, – хмыкнул Олег, – весело тут у вас. И порядка никакого. Можно скальпель стырить, сообщником с воли обзавестись, в побег податься – раз плюнуть. Ладно, ваше счастье, что я не проверяющий. Кадышев часто общался с Бугровским?

– Бывало, – подумав, допустил Худяков, – точно не скажу, но иногда Кадышев навещал Бугровского – охране говорил, что по поручению начальника колонии.

– Вопрос ко всем, товарищи: Кадышев в последнее время на большую землю не выезжал? Может, звонил кому – например, в Москву или в другой крупный город, совершал почтовые отправления? Или просил отъезжающих что-нибудь передать?

Собравшиеся пожали плечами:

– Да вроде нет.

– Я проверил, товарищ майор, – сообщил Вениамин, – надоумило что-то, задумался вдруг…

– И что же ты выяснил? – встрепенулся Каморин.

– Кадышев не выезжал, это точно. Просить посторонних что-то доставить по адресу – у нас, извините, режимный объект, о подобных случаях принято докладывать. Вряд ли кто-то согласится это сделать втихую, зачем людям неприятности? Да никто в последнее время и не выезжал. Дембель у военных не раньше ноября, отпуска у персонала – зимой, езда по курортам не приветствуется – иным и у нас курорт… На почту я лично зашел пару часов назад. Тетя Нюра за все отвечает, вполне ответственная женщина. Не отправлял ничего Кадышев. И по межгороду не звонил, а позвонить у нас только с почты можно. И вряд ли дозвонишься до крупного города западнее Урала – связь пропадает. С Красноярском поговоришь – уже праздник. До Новосибирска дозвонишься – вообще событие…

«А этот парень не так уж плох», – мелькнула мысль. На душе стало легче. Бугровский через Кадышева мог отправить весточку на волю – например, на явочный адрес, но пока не спешил это делать. Да и правильно, в то время побег был только в планах…

С запада показался вертолет МИ-8. Он летел низко над лесом, едва не касаясь макушек сосен. Зашел на поселок, слегка набрав высоту, стал снижаться, грузно сел на вертолетную площадку. Винт еще вращался, положив окрестный бурьян, распахнулась дверь, вывалился трап. Два солдата срочной службы в пилотках и полевой форме образца 1943 года (подобную в Советской Армии выдавали на тактические занятия) неловко спускали третьего, тот прыгал на одной ноге и орал от боли. Позднее объяснили: рядовой во время выполнения задания сломал ногу, и его с оказией эвакуировали в поселок.

К МИ-8 спешили вооруженные бойцы с прапорщиком – видимо, подкрепление. Двое втаскивали в салон цинковый контейнер. Худяков схватил с земли худосочный рюкзак, забросил за спину. Перехватил за цевье автомат с истертым до блеска прикладом, вопросительно уставился на Каморина:

– Вы с нами, товарищ майор? Или из поселка будете давать указания? Вертушка идет в район поисков, минут через пятнадцать будем на месте.

– Я с вами, – спохватился Олег. – В пути расскажешь, как идет операция.

В вертолет набилось приличное количество людей, даже несколько штатских с лопатами и баграми – в помощь огнеборцам. Про майора госбезопасности забыли. Хрипел Кобзарь, тоже собравшийся в дорогу: где этот болтун Ракитин?! С первыми партиями он не улетал! Так и не просох после вчерашнего?

Как оказалось, старший лейтенант Ракитин – заместитель командира роты по политической части, жгущий глаголом солдатские сердца, – был не дурак выпить. А когда в мае окончательно разругался с женой и благоверная сбежала от него на большую землю, стал это делать регулярно. Но свои обязанности выполнял, хотя солдаты и перемигивались у него за спиной. Вчера, согласно служебному графику, у старлея Ракитина был выходной.

Он появился, когда пилот разогревал двигатель, а несущий винт начинал, покачиваясь, вращение. Подбежал, косолапя – плотный, с одутловатым лицом, явно не в настроении. Забросил в салон вещмешок, спохватившись, проверил содержимое кобуры.

– Просохли, товарищ старший лейтенант? – ядовито осведомился Кобзарь, протягивая товарищу руку. – Уверен, что в кобуре пистолет, а не огурец?

Кряхтя и ворча под нос, замполит забрался в вертолет, бросил угрюмый взгляд на незнакомого товарища в штатском. То, что в поисках участвует столичный чекист, его не известили. От замполита исходил удушливый аромат сивушных масел. Он успел присесть – вертолет оторвался от земли, накренился, набирая высоту.

Олег проглотил тошноту, уставился в иллюминатор…

Внизу простиралась бескрайняя зеленая гладь. На западе был виден дым – он уже рассеивался. Работа по тушению возгораний проходила успешнее, чем поиск преступников. Машина шла низко, проплывали деревья. Крепился, глотал какие-то таблетки капитан Кобзарь. Страдал от похмелья замполит Ракитин. Пример для подражания из него был так себе. Салон вертолета ходил ходуном, рокотал двигатель.

Рядом пристроился Худяков, отрывисто кричал в ухо. Картина вырисовывалась безотрадная. Тревогу забил патруль, обходящий периметр – сразу после полуночи. Кто допустил халатность (или что похуже), предстоит выяснять. Зэки бежали, сняв охрану и забрав автоматы с запасными магазинами. Один труп, двое раненых. Плюс погибшие и раненые в лазарете – причем в обоих блоках. Но этих обнаружили позднее. Оргвыводы будут – сокрушительные и безжалостные, но тоже позднее, в зависимости от результатов поисков. На тормозах уже не спустят – погибли люди. По тревоге подняли всех сотрудников колонии, военнослужащих размещенной в Пермитино части – а это без малого сотня штыков. В край сообщили не сразу, а после того, как поиск по горячим следам не принес результата.

Вооруженные команды отправляли во все концы. Конвойных собак не обучали вести поиск. С людьми та же штука – натаскивали на другое. Силы распылялись – кто-то высказал версию, что беглецы разделились. Потеряли время, пока выяснили – преступники использовали самый логичный маршрут. Пустырь, заросший разнотравьем, тайга, простирающаяся на запад на десятки километров…

Солдаты вломились в лес, завязли в буреломе. Кто-то обнаружил следы, это немного приободрило. Но снова застряли, шли наугад, аукались. Объявляли минуты тишины, слушали. Два часа прошло, пока выбрались к месту привала зэков, где не обнаружили ничего, кроме трупа Лупатого.

Двинулись дальше, опять уперлись, какое-то время шли по ручью, потом уткнулись в скалу, потеряли следы, сели батарейки в фонарях. Люди просто боялись соваться в неизвестность.

Двух нарочных отправили к начальнику колонии с неутешительными известиями. Пришлось докладывать краевому руководству. Начальник колонии подполковник Шульц поседел за ночь. Когда известили КГБ, напряженность только усилилась.

К рассвету народа в районе прибавилось. Начальство метало громы и молнии. Шульц и майор Войцеховский охрипли от постоянного ора. Из Каштары прибывали вертолеты, появились кинологи с собаками. Следы при дневном свете сделались отчетливее. Собаки шли по ним, рвались с поводков, но этим следам уже было несколько часов, беглецы оторвались. В какой-то момент следы пропали – зэки шли по ручью, и поисковые команды потеряли уйму времени, прежде чем их найти. Преступники жгли за собой сухую траву, занялся огнем засохший кустарник, пламя перекинулось на деревья.

К одиннадцати утра прибыли пожарные вертолеты, сбрасывали воду, потом улетели за новой порцией. Район накрыло удушливым дымом. Огонь не разгорелся, но поиски снова застопорились. Пожарные ликвидировали очаги возгорания подручным инструментом.

Вениамин развернул на коленях карту, тыкал в нее пальцем. Карту подбрасывало вместе с Вениамином, но суть Олег уловил. Огромный таежный массив на севере и северо-западе ограничен скалистым кряжем, через него не перебраться без навыков и снаряжения. На юго-востоке – пустоши, куда беглецы тоже вряд ли сунутся. Да и не дойдут – преградой встанет река Пумжа с быстрым течением, порогами и обрывистыми берегами. Юго-запад – семьдесят километров сплошного леса. На всем протяжении две деревни. Одна заброшенная, в другой теплится жизнь. Население – тридцать человек, да и то по переписи десятилетней давности. Дойдут ли до нее беглецы – вопрос интересный. Дальше к юго-западу начиналась жизнь – работали рудники, горные предприятия, раскинулся крупный поселок Аргол – ближайшая цель убегающих преступников…

Беспокоил другой вопрос: насколько вероятно, что Бугровский идет с Барханом? По идее должен, одному в тайге погибель, а если нет? Самоуверенности хватит, в собственных силах не сомневается, и Кадышев подогнал ему кое-что из необходимого. Органы выслеживают Бархана, а Бугровский – в другом районе, подался на Пумжу или решил в одиночку покорить Адаманский кряж…

В горле першило от дыма. Как-то завертело, Олег не поспевал за событиями. Кашлял, прыгая с трапа, Худяков хватил за локоть, оттащил – видно, решил взять шефство над гостем. Люди разбегались, держась за головные уборы. Поляна – небольшая, с одной стороны высился черный лес, напротив возвышался обрыв, на краю которого толкались и сползали в кручу старые ели. На небе ни облачка, палило нещадно.

Хрипло ругался «просохший» старлей Ракитин, выстраивая по ранжиру своих солдат. Сам растерянно озирался: от кого в этом гиблом месте получать приказы?

Из ниоткуда появился грузный майор с бегающими глазами – местный «военачальник» Войцеховский. Он орал пилоту, чтобы перестал трещать: глуши мотор к той-то матери!

На поляне царила суета. В присутствии «человека в штатском» майор вел себя относительно смирно, хотя нервы шалили. Олег показал документы, что не прибавило Войцеховскому веры в светлое завтра. Он докладывал скупо, сквозь зубы: поиски преступников продолжаются. Квадрат оцеплен. Часть людей высадилась с вертолетов южнее, в пятнадцати километрах, чтобы перекрыть беглецам дорогу. Это обученное подразделение внутренних войск – сверхсрочники, иначе говоря, профессионалы. На вопрос, какова численность данного подразделения, майор помялся, но решил не лукавить. Численность – до взвода, и не совсем понятно, как они собираются перекрыть участок шириной в одиннадцать километров. Ожидаются свежие подкрепления, авиационная техника. «Истребители, что ли?» – подумал Каморин. Ссориться с майором не хотелось, но получить ответы было нужно.

– За все время поисков вы хоть раз их видели, товарищ майор? В любом ракурсе – с воздуха, с земли?

– Не видели, – признался Войцеховский. – Неоднократно засекали следы, но чтобы зафиксировать их вживую… Они идут быстро, в колонну по одному, просачиваются сквозь тайгу…

– Кабаков, у которого кличка Сыч, работал лесничим в Забайкалье, знает, что такое тайга, – подал скромный голос Худяков и немного смутился: – Но это было до того, как он совершил тройное убийство на почве неприязненных личных отношений…

«Значит, был нормальным членом общества, раз не схлопотал вышку», – подумал Каморин.

Войцеховский с досадой глянул на Вениамина. От дерева, под которым стояла полевая рация, отделился военный с погонами сержанта, засеменил к командиру части. Парень заметно волновался.

– Разрешите обратиться, товарищ майор? – козырнул он.

– Да обращайся уже! – всплеснул руками Войцеховский.

– Это самое, товарищ майор… – Сержант облизнул сухие губы. – Засекли объекты – в квадрате 41–10. Пилот с вертушки их заметил – поляну перебегали. Он из-за косогора вынырнул, те не слышали, акустика там хитрая… Как чесанули к лесу, так и с концами…

– Минутку, боец, – встрепенулся Олег. – Сколько их было? Пилот успел пересчитать?

– Да нет, товарищ… простите, не знаю вашего звания, – смутился сержант. – Я тоже у Бондаренко спросил, сколько их было. Не успел он толком посчитать, трясло сильно… То ли четверо, то ли пятеро… У них автоматы были, пара вещмешков, одеты в серое… Рассыпались по поляне и рванули под деревья… Это точно они, зуб даю… Простите. – Сержант смутился. – А кто еще? Люди здесь не ходят, в округе ни одного населенного пункта, да и не стали бы мирные граждане убегать от вертолета…

– Ладно, – проворчал Войцеховский, вырвал из руки Худякова сложенную карту, развернул ее на траве, присев на колено, – показывай, где это.

– Так говорю же, квадрат 41–10… – Сержант тоже присел, обвел пальцем участок. – Вот здесь. Перед ними речушка Каперка, но это не преграда, а так, можно вброд перейти – уже, поди, и перешли… Сейчас они вот здесь, товарищ майор, если схитрить не решили, да не сменили направление. Но уверен, что не сменят, дальше пойдут. Должны понимать, что мы их запрем. Поэтому двинутся без привалов, чтобы успеть вырваться…

– Хорошо, я понял. Вот здесь что? – показал пальцем Войцеховский.

– Не могу знать, товарищ майор. Но, судя по цвету, местность не такая уж лесистая, пилот найдет, где сесть…

– Так, десять человек со мной! – протрубил Войцеховский. – Ракитин, готовьте людей, через минуту вылетаем! Капитан Кобзарь, остаетесь за старшего, держать связь со всеми группами. Вы с нами, товарищ майор? – Он резко обернулся.

– А вы догадайтесь, – усмехнулся Олег.

– Догадался уже. – Недовольство мелькнуло в глазах командира. – Только не лезьте в пекло, товарищ майор, доверьтесь специалистам. Случится что с вами – еще из-за вас наживу проблемы…

– Одной больше, – хмыкнул Олег, – всего лишь.

– Вот зачем напомнили? – Войцеховский всплеснул руками. – Сам знаю, что из этого дерьма уже не выберусь… Э! – Он вскинул голову. – Почему вертолет не готов?! Кто приказал пилоту заглушить двигатель?!

«Вы, товарищ майор», – подумал Каморин.

Расхожее правило «Чем больше дубов, тем крепче оборона» работало не всегда. Вертолет огибал изрядный участок местности, чтобы злодеи не догадались, что им закрывают дорогу.

– Ага, не догадаются, – ворчал сидящий рядом Худяков. – Да они уже давно обо всем догадались и чешут, как горные лани, следы путают. А мы еще время потеряем с этими объездами…

Рельеф менялся: очертились скалы над лесом, окутанные дымкой, мелькали открытые участки – недостаточные по площади для посадки. Приближался нужный район. Под животом вертолета возникла поляна – вполне приемлемая, чтобы посадить машину. Но в какой-то момент все пошло не по плану. Пилот резко набрал высоту, чтобы избежать столкновения с необычной сосной – она торчала, как мачта, над остальными деревьями. Столкновения избежали, но машина накренилась, пассажиры поехали вниз. Кто-то успел вцепиться в кронштейн.

– Эй, водитель, не дрова везешь! – проорал похмельный Ракитин.

– Что, уже падаем? – оживился Худяков – и заткнулся, встретив уничтожающий взгляд командира части.

Пилоту удалось сохранить курсовую устойчивость, но машину отнесло от места предполагаемой посадки: под стальным животом снова поплыли деревья.

– Лазаренко, возвращайся, сядь, где нужно! – раздраженно выкрикнул Войцеховский.

– Не могу, товарищ майор! – отозвался пилот. – Нас уже отнесло, с этими потоками лучше не шутить! Сядем здесь, верстой южнее, какая вам разница?

Как показали дальнейшие события, это было наиболее оптимальное решение. За деревьями показалась обширная поляна, практически поле. Машина села криво, заскрипели шасси. Но ничего ужасного не стряслось. Пассажиры облегченно переводили дыхание – какая только ерунда не приходит в голову… Пилот заглушил двигатель, ведущий винт продолжал по инерции вращаться.

– Пошли, болезные! – прорычал Войцеховский. – Рассы́паться по полю и всем к северной опушке! В лес не входить, рассредоточиться на поляне! Ракитин, мне за вас командовать? Действуйте, потом политинформацию проведете…

Солдаты посмеивались, покидая салон. Молодые еще пацаны, необстрелянные, все происходящее казалось игрой, отвлечением от повседневной солдатской рутины.

Олег уже свыкался с новой ролью, самостоятельно спрыгнул на землю.

– Я их вижу! – вдруг ахнул глазастый Худяков.

Новость была из разряда «нарочно не придумаешь». Побледневший лейтенант показывал пальцем – совершенно в обратную сторону! Люди оторопели. Олег ошарашенно завертел головой. Вот так номер. Зэки, подгоняемые страхом оказаться в кольце, совершили беспримерный марш-бросок, такого рывка от них не ожидали! Несколько человек пересекли поляну и убегали в лес – в южной части открытой местности.

«Вот была бы забава, – мелькнула мысль, – ихxждут, а они давно ушли»…

– Вениамин, ты молодец…

– Так это самое… – Молодой лейтенант улыбнулся. – Рад стараться. В смысле, служу Советскому Союзу…

– Дмитрий Сергеевич, уснули?! – рявкнул Олег в лицо задумавшемуся Войцеховскому.

Это был не менее впечатляющий забег! Выкрикивал команды Войцеховский, дублировал приказы замполит Ракитин. Оба отстали от своих солдат, – а те неслись, как гончие псы, подгоняемые окриками в спину!

Дюжина военных рассыпалась по полю, вязли в высокой траве. Строй сломался, каждый бежал сам по себе. Олег не отставал, бешено колотилось сердце. Оружия не было, да и черт с ним, когда вокруг столько дружественных штыков! Озирался Худяков – не отстает ли «шеф».

Понятия, в принципе, хватало – чем ближе подбегали к лесу, тем реже поднимались в полный рост. Покрикивал мелкий сержант – ростом метр с кепкой, но обладающий зычным командирским голосом: двигаться группами, короткими перебежками, головы не поднимать!

Автомат из леса загрохотал, когда очередная группа пробегала ровное пространство. Били веером, особо не целясь, надеясь, что хоть какая-то пуля найдет цель. «Из одного ствола бьют», – отметилось в голове.

Повалился, как подкошенный, Вениамин – но нет, живой, откатился за кочку, прикрыл затылок. Олег завалился как-то неловко, ударился локтем. Вспомнилось нетленное: «Вспышка справа!» – и все подразделение валится разом пятками к ядерному взрыву. Головой нельзя, в ней мозги…

Разлетались солдаты, катился поленом и забористо матерился мелкий сержант. Орал подставившийся военнослужащий с погонами ефрейтора, зажимал простреленное бедро. Пуля все же нашла своего героя.

– Марченко, какого хрена?! – заорал сержант, – Ты там живой вообще?

– Живой… – хрипел пострадавший. – Мамочка, больно-то как… Пацаны, неужто не отомстите за меня?

Особого приглашения не требовалось. Огонь открыли по команде сержанта – офицеры на «задворках» временно тормозили. Били по лесу вразнобой, не жалея патронов. От этой бешеной какофонии заложило уши. О чем-то кричал майор Войцеховский, но его не слышали. Жизнь – дороже.

Из леса дали еще пару очередей, потом замолкли. Пули крошили листву, летели ветки. Солдаты перезаряжали, снова открывали огонь. Отделение рассыпалось по высокой траве, лежало пластом. Кто-то рискнул, приподнялся на колено. Юркий боец, извиваясь, подполз к подстреленному Марченко, стал вытаскивать у него из штанов ремень, чтобы наложить жгут. Раненый закатывал глаза.

Стрельба оборвалась, стало подозрительно тихо. Осторожно приподнимались головы. Хлопал глазами лежащий на боку Худяков. Олег подполз к раненому. Кровотечение остановили, пострадавший тяжело дышал. Подбежал, пригнувшись, Войцеховский, пристроился в борозде и злобно уставился на подбитого бойца. Неприятности сыпались на руководство части и колонии, как из рога изобилия.

– Разреши, боец? – Олег потянулся за автоматом, который валялся без хозяина. – Не возражаете, Дмитрий Сергеевич? Верну в целости и сохранности.

– Да берите, – отмахнулся майор, – вам попробуй возразить. Вернуть потом не забудьте. Подсумок с магазинами тоже забирайте – Марченко он уже ни к чему.

– Товарищ майор, так я еще не умер… – жалобно простонал боец.

– Да замолчи ты, – вспыхнул командир части, – Не умер он, видите ли… Любите вы, братцы, подставлять свое руководство… – Он поднял голову, поводил глазами по сторонам. В лесу было тихо, начинали робко чирикать птицы, напуганные пальбой. Солдаты ждали приказа. – Сержант, командуйте, всем вперед, – выплюнул Войцеховский. – Но не в полный рост. Есть еще желающие? Шабанов, кантуй Марченко к вертолету, потом догонишь. Скажи пилоту, чтобы передал его в медсанчасть и подвез подкрепление. Зэки здесь, теперь далеко не уйдут. Выполняй!

Раненый отталкивался здоровой ногой, сопровождающий волочил его под мышки. Военнослужащие с автоматами наизготовку подбегали к лесу. Сержант залег под кустом, всматривался в черноту ельника. Тайга угрюмо молчала, готовя новые сюрпризы.

Олег привстал на корточки, перебежал. Неясное чувство подсказывало, что это только начало…

Глава вторая

– Вы принесли то, что требовалось, мистер Бельфорт?

– Да, конечно, миссис Роджерс. – Невзрачный мужчина средних лет, одетый в мятый парусиновый костюм, вынул из портфеля сверток из подарочной бумаги, положил его на скамейку. Теперь нас разделял этот опасный предмет, полметра пространства и бездонная пропасть между двумя континентами и идеологиями. – Здесь все материалы, в том числе расшифрованная стенограмма того самого совещания в министерстве. Уберите это, пожалуйста.

– Большое спасибо, мистер Бельфорт. – Я обворожительно улыбнулась и бросила сверток в сумочку. – Решили соригинальничать, мистер Бельфорт? Считаете, что чем ярче предмет, тем менее он заметен?

– Не придирайтесь, миссис Роджерс, – поморщился завербованный агент.

Был погожий день, мы сидели в «тематическом» парке – так называемой «ферме под управлением индеек». Колониальная ферма находилась в округе Фэрфакс, штат Вирджиния, недалеко от Лэнгли – «спального района» американской столицы, и занимала несколько гектаров полезной площади.

По аллее проехала подвода, запряженная лошадьми, возница в костюме XVIII века усердно делал вид, будто к современности не имеет никакого отношения. Пробежала компания ребятни в обносках – и эти туда же. Крякали утки, гоготали гуси – их гнал вдоль аллеи малолетний рыжий подпасок. Гуси плохо поддавались дрессировке и часто клевали за ноги ни в чем не повинных прохожих.

Я напряглась, подтянула ноги, – меня уже однажды клевали.

Из-за деревьев доносился гам – гудела Рыночная ярмарка. Именно сегодня, в третье воскресенье месяца, был ее день. Ряженая публика правила бал – кузнецы, краснодеревщики, модистки. Продавались травы и цветы, работали гончарные лавочки, магазины игрушек, кукольный театр зазывал почтенную публику. Ковыляли «инвалиды» на костылях, изображая ветеранов войны за независимость. «Индюшечья ферма» или колониальная ферма Клода Мура находилась в ведении Службы национальных парков США, ею же и финансировалась. На территории парка проводились мероприятия, воссоздавался быт фермеров – арендаторов земли второй половины XVIII века. Реконструировалось все – костюмы, привычки, прически, даже урожай выращивали по-настоящему, в том числе табак, которым арендаторы рассчитывались за землю. Сажали картошку, собирали и молотили зерно. В общем, слава американским сельским труженикам…

– Вы что-то еще хотели сказать, мистер Бельфорт? Просьбы, пожелания, жалобы?

Бельфорт заерзал. Он был довольно нервным типом, неуравновешенным, пугливым, о чем мое руководство, разумеется, было в курсе. Несколько раз я поднимала вопрос о прекращении сотрудничества. Утопая, он потянет за собой и наших людей. И не такой уж ценный источник информации. Бельфорт проводил глазами удаляющихся вразвалку гусей, какое-то время поедал глазами «супругу землевладельца» в пышном наряде с рюшками и оборками – в компании плешивого «супруга» она совершала чинный променад. Иногда казалось, что я действительно проваливаюсь во времени – настолько дотошно создавалась обстановка минувших веков.

Бельфорт помотал головой, сбрасывая наваждение. На меня он так не смотрел. Ему и в голову не приходило, что я тоже женщина. Супруга Бельфорта не могла похвастаться пышными формами. Она никакими формами не могла похвастаться. Но данная особа тем не менее в природе существовала и держала мужа на привязи. Ее папа был то ли вице-, то ли контр-адмирал ВМС США в отставке, а у такой публики зятья не забалуют.

– Я хочу увеличения оплаты за свою работу, – решился собеседник. – Я очень рискую, это огромные нервы… У меня серьезные кредиты, нужно выплачивать ипотеку за дом…

А еще он в прошлом месяце в пух и прах продулся в казино в Санта-Ромеро, ухитрившись при этом получить отсрочку платежей. Лучше бы я об этом не знала. Но работа подразумевала знать все.

– Хорошо, мистер Бельфорт, – покладисто сказала я, – обязательно передам руководству вашу просьбу. На какую сумму вы рассчитываете – вдвое больше нынешней? Втрое? Никаких проблем. Но должна предупредить – я сомневаюсь, что мое начальство пойдет вам навстречу. Вам платят достаточно, не меньше, чем остальным. Откажетесь от сотрудничества – дело ваше. Но спешу напомнить: это не мы вас уговаривали – вы сами пришли и предложили свои услуги.

– Хорошо, я вас понял, миссис Роджерс… – Бельфорт сделал недовольное лицо. – И все же передайте, если не сложно, мои пожелания.

Он замолчал. С ярмарки по аллее возвращалась публика. Оживленно щебетали женщины, накупившие на распродаже всякого барахла. Современная одежда причудливо переплеталась с реконструированным гардеробом. В принципе, ничего необычного, ну, встретились дамы из разных эпох, поговорили за жизнь.

Бельфорт вдруг как-то подозрительно задышал, я насторожилась. Провалы не требовались. В лучшем случае выдворят из страны, и в личном деле появится удручающая надпись. Но, скорее всего, посадят – и привет, Ольга Михайловна, на ближайшие лет сорок-пятьдесят… Но провалить Бельфорта не могли – я бы об этом знала.

Компания, в которой преобладали представительницы моего пола, проследовала мимо. Кто-то из дам озирался, потряхивая кудряшками, которым позавидовал бы и пудель.

Компания скрылась за изгибом аллеи. Я покосилась на собеседника. Бельфорт порозовел, на носу заблестела капля пота.

– Эй, все в порядке? – спросила я.

– Черт… – Он вышел из ступора. – Черт, черт…

– Забыли другие слова? В чем дело, мистер Бельфорт? Встретили знакомого? Человек не может в свободное от работы время посидеть на лавочке и поговорить с незнакомой женщиной?

– Да в том-то и дело, миссис Роджерс, – выдохнул мой подопечный, – это Келли Маккензи, наша несносная соседка, у нее язык без костей, такая сплетница, все выболтает моей жене. А та невозможно ревнивая, вы даже не представляете… Келли видела меня и поняла, что я ее тоже увидел… Какого дьявола она тут делает? А я должен находиться в Вашингтоне, а не в этом чертовом свином загоне…

– Догоним и убьем? – предложила я. Бельфорт уставился на меня с пещерным ужасом. То, что я шучу, ему даже в голову не пришло.

– Это чересчур, миссис Роджерс, я не сторонник крайних мер… Черт, вы можете мне помочь?

– Прошу прощения, Сэм. – Я с трудом сдерживала смех. – Мы могли бы принять меры по усилению вашей безопасности в случае назревающего провала. В данной же ситуации… от жен мы не защищаем, извините. Речь о вашей безопасности сейчас не идет. Вы сами предложили это место.

– Но я же не знал, что эта чертова Келли придет на эту сраную ферму… Она обязательно проболтается, жена будет допытываться, кто вы такая…

– Так, без паники, – строго сказала я. Мой «источник» расклеивался на глазах. – Дело житейское, Сэм, не вижу ничего ужасного. Где вы работали до того, как пришли на службу в министерство финансов?

– Нигде… – прошептал Бельфорт.

– Отлично, – кивнула я. – Вы там и родились. Вот так и объясните своей несравненной благоверной: срочно выехали из Вашингтона в округ Фэрфакс по служебной необходимости и случайно встретили одну невзрачную особу, с которой когда-то работали в «нигде». Мы невинно поболтали на лавочке. В чем сложности?

– Но вы такая молодая, а это было так давно…

– Благодарю, Сэм, это приятно. Но вы преувеличиваете… вернее, преуменьшаете. Я не настолько юна, как это может показаться. А в те далекие годы, когда мы знали друг друга, я была неопытной стажеркой в фирме. Можете назвать меня Пенелопой, не обижусь.

– Пенелопа – это моя жена…

– О, не расстраивайтесь вы так. – В желудке откровенно клокотало. – Значит, в другом повезет… Прощайте, мистер Бельфорт. О новом месте и времени встречи договоримся позднее – вы знаете телефон для связи. Финансовые средства своевременно поступят на ваш счет. Удачи, мистер Бельфорт, и… хладнокровия вам побольше.

Я смотрела, как он уходит – словно на больных ногах, косясь по сторонам. Незаметный чиновник министерства финансов, волею случая получивший доступ к секретной информации. Соединенные Штаты финансировали моджахедов в Афганистане, подрывные элементы в Анголе, Эфиопии, Мозамбике, на Кубе, – во всех странах, с которыми Советский Союз имел договоры о дружбе и взаимопомощи. Финансировались марионеточные режимы в Латинской Америке, в Юго-Восточной Азии, не пересыхал ручеек на отколовшийся от Китая Тайвань.

Деньги шли от ЦРУ, но и Министерство финансов не хотело оставаться в стороне, на каждый транш имелся соответствующий дубликат документа. Копия с него спустя некоторое время ложилась на стол в одном из высоких кабинетов на площади Дзержинского. Повлиять на финансирование Комитет не мог, зато имел перед глазами картину происходящего. Это помогало разработать ответную стратегию.

Бельфорт скрылся за поворотом, а я сидела, выискивая боковым зрением странности в антураже. Странностей не было. Вернее сказать, на этой ферме все было странно, начиная с ее названия. Но скрытного наблюдения я не выявила – ни за собой, ни за Бельфортом. Полчаса назад я уже проверялась, прежде чем присесть на лавочку.

Смешинка, попавшая в рот, уже рассосалась. Смех смехом, но сколько наших полегло от подобных случайностей и совпадений. Ревность – мощное оружие. Супруга мелкого чиновника из Госдепартамента заподозрила мужа в измене – приходил поздно, путался в показаниях, откровенно врал. Наняла детектива, и тот выяснил: а) другими женщинами супруг не интересуется; б) чиновник неоднократно встречался с парнями, имеющими прямое касательство к Департаменту государственной безопасности Северной Кореи. Сыщик увлекся слежкой и едва унес ноги. Хранить полученную информацию было незаконно, и детектив отправился в ФБР. В итоге жена потеряла мужа, который вдруг стал хорошо зарабатывать, да еще и не имел привычки ходить налево…

Что-то беспокоило. Источник нервозности не выявлялся. Возможно, он не имел отношения к моей работе с Бельфортом. Я побродила по аллеям, обогнула мастерскую краснодеревщика. Взяла курс к выходу с фермы и через несколько минут выбралась к парковке за пределами территории.

Достоверность передавалась настолько, что воздух был напоен ароматами конского и коровьего навоза. На парковке в несколько рядов выстроились машины. Крупногабаритными, безбожно жрущими бензин авто американцы еще пользовались. Но многие переходили на малолитражки. Автопром сориентировался, удвоил производство этих крохотуль. Нефтяной кризис свирепствовал в мире, цена сырой нефти достигла заоблачных тридцати пяти долларов за баррель. Аукалось нефтяное эмбарго 1973 года, недавняя исламская революция в Иране. Обещанное перепроизводство так и не наступало, в текущем 1981 году потребление нефти снизилось на тринадцать процентов. Разрабатывались энергосберегающие технологии (предлагалось даже растительное масло в качестве солярки). Пиратские цены на бензин больно били по потребителю, даже по советским разведчикам, имеющим дополнительное финансирование…

Серый «Мини Купер» с приставкой «S» меня вполне устраивал. Горючего требовал немного, выглядел спортивно, на асфальте разгонялся, – а по другим дорогам я просто не ездила. В автомобильном потоке эта коротышка легко терялась.

Я села в машину, достала зеркало и занялась «косметическим» макияжем, украдкой поглядывая в окна и зеркала. В соседнем ряду жена устроила мужу грандиозную взбучку, орала, как подорванная, а ни в чем не повинные детки-погодки стояли рядом и жалобно плакали. Муж был в духе времени – покорно выслушивал упреки.

В зеркале все было сложнее: на меня смотрела смурная личность с потемневшей кожей и истончающимися волосами. Глаза запали, в уголках глаз и губ намечались морщинки. Тридцать четыре года от роду, а выглядела на все сто! Хоть не смотри! Я овдовела пять месяцев назад. Уверена, не сделай я этого – проблем с отражением бы не возникло.

Я убрала косметичку, завела машину и стала выруливать с парковки.

Дороги в штате были отличные – как-то даже неловко за страну, которую я представляла. Вдоль шоссе зеленели дубравы, пробегали буковые рощицы, незначительные населенные пункты. Все было вылизано, рафинировано – близость к столице обязывала. Справа по борту остался Лэнгли, тихий пригород Вашингтона, не включенная территория в обособленной местности Мак-Лейн, которая, в свою очередь, географически находилась в округе Фэрфакс, штат Вирджиния. Административные границы были какие-то «плавающие», и кто кому подчинялся, разобраться было непросто.

Лэнгли – ничем не примечательный район, если забыть про штаб-квартиру ЦРУ, – комплекс специально отстроенных в 1961 году зданий. В тот квартал я не совалась – от греха подальше. Формально в Лэнгли находилась и ферма Клода Мура, которую я покинула. А также Исследовательский центр шоссейных дорог «Тернер Фэрбэнк» соответствующего федерального управления, примечательный лишь тем, что я в нем работала. Работа была непыльная: восемь часов в день я перекладывала бумажки в офисе, задумчиво поглядывая на вотчину сэра Джорджа Буша, находящуюся в нескольких кварталах. А в текущий исторический период и вовсе находилась в отпуске. Гулять осталось две недели, и вспоминать о работе не хотелось.

Я проживала в городке Плезанс-Крик (в переводе на русский что-то вроде «Ручья удовольствий»). Городок оправдывал свое название. Впрочем, городок – это сильно сказано. Скорее, местечко. Несколько кварталов частных строений, утопающих в зелени, – опрятные тихие улочки, чистота, порядок, никаких ужасающих событий. Поселок находился в шести километрах к югу от Лэнгли. Моя вынужденная американская мечта – собственный дом с закрытой ипотекой, машина, лужайка, собака, муж с детьми… Впрочем, последние два пункта – это для словца. Детьми мы с Дэном не обзавелись, а сам Дэн… Слеза накатила.

Я съехала с шоссейной дороги, связывающей Вашингтон с Шарлотсвиллом, и через несколько минут катила по Плезанс-Крик, сбавив скорость до минимальной. Здесь всегда было чинно и сонно. Дома не отличались роскошью, но жить в них было приятно. Зеленели газоны и лужайки, пестрели клумбы всеми цветами спектра. Участки от дороги отделяли символические оградки, а то и вовсе не было оградок – любой желающий мог зайти на чужую территорию. Но никто не заходил – частная собственность была священна, как корова в Индии…

Мой дом не отличался от окружающих. Никаких архитектурных штучек, два этажа, приличная кубатура. На моей исторической родине в подобных постройках проживали лишь отдельные категории населения.

Я свернула на подъездную дорожку и уперла «Мини-Купер» в закрытые ворота гаража. Открывать гараж не стала – в этом не было необходимости, машины здесь не угоняли. К тому же в гараже до сих пор стоял автомобиль Дэна.

В воздухе царил летний зной. Я заглушила двигатель, и сразу стало жарко. Вышла из салона, осмотрелась. Безотчетное беспокойство путешествовало вместе со мной. Из-за кустов, усыпанных розовыми цветами (названия которых я бы в жизнь не запомнила) подглядывала сорокалетняя одинокая особа Мэгги Робсон – «старшая сплетница по району», как я ее называла. Особа, с которой лучше не ссориться, чаще улыбаться и стараться не думать, что твои косточки давно перемыты. Подобные гражданки есть везде. Когда печешь пирог, первую порцию следует нести им.

Я мило заулыбалась, помахала рукой. Обнаружив, что ее рассекретили, Мэгги выбралась из кустарника и тоже скорчила улыбку. Не припомню, чтобы она где-то работала. Впрочем, это не та страна, где могут привлечь за тунеядство.

С обратной стороны из открытого окна доносились подозрительные звуки. В спальне назревали действия сексуального характера. Лично меня это не трогало, но многие соседи, в том числе Мэгги Робсон, возражали. В дом два месяца назад вселились молодожены – Джесси и Мануэль Кабрера. Он – латиноамериканец, она – темнокожая, а точнее чернокожая, – настолько черная, что на лице различались только белые зубы и большие глаза. Парочка была не вредная, дружелюбная, из недостатков только склонность постоянно спариваться и сообщать об этом всему кварталу. Сегрегацию давно отменили, расовую дискриминацию тоже – но только де-юре. Де-факто люди косились. Пусть не все, но многие. Но семейство Кабрера жило так, словно их это не касалось.

Достопочтенные мистер и миссис Смит, проживающие дальше по улице, однажды вызвали полицию – испугали звуки, доносящиеся из дома. Прибывшие стражи порядка навестили соседей, почесали затылки, затем, ухмыляясь, сели в машину и уехали. Наказание за подобное времяпрепровождение закон не предусматривал.

Я прошла через лужайку, поднялась на крыльцо, снова осмотрелась. Через дорогу одинокий пенсионер мистер Гарри поливал из шланга чахлый цветник. Любезно улыбнулся, я ответила тем же. Мужчина был безвредный, в склоках не участвовал. Но крайне редко пользовался газонокосилкой, искренне считая, что трава должна расти, пока не вырастет в полный рост. Хотелось поставить ему песню «Трава по пояс, зайду в траву, как в море, босиком…» – но не думаю, что он бы это оценил.

Послышалось грозное рычание – с участка, соседствующего с мистером Гарри, выехал громоздкий «Форд Тандерберд» под управлением еще одной соседки – белокурой Клариссы Старк. Она недавно потеряла работу, но осталась такой же жизнерадостной. Жила полной жизнью, «строила» мужа, работающего от рассвета до заката клерком в банке. «Тандерберд» криво вписался в поворот, зацепил мусорный бак. Ездила Кларисса ужасно, но это ее не трогало. По жизни ее вела счастливая звезда – встречные машины успевали увильнуть, уступая ей дорогу. Вспоминался один из «тупых» законов штата Вирджиния – однажды принятый местным заксобранием и забытый: женщине запрещено управлять автомобилем. Но разрешается в том случае, если муж бежит впереди и машет красным флажком.

С тупыми законами в этой стране все было в порядке. В Вермонте и Западной Вирджинии запрещалось свистеть под водой. В штате Оклахома повелевалось собакам больше трех не собираться. А если очень надо, то обратиться в мэрию с письменным заявлением. В Чимко, штат Калифорния, запрещалось взрывать ядерные устройства в городской черте. Если невмоготу – выезжай за город и там взрывай.

Мимо участка прогрохотал «Тандерберд». Белокурая Кларисса повернула голову, улыбнулась механической улыбкой. Машину повело, но ангел-хранитель был на месте. Я не осталась в долгу, тоже поулыбалась. Возможно, Кларисса поехала в булочную за углом. Какие тут все улыбчивые…

Больше всего умилял не отмененный закон штата Индиана. При встрече с гужевой повозкой, запряженной мулом, водитель автомобиля должен остановиться и закрыть машину покрывалом, чтобы не нервировать мула. Если вознице этих мер покажется мало, водитель должен разобрать машину и спрятать детали в кустах. О, боги…

Я вошла в дом и заперлась. Как долго мой золотистый ретривер Чакки ждал этого момента! Он примчался галопом, вскарабкался на меня, положив лапы на грудь, стал вылизывать. Я увертывалась, смеялась, теребила блестящую шерсть.

– Чакки, иди на фиг, убери свой клюв… Ну, все, все, успокойся…

Я открыла дверь, и Чакки вылетел наружу, стал метаться молнией по газону. Добродушнее существа в мире не было. Я понаблюдала за его кульбитами, потом пошла наверх переодеваться. На Чакки можно было положиться – за пределы участка он не убежит. Мы взяли его щенком, за четыре месяца до смерти Дэна. Предыдущая собака – далматинец Марти – скончалась за год до этого, пребывая во вполне преклонном возрасте. Гибель Дэна Чакки пережил легко, много ли понимают дети? Сейчас это был девятимесячный красавчик, познающий мир и каждый день открывающий для себя что-то новое.

Я стаскивала с себя одежды, когда «ребенку» надоело носиться по лужайке, он вернулся в дом, взлетел по лестнице и уселся на пороге с конвертами в зубах. С ролью почтальона Чакки справлялся – дотягивался до почтового ящика, всовывал в него мордочку и забирал корреспонденцию.

– Эй, что за воспитание? – прикрикнула я. – Не видишь, я не одета? Выйди или отвернись!

Ничего не изменилось, только пышный хвост застучал по полу. Собака смотрела на меня влажными, широко раскрытыми глазами.

– Ладно, – отмахнулась я. – Познавай мир и дальше. Давай, что там у тебя.

Я запахнула халат и извлекла конверты из собачьей пасти. В принципе, ничего нового. Счета, счета… За воду, за свет, канализацию, какая-то пеня, хотя все вроде было оплачено. Муниципальная служба извещала, что с текущего месяца поднимается плата за вывоз мусора, а со следующего – за установку котельного оборудования и ремонт старых систем. Так что если я не хочу замерзнуть зимой, то подумать об этом надо сейчас. В подобных вещах я не смыслила, но люди, сочиняющие эти послания, точно никогда не жили в Сибири. Цены на коммунальные услуги росли практически каждый месяц – одновременно с галопирующей инфляцией. Зарплата за этими скачками не поспевала. Что поделать, социально незащищенные слои. Это не Советский Союз, где слово «инфляция» знают только специалисты-международники…

Я приняла душ, пошаталась по дому в халате, как сомнамбула. Тревога не оставляла. Я подходила к окнам, всматривалась, включала голову. Чакки угомонился, поел и уснул на коврике под дверью. Я сидела на кухне, совмещенной со столовой и прихожей, грустно смотрела на него. Ну что ж, Ольга Михайловна, это и есть ваша последняя линия обороны. «The last line of defense»[1], как говорится.

Я просидела в закрытом доме весь остаток дня. Могла бы съездить к океану, поваляться на песке – всего лишь час езды, если на восток и никуда не сворачивать. Или в другую сторону, в Западную Вирджинию, побродить по заповеднику, полюбоваться Аппалачскими горами. Это два часа езды. Но я сидела, как последняя дура, ждала прихода сумерек. Покурила, хотя делаю это крайне редко. Заболела голова, пришлось выбраться на крыльцо, – глотнуть свежего воздуха.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Последняя линия обороны.

Вернуться