Николай Голобоков
Сказания о недосказанном. Том III

Глава

7

Палитра пуантилистов

Стрекозлиный ликбез

Урок стрекозе

Великие умники муравьи тащили в свои склады подземные, огромного динозаврика. Правда, это они так думали. А это просто был дождевой червячёк.

От его бренного тела успел уже кто – то отхватить добрую половину его прекрасной сардельки – и унести в неведомые края, может до самой вершины горы Бойко, это рядышком села Соколиное. Теперь там птенцы пируют, ой, нет, пробуют-дегустируют. А муравьям и этот огрызок с царского стола, большой улов. Заготовителям продовольствия этой, почти туша кита, или, правда, динозаврика.

Муравьям, тоже была известна истина – к себе домой, – много не бывает. Тружеников не пугал тот факт, что их – всего двое. Вот у людей проще, они если и соображают что-то дельное так только на троих. А тут такой размер! Ничего. Сообразим. И решили своими маленькими, но умными головушками.

Где хвост, а где голова непонятно, но он, ведущий, был впереди. И где был хвост или голова ему всё равно, и труженик своими тисками – зубами, спаренными, как железные клещи у людей, которыми гвозди выдирают, держал и тащил на пятой скорости – задними лапками загребал землю и двигался вперёд хвостиком своим. Иногда и буксовал.

На том втором конце, для них, далеко не Геркулесов, этой километровой колбаски со следами гильотины и капелькой крови, второй лапкой, толкал как бульдозер. Трудно, очень трудно было помогать своему собрату… потому, что он, этот крокодил динозавровый был ещё при полном сознании и памяти. Он знал, чувствовал, что его буксируют не в военный госпиталь после тяжёлой ампутации, доброй его живой половины, без наркоза.

И вот остаток, огрызок червячка сопротивлялся, напрягал, изгибал все свои остатки могучего когда – то тела. Становился на две опоры- мостик, сворачивался в кольцо и тот обрубок, после ампутации, так некстати, поднимался вверх до самого неба и, и, тогда муравей взлетал на этом обрубке высоко, высоко, как в цирке и без страховки, но держался и снова приземлялся, когда обессиленный динозавр лежал ровной сарделькой. А вперёдсмотрящий, всё-таки продвигал эту цирковую группу невесёлой программы, без страховки, вперёд и только вперёд.

Трио продвинулось ещё на несколько, точнее на три четыре сантиметра, конечно по дикому бездорожью, без воздушной подушки. Но, самое главное, во всём этом переходе через Альпы – бездорожья,было как они, мудрые умники, менялись ролями в этом циклопическом труде. Тот, ведущий, у которого работала пятая скорость, и он шёл, держал за хвост этого бронтозавра, а циркач-акробат, тащил эту сардельку, за то место где совсем ещё недавно, было живое, присутствие окончания его тела, а может и голова.

Как они решали эту дилемму и превращали в программу, строительства коммунизма, общались и договаривались между собой? Нам не дано понять. …И, как говорил Г. Гейне, навек осталось тайной…

И вот новое, страшной силы испытание… на их пути дорожке…огромная пропасть, овраг и водичка капает, ну Ниагары. Не поверите. Это перекрыло их путь.

И.

И, тогда один из них, вперёдсмотрящий, побежал, рванул во все лопатки, и, скорее, скорее, бегом, без оглядки, мне не показалось, видел сам. Неет, не шёл, побежал в разведку.

Он, разведчик переднего края, как наш дед, Андреич, тесть, на фронте, и вперёдсмотрящий, как на флоте, и ещё что-то посерьёзнее, не просто бегал, носился, летал на своих тоненьких лапках крючёчках, он не носился вокруг да около, как мы часто по свету, он то слева, потом справа, изучал маршрут на местности. Как попасть на ту сторону этого новоиспечённого водопада.

… Обследовал, овраг – трещину, которая так нежданно и не гадано, появилась на их многотрудном пути. Ах, умники. Они так определили свой единственно правильный, разумный, по всем правилам стратегии, – маршрут, ну как, ну как, как Суворов через Альпы. Единственный пример всем народам, Сувооров. И он оказался самым разумным, для таких богатырей, далеко не с лошадиными силами – оказался самым коротким и верным, хоть и нелёгким. Сошлись в малую, но группу. Посовещались, как будто нюхали друг друга. Руками и ногами не размахивали, доказывая свою правоту на профсоюзном собрании, и двинулись дальше. Червячёк-динозаврик, вернее его половинка, уже не так сопротивлялась… Она вставала на мостик и муравей снова показывал мастер класс без страховки, но высота его акробатических этюдов, уже была чуть – чуть пониже, поменьше, высоты на Ай Петри, наших крымских гор.

Двигались они теперь спокойно, уверенно.

А вперёдсмотрящий запел, запел хорошую песенку частушку на, на нашем русском наречии – тралляля, тралляляаа… не теряйте время зря.

А потом, ну как читают наши поэты своё творение, и песни поют так, и ритм и рифма, громко, чётко…

Со смыслом…

– Не бери чёрта в попутчики…всё будет зря…траляляаа, тра ля ля…

– Люд и!

– Учитесь у муравьёв видеть вашу пару – дуэт.

Ищите.

И.

Находите свою дорогу жизни.

Оттепель

Ранняя весна.

Морозы ведут уже тихий спор с тёплыми днями.

Оттепель.

Снег просел, почернел. Зазвенела первая капель, засверкали сосульки от первых тёплых лучей.

После долгой лютой зимы соседи вышли погреться. Сидят на лавке, около большого деревянного почерневшего от долгой череды годов, дома, коммуналки, судачат, тихо – мирно, как будто не отошли от зимнего анабиоза.

Через оживающий яблоневый сад прыгает Толстая – Претолстая, с задранным подолом: одной рукой она тянет юбку, тянет потянет к своему лицу, где, когда-то была лебединая шея, а теперь красовался тройной подбородок.

Другой рукой уцепилась за рейтузы.

– Сама садик, а, я а а, садила, сама буду, поливаать…

– Сама милого, любила, а, саама буду забывааать…

– Мать твою ети! Резинка лопнула.

А затем гомерический…

– Гы гы – резинка лопнула!! Гы гы. Резинка.

– А!!!

Соседи, как по команде затихли.

Их головы, моментально, как на боевом корабле, на пра – во!!

А она, Толстая – Претолстая, прыгает от общественного трёхместного, без перенгородок, туалета, так,

Прыг- прыг. Прыг- прыг. Шлёп – шлёп башмаками. Прыг – прыг.

Как жаба – кенгура.

– Резинка – стерва!

И хохочет, смеётся.

Прыгнула жаба – на деревянные ступеньки двухэтажного почерневшего от времени и снегов, деревянного дома – общежития, потопала, потопала ногами – прыгалками. Подрыгала поочерёдно каждой, в воздухе, проделывая немыслимые антраша – отряхивая мокрый       прилипший снег.

Выдохнула, вытолкнула из пышных, – когда то, казалось совсем ещё недавно, аппетитных для мужланов… грудей. И, последнее, как вздох горы, – живого мамонта: … Оооххх, уууххх…И, шипение, как у большого паровоза пары сжатого воздуха с паром, иии … пошлёпала по ступенькам домой.

Соседи дружно. Хором, на разные голоса.

Как слаженный профессиональный хор акапельного исполнения – хохочут.

Потом всё стихло.

Забулькал, зазвенел, первый радостный весенний ручеёк. Как тот, теперь далёкий крымский, – * Серебряные струи* – ручей, водопад, в селе Соколиное.

Солнышко грело, но не так ласково, как на юге.

Грело.

Как

И тысячи

Лет назад.

Суп без курицы

Утро. Ясно светит солнце. Тепло. Поляна Кавказа.

Двое моих попутчиков варят завтрак. Я проверил мотоциклы, и пошёл к горной реке. Бегают куры. А у нас, почему то, пустой котелок – мяса нет. Бегаю за курицей, расставив руки, как грабли. Догоняю. Выщипываю перья. Но она убегает. Снова ловлю, но бесполезно.

Лёг на травку, греюсь на солнышке. Булькает прозрачная вода. Куры разбежались. Перешёл к костру. И с радостью думаю, что в десять тронемся в путь. Виражи, повороты, всё-таки Кавказ! Гуниб, – крепость за облаками… Радостно. Хочется скорее в путь! Но дремота сковывает глаза. Пригрелся на солнышке.

И… видятся… синие горы, дикие ущелья, бурные ручьи и грохочущие реки. Водопады. Тунели, горные аулы. А мы едем, трудно, радостно. Потом перекуры, остановки, костёр.

Вскакиваю, делаю разминку. Кручу кулаки, чтобы не было растяжения от руля, поворотов бесконечных.

И тут только соображаю, что…

Я в Орле, у себя в комнате, за окном сугробы, снег, пурга.

Трещит мороз…

И.

Никуда…

Никуда.

Я сегодня не поеду.

Юнная Пикассо

Во дворце пионеров, занимались дошколята, – семь и не полных семь лет. Все, и. даже родители были довольны результатами занятий. Сказывалось их умение, они не боялись и пластилина и кисточки с акварелью, даже тематические задания приносили всегда неожиданные результаты. Смелость и свобода действий давали результат.

И вот сегодня, тема: Медведь на пасеке.

Рассказал, что там нужно изобразить. Спросил. Поняли дети или нет. И снова долго внятно объяснял.

Конец урока. Собирает работы у тех, кто уже закончил свои рисунки. И вдруг у маленькой пушистой Ниночки, рисунок без медведя. Учитель сказал, что медведя нужно обязательно нарисовать. Это главный герой… Центр композиции ваших шедевров.

Ниночка скривила губы, заныла. Брызнули, упали, засверкали светлячками от такого горя слёзки…

Утёрла рукавом лицо.

С трудом.

Сказала.

– Медведь на пасеке есть.

– Вот он.

– Здесь.

И она показала пальчиком на бочку.

Булькнула носом, вытерла ещё раз слёзы и сказала.

– Вот, смотрите,

– Медведь залез в бочку и ест мёд.

Шмыгнула носом и,

– Боится, мы его напугали.

– Он согнулся там и лижет лапу – потому его и не очень хорошо видно…

Дорожные

Пассажирский скорый стоит на станции города Хмельницкий. На перроне стоит девочка. Смуглая. Очень смуглая.

– Мама, мама, смотри какая девочка. Почему она такая чёрная – чёрная?

– У них, доченька, в деревне нет удобств, как у нас, и колодец далеко. Они умываются в луже потому и чёрные. Вот ты. Умываешься и, почти не хнычешь. Молодец.

*

Он шёл по шпалам. Он шёл верным путём. Его качало, вело то влево, то вправо. И тогда он останавливался, очумело смотрел на шпалы, потом на небо, и, снова шёл, спотыкаясь то о левую рельсу, то о правую.

Не ходите по шпалам!

*

Поезд с Винницы опаздывал на две минуты. Выбегаю третьим по шпалам, двое попутчиков рядом. Через рельсы. Справочное. Скорее.

– Ребята, разрешите без очереди. У меня через одну минуту уходит.

– Низзя. Видийды.

Дыхнули на меня, два красносиненосых парня, крепким перегаром.

Но отошли.

– Спасибо.

– Скорее, идите к справочной вокзала.

– Это Симферопольский?

– Не знаю.

– Где пригородное справочное? Он уже на посадке стоит?

В справочной ни одной души. Посмотрела.

– Первый путь, скорее, опаздываете.

Бегу на третий путь. Попал. Пропал. Нужно первый. Под вагонами не пролезть. Бегу через верх. Переход. Наконец.

– Девушка, х, х, я туда попал?

– Двадцатое место. Проходите.

– Слава, Тебе…Господи.

С меня валит пар – дым, и ещё кое-что, но я в вагоне.

– А мимо бегут такие же опаздывающие…

*

Идёт красивая девочка. Очень красивая. С комнатным лохматым цуцыком. Он тянет поводок. И пятится задом к колонне. Девочка поняла, он хочет. Взяла его на руки. Бросила в сквер, через низкий забор. Но собачка бегала и радовалась жизни. Потом присела…

Прыгнула обратно к девочке и, бежит себе, рядышком.

Люди стоят и хохочут. Около столба появилось и лежало то серенькое, что выпало из него на лету.

… Девочка увидела, поняла, покраснела и, быстро – быстро, мелкими шажками, побежала вдоль перрона, в свой вагон.

Заиграли бравурный марш.

Поезд медленно тронулся.

*

Подъезжаем к большой станции. Читаю:

– Била Церква.

– Дядя, вы украин?

Спрашивает шестилетняя Оля.

– Нет, я русский, но говорить и читать могу.

– А я украинка.

– Так ты же по русски говоришь?

– Нет, не так. У меня есть кофточка, блузка и юбочка украинская, я её одеваю, вот я и украинка.

*

От Винницы до Киева, совершенно прямая дорога. Ехали четыре часа. Солнце светило прямо в купе. Половина диванчика – в тени, половина – солнышко. И так четыре часа – ровная дорога, как у нас между двумя столицами.

*

Он не был министром, но одет строго. Руки прятал под мышки своей отутюженной тройки, энергично ходил по проходу. Садился. Вздыхал. Делал глубокие вздохи, расслаблялся, выполнял пассы, снимая головную боль. Видно, что он знает все системы релаксации и йогу тоже.

Подтянутый. Чёткий.

– Ах, голова. Ах. Гоооловаа. Побери его леший, этого металлурга.

Потом он рассказывал о делах министерства, зарплате, планах, соревнованиях, об аренде – всё толково и чётко.

– Неет, я не министр. Работаю в министерстве. Ох, голова. Ой, болит. Вот уже неделю. Сейчас Киев. Потом Москва, инспекционные поездки.

– И он снова ходил по вагону, проходу между купе. Дышал в открытое окно в тамбуре.

– Ох, этот металлург, подери его мама родная.

Снова делал пассы, снимая головную боль и расслабляясь прямо в купе.

– Вы знаете, приехали. Нас просили зайти в зал. Металлургический огромный завод. Подводили итоги соцсоревнования… И. И сразу в зал. За стол. Сидят все. Сижу и я. Налил. Чёкнулись. Выпили. Я пол стопочки. Слышу, кто – то стоит за спиной. Оглянулся. Парень – великан, косая сажень.

– Ты чого, цэ не пьешь?! Хворый, чи шо?!

– А як хворый, то якого чорта ихав сюды. Прыпэрся, зараза. Сыдыть. Лупае глазамы, як сучка в паслёни…

– Ой, ох моя голова. И так три дня.

– Ой, и принесла же его нелёгкая.

– Товарищи. Приехали!

– Киев. Кассы. Билет на Севастополь.

Домой. Скорее домой.

Ёлка

Отшумели, отплясались новогодние вечера и карнавалы. Прошли зимние каникулы. Дворец пионеров пуст. Всё пусто. Содраны все декорации.

В глухом дворе валяется ёлка.

Лежит. Ветер шелестит хвоей.

Стонут от вьюги веточки.

Так хорошо было в лесу… хорошо. Потом её срубили. Остался лес, остались подружки – ёлочки, зайчата, белочки. Малыши – ёлки разрастутся, им теперь много места, света и воздуха.

Когда её рубили, она радовалась. Смеялась. Счастье. Она самая красивая, её, самую стройную выбрали. Потом её привезли во Дворец. Одели. Нарядили, и сам Дед Мороз, зажёг огни – фонарики, на глазах у всей восторженной, счастливой ребятни. И все радовались. Плясали. Пели…

Потом все ушли.

Все.

Одна.

Одна…

Совсем одна…

Пробегают мимо маленькие человечки. Некоторые останавливаются. Как – то странно, не помальчишески умолкают. Трогают осторожно веточки. И, прижав покрепче портфели – убегают.

… Она видела, как сверкали глаза ребятишек. Как они светились тогда…

Дети ещё долго будут помнить её.

*

Подошла девочка.

Сияют радостью её глаза.

Она гладила, колючие веточки ёлки, своей пушистой красной варежкой.

Они ещё долго будут жить этим…

Может быть всю жизнь.

Неужели это и есть счастье?

Искусствоеды

Почти молодые, видимо муж и жена. Одеты ультра. Одеты вызывающе дорого и безвкусно. Музей, имени Пушкина. Москва. В зале голландского искусства, выставка. Живопись. Восемнадцатый век. Зрителей много.

Эти, почти ряженые, стоят. Щурятся. Отходят. Делают кулачками бинокли, сжимая трубочкой ладони. Смотрят как в театре сквозь свои почти театральные бинокли.

Смотрят многозначительно…

М мм – дааа…

Между собой творческое обсуждение…Он ей.

– Айвазовский?!

– Нет.

– Шишкин?

– Нет.

Подходит ближе. Наклоняется. Нюхает. Читает этикетку…

– Какие – то непонятные, не русские фамилии.

– Смотри. Потрескался…

– Пойдём лучше в ГУМ…

Там вкусные пирожки с капустой.

Кукушкины слёзки

Мой урок начинается ровно в восемь, а первачки в восемь пятьдесят. Их приводят мамы, папы. Оставляют в огромном зале, а сами быстро-быстро – мультипликационно, убегают на работу.

Первачки сначала пускают по полу портфели. Те юзом едут – сунутся в другой конец зала. Потом таскают друг друга за руки, за ноги, – и пол блестит от их штанишек. Потом борьба, и так целый час.

Урок скульптуры, в нашем филиале. Возня в коридоре. Тишина. Потом кто-то завыл. Мои оживились, повеселели. Выхожу. Стоит в другом конце зала первачёк – Сазонов. Орёт, задрав голову, сунув палец в рот. И как это у него только получается?

– Говорю, что это ты, голубчик так кричишь?

Кричит самозабвенно и отчаянно.

– Что кричишь, говорю?

Открыл глаза. По щекам текут ручьи.

– Что плачешь?

Он сунул палец в рот. Показал недостающий зуб. Повозил там пальцем и, сквозь рыдания сказал, что выбили. И…снова закричал с чувством, с чувством и упоением…

– Аааа…

А

Рядом стояли его друзья с кислыми опущенными носами.

Виноватые.

Нахохлились, как воробьи в большой мороз…

Я его потряс за плечи.

– Покажи.

Открыл рот.

– Во, здесь… и, и снова заорал…

– Да ничего там нет.

– Этого зуба у тебя давно уже не было.

– Д а а, больно.

– А больно, по губе кто-то дал, а зубы целые.

– Да?

… Вытер рукавом слёзы, потом рукав об штанишки…

Рассмеялся…

Умолк.

И пошёл в класс.

Маленький

В горную крымскую деревушку приехали гости. Гостям всегда рады, но помнят мудрость грузин, которые говорят – чтоб к тебе приехали все твои родственники, друзья и знакомые, на всё лето. Но приехали всего трое. И на одну ночь. Их ждали. Им были рады. Сидели в саду под огромной красной черешней, а ягоды свисали целыми гирляндами.

Маленький Дима рассказывал, как он не любит детский сад. Там ему не интересно, скучно и много сопливых малышей. Дома всегда ему лучше. А папа его считает ещё маленьким и рвёт ему самые, самые спелые черешенки.

А девочки, гости рассказывали, как им трудно было участвовать первый раз на конкурсе красоты. Как с ними сейчас будут работать. Аэробика, гимнастика, зарядка, режим, ох трудно.

Потом папа рассказал, как они ехали с аэродрома и бабуся в троллейбусе охала…

– Божественная красота! Все три одна лучше другой. Ох – ох.

А третья была его, Димки сестра. Десятиклассница. Тоже попала в красавицы. Ему, младшему братику, было смешно, как это просто, его сестра и вдруг красавица. Правда говорят, что хорошее видится на расстоянии… Может и правда…

Потом они все и папа, трудно полезли на крышу. И ели самые спелые ягодки.

Ну, конечно, москвичи на лестнице. Это нужно было видеть. Они приготовились загорать…

А тут, Крым. Солнышко. Долой драпировки и модную, дорогую одежду. Купальники, или отсутствие, таковых, мы не поняли, что было или ничего этого не было. Они одеты были в красоту…

… Глаза дымились, как от электросварки в первый день практики, на заводе, когда он учился в ремесленном училище, здесь, в Крыму, потом болели глаза… Целую неделю……

На балконах москвичи умудряются даже дома загорать, а тут, грех прятать такое сокровище – Красоту.

Прилунились на крыше, почти плоской, с малым наклоном шифера. Дима демонстрировал свою ловкость и внимание. Срывал, самые, самые спелые и угощал Дашу. И, вот, – Пер Гюнт,– и, она – Жалоба Ингрид, – он Дима, говорил, говорил, что зря папа его считает маленьким, таким маленьким, и добавил, что он, и сейчас, сегодня, находил крупные ягоды и несёт ему, маленькому сыночку… Помолчал, спросил у неё, Даши.

– Правда, я уже большой?

Она провела своей ладошкой по его голове, по самой макушке, посмотрела внимательно, и ему показалось это, таак, таинственно…

Потом.

А потом рассказала о своей будущей специальности – журналистки, сейчас она студентка М.Г.У.

… Все верхолазы – верхоглазы на твёрдой земле, внизу, на ветках тоже ягодки – черешенки хороши, такие, ну такие красивые и сочные, как эти губки красавиц.

Но Диме это было всё таинственно. Он стал рядом с девочками, обвёл их меедленным взглядом, с ног до головы, обошёл вокруг этих живых памятников красоты. Остановился около Даши. Голова его была как раз около её красивых коленей. Глаза смотрели почти на её коленные чашечки, не тронутые крымским солнышком… Потом, поднял свои и пытался посмотреть поближе в её сияющие глаза.

… Высоковаато…

И, сказал…

– Я только сейчас понял, какой же я маленький.

– А жаль.

Мелодии дятла

Стакатто дятла

– Ты знаешь, Эдик, всякие трели, песенки, щебет, уханья слушал и слышал. А туут, какого красавчика. Сам удивился.

Слышу, стучит.

– Тук тук. Потом опять тук тук, тук тук, и снова беспрерывно туктуктук.

– И всё бы ничего, но звук не тот, понятно, что это песня дятла, его трудный хлеб – долбить дерево, добывая пропитание.

– Всегда радостно слушать и видеть его парадный красный костюм, всегда жалеть его, что отпел свою последнюю песню. А точнее, не до окончания, своей песни.

Его песни, дроби барабанной, и потом, когда он громко, отрывисто щебечет, как будто ругается, вижу, улетел – значит ещё будет петь, щёлкать и барабанить.

Подхожу ближе, ближе, но звук странный какой-то, звонкий, а по ритму слышу, он, красавец.

… Он. Не мог я ошибиться, говорили же мне, ещё в студенческие годы, что слух абсолютный.

– Ещё ближе, ещё. Ааа. Вот ты где, красавчик. Вижу парадный его наряд алый.

– И снова барабанный перестук, нет, скорее перезвон. Потом тишина. И опять его песня – дробь, звенит. Подхожу ближе, ближе, не боится, – не улетает.

Да и высоко, он меня не видит, похоже, и не желает…Он занят. Музицирует. Но странно, на обычном телеграфном столбе. Ну ладно. Я видел, как они долбают телеграфные столбы, деревянные в городе такое бывает, а тут обычный, бетонный, но, правда круглый, Может у него, как и у людей бывает старческий маразм, или дальтонизм, только от сотрясения. Так они обычно от сотрясения и погибают. Падают замертво сразу под это дерево, где добывал себе пропитание. А тут, перепутать бетон с деревом. Но вот после очередной музыкальной паузы он снова забарабанил, защебетал и зазвенел. Так сразу в два коленца.

Смотрю ещё ближе…Он, красавчик, сидит на столбе, но играет не на деревянном ксилофоне, а на металлофоне. Вот потому то и звук, пел с подголосками, как в хорошем храме – орган. А он – музыкант, без школы и консерватории, играл не на привычном инструменте – дереве. Потом мой солист, почти первая скрипка в оркестре, посидел, повертел головкой влево, вправо и, снова тишина. Как будто слушает. Может он, оригинал, подругу себе песней завлекает. Есть же такие птахи, сидят рядышком, на большой длинной ветке, и по очереди выдают свои серенады. А она, будущая, выбирает. Это вам не козлы, которые рогами лоб в лоб, потом и сил не остаётся после такого, соревнования, конкурса на почётное – право господина, – обновления семейства.

И так повторялось несколько раз. Но интервалы и мелодии ритмично повторялись, как будто кто- то дирижировал.

– Эдик, что это? Сотрясение, контузия, или что другое?

– А ты сам как думаешь? Вот ты заметил, но не до конца досмотрел и не дослушал. Ну, подумай, зачем он голову наклонял и паузы эти?

– Знаешь, мне кажется, он, что- то изучал или анализировал. Они, конечно не люди, но всё – таки.

– Ты прав вообще и в частности. Я за этим дятлом наблюдаю уже второй год. Весной он всегда занимается экспериментами. Думаю и у них есть – В.П.Ш. Ну как у нас, в Орле – Высшая Партийная Школа- повышение певческой квалификации. А может весенняя настройка инструмента. Но как бы там не было весной, обычно весной, в лесу они выбирают обломанные сучки на хвойных деревьях, ты знаешь почему. Резал ты из них ковшики на пленере, они так пропитываются смолой, что становятся полупрозрачными, но главное звук какой! Да ты сам мне говорил на пленере, когда были, помнишь? Так вот и дятлы, весной ищут, как ты говоришь, свой ксилофон, не металлофон, – деревянный инструмент. А, этот оригинал, ищет свою песню, на своём -оригинальном выдаёт. А в городе, где такие сучки смолистые? Вот он и выбрал себе камертон. И сам радуется, ты заметил, услышал, как он радуется этой импровизации, на этом железном козырьке, над лампочкой, паркового фонаря.

Я – то в Крыму замечал, что дятел долбал – играл, сначала на телеграфном столбе, потом на грецком орехе, затем на тополь садился, снова на телеграфный столб, не знал, не ведал, что он музицирует, у них тоже, не только от добычи хлеба насущного голова болит. Видишь, какое дело.

– А помнишь, в лесу ты хлеб сушил на ветках клевали – долбили, только сухой.

– Да. Пташки наши не просто куют, поют, едят, щебечут.

– У них тоже есть гимн, частушки, и, видимо есть озорные.

– Наверное, есть. Это не простые песенки.

И это не просто песни.

Это Песни Радости.

Это Песни Весны.

Это мелодии любви.

2008 год.14 марта. День рождения Эдика.

Эрудиты

Закон тяготения

Два соседа жили в пригороде. Их огороды были так хорошо устроены, что по субботам они могли осуждать последние известия, программу время.

Не забывали косточки промыть и президентам, не всматриваясь в цвет кожи и страну, которую, как им думалось, они сами правили.

А было и так, что мнения, ну никак не состыковывались, каждый считал себя правым, и тогда, недопив, положенную стопку, кто-то из двоих, хлопал резко калиткой. Ссорились…навсегда, с непритворной злостью, а на следующий день снова продолжать круглый стол в вечернем и ночном эфире этого дома.

Вот и сегодня, суббота. Бутылка почти пустая…

Первая серия. Погода, урожай. Вторая – дети, внуки. Жёны. И косточки, уже успели перемыть соседям. Потом дед Тюкин признался деду Андреевичу, что он ушёл в науку.

Ну, наука, так наука, кто его знает, куда его завтра потянет… как они говорят, пройтицца и не напицца, до потери пульса.

– Ты, ето, знаешь, Андреич. Ты знаешь, что такое закон теготения? А?

– А на кой хрен энтот закон, мне, ай табе?

Дед Тюкин врезал Андреичу по плечу.

– Послушай, Андреич, послушай…

– А ты чаво кулачишшами сучишь?

– Ай кулаком в стену гвозди забиваешь, лупишь?

– Нет, Андреич. Ты послушай.

– Дда пошол тты, со своим законом. Закон, закон…

– Вон, Вятюшку, мого сына, энтот закон…хренов. Чуть не упякли в тюрьму!

– Закон…

– А ты спроси. За что?!!

– Ну, Андреич, за что?

– Вот так то! За что.

– Да ни за что. Вот так то…

– Сапатки друг другу начистили.

– Ты скажешь? Ни ни, никому, никогда…неее!

– Ай и тебе по мусалу не били? Ай ты не бил?

– Молчишь?! Ааа…

– Правильно делаешь, что молчишь, и сам схлопотал бы, ежели не так!

– Во! А етих сразу туды. Туды!

– Закон, закон… Теготения…

– Тянут, тянуть. Усё сабе тянуть. Вот тебе и теготение…

– Домой, свату, брат брату…Брату на дачу…

– Тяготение…

– Нет, Андреич. Ты того, у меня наука…Я счас знаешь какой научный…

– Ппошел ты со своей наукой…

– На кой ляд эта наука…Мне сопатку чистили? И я не промахнусь, коли надо. Ай не так? Бил в самый хряшшык, что у носе… Ломал одним ударом…Ну и что? Посадили?

– Нет! А сколько их ходють с кривыми носами в каждой дяревне. Мы ходили к соседям, ух там девкии, всем девкам девки.

– Во, хороши. И хош бы што.

– Ходють, ды ходють как грузины, мужики, с кривыми рубильниками. Никакой разницы…

– Нос да нос – мимо такого носа не пронесёть рюмку…

– Ни пронесёть, я тебя спрашиваю?!

– Нет Андреич, не слыхал об ентим. Неее…

– Вот и я говорю. Никакой. А дети, смотри какие, вон мой Вятюшка. – Все ребята, как ребята, нос ровный, как положено…

– Ты, Тюкин, сегодня сколько? А я вот двадцать рейсов на Билазе отмотал. Руда в таком карьере железная, чижалоо…Хотя я сам не тряпочный, тоже железный, до Берлина дошёл. Во. Но чижало. Устаю.

– Отмантулил, а мне шестьдесят. Три раза раненый, в позвоночник ранение было, и щас сидить железка, не стали ташшыть, говорят будешь лежачий. Ходи пока так с железякой. Вот и хожу железный. До Берлина дошёл… Мне к девятому мая грамоту…

– Сам начальник гаража руку пожал, так душевно, потряс.

– Посмотрел грамоту, почитал и говорит…Молодец Андреевич!

– Вот друг, сосед мой Тюкин. Какие дела.

– Он снова ткнул соседа в плечо, но уже с должным уважением. Награждён. Грамота. Как же…

– Молодец, не каждому такое…

– Ну, Андреич, слушай. Наука…

– Што ето ты на мене нукаешь? Запряг, что ли?

– Ну, запряг сатану!

– Ладно, недотёпа.

– Хрен с тобой, давай!

– А, это, Андреевич, был такой, ну, это, как его учёный.

– Этот,– Цилковскай…

– Ты не трынди…Он не учёный…Учитель он! Дяревня он. В дяревни жил. Ты мне на уши лапшу не накручивай!

– Я разведчик был. Переднего карая.

– Туда дураков не брали.

– Не перебивай, правда твоя, да, он дяревня, но ракету али спутник выдумал – ооон…

– Это ты выдумал, аль придумал…

– Ага, в небо запущають ракету в дяревне…

– Ды пошёл ты. Ты знаешь что такое ракета? А ты знаешь что такое… Катюша?!

– Ппошёл ты!

– Ты болтушка. Болтушка лекарство такое горькое, кислое, нам от маляреи давали, а эти ветинары – скоту рогатому дают, лечат, коров, лошадей, баранов. Был у нас такой дурак, пересмешник, но когда и помогало, а то и нет…Придёть бабка, у какой корова молоко не даёть, сглаз наверно. А он себе зубы скалить. Зубы скалить…

– Давай говорит, трояк, да ещё и сало.

– А зачем сало?

– А, говорит, чтоб она на место стала, вот и разумей…дам лекарство, трояк сдерёть, это говорит деду даш, что бы чары разбить, а скороговоркой – вот так – привяжи говорит племенному быку деде к бороде, и тогда, говорит, твоя коровка снова молоко, вёдрами давать будет – зальёсси.

– А быбы, чёо? Тёмныии, идёть домой и думает ну как ето? Дурак он и есть дуу рак. Так ещё и вслед кричить бабке – и дед будет доволен! – И ему привяжи.

– Дед Андреич долго смеялся народной и теперь уже его прибаутке, но и сосед не спал…Он налил стопку, вручил её торжественно красиво, и, пока сосед пил, кряхтел, занюхивал – таки успел изложил суть великого учения.

Выражаясь языком самого деревенского учителя – учёного, концепция выразилась скороговоркой.

– Успел таки…

– Он, этот самый космус, жил у дяревни, взял у загнетки вядро, вядро, на канати…

– Налил у яго воды…и пошёл вяртеть. И пошёл вяртеть. Вяртел вяртел, а и капельки не распляскал, сам вяртить, а головой неее, нельзя, не выйдеть…

– Вяртел, вяртел – выше головы, и ничаво! Ни одной капельки нни – ни!!

– Дааа.

– Так вот энто самое и есть закон тиготения!!

– А ты, Вятюшка, Вятюшку. Ды нахрен он им нужон твой Вятюшка.

– Вот.

– На энтом самом закони, щас спутники запущають.

– Теперича, нам и не нада.

– А на кой они нам?!

– На кой хрен эти спутники…

– Небо, вон, как решато стало…

– Ливни, засуха. Наводнения. Землетрясения. Какая то цунама… слышал? – Ага.

– Ага, слышал, говорять баба ето такая.

– Цунама зовуть, ну дразнять може.

– Баба говорит, какая то у дяревни колдуить.

– Да слышал по брехунку. А чё это такое?

– А я почём знаю?

– Ды нет, это для науки. Хотя какая она эта наука?

– Говорят это наука – урожай будет хороший…

– Чё, будет лучше?

– Ды нуу?!!

– Ага.

– Надо жааа…

– Тады пушшай и баба ета и спутники и теготения.

– Урожай это дело.

– И табе и мяне, ха ра шоо.

Виппури.

Рассказ не ложь,

Рассказ намёк,

А присказки здесь,

– Ликбеза урок.

СОБЕСЕДОВАНИЕ

… Жил отважный капитан, посетил он много стран, и, влюблялся, не простой мальчуган.

Ну, видел ли ты хоть одного мужчину, совсем ещё не древнего, чтоб он отвернулся, увидев пред очами своими такую красоту, небесную почти…

И вот.

Причалил, мой знакомый капитан в нашем посёлке, бросил якорь. Утром, ещё все спят, а он, сухопутный теперь, плавал по нашим лесам, ножками, правда, с двумя своими подружками. Белые, красивые, а мы с ним уже сивые,– возраст, что поделаешь. И вот пришвартовался я к ним почти случайно, подальше от чайной, на лесной поляночке, где похмеляются ранние пташки, мужички, – не алкашики. А, мы, в горах, почти у скалы нашей известной, которую зовут Утюг.

Теперь с ним, капитаном, почти сваты. Традиции…

… Раньше так было – живут рядом соседи, у одних девочка, у других мальчик, мы – сваты. А там время покажет, может, и правда спаруются, понравятся и, вот те нате мой приятель. Пара созрела. А мы с капитаном не так. Мы серьёзно, у него две девочки, собачки, у меня мальчик, и зовут его Любчик. Он, правда, влюбчивый. Почти каждую такую девочку с хвостиком, готов принять в свои объятия и прислать сватов. Это ясно собачка она хоть мальчик, хоть и девочка, спрос один. А вот у людей… неет, всё сложнее.

Мы сидим на камешках и толкуем, а они тройка, не борзых, две белых и один почти серый, на расстоянии, что бы чего не вышло, чуть в сторонке. Ну ладно. А люди? Как у них. Мы этот вопрос опустили, а вот о братьях меньших поведаем.

… Но, что бы потихоньку, не травмируя его чувства, перейти на такую серьёзную не собачью тему, спросил.

– Ну, вот, товарищ капитан, сколько бы ты хотел иметь жён?

Он удивлённо вскинул Брежневские брови и спросил.

– А чего? И утих, как утонувший Титаник. Тогда, чтоб оправдать себя в невиновности такого вопроса, рассказал, как в журнале вычитал,– 500!

– Пятьсот жён, и триста детей – мальчиков, девочек не в счёт…у кого то, там, далеко, не у нас, в песках в пустыне, не такой уж сахарной, как эта Сахара. И смазал мягким глиссандо, обрадовал, расскажу сейчас тебе о моих знакомых, таам, штук двенадцать или даже пятнадцать…

– Вон. В Соколином. Сам видел. Он, капитан, успокоился. Сказал.

– Давай. Швартуемся. Интересно. Уговорил…

Тогда я совсем распетушился и добавил.

– Вон, сосед почти мой, на той стороне через речку живёт, да, правильно дразнят его Живот, ну живёт этот Живот, – куркуль. Разбогател, разбух в объёме, а что, улиток ловил, благо они не такие шустрые как он, далеко не убегали от него, а денежки прибежали…

Да, возил в Италию, раскрутился и, говорит, что был там, в сахарной пустыне, которая горше редьки эта сахароза, и вот разгуливал по крутым переулкам, и забрёл, очутился у самого подъезда могучего хана. У него говорят пятьсот жён.

– Ну, стою себе рассматриваю, будто что увижу через почти крепостные стены, полюбуюсь на его красавиц. Хоть одну высмотреть бы, глаза и душу порадовать.

– Глядь, подъезжает автобус, полный битком, без всяких там удобств. А тут мимо прошмыгнул какой то их человек, я у него и спросил, а что это, экскурсия? Он, помолчал, придавил пальцами губы, а я ему…

– Гля, да там одни женщины. И не совсем небесной красоты, не первой свежести. Как груша в моём саду. Скороспелка. Лежат, ветром сбитые, на земле в травке, красивые, хоть сразу пробуй. Радость желудку. Ан, нет. Она или клёванная птичками или уже сгнила нижняя её часть. Вот они эти. Кто они, новые претенденты на конкурс, как у нас,…красавиц. Тот, который их помощник, сказал, совсем понятно, что это приехали тёщи Хана, хотят посмотреть на своих дочерей, на их, совсем не райскую жизнь…

Он, капитан, мой, конечно собеседник, криво так усмехнулся и, бросил мне спасательный круг.

– Давай лучше про своих, у меня от любой песни про тёщу ненужные позывы, случаются, в самом неподходящем месте пребывания. Расскажи. Как это у нас в глухом, почти ауле десятки жён. Столько, на одного?

Если трёп…привяжу тебя к рее. Или на губу посажу, есть такое место, на корабле. Знаешь?

– Ну что такое якорный клюз ты слышал, учился, говоришь на судосборщика в ремесленном училище. Так вот это там в кроватке, где отдыхает якорная цепочка, но не золотая, как у крутых, помнишь, у Маяковского,…златая цепь на дубе том, так вот эта цепь хранится там, а рядом комнатка. Через стеночку, пятёрка сталь, чтоб не помешала спать приговорённому, так вот там, тебе сидеть. Грохот, как пневмо кувалда, которой рихтуют толстый металл. Бухтинки, вмятинки, прогибы на корпусе корабля от непредвиденных поцелуев как у Титаника. Договорились? Ну, тогда отчаливаем, в дальние неведомые дали хороших приключений. Теперь и этому рад. Пеенсия. Скука…А туут…

Петушиные трели

Китайский соловей.

……….. Так мы коллегиально решили назвать заголовок к такому серьёзному повествованию.

– Ну, так слушай, если у тебя скукота, – таможня, открывает ворота!

– Соколиное, ты же знаешь. В горах затерялось это поселение, то ли аул, толи село, а может шлюз, или рубка, на почти подлодке, рассказывал один сенс, что видел, как из под горы Бойко, выныривали, бабочки, похожие на тарелочки. Грохот жуткий, а потом туда как то прибыл этот почти контактёр, и, и ничего, тихо как в танке, на стоянке, в парке отдыха, в Орле видел.

– Ну, так вот, моя мастерская, керамическая была чуть ближе входных ворот на той горе, скалах, почти до неба. Иду себе, тишина, ни гугу, ничего плохого сказать не могу, спешу творить, а не хатку белить, хоть она облезлая и вид чуть старше выглядит и древнее меня самого. Справа речушка, блестит, струи шепчут, – радость бытия, а, а вот и они. Радость жизни, – зелёная лужайка, а таам, а там чудо невиданное. Курочки несушки. Цыплятки побегушки, и фазаны, гости званы, потом вот они курочки в штанах и шароварах на ногах, ну такие пушистые, как одуванчики с ореолом солнышка против света, если смотреть любоваться, тем более есть чему радоваться.

И вот, он, петух, Король, а не пастух, ходит глазами водит, а они горят, горят. Гребешок сияет маком красным, шпоры на ногах, как у кавалериста в Будёновских войсках. И, самое главное, – короли этого царства,– два павлина. Правда и ещё, какие то пташки как перепёлки, я таких, и не видел раньше. Все, конечно проходят и не уходят, смотрят, любуются. И я стою, почесал в бороде, чтоб не случиться беде…

… А и не виновата была борода, что случилась такая беда.

Немая сцена и тишина жуткая.

… Смертельный номер цирка на пленере, без страховки…

– Из – за кустика выбежала шустрым маршем курочка, но не ряба, а та, в красивых штанишках, пушистая и бежит без оглядки, бежит во все лопатки, ну, думаю, соскучилась бегом к своему почти памятнику, хозяину гарема, а, а он. Правда, как памятник стоит и улыбается, гребешок сияет, качается. От ветра, а не до, ветру собирается. Серёжки, – звёзды как на Спасской башне горят, сияют, курочек к нему приглашают.

А. Он. Дурень. Ноль. Сыт, или спит, а на неё не глядит, а чего тогда без дела стоит.

… Может чуть раньше пресытился, совершил уже тринадцатый подвиг Геракла.

А.

… Курочка мимо него и в кусты.

И. Её. Догнал.

Догнал и оседлал.

… Стыд и позор на всю Европу, кто так позорно прячет попу.

Петушок уже был на верху блаженства…

А хозяин пернатого царства, закрыл глаза и, пошёл неуверенным шагом в сторону, подальше от такого, никакого.

Все, кто наблюдал этот цирк, вздохнули, будто отдохнули, или уже они совершили и завершили это действо. А этот, петушишко,– китайской породы ещё и дал под дых, хозяйке. Стал гордо, красиво и, и, и закукарекал. Звонко. Громко. Победоносно. Знай, наших.

Все были тоже в восторге, но чувства обуяли разные. Я, было, засиял улыбкой, и засмеялся, как будто сам покорил вершину Эвереста. Другие зеваки кто хвалил, – дескать, мал да удал, а другие воздыхатели наблюдатели, чесали затылки и гундосили, дескать, стервец, чужих обслуживает.

А где же его лилипутихи – не доросли, – неедоросли, которые не дотянули до нужного размера…

Я похвалил, за что чуть не получил. Помирила всех хозяйка. Налетела сразу на меня, как кобчик, как коршун, как орлица, и экстерном спела Семёновну…

– Вот ты ржёщь, как конь ретивый, посмотри, козёл паршивый, без волос на башке, – сиивый. Ты трясёшь своею гривой, но не рвёшь узду, надеешься, на мзду…

… Потом утёрла лицо своим кулачком, будто смахивала назойливую муху. И продолжила, но уже почти по дружески.

– И, и, не молодец он,– хаам. Хамлюга. Перепортил всю куриную мою братию. А этот петух, боится его китайского, он, этот недоносок,– зашибёт.

Было. Видели – видео. Шустрый, злой. А мне от этого, какой покой…

– Вред. Куры мои испорчены.

– Я с дурру двадцать пожалел, но так же, как волк кобылу, когда оставил хвост, да гриву.

– Так и этот. Певец твой задристанный, перепортил моих курочек..…

– А, а что они девочки, курочки твои, девственницы были?

– Ппошёл, хулиган. А ещё говорят ты художник. Показать тебе, яйца?!

– Нет, не надо, они мне ещё самому пригодяцца,

– Да нет, смотри, и показала мне кукиш, потом согнула мизинец, получилось две, потом на второй, сунула торжественно мне под нос и спела, выдала…

– Рули рули, на тебе четыре дули…

Улыбнулась криво, и продолжала.

– Вот такие яйца, несут, приносят мне эти мои. Настоящие куры. А этот, гад. Паразит. Вот его племя, какая теперь у меня глазунья. А на пасху что я понесу святить?! Гороох, да, как горох, а не куриные яйца, красить и показывать людям такое стыдно.

Зрители этого цирка медленно нехотя стали расходиться, а я успел только сказать ей, что поёт он славно. Голосок, ну прямо райский. А поведение, ну что ж на то он и петух. Она ещё бросила в него какой – то веточкой, но он всё равно двигался, царской походкой около своего, как он считал, совсем своего гарема. Остальные пташки птички, которые совсем невелички, занимались своим делом. Щипали травку, лапками гребли, что – то выискивая.

Да, петух, тот вроде бы хозяин стаи куриной, пенсионер, тоже своими большими,– верхние два шипа, грозно размахивал, находил, наверное, зёрнышко или что другое съестное, призывно звал. Ко – ко – ко, не ходите далеко, и подбегала пеструшка, клевала угощение своего вожака и хозяина. Но опять осечка, появился, не запылился, петушок, совсем не золотой гребешок и не масляна головушка, и, и снова корова. Петух, бывший хозяин и муж, не поевши груш, уходил, постыдно оставил своему сопернику, без спору и драки, и вершки и корешки.

Бабка негодовала, а мы, зеваки, дали ходу пароходу, и подняли паруса. А то и нам достанется, и ничего не останется, хорошего, от такой, бабы злой…

*

… А годы летят, наши годы как птицы, летят, но пролетело всего три дня. Цирк повторился. Но по другому сценарию, другой программе. Улетели и птицы, улетел и петушок, не золотой гребешок. Хозяйка райского сада с дивными птахами сидела на большом камне, кусок скалы, и голова её висела безжизненно, как будто она не держалась на шее не совсем ещё древней хозяйки. Потом вдруг резко поднимала её и таращилась в небо. Иногда взмахивала веником, каким то, из веток с мелкими листочками и длинными колючками.

… – Яа, ваам. Я вам дам. Иш, разлетались тут.

– Тунеядцы.

– Прожоры.

– Мало вам одной курицы, подавайте по одной курице, с каждой улицы?! Сволочи. Гады. Тунеядцы. Берите яйца. Высиживайте, растите, жрите! Так неет, готовенькое им хочется.

– Кыш, клятые и, и снова голова кувыркалась почти до колен.

Но сам, петух не уходил далеко, и… смотрю, выполнил весь, всю прелюдию своих петушиных обязанностей, находил зёрнышко. Угощал быстро другую хохлатку, бил крылом и лапой по крылышку, ну выполнил полный сценарий и прелюдию, до того момента, потом кругами танцевал около пеструшки и с чувством и старанием выполнял заключительный акт, после которого тоже ходил, петушился. Бил крылом и становился в позу генерала на параде.

– А что?!

Дело сделано.

*

Стоп кадр.

*

А, другая…

Курочка стояла, после того, чуть подальше, будто выглядывала. Искала кого. Головкой крутила во все стороны.

Нет.

Тишина.

И,

Курочка вдруг запела…

– Где ты, где ты, где тыы,

– Друг любимый мооой,

– Буду до рассвета я,

– Встречи ждать с тобооой.

… Оглянулась. Неет. Нет, того малого, но такого певучего, и, удалого…поплелась на свой насест в курятник, хотя солнышко ещё светило и радовало, но не её…

Нееет. Нет того желанного долгожданного, боевого голосистого как соловей райский, китайский…

– Нету, нет, и теперь не будет.

… Пожилые люди знают, было такое, почти у всех,– когда курица начинает кукарекать по петушиному, ну песни петь. Тогда, такую, её сажали в бочку с водой, это говорили к несчастью, и если она продолжала солировать, испражняться такими меццо сопрано, её ждала кастрюля для супа, нет, лапши, лапша с курицей. История умалчивает об этой курице, которая обрадовала всех жителей улицы. И вот говорят только, что вечером раньше всех она уходит в курятник. А в голове у неё,… только…былое и думы.

Но беда, как всегда, пришла и ушла – нежданно, негаданно.

Лапша с петушком, голосистым и смелым, почти теперь героем, приготовила сама бабка. Прошло три дня. И тогда бабуля, запела, но не одна…

– Я жалею…

– Я зову…

– И плачу.

… Пропели хором, со слезами на глазах, все курочки, вспоминая свои прошлые встречи с тем голосистым и весёлым, почти Муслимом – певцом мирового уровня и, настоящим мужчиной.

… А хозяйка, теперь уже, без того ненавистного, тот, который донимал своими яйцами, голубиными, своих невест.

А сейчас уже его нет. И, не шиза посетила хозяйку и меня, который честно не коптил мозги капитану, трагедия более грустная, чем у Дездемоны. А художник, хоть и не портретист, но понял, увидел грусть на её лице, бабули, хозяйки бывшего петушка и фигура – постаревшая, согнувшаяся за три дня, говорила, что пережила.

– А она, теперь, нашла, подругу, – меня, и, рассказала, только ни кому. Молчёк. Ни гугу, а то попадёшь на каторгу. Ну, дурка, звали величали, где лечат такие вывихи и трёп.

– А вот, товарищ капитан, дело было как. Да, вот так.

Это, прямая речь не помутневшего, пока ещё, разума…Хозяйки и художника, по горшкам.

– Осерчала я, на этого соколика, петушка китайского, соседи смехом замучили. Какие яйца у вас с дедом?! Шумят назойливые соседи. Как ты их продаёшь на рыночке, у конечной остановки автобуса. Золото дают тебе за эту мелочь поганую…

– Выдаёшь за перепелиные, лечить глаза?!

– Плюнула я на его песнопения, хотя самой иногда нравился его голосок, как и тебе. Взяла и сварила. Благо сосед болел, лёгкими, и желудком мучился, я приготовила лапшу и отдала. Сама не смогла глодать его косточки, хватит, при жизни грызла сама его кости, ругала, бесилась, мать их так, эти яйца. Он не свинка мясная, худенький был, стройный. А сосед, ему полезно, пусть поправляется, а сама сидела дома … жалкуую. И вот утром пустила своих пеструшек, а он, кобчик, или коршун, но большой, как орёл, мигом вниз, хватил курицу и был таков.

– Даааа, вот это беда.

– И я вспомнила, было такое, и орлы кружили и кобчики воровать пробовали, а он, этот малыш голосистый налетал на них ясным соколом. И даже было, подранки, еле улетали, кособочили, он им крылья драл шпорами, как то умел быстро давать отпор. А петух, тот, большой, но слабак, когда не курица под ним, только горланил и убегал, как все куры и другие красавицы, от коршунов.

– Но этот, шустрый, тихо молча, умудрялся отбиваться, да так быстро, курам не на смех – спасал. А на кур садился, – мягко, но на этих коршунов, кобчиков и даже орлят, большие не бывали, стыдно, наверное, так вот мой герой как – то встречал их уже почти на земле, виидел. Мог видеть, когда они штопором шли на курочек… и… снизу когтишшами и шпорами, как сабля, были такие. Как врежет…и,… и, драл, так быстро – быстро, как велосипедистки молотят педалями у самого судейского сборища. Улетали, хищники подранками. А теперь вот уже и курицу унесли. Вот и плачу, жалко и петушка и курицу. Надо же – охоотник, защиита, была моим красавицам. А сейчас я не могу сидеть, – стою, устаю и горюю. Жаалко. А в небо таращить глаза неет, – болят мои гляделки……….

– Я сидел рядом и решил её хоть задним числом, но похвалить того малого, героя удалого и рассказал.

– Я, в войну был мал, но помню, как воевали наши не маленькие, но совсем юные девушки, ну совсем девчёнки. Их быстро, очень быстро обучали, летать и воевать. Ну, вояки не вояки, а вот такое было, сам видел.

– В небе два самолёта. Тучки небесные вечные странники, тоже помощники, – свои своим…

… И вот кукурузник и мессер в небе. Как они встретились на такой небесной дорожке и, при таких тучках, белые большие. И как она очутилась рядом мы и не поняли, только услышали стрельбу, немец пошёл вниз, и тишина. Так потом прибежали, а было недалеко от линии фронта. Самолёт целенький, и не горел. И лётчик, кажется, что заснул. Чудесаа…

– Потом рассказали, военные. Она девушка, на кукурузнике, попала в него со своих стрелялок. Он немец, был ранен, дал резко в низ, а она его и лупонула. Ей потом героя дали, а их самолётом, трофейным, наши давали тоже немцам прикурить. Вот, дорогая так и твой петушок, стрелял в коршунов и молодых орлят, ух и шпоры и реакция. Вот такие брат дела. Мал да удал.

***

… Капитан сидел на большом камне. Смотрел на горы, скалы. И сам часто видел, как эти красавцы, в небе кружат, орлууют, но не верил, что они воруют.

– Правда, и у нас в посёлке тоже, говорят,– что кур доят, ой, прости, опечатка в моей голове, кур уносят. Гуся даже унесли. Вот. Я не верил, большие, очень большие, правда, орланы. Надо же.

– Хороша брехенька, да здоровенька…

Сказал капитан вдруг с украинским колоритом и добавил.

– Думаю, правда. Такое не придумаешь.

– Бываает.

– Надо же.

Потом капитан помолчал, почесал затылок, посмотрел мимо меня в сторону, на горы, далеко, далеко…

И, выдал.

… – Военные говорят так,

– Вот, эта маленькая игрушка, в гранате,– запал. А в этой, которая побольше, покрупнее, размером, какой взрыв. А?

– Вот и твой рассказ,– не запал, а в душу запал.

– Точно,– ликбез, в душу залез.

– Вошёл. Остался там.

– Жаль боевого, защитника весёлого.

*

– А, бедная старушка, потеряла покой и сон.

Чужой гарем

Сидим.

Думаем с капитаном.

Как

Назвать это творение, совсем не стихотворение.

…….. Узурпатор.

Соседский гарем.

Один петух на два курятника…

– Вот, товарищ капитан, я тебя дождался, как увидел я тебя, и не растерялся, какое подойдёт в заголовок, назвать этот рассказ, решил, – всее, и будет правильно, все они по теме.

– 4 названия, рассказ только один. Ну, так вышло, что попишешь, и не скажешь,… что курам на смех, а тут не до смеха.

– Ну, ты выдал угля и крупного и много.

– Неет, это не про тебя.

– У меня на корабле был шахтёр. Так, когда припекало, он отбрыкивался, говорил, ух, ты даёшь капитан, как мы в шахте, даёшь угля, хоть мелкого, но дофига. Там морская терминология. Понимаешь.

– Вот смотри, сидим, гладим своих собачек, и такой ты мне выдал СКЕТЧ и расширил понятие этого жанра.

– У тебя не только коротко шутливо, как положено, и написано в словарях, учебниках, забавно, так ещё и трагедия, это новый жанр, открытая эстрада, а сколько слушателей,– горы, полянка и наши собачки. А бабке трагедия. Вспомни, ты говорил как этот коршун или орлёнок схватил кричавшего, …опасно ребята, кукарекал и вдарил шпорами, под бока, но не коня, этого хычника. И, ещё, петушок, тот китайский, знал наверняка, – дзюдо. И, видимо, полосонул шпорами своими как турецкой саблей.

И, и тогда сокол, ясные очи, уронил петушка, а сам боком, боком, перескоком, трясся весь, чуть не долетел, но докувыркался, таким макаром до земли, но потом улетел, поотом, кровью заливаясь, – трудно, медленно, видно петушок полосанул своим инструментом…

– Вот это герой. Дааа…

*

……….. Дед, художник пошёл дальше, а капитан, повёл своих белочек собачьей породы до дому до хаты…

… Я, тогда, сытый,– горечью утраты, рассказом соседки, ушёл в свою мастерскую.

*

… Был уже вечер. Когда отправлялся последний автобус. Соседка, которая была около своего дома, стояла и вполголоса, тихонько, до третьего перекрёстка…слышалось, беседовала со своим петухом. А он шёл, твёрдым шагом Хана, шёл, почему то от соседнего курятника. Это всё понятно, по её, соседки, речитативу – грозному и справедливому.

Так было, у неё, в молодости, да и потом, в зрелые годы, встречала своего переподвыпившего мужа, который еле переставлял ноги, чтоб переступить пороги, водопада, так ему казалось, виделось. Почти Ниагары…

– Дошёл до ступенек, а дальше,– отказало сцепление его ног, с землёй, дальше,– почти Эльбрус,…а силы не дают ему шанса подняться во двор, который был теперь крепостью неприступной.

– Вот ещё один. Ругалась она. И выдала.

– Смотри, сосед, на этих уродов.

– Каких удодов?

– Ты что не слышишь?! Вишь. Петух?!

– Нет, не удод.

– Он, удод, хоть гадит в руки, тому, кто в гнездо к нему суёт свои загребущие, и всё. Больше не полезет никогда, такая, почти смертельная смердящая защита, от всех кто протянет, лезет загребущими к его птенцам в гнезде, знаешь эту науку?

– Здесь про петуха разговор…

– Спрашиваю у петуха.

– Где был, где, говорю, где шлялся?

– А чёо? Вон курятник соседей. Обслуживает теех, соседских, а и своих, не обижает, и, когда только успевает. Но, гля, боевой, громило. Красавеец.

– Ну да ладно, свои, родные, законные,– не возражают.

– Так он, козёл безрогий,

– Смотри, проводил чужих,

– Ушли на насест, в свой курятник, и, и тогда, ну смотри, идёт к себе домой. А, куры не дуры, – своё дело знают. Сели, сели, посидели, дремлют. Но, но он, стерва, смотри чё, щас будет.

– Цирк.

– Позоор!

– Я не понял, что он может ещё сделать, когда уже у них по расписанию, дремотаа, и спать охотааа. Какие теперь подвиги. Петух да петух. Какой позор от петуха.

– На то они и женщины, что бы придираться, как бывают милиционеры, к столбу может, если надо прицепиться с обвинениями…

– Дудки, голь на выдумки хитра.

Выдала бабуля своё резюме.

– Ну а петух, который преступник,

– Подошёл к забору, потом поближе, там такая почти терраска, где им устроили проходную, заглянул туда. Подглядывает, что ли, правда, чудно, не по – птичьи такие действия. Потом что – то тихо выдал,

– Ко ко ко, выходите, я не далекооо.

– Звук непонятный, а, а потом, стервец, начал, начал кукарекать, и, это, когда его пеструшки уже смотрели и видели не первые сны.

– Стоял, грёб землю, своими когтями,– граблями железными. Стоял, кукарекал, но отрывисто. Как пьяный мужик, видимо и матерные курвинные слова говорил по – своему.

– Во, смотри, зовёт. Что б его встречали. Свинья, а не петух. Узурпатор, хвашист.

– И.

– И свершилось необъяснимое…

– Выышла!

– Смотри, смотри, видишь?! Вышла…

– Дура и есть дурра. Да что, как и мы бабы. Все одним миром мазаны.

*

– Кукарекал, кукарекал, вышла курочка, но не на реку, – вышла, из спящего уже курятника со всеми жителями этого дворца, встречать гуляку молодца. Отбой по куриным законам, да ещё и с чужими, не своими, – курвами!

– И такой цирк всегда.

– И, каждый Божий день. Прогуляет, хамло, и ещё его встречай…

– Как же,– хозяин пришёл.

– У кого только он постигал эту вредную науку.

– Узурпатор. Клятый…

– Воот. Сосед.

– А ты тоже домой едешь последним автобусом. Жена хоть ждёт. А то вооон, что творят ваши наглые братья меньшие…

Капитан, капитан улыбнитесь.

… Долог день до вечера, когда делать нечего, а мы с тобой слушаем, слышим и верим, не верим, уж очень похоже на братьев старших. Какие – то курочки петушки,– учат – мучат или передразнивают нас. В детстве часто взрослые пели такие песни, когда будете потом путешествовать на поезде, смотрите в оба, на станциях и пересадках, там иногда милиция в рупор передают, громко так…

– Товарищи пассажиры, вы приехали на станцию Петушки,– берегите карманы и мешки…

Вот это Петушки.

– А что, тогда так было, чемоданы, почти рундуки,– братья сундуков, и мешки. Сейчас не тоо.

… – Но это было, тогда, а вот такого, с петушиной верностью не было.

– Не слышал я, сказал капитан.

– Чудесаа.

***

… Мы часто встречались, почти случайно на тех поляночках, в горах, где мой почти волкодав, не доросший и на половину, но чуял след и даже спугивал, было дело, зайцев, которые прятались поближе к нашим огородам. Видимо их манила уже не та любовь к ближнему, как у того, петухамского отродья.

– Неет, ээтот зайчик прибегайчик, любит свои конфеты мятные – эту, нашу, домашнюю морковку. Не то, что у нас сейчас… Мятные без мяты – одни химикаты…

… Но вот насчёт любви и ревности с курицы спрос – открытый вопрос, как в народе говорят, куриные мозги. Не скажет и пример не покажет. Она всегда верная своему, хоть какому, но петуху.

… А вот, ещё, – опять двадцать пять,…про любовь.

Ну и умора.

У них ревность не порок, но всё – таки урок.

Внутренняя песня любви

Живёт у нас в посёлке на улице Горького, совсем не сладкой жизнью, Тамара, ну, почти…вот такая.

… В глубокой теснине Дарьяла,

Где роется Терек во мгле,

Старинная башня стояла

Чернея на чёрной скале.

В той башне высокой и тесной,

Царица Тамара жила.

Прекрасна, как Ангел Небесный,

Как демон, коварна и зла…

… Царица Тамара жила. А наша, её тёзка, жила и почти жива, в своём доме, не башня, но места хватало. Муж, правда, не евнух, как у её тёзки, и не охранял свою теперь уже совсем не такую небесную красоту, не стал её охранять,– удрал на старости лет к другой старушечке, – у неё морщин присутствовало постоянно мееньше, на лице, на целых тринадцать распаханных временем и трудом – чертополосиц, – красотааа.

И вот они, не венчанные, так, пришёл и не ушёл. Остался, там, у неё милуются, а она, не вдова, ещё жива и жила пока – здесь. В своём не замке тереме,– доме.

… Теперь про любовь, скорее ревность, и не Тамары. Она уже в обед не помнит, чем утром наполнила свой желудок и вообще нужно ли ей это. А про любовь и про измену все говорят, до самой кончины, – жизненной эпопеи, рассказала мне.

И, вот, её словеса, про любовь.

*

… Жили, поживали у неё, почти в райских водах, почти Рейна – бассейна, метр на полтора, но с водой, любящая пара.

Тесть мой, её сосед, звал, величал их внутрии. Вот оттуда и заголовок, скороспелый. Так эти милые любящие нутрии всё – таки, всегда тихо, мирно, ворковали между собой. Ссор их никто не видел и не ведал.

И, вот однажды.

Тамара услышала шум, потом визг и ещё хуже почти плач как маленького ребёнка, у которого отняли от маминой грудки – кормушки. Непорядок, подумала Тамара, которая наша, не Кавказская. Вышла. Села. Посидела, и чуть сама не пропела, – оторопела. Муж ёйный, этот хорёк, красавицы, нутрии, сидел в воде, которая плескалась не только по бороде, и пытался выйти из мокрой купели, на брег и не песчаный и не пустой. Царапал коготками, по лесенке и получалось смешно. Но не ему, – колыхались волны, хоть и не девятый вал, но он дрожал, а нос фыркал тоже брызгами. Он замёрз, но не примёрз, морозы были небольшие по утрам, а он дрожал. Тамара хоть и древняя, не всё слышит и почти не видит, узрела таки, что невеста, нет, жена, эта внутрешняя, кусает, кусает,– на верх не пускает. И он, бедный дрожит, а, по ступенькам, не бежит. Нет, ни шагу, вперёд, но как в пенсне поётся, люблю, только первая шагу не сделаю… и он, шаг не сделает. Никак. А что. А как. Да никак…

Тамара, конечно, никогда не изучала науку о жизни и поведении животных, тем более, таких, временных жильцов, будущих, теперь, пока плавающих шашлыков. И, теперь уже, не всё помнит, что было вчера. Но записала в свою черепную коробочку этот, для науки, ценный случай.

Теперь рассказывает.

– Вот, знаешь, что это такое деется, и на кого надеяться. Мне привезли и, почти даром вручили этого хорька, как она величала этого. А он, оказался не он, а она. Да ещё и молодая, совсем юная и красивая, своей статью, почти родная сестра кавказской красавицы. Но. Пузатенькая. Спраавная, шашлык, или котлеты будут ещё красивее.

Тут Тамара рассмеялась, рассказала секрет, тайну её самца, который был уже готов к праздничному столу, когда приедут внуки. Но, он этот старик, хомяк, нет, таки внутрийский. Она так его дразнила, когда серчала.

– Ты знаешь, он стал ухаживать за этой молодухой, новоиспечённой, пока ещё не испечённой, в печке, или, ещё, не, на, шампуре, молодой невесте. Он с ней играался, ныряял, потом, почти, обнявшись, как медведь и охотник в рукопашную, ну, миловались. Это Тамара точно установила. Научно обосновала, хотя в рассказе всё путала начало истории влюблённых и конец, не кончину, пока ещё. А конец был ему не сразу.

Потом рассказала, почему она его, своего законного, морила холодом. Это уже наука, достойная внимания академика, биолога.

… Дело в том, что они эти внутренние жители ведут такой образ и уклад жизненный, НЕ ТААК, как люди…– где живу, там и сорю. А у них, этих мокрых, закон. Где живу, там не хожу. Ну, это,– до ветру, хотя таам и не бывает ветра. И вот, этот закон чуть не угробил, этого влюблённого менжнуна перестарелого.

… Чем дело закончилось, я так и не узнал. Как она выясняла, что законная ейная жена ревновала, и, каак, она, Тамара, не царица Кавказа, это установила, но факт был почти на лицо.

А, она, хозяйка, красавицу, увела,… не на сковородку, неет, вес мал, – в другой бассейн, почти ведро, – не бассейн со всеми удобствами на суше, как принято…у них. Оказалась теперь, молодуха в ведре. Вода, одна вода, кругом вода, а ей бедняге, и не туда и не сюда.

Так они потом мирно и тихо дожили до праздника.

Каждый в своём райском уютном уголке, без ссоры и драки…

Потоом.

Оох, какое это потом…

Приехали все родственники, правда не много, и, праздник, – смех, шутки. Радость.*

… Встречали, с хозяевами, детьми и внуками за одним столом.

…Было так шумно и весело.

Молодуха, плескалась, одна в большом, бассейне.

… И плыли они теперь по жизни все, каждый в своей лодке.

Кто на шампурах

… А кто в сковородке.

Точно, как прописано судьбой.

Песня удода

Не суй свой рог за чужой порог

После такого, такой встречи, пришли воспоминания.

***

Я лез в гнездо с птенцами.

И.

Вдруг…

Огонь.

Горячая рука.

Старое заброшенное, забытое, имение помещика, а вокруг, на этой песчаной Арабатской стрелке пески, пески, а таам, вода, цепочка прудов, хоть и небольших.

Птицы щебечут и это среди такой пустыни, и, совсем недалеко море.

Сказка, ну почти рай. Вот в этом райском месте жили и здравствовали удоды. Редкостные.

Ох.

Ух!

И.

Как же они любили и оберегали своих птенцов…….

*

Наша внучка напоминала мне эту красивую, редкостную, необыкновенно нарядную птицу, которую запомнил с детства, на всю жизнь.

Ею можно было любоваться всегда. На головке сиял радугой, сказочный веер. Да и сама она, чудо, которое нельзя сравнить ни с кем. При встрече с ней сердце радовалось, душа пела, и тогда весь день ходил с праздничным настроением.

А теперь.

До сих пор искорка радости этой чудо птицы, уносит в детство, светлое и счастливое.

А чуть позже

… Внучка.

Была она тогда совсем маленькая. Мне её вручали для присмотра, бабушка, после ужина занималась кухней, а внучка находилась в своём загоне, как мы называли её ипподром на колёсиках, где и пыталась ходить, и как мы шутили,– ипподром для скачек, – её манеж. Она никак не хотела просто сидеть или стоять. Ещё и не очень крепко держали её ноги, и она садилась, потом пыталась встать и двигаться, бегать, как мы шутливо её поддразнивали, хотя и не понимала наших шуток. Для меня была трудная задача отвлекать, развлечь её, чтоб не плакала и не просилась на руки бабушке. Мама её на работе и вот нужно было чем – то занять. Работы мои, которые висели на стенах в рамах, гуашью написаны, акварелью, пастель. И просто рисунки на детскую тему, сказки, хоть и выставочные она ещё никак не воспринимала, но выход, я нашёл. Брал балалайку и выдавал свой не очень богатый и ценный репертуар, на таком инструменте. Ей нравилось такое почти терпимое, она держалась за деревянные стойки и перильца. Молча, смотрела и не капризничала, не тянула ручки к бабушке.

Репертуар был не бесконечный, а повтор она уже не воспринимала, начинала хныкать.

Понимаает…

Дилемма.

Нет.

Нужно другое.

Я брал гитару и выдавал уже другие мелодии, и чуть поинтереснее, репертуар. Но и он, быстро её утомлял. Да, это был не высший класс…концертной импровизации.

И.

Опять нужно было менять, далеко не высший класс, исполнение…и я менял. Теперь гармошка. И снова, – недолго она терпела и дышала чувствами, которые выдавала гармонь.

… Потом.

Она слушала и воспринимала его больше, потому что там были и кантилена и дольче, это в заключение звучал аккордеон.

… И точка. Бабушка, уже скоро освободится от своих дел, а она, внучка хочет ещё что – ни будь новое. Ох, внученька, у меня ещё есть инструмент, вспомнил. Достал, раскрыл коробочку, а, а там…губная гармошка, фирмы Хохнер.

… Теперь это ей нравилось больше всего, нежное звучание, на которой исполнял Сулико, и краковяк и Марианну, уже многое, что звучит в мажоре прилично. Внучка слушала, не требовала никого и ничего, не шумела, не капризничала и не возражала, хотя аплодисментов и браво я от неё ещё не услышал, но был рад, что мои опусы и потуги музыкальные не проходят мимо её сознания и слуха.

*

… Воспоминания, ах эти воспоминания.

Теперь самое для меня загадочное этой, ещё совсем не умеющей стоять на своих ножках, её понимание моих любимых мелодий. Она уже перебирала, и то, что ей не хотелось слушать, сразу начинала возражать.

Конечно, не пела мне шутку музыкантов,…до- ре- ми- до- ре- до. Но выражала своё нетерпение просто, – капризничала и ручками трясла свой манеж, – негодование. И тогда понимал, – плохо исполняю или композитор ей не угодил, в её, уже тонких понятиях, какая должна быть мелодия…

… И вот пошла теперь мелодия этой песни.

… На закате ходит парень,

Возле дома моего…

На аккордеоне она не волновала так, и меня и внучку, а вот на гармошке…

Композитор Захаров, дал такое вступление, переборы, пальцовка, сложная техника, и, конечно задушевная, берущая за сердце мелодия.

… И.

Мастерство, к которому я шёл долгие годы.

… Но.

Потом.

Пришла большая беда.

… Война.

Этот огонь унёс своим пламенем, радость мирной жизни, и мы больше не слышали эти чарующие звуки.

… До войны мне было четыре года, и наш,– чудо инструмент.

… Патефон…

Унесло.

Ушло.

Унесло грозой войны.

… Патефон.

Эти мелодии, давали нам тогда счастливым довоенным, мы были вместе – Мама, Папа и мы с братом.

Вот и осталось в памяти воспоминание,– гимн, искорка, тех тёплых дней.

Всё это было есть и остаётся во мне а, гармонь выдавала то, что казалось, было утеряно навсегда, – свет радости.

Отец погиб, но солнышко светило, мелодия осталась, и жила во мне, внучка это чуяла своими тонкими фибрами души.

Она, это понимала с первых дней своего пребывания на этой Земле…и только русская гармонь, так помогала, чувствовать тонкости переживаний души и сердца.

*

Мои, потуги и воспоминания как я дальше развивал свой слух, о котором говорили что он абсолютный.

… В ремесленном училище, где очутился по воле судьбы, вечерами в общежитии, а нас было тридцать гавриков со всего Крыма и Кубани. И, вот, вечерами, когда уже никого не было кроме вахтёра, дежурного у входной двери, занимались, совсем другим делом,– отливали свинчатки, делали финки с наборными рукоятками, а в кружке морского моделирования,– строили модели кораблей.

Но было ещё одно, которое нравилось всем, даже тем у кого медведь топтался на ушах… – музицировали… играли, дрынькали на балалайке, была и мандолина, долбали палочками барабаны, и, конечно самый главный инструмент – гитара. Каждому своё. И вот гитара, три человека держали её и самого исполнителя, а один держался за гриф, пытался его гнуть и помахивать хоть и еле заметно, и вот. И вот волшебные звуки почти гавайской гитары, да и песня такая сердешная…Гибель Титаника.

… Это был фурор, взрыв чувств в наших сердцах и от радости оно, сердечко, улетало в неведомые края, а мы потом в восторге хвалили исполнителя и, конечно мучителей, которые выполняли движения с бедным грифом гитары, исполняли, и получалось только когда, будущие кораблестроители, входили в роль питона, который удушает свою жертву, косулю, свой обед, и она так трудно прощается с жизнью.

… Правда, не все этого хотели, но получалось иногда и так.

*

Ох, дайте в руки мне гармонь,

Чтоб сыграть страданье,

Парень девушку домой,

Провожал с гулянья…

И.

Эта

Песня,

Звучит славно.

Поют её сейчас.

Достаёт до сердечка.

Но там сложные и шустрые переборы пальчиками, которыми нужно ещё было отрабатывать технику и заставить эти самые пальцы, шустро бегать по кнопочкам и не промахнуться, попасть в нужное время … не перепутать место пребывания этих неуловимых кнопочек.

Гармонь моя, теперь хранится, как то самое, Око Всевидящее.

Своими руками разрешается гладить и обнимать её, только с моего разрешения. Она, раньше принадлежала другому человеку, и, слава Богу, это был мой брат. Он уже трудился на заводе и жил там, в общежитии, при заводе.

Первая получка, праздник.

И…

Ознаменовал такое событие как он и все его коллеги, – судосборщики корпусники третьего разряда. Обмыть, конечно, гармошку. Почти куча денег, а тут…

Приехал на праздники, каникулы, к нам в деревушку,– Красный пахарь величали это селение, а там толока, рядом с клубом, лужайка. Веселье. Играли в третий лишний, в ручеёк, потом расселись на лавках в клубе и пели, танцевали. Ах, эти девчёнки, конечно и, Королиха, красавица и певунья поёт, уши в растопырку, у всех, как он говорил, и, рядом гармонист,– Ванька Герасименко. Он уже и вальс и польку, и карапет мог выдавать, танцевали уже, угадывали что он выдавал, хоть и не задавался и не задирал нос… Счастливчик, такая дивчина рядом, даже за ручку разрешает ему до свидания делать.

Ну, подумал братик мой, покажу я вам, как нужно играть на гармошке. …Эта гармошечка, как он её ласково гладил своими словесами, проживала на его тумбочке уже целый месяц. Он, как сам хвалился, хорошо пиликал, и частушки и некоторые песни. Но только меха не давали покоя, то растягивал как пружину, паровозную, со всей дури, то забывал вообще про этот самый мех. И звук уходил, усыпал мертвецким сном. Потом следующий этап…– воссоединение Украины с Россией. Не получилось. Отдельно, то левой то правой, не получается вместе, всё хорошо, но тогда одна рука играет, а вторая засыпает. Потом начинает с голосов, а потом и басы в работу запускать. Дудки. Не идёт. Всегда одна рука не слушается. Ребята приморили его советами. Дескать, ты её не обмывал, нужно покрепче обмыть да с хорошей закуской в заводской столовке, только не в рыбный день, по четвергам такое было. А это не всем хотелось. И, послушался, устроил. Обмыли и морды побили, но не ему, а так сила привычки и обычаям, стенка на стенку, такое тоже было. Или как раньше говорили, какая это свадьба, если никого не отметелили…

Всё сделали как хотели. Ещё месяц пролетел, а гармонь моя гармонь золотые планки, ну а девушку домой…не провожал с гулянки…

Не смогли и не помогли хорошие обмывалки,– руки не ладили, хотя одним пальчиком раздельно он уже бодро шевелил. Даже угадывали слушатели мелодию песни или танца…..

Вот тогда мой братик и подарил мне эту гармонь. И, всё это вместе проявилось в моей памяти. Внучка, гармонь и, конечно сказочная птица умница, и учитель…

– Ну а это было чуть раньше. На Арабатке…

Воот. Он. Удод. Как Федот – да не тот…

Разобрать его мелодию, оказалось труднее, чем найти гнездо и услышать песню. Услышал и…

Растерялся…

…Старшие ребята, которые с таким трудом довели в заброшенную усадьбу ушедшего помещика, в его дебри…он к, к прабабушкам, а меня привели к гнёздышку.

Стояли и смеялись, хотя смотрели на его, красивого удода. Но мелодия этой песни меня испугала, разве это птица?

Песни, трели мы уже знали, и вот даже редкостную Уира – Пуру пришлось услышать и записать только одному счастливчику. Да это мелодия, это чудо, о котором слова бесцветны,– это нужно слышать. Но только соловушка немного может с ним сравниться…

И

Тогда ребята, положили пальцы на свои говорилки,– губы, дескать тихо, не шуми, испугаешь.

Шептали, показывали рукой, иди, туда…тихо, тихо… подойди поближе, не спугни, оох, песня будет. Смотри, воон, таам, гнездо, и нужно погладить птенцов…

Уух…

Буудет…

Каак!

Ккак, а, хороша.

Дома жрать неделю не будешь. Но вспомнишь. И галушки со сметаной не захочется. Вооо! Я, и мелодия моя… мелодия, трели услышишь…Оценишь.

… Ой, смотри, сидит сам красавец удод. Строит из себя раненого. Уводит от гнезда наглых охотников, на их птенцов. А, всё равно, глянь какая корона на голове. Раадуга.

И

Случилось…

Получилось…

Ой, рука горит. Горячооо

Тёплое хорошее, чудное…

… Дальше мой компьютер заклинило. Посмотрите. Нет, в него. КОМ. Там на всё есть ответ. Тогда мне этого не говорили. Да и таких аппаратов не было.

Но были цветные телевизоры…

– На экран приставляли цветную плёнку и половина верхняя голубая, а нижняя часть экрана зелёная. Травка и небо. А на экране другое было, но иногда совпадало. И все хвалились. У меня цветной. А туут.

Корона Удода. Раадуга. Сказка.

… Дальше описать прикол с защитой почти Скунса….. сказочное оперение, и корону, китайский веер правительницы из редкой красоты шёлка…

И.

А.

Тут такое.

– Ху- пуп -у – пп – шшш… пел удод,

Ну что за мелодия..…

– А пацаны вручили чудо, прямо в руки…Горяченькое…

…….. Вот сказанию конец, кто не понял молодец.

Глава

8

Встречи с ненаглядными

Вепрь

Ну вот. Сегодня пятое августа. Ещё каникулы, но самое главное – я жив!

Да. Я жив.

Но всё могло быть иначе.

Месяц студенческих каникул пролетел незаметно. Ещё быстрее прошло время дома у мамы. Писал этюды, пил вино домашнее «Изабелла». Ходил с мамой в гости к её подруге, очень уж хотелось ей обженить сына. Столько лет, а он холостой. И были свои радужные думы: женится на кубанской дивчине, потом приедет и будут жить здесь у них, у родителей, все вместе.

Так хотели и мыслили все многочисленные родственники с отчимом…

Но судьба-индейка распорядилась по-своему. А всё потому, что он любил путешествовать, и его снова тянуло на Кавказ.

И вот сегодня его опять, как бычка-годовичка, на верёвке повели сватать девушку-красу. Он и не взбрыкивал особенно, потому что сама идея ему нравилась, и тем более процесс знакомства проходил «нечаянно», так, шли мимо, решили зайти.

Те, прошлые походы не дали желаемого результата, несостоявшиеся невесты, ушли в прошлое, и мама решилась на Н.З.

У неё, на самый последний случай, была припасена молодая, красивая, ни разу не бывавшая замужем молодица. А, по чистосердечному признанию моей мамы, была ещё и ласковая. И, последний аргумент, против которого всё ничто: она начальник цеха, где работала мама.

Зашли, как всегда, «нечаянно», поговорили, пошутили. Попили «Изабеллу» – чуть больше трёх литров на трёх. Всё было хорошо. Ушли, обещали ещё приходить. И точка. Сватовство опять пошло не по тому сценарию, не по-маминому.

– Мама, она, конечно, красивая…

– Ну, правильно, сынок.

– Мама, ну посмотри, какая она толстая. Как я поведу её в ЗАГС? Как понесу её на руках? Эти очень красивые сто килограммов живого веса, не считая туфель сорок второго размера на платформе, с железными подковами…

И они тихо-мирно шли домой, рассуждали-говорили о красоте человеческой души.

– Да, мама, хорошее вино «Изабелла» … Конечно, самое лучшее у неё…

– Правильно, сынок, самая лучшая.

– Я не так хотел сказать…

– Самое лучшее у них – это «Изабелла».

Она, понимала, что сыну ещё нужно окончить учёбу, но всё равно, не покидала мысль: женить, женить, женить.

Ещё несколько раз водила, своего переросшего, перезревшего, как ей казалось, сына, но дольше весёлого застолья дело не шло. Он упрямо рвался на Кавказ.

Тогда она пошла ещё в одну атаку: рассказывала, как трудно и опасно было там, на Кавказе, во время войны.

… По приказу Сталина нужно было сохранить племенное поголовье рогатого и безрогого, кормильцев человечества. И вот пошли обозы с колхозниками на Кавказ. Небольшими стадами гнали коров, лошадей, овец. Их хорошо было видно на равнинных полях Кубани. Особенно сверху, с самолётов, которые бороздили над нашими землями, немецкие «рамы». И как только разведка улетала, знали – будут бомбить. Стада и табуны разгоняли на мелкие группы, а люди разбегались кто куда… Рёв раненых животных, взрывы фугасок … Мама нас с братом укрывала верблюжьим одеялом: говорили – пули не пробьют. И сама падала на нас. А если и случится, так всех разом, чтоб сирот не было.

Потом хоронили убитых. От этого места уходили как можно дальше. Боялись бомбёжек. Шли и днём, и ночью по степям, лесами, а потом и по горным ущельям. Были и волки, и шакалы. А ещё страшнее были какие-то горные бандиты с ножами, на верблюдах. Детей воровали. Махали руками, показывали ладоням, по горлу, как будут резать русских.

Ночью выли шакалы. Очень страшно.

Не надо ехать на Кавказ… Сынок.

Сын успокаивал. Это же была война. И, очень давно.

А в прошлом году на этом мотороллере «Вятка» прошёл-проехал всё Дарьяльское ущелье, без всяких ч. п. Чуть не влип с грузинами они, семь человек, гнали свой мотоцикл по ущелью, пили, пели-горланили песни, скрипели-пищали колёса на виражах, но им было весело. Он попросил спеть «Сулико», пел с ними вместе, вторым голосом… Конечно, удивились, что он знает их песню да ещё влился в их трио – у них был бас, первая, вторая партия голоса. Теперь знали, что студент, учится в Москве, спросили «А где это?.. А-а-а, слышали …»

Потом удивились, как на этой на этой штуке можно ездить-передвигаться да ещё по горным серпантинам. Старший посмотрел на меня, обошёл мотороллер, погладил, постучал кулаком по сиденью, обошёл ещё раз вокруг нас обоих от макушки до ботинок, взглянул орлиным взглядом и произнёс:

– Тии, даараагой, или дурак, или герой… хотя я не вижжю нииикакой разницы… межьду этими понятиями…

Открыли тент на коляске, достали сосуд типа квеври или пифоса, налили в большой рог, отделанный серебром с цепочкой вино. Поднесли мне:

– За вас! За нас! За горы! За Кавказ!

Им понравился мой тост.

Каждый сказал тост и осушил такой прекрасный кубок с искромётным напитком. Приглашали в гости. Но мне нужно было добраться до Гуниба.

Они будто испугались, когда я назвал это место, эту древнюю крепость, которая была выше облаков…

Я им рассказал, что Айвазовский добирался целую неделю, но, правда, в телеге, которую тащили быки. А на этом, они ткнули пальцем, на моего «ищяка», как они презрительно-любовно обозвали, конечно, не желая меня обидеть…

– Нээт, даараагой, неет. Там такой ишшяк нет, там ступеньки. Нет дороги. Там бурный река, сеель, тебя унесёт в пропасть. Нет. Нет. Поехали вино пить!!!

… Мама не уговорит, он уже видел себя там. Видел это ущелье, тучи внизу и какие-то каменные шары. Откуда? Что это? Ровные каменные шары разного размера, но ровненькие. Кто их рубил? Природа?

Река пропилила ущелье, нанесла многометровые горы песка, щебня… и как будто насыпала во всё это месиво: шары, шарики, ровнёхонькие? Кто и для чего? Когда?

Мама слушала и понимала, что ей не понять своего сына, если он отказался от козырного туза в игре с мамой. Не отреагировал на баллон вина-20 литров, трёхлетней выдержки, берегла для его же свадьбы. Вот тебе и песня и свадьба-женитьба…

– Сынок, ну побудь хоть неделю дома, ты же знаешь, брат с женой и внуками уехали, отчим тоже где-то уехал к родным, а я одна. Ну, хоть волком вой. Побудь, сынок.

И его где-то уже предательское сомнение чуть не заело: побыть дома, сходить в гости к невестам…

Не послушал. Поехал.

… Утром он ещё был дома. Вот он – Кавказ. Вот она – жизнь дорожная.

Вечер. Темно. Шёл дождь. На дорогах, по которым его носила нелёгкая, прошла-прокатилась сель, а может и лавина: всюду камни, песок, глина и его мотороллер крутило-вертело по всей дороге как ту прекрасную бабулю – ягулю с метлой между ног… Только у неё были и взлёт и посадка. А его мотороллер выписывал восьмёрки по всей ширине бывшего асфальта. Но сейчас…это была встреча с селью преисподней!

И снова виражи-серпантины, покруче крымской старой дороги на Ай-Петри. Уже можно было бы и отбой устроить, да и поесть не мешает, пора бы.

Темно. Свет на мотороллере делал не умница: фара устроена на щитке и работает только тогда, когда едешь прямо. Вот и ехал вслепую, вспоминая безмозглого конструктора, его маму, заодно всех родственников, наделив их хорошими чертовыми рогами: разве может человек, не имея рогов, сотворить такое? Фары светили куда угодно, только не на дорогу.

Видимо, его папа, когда закладывал фундамент своему чаду, перепутал строительный материал, который шёл для муфлонов. Так эти винторогие красавцы приземляются на эти рога да ещё и в пропасть. А преследователи-волки, сидевшие «на хвосте», как плохой автолюбитель, летят в пропасть и, конечно, в последний полёт. А винторогий стоит и хохочет с глупых волков…

… Наконец добрался до поста ГАИ. Место было хорошо освещено, но везде блестела жидкая грязь и камни. Пришлось поставить своё ползающее чудо передвижения около патрульной машины и пешком, прихватив палочку, отправиться на поиски сухого места.

Близкие три дерева не радовали. Палочка разбрызгивала жижу грязи. Сухого места не было… Наконец, могучий грецкий орех, красавец-великан. Густая крона. И вот она, сухая земля-пыль, песок, небольшие ямки с рыхлой землёй.

Пост далеко. Ещё дальше огоньки домов. И,и пожелание мамы: поближе к людям. Где эта близость? Где эти люди?

Мотороллер привалил ближе к стволу, постелил брезент, этюдник под голову, рядом топорик, рубить дрова на костёр. Какой костёр и где дрова? Но вот красота-…нет комаров, совсем нет.

Поужинал тем, что приготовила мама, и, о, Морфей, дай забыться и заснуть…

Но вот это самое. Спи и смотри. Спи и не спи. Дорога, чужой, неведомый край. Справа далеко осталось море, слева-горы, а лес рядом (а там звери). Они бегают, рыщут, и, конечно, с одной единственной мыслишкой: кого бы это сожрать? Можно и этого студента с его мотороллером…

Это не туристическая оживлённая трасса…

Ночь была. Ночи не было. Он во сне крутил руль, ложился на виражи, газ, тормоз… и очутился на сухой пыльной земле. Это не пуховая перина на царской постели мамы: беспокоили мелкие и большие камешки его нежное тело, без ночнушки и белоснежных простыней, высушенных на солнышке…

А ночнушка? Да приснилось, на Байкале было. Их товарищ, тоже студент, притащил ночнушку, ну неженка. Но там были комары, много комаров, очень много, тучи!!! И снова приходилось заползать на своё ложе, где нет пыли и камешков, сухо. Он, кажется, заснул. Но почему глохнет мотор? Высота всего два километра, а он глохнет… Тучи внизу, мотор задыхается. Стою, любуюсь красотами, но обратно нужно вернуться засветло. Ночевать за облаками? Нет. Холодно. Мороз. Мамааа, я хочу домой… Повороты, газ, тормоз…

Снова на камнях. Сполз со своего красивого гнездовья. Отряхнул с ушей пыль. Снова почти в белоснежную постель. Заполз. Укрылся. Заснул.

Первые лучи солнца окрасили скалы с белыми заснеженными вершинами. Настоящий, крепкий утренний сон доконал. Сковал почти могучего, почти Геракла. Одеяло лежало отдельно, в пыли, и видно, что это, конечно, не Геракл, слегка подсушенный, но с женским телом-фигурой его спутать было нельзя… Двуглавые, дельтовидные мышцы не видели даже гантелей, и видно было, как говорят в народе, сухой, но жилистый, что помогло в этот раз избежать такой бесславной мученической кончины… на зубах диких свирепых, голодных зверей…

Ему бы ещё поспать на утренней зорьке перед трудной дорогой, но пробудил его какой-то неясный шум: что-то чмокало, булькало, рычало, захлёбывалось. Видимо, ещё с ним кто-то спит. Ну, вдвоём, так вдвоём, повеселее, можно ещё поспать. Встал, посидел, посмотрел – никого. Он один, вот кто его разбудил, он сам себе мешал, он так храпел.

Но шум всё-таки был. Ну и ладно, какой уж теперь сон.

Сидя, сделал разминку для кистей рук и собрался уже складывать своё лежбище, как услышал шум и тявканье. Шум усиливался, послышались грозные нотки, от которых по спине пробежали противные мурашки.

Нет, это не отдых.

Зря заехал в такое дикое место.

Уже отчётливо слышно тявканье. Это, не собаки. Так тошнотворно тявкают только шакалы, он это помнит, хоть и был ещё маленьким… Помнил ту страшную бомбёжку, хоронили погибших, заваливали ветками. Но шакалы и волки всю ночь рычали, тявкали, выли. А утром жуткая картина: разрыта яма огромная, растерзанные трупы.

Взрослые нас, малышей, не пускали смотреть. Кое-как зарыли, снялись и уходили два дня от этого страшного места.

Говорила мама. Не послушал. Радуйся теперь, «Пржевальский»…

Уже явно слышно: лай, подвывание и хрюканье. Потом визг… Противный, истошный, как тот поросячий, когда в деревне колют-режут кабанов пьяные мужики; попадают в третий раз и то мимо. Такой визг и сейчас… Но в деревне можно удрать домой, в сарай, пусть орёт и бегает по огороду с торчащим в груди тесаком, хоть тоже страшно и жутко, а тут… Бывало так, что с ножом убегал кабан и носился по огороду, чуть не догнал своего мучителя, тот со страху, сумел и успел прыгнуть на крышу сарая-резчик хренов.

А тут, прямо на меня нёсся разъярённый вепрь. Могучий зверь! Клыки-бивни, как у мамонта, винтом, в разные стороны, выше ушей. Увидишь-умрёшь сразу, минуя клиническую смерть. Не успеешь даже увидеть, в одно мгновение, свою прожитую, прекрасную жизнь…

Вот она, оказывается, теория относительности течения времени. Эйнштейна. Но тогда об этом я не думал. Это всплыло потом, вместо клинической смерти. Ой, мама! Неужели это. Смеялись однокурсники. Бывает такое…«медвежья… болезнь».

Вот он! Вепрь-Мамонт, а клыки-бивни пропороли бока земли около моего дерева, почти у моих ног, когда он притормозил, чтобы рвануть клок свежатины с моего бренного тела…

Никогда я ещё не был приманкой-живцом в таком дурацком положении… Хороша приманка…

А за ним, за этим громилой, шёл-летел серебристо-серый матёрый волк. Похоже, вожак стаи. Рядом чуть побольше кавказского волкодава летел второй, видимо, волчица, его мама, мать её!!!

А дальше, уже бежали-торопились обычная стая серых. Завершали всю эту компанию обычные шакалы, поменьше волков, бегут, тявкают… Им тоже перепадёт колятины.

Вот вепрь, по второму кругу ко мне, совсем близко, вот его огромное плоское тело, от самого пятака до хвоста, по позвоночнику щетина. Торчком, как у снегоуборочной машины, стальная проволока, а не щетина… Прутья стальные… Глазища горят, как на горбатом «Запорожце», красным светом, стопы.

Второй приступ медвежьей болезни придал необыкновенную силу скунса- поражение двигательного аппарата у врага-на расстоянии.

Нет, зверюга, будет сегодня, завтрак, но не у тебя. Сделаю я из тебя два вепря. Сделаю!!!

Врежу! Махну всей своей силищей неперекормленного, сухого, но жилистого, ещё моложавого пока студента. Давай! Ну, давай ближе! Мать ттвою!..

Сейчас! Сейчас. Рубану прямо по пятаку! Будет два, две половинки. По одной ноздре в каждой. Разрублю пополам гада летящего! Бешенного!!!

А кавалькада, грозно, неумолимо надвигалась. Новым марш-броском.

Вот они уже близко и мурлычут, как кошка с мышонком, как тигр с красавицей косулей. Нет! Дудки! Не видать вам, зверьё ненасытное, человеченки, даже такой ниже средней упитанности…

Я прижался спиной к спасительному дереву. Может, уйду от удара, как боксёр, а он сдуру в дерево рылом… Зубы или клык обломает, а я на дерево. Нет. Дерево толстое нет ни сучков ни веток. Не залезть… Сильнее прижался, может, не заметят…

Дудки. Прёт прямиком…Стервец!!! Последние мгновения моего бесславного путешествия. Такого бесславного…

– Мама! Моя мама! Она будет плакать и бросит своей рукой землицы: пусть земля будет. И говорила, и просила. Не надо. Не надо, сынок Кавказ этот.

Не послушал. И рыдать будут хором несостоявшиеся жёны… 20 литров вина. Трёхлетней выдержки. Жаль. Не успел. Недолюбил…

Такая ласковая, пышная красавица, и сто килограммов красоты с туфлями 42 размера…

Время остановись. Вернись обратно…

Нострадамус обещал, что человечество научится управлять временем…

– Мишель, помоги. Крутани стрелки часов.

И что только не придёт в голову в последние мгновения жизни. Но оно тянется так долго. Правду говорят приговорённые, что ожидание смерти хуже самой лютой казни.

… Со мной было похожее ожидание. Мне выдрали зуб и я рассмеялся. Врач щёлкнула кнопкой-и кресло стоматологическое легло и я в нём. Суют под нос какую-то вонь.

Вам плохо? Нет, говорю. Мне хорошо. Мне очень хорошо. Она, стоматолог, молодая такая и симпатичная, красивая ещё и молоденькая. Повышенной громкости голосом: санитары, санитары! Вошли гладиаторы. Вон, плохо ему. Тяжёлый. «Поехал». Связать. Я встал с этой раскладушки и говорю: мне хорошо!

Она опять кивает, дескать, давайте, а то буйствовать начнёт, а тут инструменты…

Я же улыбнулся замороженной деревянной щекой и говорю:

– Мне теперь хорошо, неделю дрожал, не шёл к вам, боялся, а тут рразз-и нет.

Ничего нет, ни боли, ни зуба и, по-моему, челюсти тоже. И таким лааасковым взглядом посмотрел на неё, как влюблённый Отелло на свою Дездемону.

Дошло. Заулыбалась. Амбалы ушли безработные. А она, кррассавица её мама,стоит и улыбается. У них тоже иногда юмор сочится сквозь гибкий рукав бормашины, работа у них такая, говорят, пациенты на радостях иногда даже кусаются. Но это было давно.

… А тут, вот они, зверьё кровожадное, стаями носятся, а я один. И чувствую, что ещё живой, а эти садюги, кровопивцы, устроили бег с препятствиями: снова пронеслись мимо меня, сделали ритуальных два круга вокруг меня-жертвы, аппетит нагуливали, стервы злючие, сок желудочный пускали. Зубами щёлкают, рычат, гавкают, воют. Шакалы так выли, что шерсть у самих на загривке дыбом, как и у меня.

Пока я прощался с жизнью и своей несостоявшейся невестой, бдительно целился топориком в главаря-вепря-мамонта, своей мини-гильотиной…

… А они бегали смертоносным смерчем вокруг своего меню…

Топор уже не был таким грозным, руки ослабли, голова кругом пошла от их ритуала. Но момент я всё-таки ловил, надеялся, не промахнусь. Располовиню ему пятак!

И вдруг. И вдруг, такой громкий хлопок, как выстрел!

Спокойно так, уже совершенно спокойно, подумал: сердце не выдержало. Сейчас полечу в Рай. Устал.

Всё-таки погиб геройски, видели Ангелы, защищал свою жизнь. Говорят, кто так уходит, прямиком туда, в Рай…

А они бегут. Заходят на последний круг. Видят, что жертва уже созрела, сил больше нет сопротивляться… и сок пошшёл… у них, желудочный. Слышу, чую, запах, кислятины какой-то.

Услышал выстрел. Ещё один. И, и, вся эта свора, пощёлкивая зубами-клыками-бивнями, воющая и тявкающая… рванула мимо меня… в сторону леса.

Поотооом.

Потоом долго соображал, что их могло напугать, отвести беду. Выстрел или третий приступ медвежьей болезни. Может, он отбил аппетит? Хоть на время. Ушли. Убежали. Улетели. А, может, был среди них скунс?

Ко мне шёл человек. Очень похож на Святителя Николая. Видимо, встречает меня на Том Свете. А может, Ангел-Хранитель. Покажет дорогу в Рай.

Но у Ангелов нет усов, такие пышные и чёрные. В руке у него пистолет, и такой тоненький сине-белый дымок из дула вьётся… Мысль, тттакая, молниеносно: ангельская сила хорошо, а и у Них пистолеты есть для такого лютого зверя-Вепря…

– А он спаситель и защитник мой, улыбается как земной человек и…на родном земном языке, грузинокавказских национальностей спел мне мою любимую «Сулико», но песня с мелодией больше походила на речитатив:

– Читто, даараггой тааваришш? Обрадовался? Напугал? Ннишшегоо, даарагой, это ужее поозади. Паайдём ко мнее, вина налью. Ти вёл себя как настоящий джигит. Мущщина. Мааладец!

Он, работник ГАИ, знал, что я ночевал здесь.

Потом рассказал, как местные собаки приняли в свою стаю волчёнка, которого принесли из леса охотники. Он, выросший здесь в деревне, превратился в мощного, сильного волка. Стал домашним, но оставался грозой для всех. Могучим волкодавом.

Вепрь-мамонт тоже дикая свинья. Маленьким полосатым детёнышем её нашли в лесу много лет тому. Принесли домой. Рос и воспитывался вместе с домашними. Так и остался у нас своим, прирученным. Вырос вепрь в такого огромного зверя. Вывелись уже несколько поколений, смешанных с домашними.

Но собаки так и не приняли его. Гоняют. Иногда нападают на него, но всегда с визгом летят во все стороны, иногда с распоротыми животами. Видел, какие клыки!!!

Они все вместе гуляют, пасутся на травке. Вот здесь, под деревом, их место. В жару они здесь. А ты занял их лёжку. Ручеёк, они там воду пьют. Это их курорт «Пицунда». Это их грязевые ванны.

Но вот беда: туристы часто ночуют, занимают их место. Вечером спокойно. А утром вот такое. Весь в шрамах. Видел? В него стреляли, рубили. Смотри, какая щетина. Стреляли в него и в лоб, бесполезно. А морда, вся в шрамах.

Ты их прости, это их место…

Ничего, мааладой чаалавек, вы не первый занимаете их санаторий. Не серчай.

Вы не первый…Паайдём, отдохнёшь, угощу вином. Хаарошее. Грузинское. Паайдём. Они сейчас вернутся к себе, в свою Пицунду. Они таам принимают грязевые ванны.

Щука, Акула

Сегодня двадцать третье, ой нет двадцать второе. Ужас какой-то, а не день. Прибежала Надя сестра, и говорит. Папа. Д. Гриша, бабушка сказала идти на речку. Там ребят в пещере задавило. А мы антенну ставили для телевизера. Сели н ходу трое, и туда, а таам, народу. Все бегают по берегу, не знают чьих придавило, потом тётя Нюра наша, нашла своего Тольку и отдубасила его на радостях, что он не там, дома и жив, но что бы больше не лазил никуда впредь. Мы с дядей Гришей поплыли на ту сторону. Долго копали руками быстро-быстро, может ещё живы, может ещё успеем. И так куча песка и глины. И погода, когда уже пальцы не могли копать, начали лопатами, каждый удар и страх, что ударишь пацанёнка. Перерыли ещё горы земли потом сотник вызвал пожарных, скорую и сапёров, хотели смыть водой всю эту кучу земли. Потом пришёл пацан, которого привалило, но он остался жив, и указал место, рыли, рыли, правда пещера вот и конец. Грунт крепкий, а там ещё лаз в сторону.

Пришёл дед отец ребят держась за голову обеими руками. Все плачут. А мать уехала на отделение к своему брату хоронить, у неё два сына где- то здесь под нами.

Снова лопаты, лопаты. Потом кто-то закричал, есть один, снова руками, руками. Ах ты господи, парень то большой 15 лет. Лежит лицом вниз. Скорчившись. Вытащили полный рот песка. Говорят, после первого обвала слышали крики из-под земли. Они совсем были близко от поверхности. И кричали, а потом второй обвал доконал. Снова лопаты, руки, вот и второй тоже вниз лицом. Искусственное дыхание, рот в рот. И так руками и ногами. Но, куда там. Прошло четыре часа пока искали и рыли.

Чёрт знает. Что. Вчера похоронили двух сестёр на нашей улице. Такой же возраст. Машина перевернулась, а они были у дороги. А сегодня, вот опять чертовщина. Жалко ребятню. Вот видишь, как.

Филин

Лето прошло. Нудные осенние дожди барабанили по окнам мастерской. Художник сидел у ткацкого станка. Руки двигались, сновали и, цветные нитки, словно раздумывая, ложились одна к другой, создавался какое-то особое настроение на холсте.

В мастерской было тепло и уютно. Полированное дерево станка, на стенах полки, резьба, создавали своё тепло древнее, идущее от деревянных изб, а зелёный колючий кактус, с огромным красным цветком уводил в другой мир, мир иллюзий и фантазий, в мир сказки и загадок. Ковёр был наполовину готов, но художник отходил, щурился, смотрел снова на эскиз, который сделал там, там же, в лесу. После этой ночи, страшной, жуткой ночи одиночества.

Июнь начался дождями, грозами, поливали ливни и, когда они приехали в лес, было сыро и зябко. Нужно было к вечеру, пока нет дождя, поставить палатки и приготовиться к встрече учеников художественной школы. Работали спокойно, без шума и суеты, радовались, что нет учеников, и никто не мешает.

С учителями был один – Славка, который, как добрый хозяин помогал – забивал колышки, натягивал крепёж и чувствовал себя на равных, работая в охотку, предвкушая радости пленерной жизни.

К вечеру палатки стояли. Городок из двадцати брезентовых домиков построили. Поляна зажила новой жизнью.

Принесли из пионерской столовой котлет, борщ, компот и, когда хорошо пообедали, начали толковать как хорошо без ребят. Тихо спокойно, вот пожить бы так недельку…

Сумерки застали врасплох. Закричали ночные птицы. Темно.

Костёр освещал скучные лица. Начались воспоминания. Вот как было. Вот так было. Вот помнишь, в том году. А в позапрошлом!!! Все вспоминали лучшее, и, конечно везде были они, ребята, ученики, будущие художники.

Наконец пришли к мнению, что без них и скучно, и пусто, и вообще колокольчики зазвенят завтра – прибудут, начнётся, и закрутится. Потом снова затихли. Закричали ночные совы, нагоняя жуть и тоску. Вспомнили своих домашних, снова притихли. Славка сидел, шевелил палкой угли костра, остальные таращили глаза в темноту. Простучал далеко – далеко поезд. И снова длинное и и и …

Перекликались совы.

– Нет, ребята, я пошёл, сказал Эдик и отошёл от костра.

Ушёл и Валера, преподаватель, с сыном спать. Славка уже был в своей палатке.

Совы ближе, ближе.

Вдруг над поляной мелькнула огромная тень.

– Эдик, Эдик, смотри, Совы. Сычи…

– Ещё одна, смотри!

– Тихо. Не шуми. Напугаешь.

– Распугаешь.

– Низко и бесшумно летят, черти.

Совы скрылись и снова заайкали, заухали…

Сидим. Молчим.

– Да, не весело.

– Ребята, пошли спать!

Утро было солнечным. Радостным. Ждали ребят, приготовили раскладушки. Толковали откуда они приедут, по какой тропе – дорожке.

– Дааа, долго, чтото нет.

– Где же чижики, писклявые?

*

– Загудели грузовики, легковушки.

Пошлиии!

Покатились, шумные дни с дежурствами, по пионерской столовой на кухне. С вечерними кострами. А совы, ночью, часто будоражили ночную тишину.

И вот однажды, когда ребята уже спали, тройка смелых, взяли фонарь и пошли на звук. Птиц вообще трудно было выследить, а ночных и вообще не приходилось. Прошли тихим шагом сосняк. Двигались осторожно, крадучись, выверяя каждый шаг. Ни одна ветка не хрустнула, не выдала их. Но вот березнячёк. Совы совсем близко. Крик умолк. Неужели спугнули? Сели, отсиделись. Молчат и те и другие.

Закричала дальняя птица, ближние вместо ответа резко отрывисто ругнулась. Замолкли и надолго. Потом потихоньку заухали, заикали. Голос был совсем рядом. Эдик наугад, на звук направил свет фонаря. Филин замолк. Смотрели долго. И вдруг увидели, сидит, красавчик, огромный, живой. Большущий, живой столбик. Тихо, очень тихо подошли на три шага и потом радовались и смотрели. А они. В свете фонаря сидели. Махали длинными ресницами, перьев и смотрели друг на друга. И не знали, не ведали, кто больше боялся, а кто радовался, глядя прямо в глаза…Одиин, дваа, да их много…

… Мастерская мастера.

… За окном пурга.

Преподаватель перевёл рисунки, сделанные летом, тогда в ту сумрачную и радостную ночь… перевёл на холст. Гобелен. Зима. Мороз. Метели, а он сидит за ткацким станком.

… Воспоминания.

Ковёр – гобелен с совами был выставлен в столице, в Манеже. Смотрели искусствоведы, взрослые и малыши.

*

Художник – мастер стоял рядом. Подошла мама с сыном, долго смотрели. Мальчик подошёл совсем близко и хотел погладить сову.

Потом долго, долго просил…

Тащил маму за руку, когда они уже уходили к следующему экспонату…

– Мама, мама, купи сяву…Мама, ну купии…

– Куупи сявууу…

– Колорит… Даа – Цветовая гамма. Даааа. А настроение?! Как они там, на периферии, могут таак тонко передавать чувства…

Рассуждали московские искусствоведы…

1975г.

Волки

Более глупого положения и не придумаешь: сидим с Эдиком в лесной глуши в разгар Октябрьского праздника. Мотоцикл разобран, на камере семь дыр. А всё спешка.

Он прибежал ко мне в мастерскую, сбиваясь и повторяя слова, объяснил, что у него целый рюкзак провианта. И хлеб, и крупа, и колбаса. И что если не веришь, посмотри. -Вот он, рюкзак. Черт же дернул меня прилечь и проспать этот поезд.Заводи мотоцикл, поехали. Знаешь, какие там корневища. Я буду писать этюды, а ты рубить что-нибудь из коряжин. Говорят, там бывал Ватагин и живописцы из Москвы. Ну, поехали. Здесь недалеко.

Эдик ждал. На спине рюкзачище с этюдником, картоном, зонт и продовольствие. Трудно было не поехать, но поехать еще труднее.

Я стал объяснять, что холодно, что и ледок уже позванивает на лужах. И если ляжет снег, то без коляски мы засядем. Не успеем вернуться к занятиям в свою любимую художку, а за это шеф голову открутит и ему и мне. Ты же знаешь её.

Еще утро. Позади аэродром.Стрекочут «кукурузнички». Поля,перелески. Въехали в лес Калужской области, а он, а он древний, густой. Кривые пни. Вывороченные огромные корневища. Впереди речушка и тоненький ледок. Глубинка. Подходящего брода нет. Пришлось пробираться вдоль по песочку…

Проехали одно село, другое. Пески. Пески, пески. На душе противно, снова блуждаем в дебрях. Пора подумать о ночёвке. Стога. Но Эдик говорит, через пять верст будет охотничья избушка, печь, дрова, нары, сено и никого больше. Одни мы. А места отличные. Дебри. Тишина. Красотища. Помнишь как на Байкале?!

Перегрелся по песку мотор. Залезли на вышку. Далеко виден лес. Ветер. Вышку качает. Страшно. Среди лесов село Бутырки. Снова едем. Все время нас швыряет из стороны в сторону. Ноют руки, еле удерживаю руль. Песок это все-таки песок я ругаюсь, он своим густым басом поет «Если он не скули не ныл. » Иногда Эдик умудряется как-то соскакивать с сиденья и толкает меня, мотоцикл с его огромным рюкзаком. Потом бежит рядом, скачет будто играет в чехарду. А нас швыряет, швыряет…

… Было ясно, что сели надолго. Но как за последнюю соломинку уцепились за ниппель. Снял, продул, поплевал, закрутил, дал Эдику насос. И когда заблестел его лоб от пота и шапка с шумом шлепнулась о землю… успокоил-хватит.

… На горячем фоне закатного неба, долго видны были две фигуры. После получасовой беседы на повышенных тонах решили, что он идет писать этюд, а я заклею, попытаюсь заклеить дырку.

Стемнело. Хочется пить, есть и просто тепла. А его так долго где-то черти носят. Ведь уже стемнело…

Вот и Эдик.

– А местааа,пропел он. Прелесть. Лес, дебри и, тишина.

… Мы сидим в доме. За окном темень беспросветная. Мотоцикл втащили под куриный насест, мою-то красавицу «Яву». Курам на смех. Всё устроилось само собой.

В избе тепло и шумно. Нас усадили за стол, налили, как и всем по стакану гранёному мутной самогонки. И душистые моченые яблоки. Эдик пытался объяснить, что пьет только портвейн номер 13, а это, мол, нееет. Он долго отнекивался,но обществу, лишённому каких -либо городских условностей пришлось уступить. Эдик крепко держал стакан, несколько раз подносил и нюхал, а потом сказал:

– Не. Не могу.

Как-то сразу все потеплело, повеселело. Снова тосты, разговоры. Было хорошо. Звучали песни, потом врезали «цыганочку» и «русского». А еще потому, что деревенский гармонист был очень хорош. Удивились,что и я, художник, городской житель, а, врезал на всю катушку их местные страдания, да с перебором, потом украинского гопака с присвистом…на их, местной не совсем новой, но голосистой гармошке, самого хозяина.

Осенью в шесть утра еще темно. Земля, деревья и даже небо в инее, а звезды как искорки. Нужно идти в Мымрино. Шагаю за деревню, но дорога превращается в тропинку и потом совсем теряется в кустах. У кого спросить? Возвращаюсь в избу. Нужно спешить. С рассветом Вася «Поцелуй» едет в Орел. Может что придумаем…

А мой Эдик сладко подтягивается на теплой русской печи.

– Эдик, где компас?

– Он тебе не нужен. Здесь по азимуту не пройдешь.

Речка виляет, вброд глубоко, ледок тонкий.

Вышли за село. Замерцали огни посёлка Мымрино. Взяли азимут. Изредка Эдик уточнял маршрут. Перелески, пахота. Лужок. Снова лес. Луг, туман и голубые лошадки, почему голубые, как у импрессионистов, не знаю… Мягкие, светящиеся… Рассвет. Лают собаки. Орут петухи.

… Не успели. Машина только ушла. Пустая.

Заклеяли. Завулканизировали. 7 дыр на камере. Выезжаю в четыре новой дорогой–напрямки, еду один.

Вечер. В реке звезды. Ночь, как и первая. В ногах урчит кот. Мягкий сибирский. Утро. Четыре. На деревьях иней, на песке иней. Темень куда не глянь. Завел мотор. Прогрел. Распрощался с хозяевами, с Эдиком. Топор. Забыл топор. Брал коряжины рубить. Уточняю маршрут. Мотор хорошо работает. Поеехали.

Опять дорога виляет. Деревни нет. Чернота. Мотоцикл швыряет. Удерживаю, неистово дергая руль.

Речушка. Мост сломан. Трещит ледок, летит вода, со звоном льдинки едут во все стороны. Холодная вода все-таки. Взобрался на пригорок. Светает. Уже семь часов. Еще час до уроков. Виляет опять заднее колесо. А вот и домик у дороги.

– Девочка, девочка сколько времени?

– Семь тридцать.

– А до Орла?

– Тридцать верст.

Если бы был асфальт. Черт с ним с асфальтом. Еду в гору, село позади. Почти рассвело. На горе у дороги сидят две собачёнки. Подъезжаю-они дружно, весело дуэтом лают. Черти вас тут носят! Бегут рядом, на спидометре 15.

Село далеко позади. Поле. Недалеко ферма, за нею лес. Что-то серое у дороги. Еду еле-еле, трясёт, дёргает. Серое. Собаки. Они встали, поджали под брюхо хвосты. Неужели не собачки? А вдруг. Да их нет, говорили в деревне. Когда же они залают? Стоят. Одна уж очень велика, другая поменьше-с овчарку. Что- то они уж очень близко у дороги…

Ощетинились…

Волки!

Топор. Развернуться. Удрать!

Дорога с двумя глубокими колеями, не развернуться. Не убежать. Спереди не прыгнет, не набросится. Стоят совсем близко. Они обычно сзади, за горло. На голове шлем, сверху прочный прорезиненный плащ с капюшоном. Остановиться пока не поздно, успею выхватить топор. Стоят. Пять, четыре, три метра. Стоят. Жму газ, мотор воет, втягиваю голову в плечи, грохот, шум какой-то. Волков нет. Не видно. 15- 20 километров. Больше не идет. Зеркало. Нечего не видно. Вот, вот они. Прыжок. Еще прыжок. Бегут рядом. В зеркале уже не видно, значит бегут совсем рядом. Очень близко бегут.

… Поворачиваю голову. Бегут через поле, на изгибе дороги наперерез. Бегут длинными прыжками, почти летят. Так. Прыжок. Ещё. Прыжок. Полёт. Пересекают…

… Собаки, милые собачки. Нет волков…

Тузики.

Жучки… Рябые, вислоухие, хвосты баранкой, милые, лайте, кусайте, ну, рябенькие, рыжие, белые, облезлые…ну, что же вы…

… Николай Иванович приехал!

Восемь утра. Урок скульптуры.Лепим маску какого-то грека.

– Ребята, чтобы лепить или рисовать лицо человека, портрет, нужно знать строение черепа, мышцы, расположение. Их пластику. Здесь, ребята, жевательная мышца…

Ищу жевательную мышцу на муляже. Опускают носы, смотрят на гипсовый череп, сравнивают с красивым античным слепком головы грека…

А говорят кости человеческие белые, их волки и дожди выбеливают.

Ну и свадебка

Да ладно, с кильватером и собачьими свадьбами. Расскажу о волчьей свадьбе, на которой нос к носу встретились… невеста, и мой драгоценный уважаемый отчим.

Им, конечно, не желали, и не возглашали, – горько, горько, хотя свадебный поцелуй с невестой таки скоропостижно состоялся.

Нооо…

… Да, чуть не забыл, когда он отошёл от пережитых, стресса и контузии свадебной, без медовых дней, хотя пришло и ушло половина сталинской пятилетки, девушек доярочек, молодых, не отталкивал прочь, когда они ему строили глазки… Но такую невесту, он никогда у Бога не просил…

Так вот.

Свадьба.

Ах.

Ох.

Эта,

Сваадебка.

… Ну, как и положено, невеста впереди, а за нею, и, сопровождающие её лица… Двенадцать гавриков мужского пола. Невеста, правда, без фаты, да ей она и не нужна. В их семействе – породе, не было заведено.

И вот, на пути следования по сугробам нехоженым и морозе за двадцать пять градусов, на тропинке, где не раз бродили оба мы, правда, летом,… а сейчас двииигалась… эта праздничная компания…– появился мой отчим. А вот те на – тте, мой прияттель. Садись и жуй, как проклятый буржуй. Отчим оказался прямо там, рядом с невестой, которая, без фаты.

Каак?

– Да вот таак…

… Он оглянулся, что это там за шаги, и почему то уж больно смелые возгласы. Странно, ни песен свадебных, ни мата русского с частушками. Пережрали уже, подумал наш батя, мой отчим. Оглянулся и… иии…

Невеста обожгла его, своими очами… Ясными, огненными, злыми и радостными, а её сотоварищи пошли в обход. Окружали. В кольцо брали. Ритуаал…

Рассказывал он потом.

Несколько месяцев спустя…

После реабилитации…

В кабинете – избушке, на куриных ножках, ушедшей по самые окна в землю матушку, вместе с ножками.

Больниц и таких кабинетов, реанимации, тогда не было и в нашем хуторе Грачи, где мы жили, и, даже в районном центре, город Базки, Ростовской области, не было такого кабинета, для моего отчима.

Отчим, продолжал речь.

– Окружили. Стоят. Ждут команды от своей невесты. Без неё, не смели начинать. У волков свои законы. Гуманные законы. Волчьи. И… и …а…дальше он уже ничего не помнил. Он только шептал, шёпотом…что было сразу, а что потом…а что потом…

… Отец наш, погиб в Крыму и мы, сироты, как тогда говорили, «приняли» в свою неполную семью демобилизованного фронтовика, дядю Мишу, так мы его сначала звали – величали… Он, после контузии, ходил бородатый, заросший, голова, как колючка перекати поле, называлась она, – кураина. Сорняк такой водился, так тогда говорили. Сам бриться не мог, руки не слушались. А его родная жена, «не приняла». Тааккого.

Работал он, теперь, зоотехником и пропадал больше на ферме, которая, была далеко, за хутором, и близ Диканьки не было, дальше – снег да сугробы.

Добирался на работу, утром туда попутным молоковозом – телега, или иногда полуторкой.

Тогда, в тот памятный день, он возвращался домой. А там, на ферме, у бурёнок, ночные роды, почти как у людей. Трудные. Бывают. Коровки, конечно.

Злые языки шутили – пошёл зоотехник на хутор бабочек ловить.

И был тогда не совсем прекрасный вечер, не смог днём возвратиться, транспортом, хотя бы в одну лошадиную силу. Решил идти пешком…

Зима. Снегууу! Ростовская область всё-таки.

Ввели его подвыпившие мужики, а не пришёл домой, как всегда, весёлый и шумный с бутылочкой молозива или молочка, да сладкой радости тех времён – кусочка макухи, нам тогда она была слаще халвы… довоенной.

Одежда его – сплошная сосулька, лицо, или то, что можно было назвать лицом, непонятное и в кусочках льда. Говорить не мог. Похоже на то, что было после контузии, на фронте. Не понятные, несуразные, конвульсивные движения – трясучка, говорили в народе. Речь – обрывки, без всякой связи слов и смысла.

… Проходили дни, недели, месяцы, наконец, он начал кое – как говорить.

– Подхожу, говорит, к хутору. Уже видны огоньки, зажгли люди керосиновые лампы, вот и домик наш…

И вдруг услышал за спиной – вой. Да, это был волчий, зовущий вой, оглянулся и увидел то, что…

– «Лучше бы я ослеп, чем такое увидеть»… Так он рассказал потом, много, очень много месяцев спустя.

За ним гнались и, почти уже настигли, стая волков…Они были уже так близко, что бежать, по глубокому снегу – поздно…

А домики, которые были поставлены кое-как без улиц, ну вот они совсем, совсем рядом. Людей не видно, не видно было никого. Все уже зажгли свои керосиновые лампы, закрывали ставни всегда и все, снаружи с улицы…

… -Тихо, молча, чуя добычу, прыжками, длинными, могучими, как полёт «мессера», летели на мою несчастную голову…

…– И чего тогда, в сорок четвёртом…

– Меня вытащили из разбитой снарядом землянки. Почти все погибли… Меня спасли. Зачем? Господи, чтоб так бесславно меня, фронтовика, сожрали, растерзали эти гады! И стал читать молитвы, как в далёком детстве, в нашей деревенской маленькой церквушке, на Украине.

– Спаси и сохрани Господи!

– И вот, при полном сознании, жди…

– А в голове пролетают, как в кино, рассказы о том, как у нас на хуторе, но не близ Деканьки, на Украине, а здесь, в Ростовской области, Базковском районе, хутор Грачи. Рядом станица Вёшенская. Шолохов писал. А я стою столбом и всплывают рассказы наших соседей о прошлых деньках. Как волки, на полном ходу, прыгали на полуторку, разгрызали, раздирали когтями, картонную крышу, укрытую от непогоды дермантином, полуторки… и от шофёра остались одни сапоги. Было и такое у них. Все видели. Хоронить, было нечего.

Потом ещё, он видел, валенки, которые остались от учительницы, шла утром открывать школу. Тоже волки, ранним утром… Прямо в самом хуторе и собаки даже не лаяли, те, что остались живы, каких волки ещё не сожрали…

Вечером, чуть хозяева зазеваются… Сумерки, а они, зубастые, голодные… И, нет собачки… Только жалобный вой, когда на спине уносил быстро – быстро очередной ужин к себе в логово, своим отпрыскам. Всё это пронеслось за те мгновения, пока они, голодные, прожорливые оскалив зубы, летели к нему. Летели на крыльях любви, на свадебный пир…

И, ещё случай. С ребятами, на ферме, доваривали на костре кукурузу, как вдруг подошёл волк. Сумерки. Темнело. Стал у двери домика, где они были днём, двое пацанов, Коля и Толя – я и мой брат были у костра. Сразу догадался «отрезают», а слева уже приближались ещё два зубастых и рычащих.

– Толя, бери головешки, маши, чтоб искры летели…

Сказал, как фронтовой приказ. Я тоже схватил горящую палку. Отчим бросил, под дверь дома и, волк отпрыгнул от головешек, мы быстро рванули в домик и закрыли железным засовом дверь. Услышали крик мамы и выстрел. Это уже доярки бежали со сторожем, у него бывали такие встречи, такие случаи. Рассказывал потом наш отчим.

– Все эти картинки пронеслись в моих глазах так чётко как будто я их, этот ужас, видел сейчас. Своими глазами… Страшное, жуткое, но увы, это не кино.

– Ох, милая землянка, и чего ты не присыпала меня там, на фронте?

И вот волки. Это всё молниеносно пролетело в памяти. А сейчас, здесь, у самого дома, на виду у всей деревушки – хутора, который был совсем недалеко от знаменитого писателя. Недалеко от станицы Вёшенской…

– Подошли, стоят. Смотрит в глаза. Самый крупный. Таращит свои огненные фары, как у прожектора на войне… со стороны фашистов, когда готовятся к психической атаке… Страшно. Закрыл лицо руками, упал в снег, голову поглубже в сугроб, заплакал и…и, пошла сама молитва. Прояснилась в голове. В детстве читал в церкви, пел, голос и слух был. Читаю, а слёзы заливают лицо и как – то тепло стало, пошло по всему телу, аж согрелся и перестал дрожать, так тепло стало и хорошо.

– Подумалось… Господь…послал такую смерть, или это уже рай, так и страх пропал, но пошевелиться не могу…

– Вой затих, рычание не слышно и снег не скрипит, я знал и это правда, рассказывали, есть таам, такое, Рай…

– В церкви, нам певчим, это говорили. На партсобраниях, много позже смеялись. А сейчас подумал, волки меня не сожрали. Господь забрал вовремя. И никакой боли, страшного терзания не было.

– Вдруг, слышу крутой кацапский мат и слова.

– Ну и устроился же наш зоотехник, не шевелится, может он от страху, того… а что вы думаете? Волки танцуют на твоей спине, тут брат, не до веселья, а они приплясывали, вы видели, выбирали откуда начать свой ужин…с головы или с хвоста…

– Да ты смотри… Он весь мокрый и уже замёрзло. Смотри, ледок на нём…

– А-а-а. Фу, вонь какая…

– Ой, ребята. Гляди! Вот что… Она! Она его пометила…Она первая. Ну, молодец, волчица. Иначе, каюк нашему зоотехнику и они, целая стая, побрызгали на него… Такое было… Она ушла и вся стая побежала. Вот что его и спасло.

Вот вам и волчьи законы.

Гуманные.

Волчьи…

Вытащили из сугроба, пытались поставить на ноги, падал, весь был покрыт слоем ледового панциря. Но не ледышка. И, дышал. Значит живой. Потом треснул выстрел, всё же ещё отпугивали их подальше, чтоб не передумали, а они двенадцать рычащих голов, танцевали вокруг. Вон, смотрите, правда, самка. Волчица. И что, ушли недалеко, будто любовались, глядя на нас. А может ещё думали вернуться и отпраздновать свадебку? С закуской. Хоть и без горькой, как у людей.

Потом мужики долго ржали громко и истерично аккомпонировали, себе русским крепким матом…

Это, от большой радости.

– Живоой!

– Дааа, дал бы наш зоотехник дуба. Через пол часика…была бы сосулька, один метр семьдесят сантиметров, и снова хохот…

– Мужики, это у них течка, по – научному вязка, как у собак, им волкам, было не до него, не нужен им такой тощий зоотехник, у них свадьба, а спасла его она, самка. Волчиицааа… Он ей чем-то не понравился, может со страху, того, в штаны, а она интеллигент, как наш зоотехник, коллега и такой запах ей не по нутру, подняла свою лапу, присела и пописяла на него и, и, тогда все стали подходить и делать эту процедуру.

… – А я-то смотрю издалека, думаю что-то они там тусуются, нюхают и отбегают, как только выстрелил, тихонько, ручейком, пошли вслед за нею. Ну, прямо как гуси ходят, возвращаются от речки домой. Вот у них дисциплина, тоже гуськом ходить за своей самкой. Невестой. Ритуал. Порядок. А кто не слушается… Они просто, – по свойски, терзают. Ну, быстро его съедают. Знаешь закон. Исполняй. Воолки, остры зубки…

Вот бы людям такое, не воровали бы миллионы. А их ещё награждают домашним арестом. Гы гы гы, да ха ха ха, не боятся знать греха…

И пошли они тропой нетореной, до дому, до хаты. Милая их хатка – волчье логово… Догулять свадебку на тощий желудок…

Как мужики тащили эту сосульку размером один метр семьдесят сантиметров, нам не рассказывали. Но от этой сосулечки пошёл такой аромат, что отказались даже от самогонки, мутной и вкусной, как сыворотка, согревающей и снимающей все проблемы после первых трёх глотков.

Они, разом начали вздыхать, а тот, который длинный как телеграфный столб, ну рослый, крякнул, и, как волк, завыл, не глядя даже на луну, побежал мелкими шажками и запел: ой вышибить, ой вышибить, не пошла, стерва. Надо было огурчиком проводить. Это же и знатоки советовали…

***

Дни не мелькали, они тянулись как иногда годы.

Прошли конвульсии – потрясучки и он, батя наш, уже мог сам бриться делать кое – какую работу по дому. Врачей не было, а бабуля, ещё не совсем древняя, без всякого образования, но дело знала, шептала, гладила его, там где можно и не совсем дозволено, потому и почти прошло.

Зацепила – задела такую сокровенную кнопочку – регистр, что из сокровенных тайников его памяти такое, такое всплыло…!!!

Он приходил в себя, вспоминал, как было на фронте, когда гахнуло в блиндаж, где он писал военные отчеты, всё разом померкло.

Ещё, жизнь свою увидел, как пацаном – подпаском, пел в церкви. Потом – парубок, красивый, стройный, девчата сохли по нему. Затем, как во сне, показали… он провожал свою красу – русую косу.

… Дом её был далеко, и он хотел идти напростэць, как говорили у них на Украине, но дивчина боялась, не пошла через кладбище. Пришлось тилипать, дугой, дорожкой другой, в обход.

Домой он решил проскочить побыстрее, по тропке, которая проходила через кладбище. Она короче, хоть и наслушался от стариков страшных небылиц и жутких историй…

Кладбищенский сторож тоже рассказывал о всяких светящихся крестах и призраках, да и просто про разбойников, которые, якобы, жили и прятались в склепах старинных. Он решил побыстрее, но бежать было в темноте опасно, перешёл на размеренный шаг…

Прочитал «Отче наш» потом,«да воскреснет Бог»…И… вдруг… увидел, рядом мелькнула тёмная фигура человека… «тако да погибнут, беси»… «Тако да погибнут беси от лица, любящих Его…». Фигура исчезла, а, а!…Прошибла, нечистых, бесов, молитва Господняя…

… Темнота. И, вдруг страшная боль в теле, ещё не остывшем от пережитых минут радостной встречи с суженой, как тогда думали вместе. Не знаю, сколько прошло времени. Понял, я в полной темноте, в яме а, там наверху кто – то говорит, но говорят не черти, а настоящие живые мужики, они ругаются, за то, что меня укокошили. Там, наверху, пили, ругались, кашляли. Значит, ещё жив. Я молчал. И они решили, что загнулся, орали вперемежку с матерными словами. И, и, начали засыпать могилу. Полетели комья земли…Я завопил так, что самому сделалось страшно. А они так хохотали, как ржут лошади, когда чуют приближение волков к конюшне…Водка, вот что их бодрило. Протянули и мне бутылку. Потом и тебе будет. Работай!!! И…и приказали…снимать с панночки золото.

Только сейчас я понял, что в могиле Настеньки, бывшего пана внучка, её похоронили не так давно и, конечно, одели и украсили, как царевну, чтоб на том свете ценили и уважали.

… Сколько там пробыл, не смог вспомнить. Как снимал и передавал всё, что они приказывали.

Опять темнота. Страшная боль. Туман.

… Уже начало светать, пытался выбраться. Бесполезно. Высоко. Ступеньки, руками. На ладонях кровь. Крышку от гроба не мог поставить, вместо лестницы…

Утром пошли люди по тропке, я кричал, как только мог. Прибежал сторож, меня окровавленного и почти живого, вытащили из могилы, которая могла оказаться и моей…

… Зоотехник почти отошёл от грустных ох и ах, такие встречи. А потом долго долго, сидел, зажав голову двумя руками и, и читал молитвы, которые пел ещё в таком далёком детстве.

И.

Которые спасли его теперь.

?

Снова пошли воспоминания про тех же свадебных, но уже немного повеселее…Ох, веселее… Уух,– волки!

Медвежий патриарх

Дом моего деда, в котором жил отец сохранился целым и невредимым. Большой пятистенок, из которого потом, большевики устроили клуб и с другой стороны, магазин для нашего села… Так говорил мне мой дедушка, которого мне посчастливилось увидеть.

На обратную дорогу я всё-таки у геологов заработал. Прибыли в село Борщёвка. Горы, почти как в Крыму, где я родился и временами жил потом. И здесь, встретили нас – по свойски. На берегу красавицы, великой реки Иртыш устроили стол, накрыли зелёную травку-муравку огромным покрывалом. Всё, что можно было есть, пить, загрызать, занюхивать и закусывать было разложено на эту скатерть-самобранку. Первый тост, конечно, провозгласил дедушка.

Это был огромного роста мужик с такими глубокими и обильными морщинами, что трудно даже было представить его, каким же он был в молодости, но я ещё никогда не видел такого чуда, что бы лицо так светилось радостью и спокойствием. Они совершенно не портили лицо, чем-то дряблым старческим. Я не мог понять, почему была в нём такая, симпатия и сила. То ли кровь родная, или нежданная встреча с такой далёкой страной – почти дальний восток. Ощущение было, будто шумят уже океанские волны. Это и было тогда, в далёком детстве, почти Чёрное море моё, чёрное море моё…

Он поднял стопку, казалось к самому синему, почти крымскому небу, сказал тост и сообщил мягко, без трагедии в голосе, что вообще не пьёт, но ради такого гостя…

Теперь нам хотелось увидеть какие же мы живьём, родные, хотя проживающим так далеко. Потекли рассказы о наших и ваших, дальних и близких.

Он рассказал, что была у него онкология. Медведи вылечили. Ушёл в тайгу, встретил там годовалого, попросил у него печёнку и потом лечился ею, его желчью, потому и нужно было жить в тайге… Процедура жёсткая, боль непереносимая вот и вопил как бык на корриде, когда его там донимают безмозглые… так и мне приходилось, вроде бы и легче было переносить. А в деревне что? Людей пугать. Вот. Теперь видишь, живой и на охоту хожу, но медведя больше не трогаю. Спас меня их собрат. Недоросль. Годовичёк…

Рассказы шли весело и радостно. Потом вошли в дом и он, дедушка, показал медведя, вернее, не самого мишку, а его одёжку, которая служила ему верой и правдой, в его жизни и зимней поре.

… Это была огромная медвежья шуба, и не только по его мнению,– охотника, медвежатника, он, этот, был в этих краях царь, хозяин. Бед от него не было, но все охотники считали за честь и удачу – взять такого! Уже не один, бывшие, так и не смогли рассказать нам о встрече с Ним. Уж больно силён и могуч был.

Теперь уже был.

Шкура этого великана давно лежала в огромных сенцах. В доме, светлице, она не вмещалась, а здесь вот, на всю ширину дома, потом дверь в дом, а там, чердак, сеновал и всякое хозяйское: сухие соцветия лечебных трав и просто сеновал, где часто кто-нибудь спал.

И вот эта шкура была на все эти безразмерные сенцы, а медвежьи лапы с когтями как лемех у плуга, красовались уже не один год… А когти – страшные, грозные. Потом дедушка показал мне нож. На нём было много зарубок-насечек. Каждая говорила… это один мишка, которого брал сам в рукопашную, завтра расскажет, как это делается.

Он, радостно, солнечно улыбнулся и сказал, как будто спел, частушку… – глядишь и тебе пригодится. Вот и последняя зарубка, это тот, который подарил мне лекарство, правда не сразу согласился, пришлось ему показать, что такое медвежья болезнь, и у них такое бывает. Ну, это завтра, а то ночь будет тяжёлой у тебя…

Спи спокойно.

Устал, такой маршрут был у тебя.

Ты дома.

*

Утро.

… – Сейчас медвежатников мало осталось. Медведей не стало меньше, чем нужно, это ювелирная работа. Ошибок не бывает. Всё просто, ты, или он, пляшет на шкуре. А такой охоты как Дмитрий тебе пытался показать, это игрушки. У вас не было выхода. Дожди, связи нет, а есть всем хочется отряд всё-таки, а не хата, в которой всегда есть Н.З.

– Здесь не говорят, что моя хата с краю я ничего не знаю…

– Вот тебе шпаргалка, что такое охота…

– У нас тоже юмористы иногда говорят «охота это, когда тебе и ей охота» да, конечно смешно, но не для медведей. У них юмор не в коротких штанишках, как у людей. Они просто так зубы не скалят в сердечной, загадочной, женской улыбке… Это не знаменитая,…Джиоконда.

– Так вот…

– Самое главное найти медведя, желательно не медведицу с малышом. Шансов будет меньше или совсем не будет… Дааа… А медведя желательно встретить тебе, а не наоборот. Если он тебя обнимет первый, у тебя шансов на охоту не останется… Собачки должны быть очень живые, не перекормленные, но и не голодные…они тебе и покажут, где мишка, сидит и совсем не ждёт никого в гости. У него реакция и навыков больше, чем у любого охотника, даже медвежатника…

– Дааа…

Ну, а дальше всё просто. Собачки наседают на него со спины, сзади, он их пытается отогнать и поворачивает свою лохматую головушку на твоих лаек. И как только ты увидел, что уже с одной собачки он лёгким, быстрым движением сделал две собачки…стоп…старт! Секунды летят быстрее, чем в мультфильмах и следующий взмах его милых лап с когтями как лемех плуга…. он зацепит ненароком и тебя… А тебе нужно было всего то ничего…

В тот момент, когда он нечаянно погладил, твою любимую собачку держа в руках, как ты, держишь свой карабин крепкими руками, судорожными руками, вот этот нож с зарубками. Держи покрепче. И, если не развесил уши, увидел около его горла, чуть пониже, светлый галстучек… Светлое пятнышко… Воот, туда и нужно тебе со всей своей страшной силой… туда его… по самую рукоятку и молниеносно сесть.

Всё.

Вот так просто, ты вскрыл ему прямую мышцу живота, от галстука, до, до самых до окраин, всего брюха и он на секунду бессилен, а ты в это время бегом от него, но бежать то некуда.

– Чрез него не перепрыгнешь.

– Один ход, ему между ног, но больше двух секунд, он не устоит на ногах, а после того как ты пощекотал ему его животик, он вернее не он, а сама она, его выхлопная труба срабатывает и то, что мишка, проглотил за последние дни, вылетает всё, всё наружу из него, охотнику, от макушки до пяток, если в эти пятки ненароком не спряталась уже твоя душа… На всякий случай. От греха подальше…

– Как с ассенизационного шланга, вся эта красота оседает на счастливого и пока живого, медвежатника.

– Эту штуку и назвали юмористы «медвежьей болезнью», но и тут есть шанс получить ещё одну медвежью болезнь от охотника. Я тебе говорил, что он, стоит на ногах всего две секунды.

– Никто, правда, не засекал это время, тут не до секундомера. Опоздание смерти подобно. Ну, скажем, всё ты сделал правильно, а проскочить через малые хоккейные ворота между хвостом мишки и твердью земной, трудновато. Миша сядет на твоё бренное охотничье тело и, и… тогда счёт три – ноль… Медведь готов… Собачка, лайка, тоже пополам, уже не дышит, а охотник не успеет даже крикнуть ма ма. Рядом бегают ещё две лаечки и льют слёзки от радости такой охоты.

Вот теперь и подумай и скажи всем, что охота, это когда мне и ещё кому то охота…

Ну, сынок наш дорогой, расскажи своим, пусть приезжают, я им подарю, прочту инструкцию бывшего медвежатника, глядишь, в нашем роду ещё появится один…

Медвежья болезнь

А и было это в те далёкие годы, когда и вода и хлеб и воздух, дышали ароматом райской жизни, а солнышко улыбалось.

Трудности. Их просто не было, они воспринимались как обычное. Просто. Надо и всё.

Так мне, студенту художественно-промышленного училища, захотелось побывать в далёкой дали, за три моря, а точнее я лишал себя этой поездкой, самого натурального синего моря. И море Чёрное, песок да пляж, там жизнь привольная… но не для нас. Это осталось там, дома.

И вот сидим в купе плацкартного вагона, а мимо, а мимо, пролетают поезда, проносятся просторы нашей драгоценной Родины с бескрайними лесами и полями. Колёса стучат ле са, по ля… бо ло тааа. Болота, болотааа… Сотни километров, ан и признаков пребывания домиков или любого жилья не ту ти.

Сначала таращим глаза на то, что никогда не видели, а потом просто вспоминали студенческую жизнь. Ребята, однокурсники радовались, что скоро будут дома, а двое детдомовских, обзывали меня чем-то вроде придурка, не поехал домой, на Кубань, где тогда жили все мои родные и близкие. Там сейчас уже абрикосы сияли на солнышке, дразнили своим ароматом, и уже пожелтевшие, блестящие на солнышке тыквы, казалось, что эти гиганты страны Гулливеров прикатились из страны великанов, их специально катали на один квадратный метр так, что покрыли, заполнили весь бугорочек своими крутыми сияющими боками.

С детства помнился этот запах медовый, огромных оранжевых цветов, а сейчас они всплыли в самых тонких фибрах Души, дразнили, шептали, и куда тебя нелёгкая понесла. Дома, сад, виноградная беседка, мама уже два года держит вино. Оно набирает аромат изабеллы и ждёт, а ты, а ты… и, куда тебя, куда, сказала бы курочка своим кут, куда… Так шептали и рельсы, постукивая на стыках.

Встречный состав прогрохотал навстречу, на Москву. И вот они, заснеженные крыши вагонов, а я…туда, на север, в холод и снег, грусть-тоска матушка. И, защемиило сердечко.

А, и, всё-таки, это была не праздная прогулка, ехали на практику в знаменитый город Тобольск, где работали великие мастера – косторезы. Мечта поучиться целых тридцать дней, там, где они из бивня мамонта ваяют оленьи упряжки и даже отправляют за границу…Мечта уже теперь не за горами. Вот тебе уже и Уральские горы с дождями и туманами, за окнами нашего вагона.

А за границу, в те времена было несбыточной мечтой… – верх мечтаний, сделать работу из бивня мамонта, чтоб её отправили по Свету,– Белу свету, путешествовать и удивлять целые народы и народности… Вот это мастера!

Была ещё заветная мечта, побывать на родине отца. И слова звучали как сказка, как песня. Сибирь! Чита, Шилка и Аргунь, деревня Шивки, Борщёвка, – селение, деревушка, где родился и жил мой отец, родные отца и мои братья. Эта великая, мечта всегда, была загадочной – встретиться и увидеть, все эти годы – казалась, несбыточной. Цель, которую я так и не смог бы осуществить раньше, да и потом, – никогда.

Далековато. Дорого.

Командировка. Родная страна помогла.

А колёса стучали.

Отстучали.

Потом допотопный, теплоход. И. Тюмень – Тобольск, по бескрайним разлившимся половодьем великих Российских рек Тобол – Иртыш…И сбывается моя мечта.

Воот они, чудеса…мамонтов.

*

… Теперь.

… На диком бреге Иртыша…

Нет, не видно, что – то Ермака, объятого думой…

– Крутой обрыв.

И…

Стена высотой с небоскрёб, почти как наш, тогда – М.Г.У.

– А

В слое глины…

Над моей головой…

Встретился, взглядом…

– С, С…

С чудом этих мест…

Живой, настоящий, бивень. Бивень, Мамонта!

Сказочных размеров

Красовался, сиял, таам, здесь, высоко, почти под облаками.

*

Побежал, с этюдником и большим зонтом, для живописи… полетел на крыльях. Ходил, искал верёвки и альпинистов…

Нашёл.

Привёл.

… Пришли. Увидели…

Посмотрели.

Поработали и, унесли.

Увы…

Не мы.

Чуть опоздали.

Бивня уже не было…

*

Вот.

А, сейчас.

Сижу в тайге в отряде геологов, моего брата Дмитрия и чешу затылок. Нет, не от жалости и жадности, потери бивня, жаба меня не давила и не терзала. Им, великим мастерам такого высокого полёта он, бивень мамонта, очень нужен.

А меня.

И…

Налетели чёрные вороны. Почти. Живого. Атаковали и терзали лесные, дикие пчёлы или шершни, мне уже было всё равно, кто меня так и не, не додегустировал… До костей.

В красивой, далёкой Африке, дикари жрут своих собратьев, но они целиком, а не так, как хохлы. Не съем, так много, так хоть попиднадкусую. Вот и они, эти жужжащие, с крылышками, попробовали, понадгрызали со всех сторон, моё, совсем не Аполлоновское тело и выплюнули…

Боль жуткая, жгучая, с зудом, донимали уже, третий день. Геологи поддержали мой дух, хвалили. Ты, говорят, молодец. Терпеливый. Наши, геологи, от семи укусов этих людоедов с крылышками попадали в дурку… Правда, у нас тогда был вертолет и его туда. В город, в скорую. Спасли.

А ты молодец. Терпел. Сибиряка корни. Вот. Дмитрий твой брат, тоже геолог, и терпеливый. Крепкая порода сибиряков.

А за окном, дождь. А за окном, то дождь, то снег, и спать пора, но никак не уснуть. Тогда я не смог спеть эту песенку. Но было так. И ливень и пурга водяная, вот уже несколько дней и ночей. Тракт размыло, продукты кончились. Грибы с червячками, белыми, когда тушили и варили, а это не все жевали и желали есть, если даже закрывали глаза, ночью, чтоб не видеть эту африканскую деликатесину…

… В нашем отряде геологов, была лицензия, разрешение, на отстрел медведя. Одного. И вот все решили, а все, это мой брат и я. Брат был руководитель Пешковской экспедиции. Я, правда, просто капушильщиком, со студентом практикантом, будущим геологом, Лёня звали его. А остальные геологи – курящие. Их в такое серьёзное, ювелирное мероприятие, никак. Опасно. Медведь. Он, красавец, и всеяден и вегетарианец, но чутьё и запахи… просто видит и чует за километры. Почти, как у бикфута, ну по – нашему, снежный человек…

Ох.

Вечер.

Пора бы.

… Ой.

Солнышко скоро спрячется, мы пошли на тропу, где обычно медведь ходит по своим каким-то серьёзным делам. Два наших семизарядных карабина, так они называли оружие, которое было положено по технике безопасности. Такую тяжелую игрушку таскали на своих, далеко не богатырских плечах, носили, ежедневно, на маршруте, весь световой рабочий день. Работали днём, искали серебро и золото, но я и не знал, не ведал, как это оружие применять, когда появляются перед твоим носом званые гости или дичь.

… В народе говорят, что в жизни всё бывает, и на а, бывает, и на б бывает.… Но у нас, в отряде ещё вот такое, не поверил бы, но было. Бывааает…

*

… Молодой парень, был в отряде. Так он, медведя, огромного как мамонт, встретил, однажды. Потом ещё попозже, чесал, щекотал ему ахиллесовы пятки, другой медведь. Вот везунчик.

Остался, таки с нами, живой. И крыша не поехала…не задрал его Мишка, и от страху не улетел в Райские края.

Один был на маршруте, хотя ходить в одиночку категорически запрещено было, по технике безопасности, а ему, видите ли, захотелось малинки, говорят зубы, цингу, хорошо лечит. Ой, нет, укрепляет. Цингу, как рукой снимет. Зубы потом вырастают большие и крепкие, как у бобра, клыки, даже загнутые, как у дикого вепря, вырастут… Бываает.

Сам Миша, был неизвестной породы – национальности. Мама русская, а папа, он, как и она, тоже не докопались до истины, то ли чукча, то ли беглый каторжанин, непонятной национальности. Они-то виделись в тайге маловато – всего одну ноченьку. Мама так и не разглядела его хорошо, темно было. Ночь всё-таки. Пожалела мужика неизвестных краёв, и заблудившегося во времени, принесенного попутным ветром в эти таёжные дебри. И вот плод этой встречи-импровизации…родился ровно через год. Видимо запоздавший, перезревший был плод этот Миша-самородок, для его мамы. Она уже и не надеялась хотя бы, когда-нибудь, кого ни будь, иметь, как все люди, мужа и сына… хотя бы какого. Разговаривал невнятно, да и речь была какая – то перезревшая.

И, и лицом не вышел.

Это, конечно, не совсем брак, но… Мужественный, загорелый, мужчина, парень, где только можно таак загорать?… Азиатское плосковатое и, огромный нос, как у обезьяны с острова Комодо, он сам так говорил. Какой-то злой юморист-студент, биофак, так пошутил. Так вот это чудо, было в отряде и выполняло туже работу, за такие же рублики, как и мы, студент геологического института и студент, почти созревший художник, живописец и косторез. Работали на равных, рыли в вечной мерзлоте ямки – капуши, промывали грунт, выковыривали оттуда самородки серебра да золота, по крайней мере, надеялись, тем более в документах написано, серебро и золото. Жила. Но эту самую жилочку, да ещё вперемежку с землёй, нужно было найти, докопаться до неё в этой вечной мерзлоте – комариного царства и их сородичей. Родня такая: оводы, гнус, осы, шершни и ещё много видов и подвидов,– их родных и близких, готовых грызть, кусать, жалить.

Так вот, этот Миша, далеко от лагеря нашего, чмокал, своими губам, не срывая ягоды малины. Слышал, как-то, что медведи, губами срывают ягоду малины, сосут как дети пустышку. И чмокают губами, как крымские мужики пробуют «Изабеллу»– душистое крымское вино. Так балдеют и медведи, у них пальцев нет, а тесть наш про таких умельцев говорил «пальцами не умеешь работать, значит сам пальцем делатый». Но миша, который медведь, хоть пальцев не имел, но не крашеными маникюрами и педикюрами хорошо и быстро снимал скальпы с головы нерасторопных медвежатников… Видимо, и наш Миша тоже руками не хотел ягоды рвать, колется. Не прав был дед наш и юмор жестяной какой-то.

Так Миша ходил и забрёл далеко от нашего домика-времянки, где работали и проживали геологи. Миша так увлёкся малиной, что ему почудилось…кто-то, ещё его передразнивает и также громко причмокивает. Интересно стало, да кто же этот шутник? Раздвинул, ветки… а тааммммм… он даже, потом, спустя месяц, интенсивной реабилитации, – маршрут, кайло, лопата, по пересечённой местности, рассказывал, а у него губы прилипали так, что только мог мычать, чётко, чистым, ясным, смешанным, русскобурятсконенецким наречием, без акцента, сказал:

«Миша, уходи», так громко прошептал, что миша, который в лохматой одёжке, отпустил ветку малины, правда уже, без малины и листьев-амортизаторов, но с кучей колючек, которые обожгли всё лицо, шею и уши, он-то тянул ветку с медвежьей силой, вот она и отрезвила Мишу от смертельного шока с оцепенением… всех органов и членов его, далеко не спартанского тела… и они, оба, как по команде генерала Топтыгина сделали шаг назад, глядя в ясные улыбающиеся глаза, друг друга, тот, который без шубы Миша, тоже шагнул назад и как испорченная пластинка тридцатых годов в патефоне, повторял – ми ша аа, …уходи, ми шша, уходи…

Прибежал в наш бивуак и всё продолжал шептать и убеждать своего тёзку…ретироваться. Шептал много. Много, много, много раз…

Прибежал, прилетел почти нагишом.

Одежду его, правда не из брезента, была штурмовка и брюки, он оставил на колючих кустах малинника, а клочья каких-то тряпочек болтались там, куда не доставала карающая рука шиповника, малины, сухих веток, которые смеясь, срывали с него, когда нёсся на последней скорости уважаемого тогда автомобиля З.И.С, 5, который на фронт возил прекрасных девушек-«Катюши» их величали ласково…

Бывалые геологи сразу сообразили и поставили точный, его, Мишкин диагноз. Влили ему в рот дозу разбавленного спирта.

Заснул, почти вечным сном. Спал двое суток. Встал, ходил спиной вперёд и всё пел медведю свои романсы, не надеясь на крутые шансы, не перепутал и слова, а коллеги ржали как кони, говорили, да он, стервец, поёт, ему романсы, на своём языке, наверное, миша, косолапый, приходит и во сне…

После этого случая, увидели своими носами и глазами, что такое медвежья болезнь Миши. Нашего Миши. Да, ещё одно неудобство было. У нас… ручей, где мы брали воду для супов перловых, а потом стирали свои походные и парадные костюмы, был далеко. Очень далеко.

Мишу, так и не смогли убедить, что бы он сходил туда. Советовали, настаивали, уговаривали, а он, всё ждал медведя. А мы хотели только одного, помыться, ему, и прополоскать свой далеко не парадный костюм – обрывки, на всякий случай…

… А чуть позже, мне предстояло идти на него, медведя.

Всё бы хорошо, но вторую встречу, наш Миша, устроил с ещё более грозным медведем, почти мамонтом, как потом рассказал нам, сам, этот шедевр чудес дяди Гинеса, когда он создавал таких таёжников, как наш Миша. Вот она эта встреча.

… Он должен был проверить те капуши с серебром и золотом, с которых мы так и не смогли собрать хотя бы карман в штурмовке, как надеялись, а они, геологи, до нас умудрились углубиться во чрево земное, – колодец. Всё было по всем правилам. Колодец – шурф. Несколько метров глубины. Понятно, не чернозёмная зона средней полосы России – великой страны. Колодец как колодец. Слой землицы, и вечной мерзлоты, а потом вообще сплошная ледниковая оболочка – километры, почти до ядра Земли – шара земного, не дотянули, силёнки не хватило. Но, мучились, рыли. Долбили. И, вот Мише нужно там, во глубине сибирских руд, не сохранив гордое терпенье, надо было в документах с натуры описать в отчёте, как и сколько там самородков золота и серебра, которые возят целыми грузовиками, на переработку, заводик небольшой, и потом, из целого грузовика собирают, соскребают россыпью добытое, – крохи серебра, без признаков золота.

Так вот. Миша прибыл на это место встречи, которое конечно, изменить нельзя, и быстро, почти шустро, так бегают только крымские улитки после дождя, вошёл ножками в этот самый шурф – колодец. И, и, вдруг его, совершенно выспавшегося хорошо, трезвого, – нас не баловали там ни Изабелой ни Портвейном.

Миша по лесенке, самодельной, из кривых перекладин, – ступенек, поставил свою ногу, по месту назначения, на одну перекладинку, во чрево земное,– вырытое ими, многодневными стараниями. И, и, вдруг рычание медведя – и его лапки с коготками без маникюра и педикюра уцепились за его совершенно новый сапог, которые выдали им как спецодежду, под расписку.

Лесенка. Лестница хорошо, была сделана, из сучков, задоринок и кривых веточек. Привязывали веточки, как малышу пипеточки, с каплями от насморка. Они и обломились от такой нагрузки, а тут и Миша, наш таинственный самородок. И, и, и пошло. …Гладил миша, нашего Мишу по камболовидным мышцам. А, а там и сапог снял, содрал своими не крашеными маникюрами. Потом штаны, потом. Потом Миша уже не помнил, что было потом.

Пробка вылетает и бежит от шампанского в новый год, как заяц от огня. А тут ни нового и не старого. Миша почти подумал – последний год, последние дни, нет, день и час его наступает,…настал, наступил, уцепился за самые пятки. А сердечко его, было там. Почти и совсем не почти, самые Ахиллесовы, две пятки… а, Миша, быстрее той от шампанского пробки, ушёл в небеса. Приземлился – приводнился не так далеко. Мягкая посадка. На заболоченной траве мураве.

Прошли три дня и три ночи. Потоом, конечно, рассказывал как он этого медведя уложил первым выстрелом, прямо в раскрытую пасть, которая по словам очевидца, ой, нет участника, самого теперь медвежатника, была больше, чем у хорошего, любимого аллигатора. А Миша тогда прискакал в лагерь, наш бивуак, и трудно, но рассказал, что на него из – за угла – дерева, набросился огромный медведь. Он, как учили медвежатники, сразу, не мешкая, вспомнил…промедление смерти подобно, как любил говорить мой брат. Так вот. Миша, с первого выстрела уложил его, и, спокойно, на всякий случай определил его, мишку в шурф, чтоб не удрал. Они иногда, по словам Миши чудят, притворяются дохлыми, как он пренебрежительно, выразился об этих, братьях наших, не совсем меньших братьев. Про сапоги он потом ещё много рассказывал, как в той сказке тысяча и одна последняя ноченька.

Но самое интересное было потом, чуть позже. Ох, и трудная правда – кривда…

Медвежонка, не медведя, конечно, забрали, сняли с него одёжку лохматенькую, обработали солью, хотя это был дефицит, в полевых условиях. Снайпера, уложившего такого, тааакоого, мишку, осмеяли. Шкуру развесили для просушки. А таам. А там было пять отметин, куда вошли и не вышли пули, от которых он, миша и сдался, без спора, без драки и, сопротивления, своему тёзке. Смех без причины, признак не хороший. Но все геологи, потом присвоили ему звание, стрелок охотник за вражескими самолётами. Такой, теперь уж точно, стрелок, профессионал снимет белку только в глаз, чтоб шкурку не испортить. Миша доказал это. Правда, обратное – мазило.

И не жаль было тебе, такому…такую шубку портить?!

*

Урок, конечно хороший, но пора брат пора. Тайга тайгой, а медведь хозяин. Что тут попишешь. И нам теперь с братиком предстоит встреча.

Все геологи знали Дмитрия как хорошего медвежатника. Столько лет, после института летом, в поле, как они называли эти свои экспедиции.

Тайга. Неизвестность. Испытания. Риск.

… Постоянно.

В отряде геологов не спорят и не торгуются. Надо. И точка… Больше желающих и не было – от них шёл запах табака, а медведи его не уважают и чуют за километры.

Я же надеялся только на своего бывалого таёжника-брата. Он вырос и окреп в трудных командировках нашего великого Союза.

Бывало…

Ходили и на медведя…

*

А, вот и мы.

Пришли.

Залегли.

А кто вас тут ждал?

… Чай не к тёще на пироги…

Время ему, нашему, пора бы идти к нам на свидание, а его, красавчика, нет да нет.

Потом, сменили простую лёжку на боевую, и винтовки-карабины взяли на изготовку. Прошло ещё много томительных минут. И вот до наших настороженных ушей донёсся какой-то непонятный шум, грохот. Как по команде, сделали своими макушками … нале – во!!! И то, что увидели, поразило, даже его, бывалого таёжника…Я расхохотался, но братик, дай ему Боже, что и мне тоже, здоровья, – таак молниеносно врезал затрещину, и показал рукой, пальчиком как нужно молчать. А миша, наш будущий ужин, который мы уже чуяли – шкварчит свежатинка – медвежатинка…на сияющих углях, нашего таёжного мангала.

Потом я никогда больше не верил и не называл его, медведя, косолапым,– он так шустро носился по площадке на горе, пыхтел, видели как такие огромные каменюки, обрывки скал, сталкивал вниз, стоял, повернув голову одним ухом ближе, к тропе и внимательно выслушивал, прослушивал, как в музыкальной школе, на экзаменах.

А, чтой то там, внизу деется, и на кого надеяться? Размышлял, видимо он.

Братик мой мило улыбался, позже, дома, рассказывал, что это, так распугивают охотников. И говорят, разбегайся народ… хозяин идёт!

После такой артподготовки, и, правда… бывало, разбегались все и всё, куда глаза не всегда видят от страха, глядят. И он, хозяин, пошёл по тропе, которую, изучил основательно. Иногда пропадал в кустах зелени. А в лесу уже заметно наступила романтическая полутемнота.

Ожидание, неизвестность, азарт охотника-всё смешалось в одно – всплывали в памяти всякие истории, как он ломал охотникам, и лошадям позвоночники, снимал скальпы с буйных головушек, и, прочая чёрная радуга страхов. А миша, дорогой, драгоценный шашлык, приближался к нашему огневому рубежу с двумя стволами. И вот мы уже слышим, как потрескивают веточки под его милыми лапками, которыми он может и наши спины погладить, под аккомпонимент ксилофона, хрустящих позвоночников.

Оружие, которое охотники направляют в его яблочко, это единственное место, Ахиллесова пята.

Пуля валит его благородие, и он готов, но это ещё нужно умудриться упросить его, чтобы встал на задние лапки и развёл свои руки в стороны, как девушка-красавица, в своём клубе невинности, и произнёс с большим чувством, как я рада, как я рада, что мы все из Ленинграда, будто он всю жизнь ждал этой встречи, рад и готов обнять, объять, и облобызать нас как, как всегда радовал нас Леонид Ильи, встречая таких дорогих гостей со всех стран, лобызая, как красавиц.

Так вот яблочко. Пуля не прошьёт его прекрасную шубу. И, нужно это сделать раньше, наам, что бы он не успел взять, на время, конечно, из ваших дрожащих рук и не сломал вашу пушку о вашу же голову. Тут, в такой суматохе могут помочь только лайки, а где они? …И вот мы уже слышим ЕГО шаги. Дышим вместе с ним. Вот уже и дышать перестали… Ну, нажать на курок… Чего Дмитрий тянет? А мне строго-настрого приказал стрелять только после него… И вот, мишка повернул свою симпатичную мордуленцию, нет, своё лицо и мне показалось, что улыбается нам…И чего это он вылупил свои глазища на нашу боевую батарею из двух стволов?…И, чего он это так лыбится, говаривали мы раньше в ремесле, в молодые годы, такая хитрая улыбочка, как у любимой тёщи в день зарплаты?

Это, видимо, перед боевой стойкой.

Ну, миша, уходиии… Ну, Мишенька, иди к своим деткам и драгоценной своей половине, или вообще, катись, тты… к своей или другой мматтерииии! Дорогой наш, несостоявшийся, бегающий без дела, шашлык.

А он, стервец, испытывал-пытал, наши нервы. Сопел. Чистил нос лапой, прочищая нюхательные рецепторы и, видимо, никак не мог по запаху определить… достойны ли мы… быть, его ужином и кто, из нас двоих, сегодня, будет его первой закуской… Мы, не дышали уже пол часа, а, а, он всё нюхал. И тут только я учуял какой – то смердящий запах, это скорее не было похоже на медвежью болезнь, не тот букет.

… Дмитрий тоже не шевелился, а запах скорее шёл с подветренной стороны и не похож на специфически нежный, симпатяги Скунса… Что? Прилетел его дух и материализовался? Он ведь живёт, поживает и живот набивает, таам, где-то на той стороне Земного нашего шарика. А может наши Ангелы-Хранители устроили такое чудесное спасение?! Скунсово воплощение???

Наконец…

Наконец, он стал на все четыре свои лапы, мотнул головой, чихнул, видимо на нас, со своей высокой колокольни, как мужик после принятия порции перцовки без закуски, и, и, поплёлся дальше, по прямой, почти по Питерской…– Лесной. По своим медвежьим делам, а может и к той матери, к которой я его страхом своим и мысленно, своею, силой мысли, отправил, туды его в качель, куды и царь пешком ходит…

Всё-таки, подумали, медведь вёл себя как бы, по всем признакам от скунсовой атаки и глаза щипало и нос сдюрдился, много того о чём и говорить тошно. Спасибо скунс. А то даже от медвежьей болезни коробит, когда в речке вымываешь плоды этой, встречи и таакой хвори. Видимо его наградили этой защитой, перепутали пузырьки с раствором, нужно было сотворить ему, как зайчику или козочке. Такие орешки, как фундучки лесные.

У них, зверюшек из под хвоста, где выхлопная трубочка, как у «Запорожца», тоже – смердючая, там бы орешки сыпались-чисто и красиво. Красота. А после дождичка в четверг… ещё и удобрение, цветочкам-василёчкам…

Не судите строго, за такие предложения, пожелания.

После такого, и не такое в голову влезет. Пережить такое.

………….. Кто, кого, и чем, кем и зачем, и будет ли закусывать?!

Мы ещё потом долго, в позе засыпающего быка, после поцелуя варана, как в Африке, валялись, в своей боевой позиции, меняя позу с бока на бок, отлёживались, молча, не проронив ни слова. Точно. Признаки, скорее диагноз – отравление паралитическим газом, нашего спасителя, скунса. Бык после такого поцелуя превращался в диетическое блюдо варана, но мы выжили. И, и радовались тихо, молча, про себя и, в себе – внутренней сердешной улыбке.

Тихо.

Тихо, мирно,

Сам с собою,

Я веду беседу.

Пел и радовался.

***

Домой шли, как с большого бодуна.

В лагере уже горел костёр.

Нас ждали.

Надеялись.

А шашлык, не состоявшийся, бродил себе по горам-долам и радовался такому красивому душистому вечеру.

Дмитрий отрубил.

– Поздно шёл.

– Уже не видно было мушку и его белый галстук.

… Его Ахиллесовой пятки…

А.

И.

Не жаль.

Барсуки

У барсуков, все знают, нет ни авосек, ни мешочков и, конечно же, носилок. Нет. А зима – подбируха, спросит, где лето было. Зерно заготавливать на зиму надо. Хорошо медведю. Он спит. Лапу посасывает. И ничего. Не нужны ему запасы.

Вот и ходят барсуки на промысел. Трое. Так сподручней и веселее. Зашли на поле колхозное.

Кукурузка.

Это хлеб насущный для них. Хорошо, сказал старшой и, и, пошла работа. Валят стебли, ломают качаны – початки, очищают от одёжки, в которой нет и одной застёжки. Они были спрятаны до поры созревания эти вкусные зёрнышки…

Складывают аккуратно как египтяне свои пирамидки для батюшки фараона. Только чуть пониже. Размер по своему росту, правда, немного уступающему Египетским.

Потом один, не слишком отожравшийся на колхозных харчах, ложится на спину…а, ему на его не очень большой и не очень переполненный животик, не такой, как, как у японских сумоистов,– из такого помощника, носилки не устроить… складывают початки. Он лежит спокойно, придерживает лапками пирамиду. Потом, потом, ну умельцы, ну рационализаторы…берут его за лапки и, и, как на носилках, кирпичи таскали раньше, на стройках коммунизма, на пятый этаж, а эти тащат до дому до хаты, колхозное добро. Но и руками-лапками…и, зубами помогают. А тот, который носилки, ещё и придерживает своей одной, чтобы не потерять такое богатство их продовольственной программы. Не такое, как у стариков – пенсионеров станицы Славянской…

А вечером, сидя за праздничным, круглым столом, своей кают компании, у них это большая комната, норка, поют песню на мотив ой, яблочко, – любимую, семейную, как их соседка, попрыгунья стрекоза, лето красное пропела…

Есть такая картина, охотники на привале. Кажется она в Третьяковке, все знают этого художника, Василий Григорьевич Перов, давненько, в 1871году он её написал. А кубанские охотники, рассказали, чуть позже – в 1955году. Но всё было в натуре…

И, поведал нам эту почти оперетту, мой родной, дядя Петя. Куча.

И, добавил,

У Перова, нужно еще домысливать, догадываться, что и как заливают охотники, байки молодому охотнику, но, у него она, эта картина, дома, в зале, правда на бумаге, под стеклом, он её очень любит …так, там, поливают, как одним выстрелом снизал сразу трёх зайцев, а тот молодой спрашивает, когда же ты успевал перезарядить, а трепло…да когда? Не до заряжания было, убегут.

А тут. Натура. Живые охотники и события…

Так они в этот день – вечер не смогли больше сидеть в засаде, где пасутся иногда на Кубани, в плавнях и кукурузных колхозных полях дикие вепри, которые совсем не блещут юмором…

И, тогда, при встрече с ними, иногда, приключается медвежья болезнь, но никто об этом не хвастает. Говорят, что она, эта хворь только от медведей переходит на медвежатников.

А сегодняяа!

Смех стёр все охотничьи потуги.

И вот Колдунья

Отходила она тяжело. Невыносимо тяжело. Родственники разбежались. Разъехались. Приходила лишь соседка, которая могла это сносить. Переносить такие тяготы бытия и хоть чем – то помочь. Приносила ей воды, и быстро уходила, закрыв двери на крепкий засов.

Из дома её потом кое – как вытащили и закрыли в пустовавшем погребе, где одна стена была, известняк, скала, а вторая на бетоне кладка – каменные, бутовые, бетонные стены, и совсем невысокая железом обитая дверь. Дома она всё перекрошила – мебель, окна. И…и, даже, потолок.

В последний путь увезли быстрым ходом, без процессии и людей. Опустили. Бросили. Гроб сорвался, стукнулся гулко на дне могилы. Пошли потом какие – то страшные звуки. Тогда быстро закопали. Слышали их и потом.

На поминки никто не пришёл. Не было даже, ни соседей, ни родственников.

Стол остался накрытым.

Даже признанная народом пьянь несусветная, деревенская, побоялись, Никого.

… Вечер.

Зима.

Снег тёмно фиолетовый.

Редкие огоньки в горах.

Огромная лохматая морда лезет в забор. Трещат ломаемые кем – то доски. Тявкает отчаянным, громким, громовым лаем…

Потом закричала.

Закричала, каким – то диким потусторонним человеческим голосом. Противно. Противоестественно.

Жутко.

Замолчало. Снова крик. Гавкнуло громом.

Эхо в горах, в огромных скалах, трижды отозвалось, простонало…

И.

Из глубины преисподней…

Снова закричало, как человек.

Как загнанный волк, как шакал в капкане отчаянно и бесконечно…

Вчера похоронили колдунью.

Весёлая тризна

Загадочная русская душа. Сколько сказано, но ещё больше будет спето песен, об этой самой загадочной душе…

… Гости собрались как – то быстро – шустро и никто не заметил, как рабочий день перешёл в праздник. Правда, была суббота и не в России – матушке, у северных соседей, теперь уже братьев.

Финны, в этой компании хорошо владели нашей русской словесностью, матерились редко, но тоже по – нашему. И без акцента, будто своих слов мало для более точного и резкого резюме. Оказалось, что все они были теперь финны, но русские.

Те, которые занимались – работали, керамисты, даже не стали переодеваться в праздничные, парадные костюмы, да и сам хозяин. Он, как всегда, одет – русская расшитая рубаха, на ногах обрезанные битые валенки как старые калоши тридцатых годов, нашего столетия. А всё остальное как у всех.

Во время отечественной войны с родителями, ему тогда было два года, они приехали сюда и остались.

Уже дымил мангал, на столе стояли бутылки с крепкими напитками, шумели все дружно, русские вместе с хозяевами.

Вот подкатили на средней машине с русскими номерами, столичные гости с министерства культуры, два представителя и, и пошлооо.

Вечер, как вечер, пьянка, как пьянка. Песни, танцы, анекдоты. Кто – то даже пытался кого – то увлечь, невинными ухаживаниями. Потом под русскую гармошку, острые частушки. Ну, Россия и всё. Потом, как всегда, бывает, оказалось мало. Звонок, и вот ещё литр горящей и прозрачной, стоит. Стоит торжественно, как памятник, но на столе. Россия и точка.

Потом пошли песни, о бродяге с самого Байкала, степь да степь, Катюша, цыганочка, вальс.

Снова подняли стопки. Сказали тост, и, оказалось мало.

Ещё привезли, но машина была шикарная, тридцатых годов, но красавица, и наши приезжие окружили и, и пошли, поехали, что, да как?

Оказывается она, раритет, и теперь стоит дороже самой лучшей новой. Это приехал американ, как говорит наш хозяин и друг. Единственное, что было не так как нужно – не было драки выяснений, совсем не по нашему.

Разъехались, разошлись далеко за полночь, хотя какая там ночь, когда в лесу, где они жили и работали в просторных мастерских, раньше помещалась целая школа, а теперь и жилище и прекрасная мастерская для работы керамистов, своих и приезжавших из Выборга и Орла.

Было тепло и светло, а солнышко только ушло за тёмный лес, дремучий сосновый, с поваленными огромными соснами, зарослями, ну тайга забайкальская, точно такую, я там видел, но, солнышко ушло, что – бы через пару часов появиться снова. Всё – таки сказочные белые ночи.

Когда опустел двор, остались за столом только двое – один тот, который играл на гармошке, и должен был через пару дней, нехотя уехать домой, в Россию, и хозяин.

Простой вопрос задал хозяину.

– По какому поводу было такое торжество, и такие гости?

– А, это, Николаша, день кончины нашего зятя. Да. Так. По нашему, правильно. Вон той дочери, Яна, она тоже была с нами, уехала уже к себе, ты её знаешь. Уже три года, как его нет. Мы праздновали этот день.

Гармонист сказал, что это не праздник, а поминки. Но хозяин резко оборвал его толкование, извращённое, коммунистами.

– Вы теперь испорченные. Всё они вам забраковали, испортили. Коммунисты.

Грусть. Тоска. Хотя бы сожаления – не было. Только веселье. Да мало ли? У нас тоже такое, ну не совсем, но бывает, было… Может он, зять плохой был.

???

Ох, и бывает…

И на А – бывает и на Б – бывает.

Вот оно, и на ой, случилось.

*

Утонул мужик в Орлике, приток Оки. Тогда жил он там, этот керамист, в самом городе Орле. Где было тонуть? Мелко и люди кругом. Центр областного города.

Но умудрился…

На берегу стоит милиционер и женщина, тихо – мирно ведут душещипательную беседу…

– А хрен его знает, мой это или чужой. Дай, я палкой переверну его. Лысина вроде его, а одежда, одёжка, тоже вроде его. Дай палку, поверну морду кверху…

– Неет, нельзя, сфотографируем, потом… ответил милиционер.

– Ну и пошли вы, вместе с ним. Я пошла, мне некогда.

Ушли они домой вместе с подругой, рванули в сторону пивной, по проулку. Подруга сначала пыталась её настроить на дружелюбный лад.

– Ты бы хоть слезу для народу пустила…

– Да я и не знаю, рыдать мне или радоваться. Пил. Бил. Не работал. Детей домой не пускал.

И, тихонько пошли мимо пивной в сторону ветхих домиков.

Но это было давно и в России. А тут благополучная страна, приличная, очень приличная семья.

И.

И. Такое…

Я стал потихоньку, ненавязчиво говорить, что у нас не так, у нас какой бы он не был всё равно как – то не до веселья, и вообще, говорят, отметили, а не отпраздновали.

В писании сказано, нет, это скорее в народе говорят, о покойниках не толкуют, плохо, или просто ничего, не хвалят и не ругают, если он, ушедший, был с большими явными грехами…

– Э, э, Николаша. Вы не так живёте как нужно. Вам коммунисты всё перепортили, всё извратили и потому вы так плохо живёте. Они виноваты. Вот ты и меня хочешь испортить. Твоей идеологией. Поминки, поминки…

… Всякое было. Много видел. Отыграл на свадьбах от Тобольска до Кавказа, с танцами и гармошкой.

Сороковины были. Поминки тоже.

Но тризна без людей, родственников соседей…

Нет. Такого не было.

Да и такое, как сегодня. Не припомню…

А бывает…

Вреднюшшая и Милай…

Дед был почти в праздничном настроении, да ещё и рядом такие слушатели. И он совсем как военный, отдал честь и отчеканил, приложив руку к виску, ну прямо командир. И выдал такое…

– Умный к умному, а я, к табе.

– Я табе говорил – вреднюшшшая у няго баба…

– Ой вреднюшшаяаа…

– Кооляяа, наливай. Чё ето?

– Херес есть?

– Усё равно наливай!

– Херес, есть, и хрен есть, закусим, загрызём. Знаешь как глотку прочишшаить…

– А ишшо говорять, он сладиить, ну слаще редьки. Наливай. Это хорошее вино. Увесь стакан, наливай.

– Живы будем да не помрём.

Дед вылил туда, куда нада, как он говорит. И поцеловал стакан в донышко.

– Ой, хорошо, когда зять не пьюшший и по морде не врежить. Наливай.

– Штой – то ты такой помятый, как шляпа у жопи побывала…

– Наливай.

– Вот ты когда с нами, хорошо. Но ты не жри, всплывёть…

– Да, муторно, как с похмелки, без похмелки.

– Ды, я тебе чё говорю. У нас, в Железногорске хвалили его. А чаго, чаго, кого, кто, помёр.

Да. В пятницу закололи.

– Кого, батя?

– Мужика?

– Ды пошёл тыы наа…

– Не мужука.

– Кабана!

– Ну, ето, всё, как положено.

– Закололи.

– Сделали.

– Ето, чтоб продать мясо, пятница. Базар.

– Ага, завтра базар.

– Говорил не наливай, интеллигент хренов…не наливай. Усё. Хватить. Не послушал…

– Дык, ето. Закололи. Разделали, печёнку, ну всё как надо, ну, по грамулечке, ну, по чуточке, не так, что бы етоо. Усё уложили, чтоб застыло к утру.

– Баба, ух стерва.

– Вреднюшшаяаа.

– Мужука, угробила.

Он встал, постучал себя кулаком в грудь…

– Не могу, аж тут пячёть, душа горить.

– Жалко.

– Утром встали. Погрузили мясо и повезли на тачке, базаар.

– Ты знаешь, мы на Комсомольской улице жили.

– Ды, ето. Чижало.

– Утром…

– Тянить, а душа похмелки просить. Хрен два. Дура, баба дуурааа. Бог сделал её и заплакал – какую я херню сгородил.

– Это, про бабу…

– Даа…

– Ну, и вязеть он, этого кабана. Ага, вязёть, вязёть…

– А сам издыхаить.

– Жена, я тебя, суку люблю, дай на похмелку. Возьми хоть чакушечку. -Умираю…

– Хер табе, не возьмёть!

– Какая змеюка.

– Прошипела стоголовая.

– Ташшы, гад. Пережрал вчарась.

– Ну и ничаво. Черти тебя не возьмуть такого.

– Поныл мужик.

– Да какой?!

– Усё у доми делал.

– Даже гладил её с получки, ну и в аванс, само собой.

– По голове. Ладошкой…

– Ты, моя жана, на, падла, усё принёс. Даже премиальные – спрятать подале.

– А она растопырится и так ласково – ды положи туды, в загнетку. Его зарплата и щас ляжить. Во, какой мушшына был. Настояшшый. Мушшына. Коля Басов его зовуть. Не, звали, Коля Басов.

Вытер дед кулаком почти сухие глаза.

Ну, ето, пришли они на рынок, он, ето, ну, ето, разложил кабана, и говорить.

– Ну, ето Марфа, а может и не Марфа. Дай хоть на сто грамм.

– Хер табе, а не сто грамм. Бяри тачку и домой. А то коты да кошки расташшуть потроха…

– Ды, потом, свои потроха чуть не потеряла.

– Приходить домой, а ей говорять.

– Бабы, говорять.

– Мужик твой у морги…

– Я яму, бля, дам у морги, иш куды пристроилси.

– Там, мужуки говорять, вчарась один ожил, пульса даже не было никакого пульса, ну ето, серце стукаить. Не тарабанить. Отстукало. А там других принесли они ещё дышали, перегаром, он и ожил, да, другой…

– А тее, загнулись. Усе… Триндык, усее.

– Похмеляицца и там. Нашёл. Иш тыы…

– Ой, бабы, ды и правда, жалился, сердцу хярово, ой, ооой. Бааабыыы. Околел. Правда ваша, околел. Ттвою мать, надо – надо, надооо было … опохмелиться. Ой, дуррааа. Десятку, десятку пожалела. Помёр. Точно помёр. Ттвою мать…

– Ну и чаво. Похоронили. Закопали. А ты говоришь Япония. Япония. А я тебе скажу, не Япония, япона мать её.

– Ды неет,

– Бабу ету.

– Жлоб.

– Воо…

Фальшивый евнух

Южные края. Райская жизнь. Светит солнышко на небе ясное. Цветут и сады и душа. Песенки поют весёлые, райские.

Их, совсем ещё молодых, собрали в одну компанию и всё было хорошо. Потом появились красавицы, и тогда водили хороводы и радости не было границ. Кормили всех вместе дружно весело. Выпускали на прогулки. В саду носились по зелёным коврикам травы, не думая ни о чём. Потом снова собирались вместе и на ночлег устраивались, кому где нравится, не взирая на лица. Не знала молодежь, что их ждёт уготованная не совсем та судьба, которая была там, на свободе их друзьям – собратьям, которые носились по лугам и полям.

А тучи уже висели над их красивыми головками.

Он, главный герой, да и другие не знали, что уже завтра, завтра, будет такоое…

Что и кто они теперь? Он, она? И, кто теперь он, тот главный герой, которому все и всегда были рады?

Правда, сами и ускорили этот процесс, сердечного горя, когда вечером при луне уж очень старались приласкать своих таких же совсем ещё молоденьких подружек…

Вечером их расселили по разным, почти опочеваленкам, но резвились, баловались всё равно. Красавицы вели себя спокойнее, чем юные женихи.

Заходило солнышко. Их, играющих, в саду, весёлых и слишком шустрых перевели в совсем другое место. Пришёл хозяин. Внимательно осмотрел этих слишком шустрых. Ему показалось, а может не совсем показалось, они играли, не разбирая кто он, а кто она.

И, чтобы не было печали, которых черти накачали, разместили в разные помещения.

Ночь. Темно.

И.

Подумал хозяин.

Пойдут неплановые малыши и тогда не прокормить эту братию. Зимой зелени не будет. Не растёт трава зимой, поливай не поливай.

Прошла неделя. Их теперь перевели в просторное большое помещение, а потом совсем открыли все запоры, двери и пошли бегать гулять по саду, зелёным лужайкам все вместе. Хозяин знал, что незапланированных малышей теперь не будет. Но братия, вчера ещё весёлых, игривых выглядели как-то грустно. Он ходил и посматривал. Всё хорошо. Уже не бесятся и не скачут друг на друга. А тот, самый весёлый и шустрый сидел совсем в сторонке и выглядел совсем, совсем грустным. Ну, совсем, почти как у людей.

Это был тот, который и стал теперь…

… Фальшивым евнухом.

Стал…

Его, совсем маленьким зайчиком, принесли домой охотники, тогда он ещё не мог бегать так шустро.

Потом вырос в крупного красавца и был главным, сильным, достойным вожаком, хозяином всей компании-домашних кроликов. Появлялись, много-много, помесь кроликов и зайца как с конвейера хорошего завода – племрассадника… новые, породистые, с красивой серебристой шубкой, крупные зайчата, на радость хозяевам и зависть соседям…

И вот, он, один, совсем не прекрасный день…

Хозяин решил – их, самцов, нужно очистить…

Эх, ма, ой мама, его дикие братья – зайцы, носятся, бегают по крымским полям, лесам и зелёненьким хозяйским огородам. Лакомятся капустой, морковкой. В конце лета травка выгорает, а огороды – санаторное питание… как тем мартышкам, и священным коровкам, которым повезло с постоянной пропиской, в красивой Индии…

А теперь он, страдалец, сидел, грустил и думал.

Это люди могут что-то делать и не всегда думать, а зайцы…

Вот и хозяин, дед.

Пенсионер.

Бывший зоотехник и ветеринар. Решил облегчить свои трудные стариковские годы. Ходить и добывать эту траву и лозу, которую любили они, кролики. Да и вообще уменьшить количество, и сделать качество. Меньше кроликов, меньше забот, но хороший привес. Вот и очистил самцов. Провёл кастрацию, как он говорил, всем подряд. А когда до него дошло, что и главный хранитель и, как бык осеменитель, – зааяц, чистокровный, дикий, когда то, так его величал зоотехник.

Тоже.

Туда же.

Кастрацию…

Нож…

Но в тот роковой день для зайца, доктор, как он и все соседи себя иногда дразнил, рванул на душу перцовки стакашик… и забыл. Утопила, чёртова перцовка его ещё, не заржавевшую голову и, и, под шумок очистил зайца. Такую породу свёл на нет…

А дни шли, летели и, и пролетели, но не зря.

Он, фальшивый евнух, ожил. Ожил…и… как производитель. Почувствовал в себе силу. Необыкновенную силёнку. Решил, что снова народился. Подумал так.

Он и раньше знал, что может, способен соображать, не так как этот зоотехник, человеческой породы. И теперь пошла жизнь по-видимому, не по-прежнему и, и, не по пустому. Конкурентов, желающих побороться за право господина не было. Они просто щипали травку, грызли веточки, а он резвился, прыгал просто так, да и на своих бывших и теперь настоящих живых красавиц. Потихоньку крольчихи, почти девочки закруглились и стали поджидать пополнение.

Но.

… Не долго, музыка играла…

Хозяева, старушка и дед, бывший специалист. Поняли после долгих дебатов, а бабуля своему деду показала фокус – фигу, и повертела пальчиком у виска, закрыла погребок, где хранилось домашнее вино, и показала ещё деду свой кукиш… вместо баночки с вином.

Как же дед, спутал или не нашёл у зайца его драгоценные половые признаки, совсем не призраки, половые отличия, такого матёрого вождя племени.

Теперь уже, долго, очень долго музыка играла. Бабушка исполняла своему специалисту танец с саблями, и грозилась применить, по всем правилам не рукопашного боя гладиаторов, грозилась показать и ещё раз кукиш, а если не поможет, тогда и кузькину мать.

Он, дошёл до самого Берлина, фронтовик, понял, что гауптвахты не будет, но что-то ещё худшее наступает.

Пила, пилила-грызла и шумела, как он это называл, когда бабушка читала ему свою лекцию о вреде этой самой перцовки, да и вина, хоть оно и изабелла, домашнего любовного приготовления.

Ночью зайчик, настоящий, резвился и продолжал свои игры с крольчихами. И всё-таки думал, что никто не увидит и не узнает. Никто. Ничего. А ему хотелось. Ой, и ах, как хотелось наверстать упущенное. Прогулы… по причине тяжёлой травмы, временной – нетрудоспособности, хоть и без больничного листа, и усиленного санаторного питания. И снова…на свою голову и не только, зарабатывал своими трудами, почти ратными.

Кара.

Нет.

Наказание.

Неет.

Ещё хуже…

Всё это страшное судилище было утром, при сиянии света солнечного, но для зайца – хуже дня, солнечного затмения, которого так боятся зверюшки и люди… боялись конца Света.

А было всё просто, и дед, усмотрел свою ошибку. Одел очки. Сгрёб зайца, совсем неласково и…

И, потом вспомнил, что у него сохранились, его же дневники и там была, точно помнил, инструкция для кастрации кроликов. Долго читал свои далеко не литературные произведения, но вдруг нашёл документ, написанный ясными, крупными буквами, а первое слово, так ещё и заглавная, как в библии.

А в ту, прошедшую, страшную войну, ему на фронте во временные затишья между боями приказывали писать отчёты и другие документы, у него почерк был очень даже приличный, что и знали его командиры.

И вот, они, теперь дневники, хотя и не военного времени, которые вёл старательно, где и прочёл им же сделанную запись.

Заголовок документа, – кастрация кроликов. Затем дальше, – сделать такой ящик, в который помещают кролика, укладывают его на спину, и привязывают тесёмочкой, за ноги. Находят семенник вместе с мошонкой, оттягивают…

Ага. Так тебе кролик, точнее заяц будет лежать, как Жужутка, валялась на коврах и мягкому дивану, и смотреть на этот цирк, и как девочка в детском садике играться тесёмочкой.

А, он ветеринар, будет, сначала искать, а потом тянуть семенничёк, да ещё вместе с мошонкой, как будто они сами по себе существуют и живут отдельно в разных местах, как люди в разных комнатах.

Умора, а не инструкция для работы, такой серьёзной и ответственной, у деда и тянуть, подтягивать как малыши штаны шаровары с плохой резинкой, такое тогда было…

А дальше, а дальше, ничего, обрыв бумаги, вдруг листок такого ценного документа, вдруг. Да кто посмел, кто – то оторвал. И кто же это мог такое сделать, или сам рванул листочек, такой ценный теперь.

Сел у крольчатника, задумался и долго смеялся. Хотя зайчику сейчас и потом было не до смеха. А он смаковал, как в комнате смеха и разбирал по буковкам методику.

… Ну как это кролика, уложить, привязать тесёмочками, ага, фронтовой тебе лазарет устроить. Да ещё на спину, род дом что ли? Так там сами роженицы ложатся, и сейчас, и в роддоме и дома, когда фундамент закладывают, а это кролик. Нет, заяц дикий, а не киса, мурлычит, поёт кошачьи песенки, романсы про хозяйские шансы, когда её приглашают на тряпочку мягкую, и гладят ей животик, так она ещё устроит, музыкальное сопровождение, от хорошей жизни. Ой, умора. Заяц так ножками задними, рванёт и вены драгоценные деду вскроет…

Было такое у соседа, тоже много кроликов выращивал с любовью. Теперь всё, поставил точку. Разлюбил он такое опасное хозяйство.

Позвал дед бабулю, но она его юмор не оценила. Резко закрыла дверь, и остался дед один на один с этим мучеником, бывшим свободолюбивым зайцем.

… *Прощай мама, прощай папа, прощай родная семья, завтра утром, на рассвете… расстреляют здесь меня.* Эти сердешные песни мы пели в детстве, когда попали в детдом,…хотя там, конечно, такого и не было. А зайца ожидало хуже,– экзекуция…

И что было дальше, Боже мой, ой мааа! Ой, мама, мама, маменька, верни меня домой, в степи крымские, в огороды людские с капустой и морковкой сладкой…

… Так пели, недозволенные, блатные, переделанные на свой лад, песенки в нашем ремесленном училище, за что и наказывали раньше, в пятидесятые годы, а тут посерьёзнее. Ему теперь не до смеха.

Хоть и зверюшки, и братья наши меньшие. Бывает, бывает, пострашнее…

Средневековье… Дикое.

Дед только начал подготовку, к проведению операции, а он, стервец, спрятал своё добро от страху, от греха подальше, когда его только начали, начали полосовать своим скальпелем. Спрятал своё оставшееся добро – семенничёк, это по научному, а дед не смог, не обнаружил такую пропажу.

И, теперь уже, одним яичком – осиротевшим,… оставался героем и как вышел с больничного санаторного режима питания, и режима реабилитации… почувствовал себя почти Гераклом, когда тот совершал свой знаменитый тринадцатый подвиг…

А кролики снова десятками стали появляться в нашем крольчатнике…

Не по плану…

Зайчик вдруг вспомнил как ему шептала та, последняя, пушистая красавица и теперь уже совсем последняя, песню эту запомнил,– …уж, и мнеж, и, тебеж… замуж, невтерпёж. Такая красавица была, эта, почти зайчиха. Песню такую ласковую спела, прелюдию любви. А потом ещё…усомнилась, что ли. Частушкой запела, это было, по-видимому, по -прежнему и по пустому – думать о тех сладких минутах прошедшей молодости.

До.

И.

После…ттт, того, страшного суда со скальпелем, который хуже гильотины.

Опять проходили дни, и, нет тебе, ни больничного пособия, ни усиленного питания для выздоравливающих, ох, неет,– оскоплённых.

А заяц переносил и переживал так же, как быки, жеребцы и другие помощники людей, которых готовили к труду и обороне. Они все очищенные, как говорил зоотехник, после того, просто вкалывали, как ишаки-ослики, работали, не покладая рук и ног, не тратили свои богатырские силы зря. Иные просто нагуливали сало, для колбасы, увы, не себе. Человекам. А быки – волы, трудились, таская тяжёлые телеги…и, на шеях ярмо…до конца дней своих.

У него, страдальца, теперь программа другая, набрать вес и, скоро, совсем скоро, быть за праздничным столом…точнее… на праздничном столе…хорошей закуской для пьющих и трезвенников…Чёрная радуга после такого бития.

Говорят, и кур доят, но только, они равнодушны, не понимают своего финиша. А все другие зверюшки, знают, что они, и сейчас и потом финиш, – кормильцы для людей. А слоны вообще уходят в специальные угодья для спокойного отхода в дальние края. Там у них своё общежитие, кладбище. Вот только северные, у них глазки маленькие. Не видят люди, совсем примороженные… застывшие мозги. Пишут, что их сын увозит, неет, увозили, раньше это было…в назначенное шаманом время, и место, на санках своего отца-старика оставляет там, где ему потом будет совсем не холодно и не жарко… и отец семейства, почил там своим тихим не злым сном, в стране вечной мерзлоты и, снега.

Нет, зайчик этого не знал и не ведал, но помнил, что написано пером, скальпелем, этого не избежать. Он это уже чувствовал своей шкурой, что этой ночью его ждёт ещё одно испытание на… на, выживаемость и сохранение вида, его, собственного, прожившего свою жизнь в клетке крольчатника, хуже, чем евнухам приходится в гареме. Их, хоть не жарят на сковородке, и в духовке. И, уж, конечно, не сдирают шкурку с ещё живого…

Дед с бабулей спали, но пока ещё не вечным сном и благодарили Господа за добро, которое Он, Господь Бог, им посылал всю жизнь. Дед пару стаканчиков «изабеллы» пропустил, на сон грядущий. Уже летал в облаках Райских мест, куда так хотел потом устроиться. Бабуле своей рассказывал, что летает туда, но она пропела ему на мотив яблочко его – же любимое творение неизвестных народных сказителей…ох ты старая звезда, туда не ходят ни поезда ни самолёты… сказала-пропела, туда с запахом перегара не пускают. И он тогда не принимал на душу, но говорил, что от такого ниже облаков полёт, а для Райских мест нужно больше, а потом, я нажму на тормоза и приземлюсь. Но эта концепция понимания мира, бабку не устраивала, у неё другое не такое концептуальное понимание действительности.

… Рай, с изабеллой, вышел боком. Приземлился дома.

Проснулись от дикого шума в вольере, где кролики совсем не коротали ночь на свежем воздухе, при свете луны и сияния звёзд.

Включили свет. Зайцы и кролики прыгали как бешенные и шматовали, драли свежеиспечённого евнуха. Кто – то визжал и пищал, как – будто с него шкуру живьём сдирали, потом говорил дед. Такое не бывает, даже когда их кастрируют…

Побрызгали водой. Успокоили. Прятались, кто в клетку, разбегались по углам, мокрые, притихли.

А… а, а тот, который был ещё недавно, вечером, сегодня…

… Заяц сидел, нет, лежал, согнувшись «в три погибели», как говорил потом зоотехник-ветеринар… Он, остатки зайца, не сидел и не лежал- валялся на боку голова лежала на травке, а туловище…

Спина, как мама родила, ни пуха ни пера. Голенькая, только зубчики позвоночника торчали, почти по всей спине. И, обдирашка, так его прозвали потом, когда он всё-таки выжил, вынесла душа, хоть и не поэта. А, тогда, в тот роковой час… часть его шубки лежала-валялась где-то в углу крольчатника загона вольера…

Отправили его в лазарет для реанимации, в отдельную клетку- палату, надеясь на реабилитацию.

Бабушка слёзно просила не мучить его и усыпить, но дед решил спасать. Всё-таки мужицкое отродье, хоть и не человек, понимать надо. Он, дед, как бабуля его гладила – величала… ты, чёртов … херрург. Ты не ветеринар. Ты клятву Гиппократа, слышал по репродуктору, брехунец передавал? Слышал, а не понимаешь как ему, бедолаге, сейчас плохо. Завтра узнаешь. Не дам и стаканчика даже изабеллы. А о перцовке даже не мечтай.

Осиротевший гарем кроликовых зайчих, затих. Ах, какой демографический всплеск угробили – каждая маточка – мамочка приносила бы по десятку и более маленьких, потом пушистых и крупных, заячьей крови и масти. Ах, хорош был хозяин этого роду-племени. Глава семейства, – Заяц.

Вот теперь он на санаторном питании, отдельная квартира со всеми удобствами, парк культуры и отдыха ему, пожалуйста – зелёную лужайку. А мы, бедные, осиротевшие, думали крольчихи, в клетках мучаемся от естества так потребного для блага всего народа и заячье – кроликового жития, но не бития… и … таакоого…

– Вот мужики кобели, бегают по чужим бабам, а домой приползают…устал, отойди, работал как вол, как ишак, пела бабушка свою мелодию. Вот бы вас так жёны гладили, кочерёжкой.

Не повезло этому зайцу, не смог, дело сделать, самочкам – крольчихам, наа, тебе, получай. А они теперь бедненькие бегают. Природа требует своё, даже друг на друга прыгают. Эх, вы, люди, думают они, не понимаете, что мы вам хотим помочь…увеличить поголовье на радость вашим желудкам…

Так с горькой думой на лице сидели и скучали несостоявшиеся кроликоматки, так и не ставшие теперь многодетными мамашами…героинями.

А бабуля вывела своё резюме-приговор… и спела деду такую песенку.

–Не суй свой нос туда, … даже собака не догадается, куда.

Но дед, решил отпарировать.

– А помнишь, как тебе внучка нос утёрла, за твой язык. Иш тыы, набросилась на меня, – с цепи сорвалась. Вспоминай, вспоминай. …Внучка поставила чернильницу тебе поближе и говорит, – бабушка, бабушка, сунь нос в чернильницу, ты глаза выкатила на лоб.

– Не помнишь, забыла?!

– Ты это, что такоё говоришь, внученька?

– А что. Ты всегда свой нос суёшь во все дырки, хотя тебя и никто об этом не просит…

Знали, понимали, кто они теперь, и дед, и бывший заяц…

Осиротевшие в эту почти Варфоломеевскую ночь, теперь уже бывшие, героини, решили, он их разлюбил. И дали ему урок за измену-шкуру содрали живьём.

… Также, говорят, царь батюшка, однажды, в России, давно это было, наказал одного судью, тот отправил в тюрьму незаконно, невинного сына бедняка, за воровство.

Вот бы сейчас наказывали виновных, как фальшивого евнуха.

… А, верховный суд, – в лице деда и бабы, пересмотрели и решили оправдать, всех…за, такое…

Но было уже поздно.

Жлоб

Хороши осенние тёплые крымские вечера старикам. Вот и сидят на пригорке сын и зять толкуют.

– Вот ты говоришь в войну лошадей ели. Это чё, лошадь это чаво, мясо ды мясо. Вот мы, коль война ушла уже совсем, ды и в войну, в дяревне, усё ели…Сосед мой, по огороду был, Лягушкой его звали…

– Что, фамилия такая, или лягушек ел?

– Ды лягушки то чаво, мясо ды мясо. Вон французы, говорять ихнее мясо – деликатеса…

– Неет, его по свойски так звали.

– А я думал фамилия.

– Дурашёк, ты и есть дурашёк.

– А что украинские фамилии? – Галушка, Не туды хата, Вырви хвост. Во, красота. Что ты скажешь?!

– Галушка, лягушка, какая разница?

– Да что твои хохлы, они усе придурки. Вырви хвост… Гыы!

– Нет, батя, украинский язык, танцы, песни, говорят, похож по певучести на итальянский.

– Ды ппошёл тыы, бусурманский…Итальянский?!

– Наливай и не мешай… А то ничего не расскажу.

– Вот в дяревни питаться нечем было, а ентот лягушек ловил, везде, где не попадя, в луже, в речке. Нанижет её на палочку, и на костре мучаить, мучаить. Она ишшо шавелица, а он её туды, туды. А мужуки што? Орут, ты чаво мучишь. Стукни её о земь, тоды и суй в огонь…

– Дуурак.

– И всё тут. Живодёр.

– А что мужики, жрать хочешь и гадюку схряпаешь, и такие были…

– Ну чаво уши развесил, налил?

– Ну вот, тахто оно и виднее…вернее.

– Ну, вот ты, скажи вино лучше самогона?

– Ага, хош не воротить…

– Вот ты говоришь.

– Лягушки.

– А это был жлоб. Самый натуральный. Он, ето, ел даже шерепашек, ну, ето, в речке водились.

– Батя, ё моё…

–Черепашки?

– Да, шерепашки.

– Вот тебе итальянский акцент.

– Скажи. Че ре паш ки.

– Ага, Шерепашки!

– Нет, черепашки…

– Ды пошшол тты…

– Басурманский акцент у вас, а не у хохлов.

– Пошёл ты со своим басурманским, а то не расскажу…

Мы, с его сыном знали, что дед выпил, – будут истории, цветочки…Я всегда ждал, интересно…

– Налил? Ага, Вятюшка. Ага. Ну, это вот, этот жлоб, ловил шерепашку, мякотку травой, с травой, и едять, едеять, усе ели, но больно охоч был этот жлоб до еды. Хуш бы што, ест, жрёть. А другие едять, кто с травой, ну кряпива, жирная такая, после горячей воды, не жгёть,, а иные и так. Панцырки полукруглыи, в сторону, а мякотку отдельно. И ишшо ели, так это, она лебеда звалась, жирная такая, её и поросяткам малым давали, давали у кого они водились. Да. Так ето, и борщ варили с лебедой и кряпивой. Потом говорила врачиха, что витамины там хорошие. Жрать потом не тянить… Воо.

– Да, а ну его…Её сначала разогреють, апосля едять.

– Хорошо, речка была рядом, не выжили бы. И то, многие, того, на погости уже лежать, даа, лежать. Ничаво не надо им теперича.

– С детства красота была. Нии. Ни ниии, чтоб лягушку или чаво сожрать. Нет, не было. Культура была,– кнут длинный…

– В три ремешка сплетённый, как у цыган конокрадов.

– Вот и были ребятишки людьми.

– Но, правда, курить курили, самосад был. Накурисси, дык глазишша пупом пруть. Глаза, вылазиють, краснишшыи, страх. Глидеть тошно… Дааа. Бывалоча.

– Было тогда мне шесть, семь лет не боле.

– Ну, ничаво, дед отстягал уздечкой, кожаной, ну покрасивше простого ремня, прилепляется к заднице, да по голяшкам, аж уссыссиии. Усё. Бросил. Отрезал, а те хто курить – жёлтишшыи, как жалтушныи. Такие были малярейныи, ну болезня была такая, температура большая и жалтушные потом на лицо были. Апосля…

– А ты на мене посмотри, в карьери работал. Врачиха утром, в семь утра, шлангу суёть, суёть, дыши, а мужики какие с похмелки, воротить, а она, молодая правда, суёть, суёть, какого ты хрена суёшь, я бы табе всунул да, у другом месте…

– А ты Извеков, проходи, у тебя морда хочь прикуривай. Проходи, дядя Саша.

– А с них как из бочки, прёть.

– А я укропу пучёк, в огороди сорву, полью подсолнечным маслом, намажу солью, и усё… Как у аптеке.

– А мужуки то шумять, – ты вечером приходи, посмотри сколько я до вечера сделаю, сколько руды накарячил? Горы, а то суёть, суёть. Сунул бы я, твою мать, вреднюшшая. А счас какие, мужики, всякие, чезлые, пошли…

– Была раньше у нас – куукла дявчёнка. Красивишшая. Косыыы. Вскочить на завалинку, а снег, зима, она босиком, ноги красныии, а морда горить. И хуш бы што, нихрена не болели. Но красивая была, хош и малолетка.

– Выросла, выдурилась, а за дурака вышла, чаво? Парней да мужиков не было опосля войны. Потом в город уехала, красивишшая.

– А щас таких красивых нетути.

– Ну ето, Вятюш, наливай по капочке, а ты, Голова, не спяши, чего молотишь?

Так он величал своего зятя, берёг его и не давал закусывать после вливаний горячительного или кислого, домашнего.

– Не нада столько жрать, всплывёть! Ты знаешь, потом мутить, когда нажрёсси, давить на жалудок. Мутиить… Ооой.

– Даа.

– Так ето, бегаить эта кукла по снегу, я выскочу, за руку её заташшу в дом, ручки холоднишшые… Отдам её матери, на, свою Устиночку. Береги её. Пропадёть. А их таам…Много было, одним больше, одним меньше, не заглядывали им под хвост. Не сюсюкали. Ах, ты моя малинькия, ах, ах.

– И были вон какие. А Устиночка звали всех девок. Дед был Устин. Так все у дяревни. Дед Устин, дед Устин.

– Детей много. А никто не помёр с голоду.

– Даа, пухлые ходили, но не помёр ни хто, у деда Устина. В ход шло всё, что можно было жавать. И, проехало. Выжили, не помёрли.

– А дед Устин помёр. Ну помёр, да помёр, и хер с им. Старый. Да ишшо не совсем старый был. С чаво бы ето?

– Потом бабы пошли мыть его. Худ был и не просто худ. Тошшый был как палка. Дык, ето, жирнишшых тогда и не было.

– Ну, ето, бабы его раздевать. А штаны не сымуть. Никак. Галифе было, ну, чаво, чаво, не мешай. Резать жалко, штаны хоть и галифе, вроде военные, а всё равно ребятишкам старшим перешили бы. Ну, уж бабы знают толк, тихонько ножнями, ножнями, по шву распороли. И…иии, мать ттвою, ноги опухшии.

С голоду значит, а на ногах сумочки, как кисеты для махорки, а тааам… тааам – золотооо…

– Ттвою мать, сдохнуть с голодухи, а золото в штанах.

– Дак можно было и зярно, купить и макуху, ай – ай…Ттвою мать.

– Жлоб он и есть жлоб.

– Издох, не сжалился, сука, ни детей ни внуков. Никого не жалел.

– Сдох, падала. Не берёг, сука, семью, так и сам, да хер с им!!!

– А мы, когда ходили к реке, он всегда саблю носил, такая махонькяя, кавалерийская, так он, ей лягушек, и шерепашек, поддевал, и на костёр, боялся, падла, что золото заберуть… Ограбють, а и никто не знал. Он и конопи жрал, посеяны были конопя, он их ел как корова. Так корова хоть молоко давала, а этот! Жлоб. Жадюга!

– Чаво жадюга. А спроси яво. Чаво, чаво. Дурак. В гробе то не оставють, не положуть ему. А в ями, только доски и четыре гвоздика. Без шляпок. Гвозди то дорогие были. Рубили проволоку. Вот яму и без шляпок заколотили. Остался без галифе и без золота…

– Дык, ето. Забивали гроб. Два гвоздя. Пожалели, неет ему, гаду, жадному. Жалко такому и таких, рубленых гвоздей.

– На такого, гвозди тратить. Даже без шляпок.

Не убягить и так.

Некуда ему бегти.

Оттель никто не убегаить.

Никому он не нужон.

И здесь.

И там.

… Т а к о й…

Дурак. Каменотёс

Переселенцы появились тихо, молча. Они ходили по деревне, спрашивали кто продаёт дома. Долго торговались, ходили пешком, гоняли с шумом и рёвом по трудным горным дорогам. Потом появились машины с контейнерами. Вот они уже рубят сорные кусты, деревья фруктовые, редких древних сортов, готовят участки для теплиц. Так прошёл почти год.

Его соседка, носатая бабка Катя, ходила на рыночек каждый день и на детской двухколёсной тачке возила раннюю алычу, груши, яблоки. С горки её груз толкал, и она пятилась, придерживая свой базар. Упиралась ногами в булыжники и камни, омытые горными ручьями за долгие десятилетия. Дорога хоть и не ах какая, но грязи она не знала. Ездили и машины с углём, газом, дровами и песок подвозили для ремонта покосившихся двух домов в их проулке.

Баба Катя часто останавливалась, говорила со всеми встречными, а заодно и отдыхала. После смерти деда совсем сдала, как то сразу пожухла, словно прошлогодняя листва и всё тут.

Она продала дом. И загудел жигулёнок, зашумел проулок. То привозили камень, то доски, были и контейнеры. Разгружали дружно. Малыши таскали маленькое, им доступное, а взрослые всё подряд выносили в домик, во двор или складывали прямо в огород.

Хозяин был ещё молодой, лет сорока, чёрный с чёрными усами, шустрый, говорил с восточным акцентом. Звали его Якуб. Он днями носился на своём жигулёнке, ругал дорогу. А если вдруг шёл дождь, он не мог вот так разу выскочить к самой своей хате.

И вот рычит уже трактор – огромный бульдозер, его мужики называют сотка. Он рыл, утюжил, грыз эту гору несколько часов. Летели и трещали консервные банки, валявшиеся в кустах. Хрустели стёкла, летели в стороны корни шиповника и весь культурный слой – огромным ковшом его гребли вниз. Якуб бегал весёлый, взвинченный, радость сияла в его глазах.

– Смаатри каакой будит прааспэкт! Вот теперь и машина грузовая, и что хочешь пройдёт. Хаарашшо.

И он махал руками, откатывая камни, он бегал. Он радовался. Повалились сетки, столбы. Завалило землёй и щебёнкой огород. Завалились огромные тёсаные древней кладки стены. Якуб обещал собрать своих и всё поправить, да много работы с домом, в огороде и соседу, который внизу, досталось больше всех. Огромные каменюги валялись в огороде, а в дыры бегали кошки, собаки и даже козы.

Сейчас ранняя весна, а посадит огород,– затопчут и, вот камни, камешки он откатил, отнёс на опорную стену вниз. Те, что поменьше ушли тоже в дело, а с большими горе да и только. Брат ему рассказывал как их колоть, но их он лупцевал кувалдой, аж спина стала мокрой. Кусочки – брызги летели во все стороны и гарью пахнет каменной, а толку нет – камень не колется.

Дорожники работали на тех знаменитых серпантинах, которые были чуть подальше от их огородов, строили ещё при Екатерине. Мастера аккуратно разбирали старые, поплывшие вниз опорные стены и так же медленно, аккуратно укладывали их на раствор, не забыв расшивкой сделать швы. Стена – красавица. И как они только могут так ровно делать, из таких бесформенных булыжников!

Они, теперь соседи, поговорили о погоде, о ценах, о водке и, наконец о том, что нужно колоть камни, выложить стену. И, как всегда мастер долго отнекивался, но когда узнал, что есть вино и стаканы, бутылка закарпатской настойки Верховина, обрадовался и обещал прийти.

И вот стоит и смотрит на горбатую покосившуюся стену, крутит свой чёрный ус, трёт когда то разрубленный, плохо сшитый, почти как ботинок неумелой рукой нос, с двумя разными половинками. Лицо его тоже в каких то холмах, начало подёргиваться.

Он, видимо нервничал. Пошёл деловой разговор. Цену назначил. Загнул. Ну и цена! Ладно я сам. Покажи хоть как камни колоть. Я их сам уберу.

Неси карандаш и кормилицу. Он принёс карандаш и бутылку вина, листочек бумаги.

Каменотёс смеялся долго. Раскатисто, охал, гладил живот и дёргал ус. Потом сел на камень, налил стакан – протянул.

– На, ты первый.

– Да вы что, да нет, вы.

– Пей.

Выпили по стакану. Занюхали замусоленным кусочком печенья. Отломил кусочек дал, дал хозяину, мааленький кусочек.

– На, загрызи ветчиной. Не бойся копчёностей.

– Копчёности. Ко пчё но стиии..Это только у нас осталось, мясного, да маслы продают в магазине, а пишут суповой набор.

Каменотёс почесал затылок. Налил ещё по половиночке, протянул хозяину, и выпил сам.

– Дурак! Карандаш это лом! А кормилица – кувалда. Тащи. Твою мать.

– Да ну тебя и карандаш! Этим карандашом, из арматурины, руки сразу сотрёшь до костей. А кормилица великовата. Ты её хоть поднимаешь? С твоей комплекцией нужно поменьше. Нука, попробуй вдарь здесь, Вот здесь,– он показал красным, в хитиновом покрове негнущимся пальцем точку.

Хозяин размахнулся, бахнул кувалдой раз, другой. Нет. Нет толку. Нет. Камень дрожал, летели брызги – осколки, пахло каменной гарью.

– Ээ. Молодец. Я думал ты её и не поднимешь! Жилистый. Давай я.

Он взял свою кормилицу, поплевал на ладошки, потёр руки. Потом погладил рукоятку, взял и, ухнул. Удар пришёлся не потому месту, а чуть выше и камень глухо раскололся. Хозяин ахнул.

– Наливай!

Выпили. Допили. Загрызли, ветчиной.

– Вот смотри, две ошибки. Одна ошибка твоя – ударил немного не туда, а вторая природы. Сделала она тебя не так, тут нужен удар всем телом. А ты хоть и поднимаешь и бьёшь, но удар не тот. И сколько ты их наколешь.

– Да мне два камня в день и хватит.

– Э брат, ну ты даёшь.

– Да мне много и не надо. Два три камня в день. Я Как тот поэт – стихи пописал, дрова поколол.

– А ты что стихи пишешь?

– Не стихов не могу, а вот пишу, хотите покажу?

– Наливай! Он расколол ещё пару каменюк. Сел, вытер пот со лба.

– А чё у тебя дом такой хреновый, и не живёшь ты в нём?!

– Да это не жильё. А мастерская. Вот первую половину купил, вторую долбанное Б. Т. И. уже год не даёт бумагу и всё тут.

– Даа, я знаю, тут художники жили. Разошлись, поделли. Он уехал на север, а она на Юг. А дом пустовал, почти завалился.

– Правильно. Я половину его купил. А её говорят неправильно оформлены документы. Юристы уверяют, она дура, в поселковом тоже, она ходит нос к небу и всё       тут. Вот в феврале, как год, а бумагу не даёт. Домик валится, а я пока не оформлю, ремонт начинать не буду.

– Ну, правильно, вот сучка. Я её знаю. Худая такая носатая, зараза. Фу ты, а не человек. Наливай! Так что ты тут делаешь? Слышал тут ты горшки делаешь и выжигаешь там?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.